Czytaj książkę: «Смена»

Часть первая. До разъезда

Глава первая. Платья

«Удобная прорезиненная ручка позволяет удобно удерживать опрыскиватель на весу».

Второе «удобно» Лена заметила ещё днём, вычеркнула и вернула, потому что без него предложение оседало, и теперь, проехав к столу за остывшим чаем, читала ту же строку в четвёртый раз. Опрыскиватель был ни при чём. Утром Стас прислал список слов, каждое из которых полагалось вставить в описание дважды, и «удобный» стояло в списке первым.

Она переписала фразу так, что «удобно» осталось одно, а на второе место встала ладонь: ручку отливали под широкую мужскую, мелкую женскую она держала плохо, о чём в присланных характеристиках не было ни слова, зато в отзывах говорилось трижды, и один мужчина писал, что жена бросила опрыскивать после первой яблони. Стас это вычеркнет. Он вычёркивал всё, что мешало покупателю нажать кнопку, и говорил, что люди не читают, а сканируют. Лена отправила файл и закрыла ноутбук, не дожидаясь ответа.

К девяти в комнате было душно. Форточку она открыла ещё в обед, но воздух со двора шёл такой же тёплый, только с примесью чьего-то шашлыка. Плечи ныли от долгого сидения; она подняла руки, потянулась, подержала их над головой дольше, чем требовалось, потому что на весу они казались чужими и лёгкими.

В прихожей стукнула дверь.

Мать вошла, поставила сумки и сразу пошла на кухню, не разувшись, — значит, увидела на плите сковороду. Через десять минут они ели вчерашнюю картошку: Нина стоя, прямо со сковороды, Лена с тарелкой на коленях, выбирая куски с корочкой. Сумки так и остались у входа. В одной лежали босоножки, взятые из дому для примерки и не пригодившиеся, потому что в салоне к платьям вынесли свои туфли.

— Пятки, — сказала мать. — Обе.

Она сняла наконец туфли и села на стул, вытянув ноги. На правой пятке кожа стёрлась докрасна. Из сумки Нина достала банку маринованного чеснока, купленного по дороге, и молча протянула дочери. Лена зажала банку между ладонью и подлокотником, повернула крышку, услышала знакомый хлопок и отдала обратно. Мать так же молча взяла. Этому обмену было лет пятнадцать, и обе давно перестали его замечать.

— Показывай.

Нина села ближе и отдала ей телефон.

На первом снимке мать стояла в вишнёвом и придерживала вырез ладонью. На втором смеялась, запрокинув голову, а ладонь всё равно не убрала.

— Ты платье держишь или сердце?

— Оно расходится.

— Потому что ты его тянешь.

Мать сказала, что на фотографии ничего не видно, а в примерочной было видно всё, и особенно когда она поворачивалась к девушке. Лена посоветовала на свадьбе поворачиваться к Виктору: он, вероятно, перенесёт это спокойнее. Нина засмеялась и толкнула её в плечо.

Лена увеличила снимок. В зеркале за матерью виднелись край шторы и локоть продавщицы, которая как раз вернулась с брошью, о которой никто не просил, и объясняла, что ею можно собрать ткань повыше. Мать поблагодарила. Вмешаться пришлось Лене: они сорок минут искали вырез, и теперь им предлагали его заколоть.

Брошь была в виде двух соединённых листьев. На вишнёвом они смотрелись как салат, прилипший к груди, и Лена сказала это слишком громко, показывая матери, куда именно прилипло. Нина засмеялась и не могла остановиться, пока девушка держала листья у выреза.

Отсюда и был третий снимок, самый смешной.

Дальше шло серое. Мать примерила его первым. В нём нечего было удерживать, застёжка сходилась легко, рукава закрывали локти, и Нина сразу сообразила, куда ещё сможет его надеть.

— На день рождения к Викторовой сестре.

— Мам. Купи платье на свою свадьбу, а к сестре сходи в том, которое есть.

В салоне они спорили тихо. Девушка оставила их одних, но из-под шторы был виден носок её туфли, и мать, заметив его, начала соглашаться. Вот это и разозлило Лену больше всего: сейчас она уступит из вежливости чужому человеку, а дома, когда никого нет, опять достанет серое.

Так и вышло.

— Найди, где я боком.

Лена нашла. Боком серое действительно смотрелось лучше: мать разговаривала, рот приоткрылся, складка на плече разошлась. Зато сзади ткань собиралась поперёк поясницы.

— Вот. Мне это нравится.

— Ты сзади посмотри.

— Я спиной весь вечер стоять не буду.

— Грудью ты стоять боишься.

— Отстань от моей груди.

Они посмотрели друг на друга, и мать первой отвела глаза, смеясь. Лена любила такие её ответы. Обычно Нина слишком долго подбирала слова, стараясь закончить разговор без неприятности, и упускала минуту, когда человека можно было просто послать; с дочерью получалось быстрее, и Лена иногда нарочно доводила её до короткого сердитого ответа, после которого мать, сообразив, что над ней смеются, начинала смеяться сама.

Был ещё один снимок, который Лена не показала. Мать в вишнёвом выходит из примерочной, держась за штору, делает шаг и смотрит вниз, потому что переступать через подол в высоких туфлях оказалось непривычно. Видно шею и немного ключиц. Живот она забыла втянуть и стояла свободно. Лена знала, что Нина первым делом увеличит именно живот, и оставила фотографию себе.

Мать принесла из кухни два мандарина. Один положила дочери на колени, второй начала чистить сама, и кожура отходила у неё мелкими рваными кусками. Лена подцепила свою ногтем и сняла одной широкой полосой. Нина посмотрела на эту полосу с таким досадливым вниманием, что пришлось поменяться.

— В магазине давали пробовать, — пожаловалась мать, поморщившись. — Тот был сладкий.

— Они один сладкий держат для покупателей.

Нина задумалась. Видно было, что объяснение показалось ей убедительным и это её огорчило.

На кухне коротко запищала стиральная машина.

— Утром развешу, — отмахнулась мать.

Она всегда так говорила, когда уставала, и почти всегда всё-таки шла развешивать.

Стемнеть не успело. Первое июня, окно на запад, и в половине одиннадцатого в комнате ещё держался серый свет, при котором можно было читать, если поднести близко. В стекле отражалась только ближняя часть комнаты: компьютерный стол и зелёный стакан для ручек, подаренный отцом, когда Лена заканчивала школу. На боку у стакана были часы. Они стояли года три, но батарейку менять не хотелось, потому что ходили они громко.

Рядом со стаканом лежал материнский конверт из пенсионного фонда. Лена взяла его две недели назад и всё ещё не написала ответ.

Нина откатила от стены подъёмник. Белая стойка обычно стояла между кроватью и шкафом; на ней висела материнская кофта, и Нина сняла её и бросила на стул.

Лена положила телефон на тумбочку экраном вверх, отодвинула недопитый стакан подальше от края, чтобы мать не задела его локтем. Свитшот сняла сама. Под ним была футболка, в которой она собиралась спать, влажная на спине; пока она стягивала свитшот, в вороте застряла прядь, и она освободила её, держа снятую вещь перед собой. Нина протянула руку, но Лена уже справилась и отдала ей свитшот.

Телефон коротко звякнул. Общий чат, значит, кто-то из четверговых, скорее всего Рыба, который писал всегда не вовремя и всегда в трёх сообщениях подряд. Читать сейчас не хотелось.

Пока мать разбирала подвес, Лена собрала волосы на одно плечо и подобрала задравшийся край футболки. Приподняла локоть, когда понадобилось, перенесла вес на другую руку. Мать ждала, придерживая ткань. В этой части вечера они обычно молчали, хотя до и после могли тянуть одну и ту же фразу.

У левого бедра край подвеса завернулся. Лена почувствовала складку раньше, чем натянулась ткань, и тронула материнское запястье. Нина расправила, провела ладонью снаружи, проверяя, и Лена убрала руку.

Мотор загудел.

Сначала ткань натянулась под бёдрами, следом спина перестала чувствовать подушку коляски, и на несколько секунд ничего не осталось, кроме собственного веса, распределённого не так, как она сама бы его распределила. В это время всегда что-нибудь чесалось. Сегодня зачесалось над бровью; Лена потёрла её тыльной стороной пальца и не сразу расслышала, что мать говорит.

Нина всё ещё думала о платье. Ей не нравился узел сбоку: в салоне она распускала и завязывала его несколько раз, и всякий раз выходило по-другому, а девушка делала это одним движением.

— Дома никто так не свяжет.

— Я свяжу.

— Это у меня на талии.

— Подъеду и свяжу.

Мать согласилась слишком быстро, и Лена подумала, что ей просто хочется, чтобы с узлом всё оказалось просто.

Матрас был прохладный. Первые полминуты после того, как её опускали, Лена обычно лежала не шевелясь: тело возвращало себе вес по частям, сначала лопатки, за ними таз, и это было лучшее, что случалось с ней за день, если день не удавался. Мать сняла подвес, помогла сменить брюки. Лена придержала футболку, освободив место для её руки, а ткань на животе расправила уже сама и вытащила из-под спины волосы. На плече завернулся рукав, и его поправила мать.

Правая нога лежала так, что минут через пять начало бы тянуть под коленом. Нина уже взяла маленькую подушку, положила её привычной стороной, не той, где молния, и, устраивая ногу, сказала:

— Папа сегодня звонил. Они с Галей маленькую комнату освободили. Кровать стоит, стол тоже вошёл. После свадьбы поживёшь у них.

— Я к папе не поеду.

Мать убрала ладонь из-под её ноги.

— Ты комнаты не видела.

— Я не хочу переезжать.

— Лен, там всё твоё будет. Галя свои вещи вынесла.

Лена смотрела на мать. Та проверяла, удобно ли лежит нога, и ждала ответа именно про Галины вещи.

Она попыталась вспомнить, говорили ли при ней о комнате. Недавно отец спрашивал размеры стола. Она тогда решила, что ему нужен стол для работы, и отправила ссылку на похожий, потому что название своего давно забыла.

Нина тем временем рассказывала про кровать. Фотографию Олег хотел прислать, но там ещё коробки. В четверг он дома, можно приехать посмотреть. Галя тоже будет. Стол у окна, что для компьютера удобно.

— У меня здесь всё удобно, — сказала Лена.

Мать выпрямилась. Одной рукой она держалась за край матраса, другой потёрла поясницу над резинкой брюк, и Лена смотрела на эту руку и ждала, пока она закончит. Хотелось спросить про коробки: чьи они, куда их вынесли, сколько человек успело обсудить, как поставить её кровать. Вместо этого она спросила, кто выбирал кровать.

— Папа со мной советовался. Другая модель, но подходящая. Хорошая кровать.

Лена отвернулась к окну.

Придётся взять зелёный стакан и блокнот с позавчерашними поправками. Наушники с крючка, удлинитель, три или четыре книги, остальные позже. Санузел здесь переделывали семь лет назад, и до сих пор Лена помнила, сколько это заняло и сколько стоило. У отца дверь в ванную открывается внутрь.

— Я не перееду, — повторила она.

На этот раз Нина отозвалась коротким «угу», но к чему оно относилось, было непонятно. Мать придвинула ей стакан с водой, спросила, нужен ли свет, и, услышав, что не нужен, пошла открывать машину.

Из кухни донеслось шуршание мокрого белья, выдвинулась и задвинулась сушилка, звякнула упавшая прищепка. Мать станет её искать, хотя в коробке полно других.

Лена лежала и смотрела в серое окно. Она ждала продолжения — про утро, про вечер, про каждый день, про то, сколько это стоит и что делать, если человек не придёт. Когда-то, если мать жаловалась на спину, они собирались найти помощницу: Лена сохраняла номера, Нина говорила, что сперва надо спросить у знакомых, и до звонков дело не доходило ни разу. Сегодня мать спросила только: «А утром?» — и, услышав «найдём кого-нибудь», больше ничего не сказала.

Вот это и было плохо.

Нина вернулась с маленьким рулоном пластыря, села на стул, подняла ногу и неудобно повернулась, опустила ногу и попробовала иначе. Оторвала слишком длинный кусок. Лена хотела сказать, что надо было взять другие туфли, и промолчала.

Из кармана у матери прозвучало сообщение. Она прочла его и чуть улыбнулась.

— Про платья спрашивает.

Лена открыла фотографии, нашла ту, где мать делает шаг от примерочной, обрезала край с продавщицей и отправила. Нина получила, посмотрела, переслала дальше. Посидев ещё немного с телефоном в обеих руках, встала и пошла дожидаться второй порции белья.

Лена взяла свой.

Сообщения в общем чате она пролистала не читая. Нашла переписку с отцом. Он писал двадцать шестого мая, в одиннадцать утра: «Лен, глянь, какой стол лучше? Мерить не умею». Она ответила ссылкой через сорок минут. Ниже стояло «Спасибо!» и поднятый большой палец.

Двадцать шестое мая.

Она смотрела на эту дату, пока экран не погас сам.

Глава вторая. Вдвоём

В правой туфле остался пластырь. Нина поддела его ногтем, скатала в липкий комок и не нашла, куда бросить: Виктор уже унёс её пакет на кухню. Пришлось идти следом босиком, приподнимая стёртую пятку.

Пирог она купила у метро. В пекарне его положили в коробку, которая заваливалась набок, стоило взять пакет за ручки, и всю дорогу Нина держала снизу, а теперь хотела посмотреть, что довезла. Виктор поднял крышку. Пирог съехал к стенке, верхняя корка отломилась с одного края.

— Этот кусок мой.

— Почему?

Она отломила ещё немного и съела. Виктор достал тарелки.

Тапочки нашлись у него в прихожей — мягкие, с продавленной левой подошвой, оставленные ею здесь ещё весной. Он принёс их вместе с тюбиком крема. Крем Нина отложила. Он всякий раз предлагал намазать то, что болит, и всякий раз приходилось объяснять, когда это помогает, а когда остаётся просто подождать.

В духовке что-то было.

— Рыба.

— У нас пирог.

— Пирог завтра.

Он отодвинул коробку подальше от неё. Нина засмеялась и отломила последний торчащий угол.

Вчера на фотографию он ответил не сразу, уже после того, как она вышла из Лениной комнаты. Написал, что вишнёвое надо брать. Она отправила ему и серое, чтобы сравнил, а он спросил, сколько всего будет фотографий, потому что стоит у розетки с проводом. Вечером Нина на эту подробность обиделась. Сегодня, пока ехала, решила, что зря: мог бы дождаться зарядки и всё рассмотреть сидя, значит, не хотел ждать.

Он наклонился поцеловать её, придержав ладонью затылок, и она взяла его за рукав.

Рыбе оставалось минут двадцать. Нина сказала, что он неправильно рассчитал время, и Виктор пошёл выключать духовку.

В комнате она села на край кровати, как садилась уже много раз, и всё-таки помедлила, прежде чем снять блузку. На чужом стуле вещи лежат иначе. Дома она бросила бы блузку сверху, здесь сложила, стараясь сохранить плечи; Виктор забрал её и повесил на спинку, оставив рукава свешиваться.

Нина подняла глаза.

— Я ещё не закончила.

Он отступил, и брать его за руку пришлось ей самой.

Она знала его тело и всё ещё стеснялась сказать раньше, чем он спросит. Он медлил, стараясь угадать, и она потянула его к себе. Когда под поясницей стало неудобно, попросила плоскую подушку с кресла; он принёс большую, она объяснила, какую, и подумала, что они оба слишком стараются и сейчас ещё вспомнят про рыбу.

Мысль рассмешила её именно тогда, когда смеяться было некстати. Пришлось спрятать лицо ему в плечо. Виктор остановился, и Нина, продолжая смеяться, сказала, что всё хорошо, правда хорошо, и с досадой почувствовала, что он не верит. Она убрала руку с его плеча, чтобы он увидел лицо.

Позже он спросил, над чем она смеялась. Выслушал, помолчал и приподнялся на локте, глядя в сторону кухни.

Духовку он выключил. Рыбу оставил внутри.

Нина засмеялась снова, и на этот раз он смеялся вместе с ней.

Отсмеявшись, они лежали молча. В открытое окно доносился двор: сначала удар мяча, через секунду чей-нибудь крик. Виктор водил пальцем по её руке от локтя к запястью. Спать хотелось так, что можно было попросить разбудить через полчаса, и он бы разбудил, но эти полчаса вышли бы за счёт того, что происходило сейчас, и Нина лежала с открытыми глазами.

Вблизи его лицо было другим. В разговоре он двигался, поворачивал голову, хмурился, а здесь можно было задержать взгляд на светлых волосках у виска и на складке, которую оставила подушка. Он чувствовал, что смотрят, и открывал глаза. Тогда она улыбалась.

Со свадьбой их никто не торопил. Заявление подали сами, дату выбрали сами, и в тот же вечер Нина позвонила Олегу. Про комнату сказала она. Она и спросила, поместится ли там кровать, и попросила померить дверь, и ещё раз позвонила уточнить про порог. Олег согласился так легко, что она удивилась. Спросил, знаком ли он с женихом, услышал, что едва ли, и пожелал счастья праздничным голосом, каким произносят тост по телефону.

На тумбочке лежали его часы. Нина посмотрела на них, и в ту же минуту с кухни позвонил телефон.

Виктор поднялся. Она полежала ещё, слушая, как он разговаривает с матерью.

Зоя Петровна жила в Пушкине. Сегодня приходила женщина мыть окна и переставила цветы; один горшок теперь не находился. Виктор перечислял места, где уже искали. Нина слышала, как он теряет терпение и старается говорить тише, и различала в трубке знакомую ровную настойчивость: мать была уверена, что цветок унесли. Сиделка, которая приходит в будни, тоже искала.

Нина села, свесив ноги. Тапочки остались у стула. Пока она натягивала блузку, Виктор спросил про лоджию. В трубке долго молчали, он повторил вопрос и дождался ответа.

Горшок стоял там. Мать сама велела его вынести, потому что на кухне ему жарко.

Виктор заглянул в комнату, и Нина спросила, что за цветок. Он не знал. Какой-то, который ни в коем случае нельзя оставлять на лоджии до ночи.

Рыбы оказалось много. Нина достала из шкафа неглубокую тарелку и начала перекладывать остаток, но Виктор принёс крышку для формы, и тарелку пришлось убрать обратно. Она поймала себя на том, что ищет себе дело, пока он разливает воду: взяла хлеб и нарезала, хотя на столе стояла хлебница с ломтиками. Виктор молча составил всё вместе.

Кухня ей нравилась. Стол был слишком большой для двоих, и часть его Виктор занимал бумагами; сейчас у стены лежала стопка инструкций, прижатая футляром от очков. Нина подвинула свою тарелку, чтобы соус не попал на край листа, он заметил и переложил бумаги на подоконник.

Дома за ужином она обычно знала, что будет делать сразу после. Здесь можно было есть медленно.

Виктор то и дело вставал: забыл соль, захотел другой нож, решил открыть банку огурцов. Нина смотрела, как он ищет крышку, которую сам положил у плиты, и терпела до последнего; когда он полез в ящик, показала рукой.

Он вернулся с крышкой, сел и спросил, посмотрел ли Олег фотографию платья. Спросил и сразу отвёл глаза, и Нина решила, что про Олега он спросил потому, что не решался спросить про комнату.

Она положила вилку. Рыба была суховата, но вкусная; надо было сказать это раньше, теперь получилось бы отвлечение.

— Лена к отцу не хочет.

Виктор держал ломоть хлеба и не ел.

Нина объяснила, что в четверг они всё равно съездят посмотреть, там всё готово, кровать стоит, а дочь комнаты даже не видела и уже отказалась. Хочет остаться дома и найти помощницу.

— Ну так давай, как я в субботу говорил. Я к вам перееду.

В субботу они сидели здесь же и считали, сколько человек звать на свадьбу. Он сказал это между делом, и Нина решила тогда, что предложение возникло у него по ходу разговора; ответила, что у Олега уже всё готово, а они с дочерью справятся. Он спросил, значит ли это, что он ей там не нужен. Она сказала, что хочет жить здесь. На том и закончили.

— У нас тесно, — сказала она сейчас.

Он напомнил, что бывал у них: две комнаты, кухня, ванная. Знал, где стоит подъёмник. Вещи мог бы возить постепенно, ему хватило бы полки и половины перекладины.

— Комната маленькая.

— Кровать хорошая. Ты на ней спишь.

Нина хотела сказать про сушилку, которая стоит в коридоре и которую ночью не обойдёшь, и остановилась. Она уже третий раз отвечала ему квартирой. Кухня у неё была не хуже этой, комната не такая уж маленькая, а сушилку можно переставить к стене.

— Вить, я не про метры.

Она представила его рубашку на спинке своего стула. Утром он захочет кофе, а она будет у Лены. Дочь услышит, как они разговаривают за стеной, и наденет наушники, а Нина всё равно будет прислушиваться, тихо ли они говорят.

— Я хочу жить с тобой вдвоём.

Она почувствовала, что краснеет, — за весь вечер это случилось впервые.

Виктор, глядя на стол, положил хлеб и поднял голову.

— Ты ей это сказала?

— Я сказала, что после свадьбы буду жить у тебя.

Он спросил, что ответила Лена. Пришлось повторить: останется дома, найдут помощницу.

Виктор откинулся на спинку. На его тарелке лежал кусок рыбы, оставленный, пока она говорила, и к нему прилип кружок огурца; Нина зачем-то следила именно за этим кружком.

— Может, мне самому с ней поговорить?

— Не надо.

Она ответила раньше, чем подумала, и добавила, что дочь ещё сердится из-за комнаты и сейчас всё перемешается. Довод был складный. Нина знала, что дело не в нём: о том, что Виктор предлагал в субботу, Лена не узнает, и незачем делать вид, будто просто не пришлось к слову.

— Ты меня спрашиваешь или уже решила?

Она посмотрела на него и ответила, что рыба суховата, но вкусная.

Виктор ничего на это не сказал. Доел, забрал её тарелку и спросил, почему она оставила кожу. Нина её никогда не ела; он раньше не замечал. От того, как он просто взял тарелку, ей стало так легко, что захотелось ещё поговорить о рыбе, и она сказала, что в следующий раз можно готовить меньше.

— В следующий раз включу духовку позже.

Она улыбнулась. Он тоже улыбнулся и сразу встал убирать посуду.

Нина понесла следом стаканы. Виктор попросил оставить, сам донесёт, но она всё равно дошла до мойки и только там вспомнила, что хотела по пути убрать хлеб в пакет.

Телефон лежал у пирога. Лена напоминала купить хлеб и прислала фотографию упаковки, чтобы мать взяла тот же. Они говорили об этом перед уходом. Нина ответила, что помнит.

Виктор посмотрел на часы и сказал, что отвезёт, как обещал. Пока она искала в комнате сумку, он вырезал из пирога середину и уложил в маленький контейнер; край Лена не любила. Пакет стал лёгкий, его можно было не держать снизу.

На кресле осталась плоская подушка. Нина вернула её на место и расправила чехол. Рядом, на подлокотнике, лежала её заколка; она убрала заколку в боковой карман сумки и достала расчёску. Волосы сзади примялись, пришлось смочить ладонь в ванной и пригладить.

У двери она села обуваться. Согнувшись, снова почувствовала поясницу и остановилась. Виктор потянулся помочь, но ремешок уже застегнулся.

В машине она положила ладонь ему на руку.

— Я хочу к тебе.

Он посмотрел на неё и ничего не ответил, только перевернул ладонь. Так они и доехали до светофора.

У магазина Виктор пошёл за хлебом сам: она объяснила, какой, и осталась в машине, потому что выходить с пакетом было неудобно.

Нина открыла телефон. Лена прислала ещё сообщение, про молоко: можно не покупать, есть.

Она ответила и начала писать другое. Что в четверг они всё-таки съездят посмотреть комнату. Что это ни к чему не обязывает, просто посмотрят, и если не понравится, никто её не заставит.

Дописала, перечитала и стёрла до последней буквы.

За стеклом Виктор уже выходил из магазина, разглядывая на ходу ценник на упаковке. Нина убрала телефон в сумку и подвинула пакет с пирогом ближе к ногам.

Глава третья. Бумаги

Лена просила снять опрыскиватель без коробки. Со склада прислали коробку, да ещё с другой стороны: на ней помещался весь текст, который у Лены уже был, включая удобство в работе и долгий срок службы. Снизу в кадр попала чья-то туфля.

Она написала ещё раз. Нужна трубка, по которой идёт вода, целиком. Можно на полу. Можно ничего вокруг не убирать.

На складе не ответили.

В разделе было сорок карточек. За понедельник и вторник Лена сделала девятнадцать, считая лёгкие, где хватало переписать поставщика и проверить объём бака. Сегодня с утра она сидела над двадцатой, потому что в ней стояло «телескопическая штанга», а по фотографиям было непонятно, где эта штанга раздвигается. Стас платил триста за карточку и ждал весь раздел к пятнице. Оставалось двадцать, а дней оставалось два.

На соседней вкладке лежал список поисковых фраз, присланный утром. Одну и ту же вещь полагалось назвать садовым опрыскивателем и опрыскивателем для сада, желательно в первых двух предложениях.

Нина вошла с папкой. Лена ещё из комнаты слышала, как мать перебирает бумаги на кухне: расстегнула одну пластиковую застёжку, другую, что-то уронила и полезла под стол. Теперь папка легла на край коврика для мыши. Лена подвинула её, освобождая себе руку.

— Ты надолго?

— До конца месяца.

— Я только положу.

Положив, мать осталась стоять. Лена сохранила карточку и развернулась к ней.

Нина сразу начала про письмо из управляющей компании. За май у неё ушло больше обычного. Она звонила вчера, ей велели прислать подтверждение оплаты, а подтверждение она присылала ещё в мае. Сегодня утром пришёл ответ: приложенный документ не подтверждает совершение платежа. Как не подтверждает, если на квитанции всё написано?

Мать достала лист и показала пальцем. На сгибе остался след от ручки, которой она обводила сумму, разговаривая по телефону.

Лена открыла переписку. К первому письму была приложена фотография квитанции.

— Это то, что тебе выставили. А надо то, что ты заплатила.

— Так я по ней и платила.

— Покажи в банке.

Нина разблокировала телефон, нашла приложение и протянула. В истории шли мелкие покупки, и мать начала объяснять каждую, до которой доходил палец: за аптекой пекарня, столько там стоил один пирог, кофе она не брала, а большая сумма ниже — это заказ, который привезут в пятницу. Лена попросила пока ничего не объяснять.

Нужный платёж нашёлся в середине мая. Через день стоял ещё один, на ту же сумму.

Лена открыла оба. Совпадали счёт и месяц.

Три тысячи сто сорок рублей. Десять карточек. Два вечера, если сидеть до часу.

Нина забрала телефон. В первый раз приложение долго ничего не показывало, она его закрыла, а назавтра опять увидела квитанцию и решила закончить дело. Теперь она рассматривала два чека так, будто между ними всё-таки должно было обнаружиться различие.

— Я им ещё написала, что они у себя разобраться не могут.

Лена протянула руку. Мать подержала телефон секунду и отдала.

Она проверила реквизиты, скачала оба подтверждения и переслала себе. Файлы назывались одинаково, пришлось переименовать. Ответ начала с дат: два платежа, одна квитанция, просьба проверить поступления и вернуть повторный. Прежнее мамино письмо со словами «сколько можно издеваться» оставалось ниже, в истории, и убрать его было уже нельзя.

Нина спросила, надо ли извиниться. Лена сказала, что можно. Мать подумала и попросила только снять восклицательный знак после приветствия: она ставит его не для крика, просто всегда так пишет.

Лена сняла знак. Сумму проверила ещё раз, решила приложить подписанное заявление, вписала мамины данные и реквизиты для возврата и отправила лист на печать. В принтере кончилась бумага. Нина пошла за пачкой, наклонилась к нижней полке и там задержалась, упираясь рукой в колено.

В папке лежала ещё справка, полученная на их пенсионный запрос. Угол был загнут. Мать всегда загибала там, где собиралась спросить, иногда на одном листе с двух сторон. Лена расправила угол, сверила сумму с последним поступлением на карту, показала матери, где смотреть, и сфотографировала справку, чтобы лежала рядом с перепиской.

Файл она положила в «Мамино». Папку Лена завела в старших классах, когда впервые помогала матери отправить отсканированный документ, и название осталось. Внутри давно появились другие папки, но Нина всё равно просила поискать в «Мамином», и нужное иногда находилось среди школьных файлов, которые Лена так и не разобрала. Там лежала её фотография для какого-то пропуска, с плохо обрезанным плечом, и сочинение под именем «новое_точно».

Со склада пришли снимки. Трубку положили на кусок картона и сняли рядом с линейкой, а для второго кадра подняли за оба конца. Следом короткое: «Не выдвигается. Просто откручивается».

Лена убрала «телескопическая». Записала длину по линейке. У поставщика штанга предназначалась для труднодоступных мест; она заменила это грядкой — можно достать до дальних растений с дорожки, не наступая на посадки. Перечитала и убрала «можно».

У бака был прозрачный участок сбоку, но на общей фотографии его закрывал ремень. Лена попросила снять с другой стороны. Стас ответил, что там склад и хороших фотографий не будет. Она написала, что фон уберут, нужно только отодвинуть ремень.

К двум часам правая нога начала тяжелеть, как всегда, если долго не менять положение. Лена откатилась от стола, переставила ноги иначе, посидела, упершись ладонями в подлокотники, и вернулась.

Мать уже достала свадебный счёт, сложенный отдельно, вчетверо. Лена развернула его и прижала ладонью сгиб. Внизу стояла сумма за чехлы на стулья.

Нина попросила написать администратору, что чехлы они берут, только банты нужны светлее, чем на фотографии. Лена посмотрела снимок зала. Белые стулья были перевязаны сзади широкими лентами, и на ближнем к камере за бантом пряталась вся спинка.

— Давай без них.

Мать придвинула фотографию к себе и сказала, что ей нравится: с бантами сразу видно, что свадьба, а без бантов просто люди пришли поужинать.

Лена начала говорить, что люди и так будут знать, зачем пришли, и осеклась. Она увеличила один бант: конец ленты лежал на полу, его наверняка зацепят ногой. Нина молчала, держа фотографию двумя пальцами.

— Светлее — это какие?

— Как платье на второй фотографии.

— Мам, платьев было шесть.

— Которое ты сказала, что на работу.

Лена нашла платье. Оно было бледно-розовое, при увеличении уходило в серый, и объяснять цвет по экрану не имело смысла. Она написала администратору, что нужны светло-розовые ленты, и попросила прислать имеющиеся варианты рядом с белым чехлом. Мать одобрила и добавила, что надо посмотреть скатерти: на снимке край одной лежал на полу.

Лена дописала про скатерти. Ей всё ещё хотелось отправить матери тот же зал с обычными стульями; она нашла фотографию на сайте, посмотрела и закрыла.

Нина забрала снимок зала, счёт оставила дочери. Лена открыла следующую карточку, и тут позвонил Стас.

Она надела наушники. Мать принесла с кухни блюдце с остатком капустного пирога, поставила на свободное место и ушла.

Стас спросил, почему готова одна. Лена ответила, что у остальных сведения не сходятся с фотографиями, и рассказала про трубку.

— Убирай телескопическую. Дальше что?

Дальше был список. Лена открыла его.

— Опрыскиватель садовый ручной. И через строчку садовый ручной опрыскиватель. Можно я один раз скажу, что он ручной?

— Мне прислали список. Вставь по списку.

— Кто прислал?

— Человек, который занимается поиском. Ему за это платят.

Лена покрутила мышь в ладони. Сказано было обычным голосом, без нажима, и всё-таки захотелось спросить, за что платят ей. Она промолчала. Стас уже продолжал: раздел надо залить к пятнице, тексты поставщик прислал, их можно привести в порядок и добавить слова, они это на прошлой неделе обсуждали.

Обсуждали. Лена сказала, что помнит.

— Тогда сделай сначала все. Улучшать будем, когда встанут на сайт.

Она знала это «будем». На сайте с прошлого года лежали карточки с её пометками. В одной покупателю обещали боковой карман, которого у сумки не было; Лена показывала фотографию, Стас разрешил исправить, но доступа к залитому разделу у неё не было, а человек с доступом отвечал через день.

Она сказала про карман. Стас помолчал, попросил ссылку. Прочёл вслух неверную строчку и выругался. Сказал, что уберут сегодня, и вернулся к опрыскивателям: на той неделе он запускает рекламу на раздел.

— Эти три жду сегодня.

Лена посмотрела на часы в углу экрана. Половина шестого. За день она закончила одну карточку и половину второй.

После звонка она сняла наушники и положила рядом с клавиатурой. Пирог остыл. Она отломила кусок и, жуя, перечитала последнюю строчку.

Из кухни заглянула Нина, спросила, опять ли он недоволен. Лена ответила, что ему надо побыстрее.

— Ну и сделай, как просит. Исправить ведь всегда можно.

Лена открыла рот и не сразу нашлась. Эти слова она уже слышала сегодня, часа полтора назад, в наушниках, и там они означали, что не исправят никогда.

— Знаю, — сказала она слишком резко.

Нина ушла. На кухне звякнула посуда. Лена потянулась за блюдцем, не доев, хотела отвезти сама, но мать уже вернулась, увидела оставшийся кусок и оставила блюдце на столе.

Заявление лежало на принтере. Нина взяла его и ручку из зелёного стакана. Ручка не писала: получилась бледная черта, за ней ещё одна.

Лена дала другую. Мать спросила, где подписать, расписалась внизу, над напечатанным именем, и прижала к подписи обрезок чистой бумаги, чтобы не смазать. Из стакана достала ещё две ручки и попробовала обе на этом обрезке. Одна писала, другая царапала.

— Выбросить?

Лена разрешила и тут же забрала прозрачную обратно: у неё был тонкий стержень, а такой уже не попадался. Нина держала ручку над корзиной, вернула и заодно высыпала на стол остальные — можно проверить сразу все, пока есть бумажка.

— Мам, я сама.

Мать выбросила первую, завинтила вторую и положила возле ноутбука.

Подпись высохла. Лена сняла заявление телефоном, выпрямила изображение, приложила к чекам, прочла письмо вслух, дождалась маминого «давай» и отправила. Копию сохранила у себя; ответ придёт Нине, и смотреть его мать просила вместе.

Она вернулась к опрыскивателю. В первой фразе накопилось столько определений, что до объёма бака читатель добирался через две строки. Лена перенесла часть в заголовок, прочитала вслух, тихо, не для матери, переставила ещё два слова и прочитала снова.

Нина собирала бумаги. Справку убрала в отдельный карман, счёт положила к фотографии зала; угол снимка не входил, пришлось подогнуть. Лена предложила оставить фотографию дома, такая же есть в телефоне, но мать всё равно убрала лист.

У двери она спросила, к которому часу завтра вызывать машину. Лена перестала печатать. Вчера говорили, что к отцу поедут после обеда.

Она попросила сначала прислать адрес. Нина назвала улицу и добавила, что уже договорилась с Олегом. Лена повторила просьбу. Мать нашла сообщение и переслала.

Отец писал, с какой стороны заезжать во двор, и указывал номер квартиры. Ждёт с двух.

Лена открыла переписку с ним и написала, что приедет завтра, но оставаться не собирается. Перечитала. На экране получалось грубее, чем она сказала бы вслух. Добавила в начале «Пап» и отправила.

— К двум, — сказала она матери. — Обратно сами.

К девяти вечера она рассчитывала быть дома: по четвергам в девять её ждали в чате.

Нина ушла с папкой под мышкой и уже из прихожей напомнила про молоко: завтра кончается срок, надо выпить сегодня.

Лена доела пирог, придерживая ладонью крошки.

От администратора пришла фотография четырёх лент, разложенных на стуле. Лена увеличила её, вырезала участок с розовыми и переслала матери, написав сверху, что оттенка два и выбирать надо по левому краю, там свет одинаковый.

Дальше на очереди был список.

Оставалось девятнадцать карточек и два дня, и она поставила «опрыскиватель садовый ручной» в первую строчку, а через предложение «садовый ручной опрыскиватель для сада», как было велено. Фраза получилась такая, что её не стал бы читать никто, кому этот опрыскиватель действительно нужен. Лена перечитала её один раз и отправила.

В половине двенадцатого за окном было ещё светло. Она доделала вторую карточку, начала третью и вспомнила про молоко, когда уже не стоило вставать.

Глава четвёртая. Комната

Стол стоял у окна, собранный, без выдвижной полки для клавиатуры. Отец сразу показал отверстия, оставшиеся от направляющих: полку они с мамой решили снять, чтобы удобнее было подъезжать.

Лена узнала стол ещё с порога. Тот самый, ссылку на который она отправила ему на прошлой неделе. На сайте он выглядел меньше. Здесь между его краем и шкафом осталось место для узкой тумбочки, купленной отдельно, и Олег объяснял, почему белое у них разного оттенка: в магазине всё стояло под лампами, там было незаметно.

Нина провела пальцем по столешнице и сказала, что эта хотя бы матовая. Отец согласился и предложил Лене попробовать.

Она въехала в комнату. После дороги хотелось расправить спину, но сначала надо было пройти между отцом и кроватью. Олег втянул живот и прижался к стене. Мать попросила его выйти, он вышел и тут же вернулся убрать с пола удлинитель.

Подлокотники прошли под столешницей, колени ничего не задели. Лена положила руки перед собой. Высота была хорошая.

— Ну?

— Подходит.

Олег с заметным облегчением сел на кровать. Лена не успела сказать, что стол выбирала сама.

У изголовья лежал пульт. Кровать они смотрели с Ниной, она прислала ему несколько ссылок, а привезли её разобранной; за сборку запросили отдельно, хотя по телефону говорили, что всё включено, и пришлось согласиться, потому что коробки заняли прихожую и через них два дня переступали.

Отец нажал кнопку. Изголовье поднялось вместе с подушкой. На пульте ещё держалась защитная плёнка; он подцепил её ногтем, надорвал у края, оставил и показал другую кнопку.

Нина следила, наклонив голову, и попросила опустить пониже. Отец опустил. Мать посмотрела на дочь: у них дома высота такая же.

Лена не ответила. Сумка лежала на коленях, ремень попал под левую руку; она высвободила его, повесила сумку на спинку и отъехала от стола. После машины левая нога лежала неудобно. Лена поправила её рукой и несколько секунд сидела откинувшись, пока отец рассказывал про матрас.

В старый лифт коляска здесь не вошла бы, но лифты заменили ещё до того, как Олег с Галиной въехали в этот дом. Сегодня он встретил их внизу и до самой квартиры вёз сам, держась за ручки, хотя Лена могла ехать и без него; она позволила, потому что за дорогу затекло плечо. В прихожей отец достал длинную ложку для обуви, протянул Нине, а перед дочерью посторонился. Галя задерживалась на работе и просила всё смотреть без неё.

Раньше, приезжая сюда, Лена до этой комнаты не доходила. Сидели на кухне или в большой, Галина приносила альбом и показывала фотографии из поездок. Лена любила смотреть их вместе с ней: Галина помнила названия маленьких городов, которые Олег всякий раз переспрашивал, и сердилась, когда он пытался листать быстрее, потому что он искал снимок, где их обоих хорошо сняли, а ей хотелось рассказать про дорогу.

Теперь две коробки с альбомами стояли в углу под окном, и на верхней лежал прошлогодний календарь. Отец заметил Ленин взгляд и сказал, что это тоже уберут. Вещей оказалось больше, чем думали. Галя уже освободила две полки в большом шкафу.

Нина взялась за ручку тумбочки. Ящик выехал вместе с приклеенным к нему пакетиком винтов; она подняла его и спросила, остались ли лишние. Олег ответил, что это к полке, и, когда мать положила пакетик обратно, вынул и убрал в карман.

Лена достала телефон. Стас прислал список оставшихся карточек, возле двух стояли чужие инициалы. Она спросила, что они значат. Ответ пришёл сразу: эти делает Вера. Если шесть следующих не будут готовы сегодня, он отдаст и их.

Без десяти три. Вчера она собиралась закончить три карточки, отправила две, третья так и осталась открытой; утром она села за неё, не одевшись, и увлеклась настолько, что мать дважды звала из прихожей.

Олег спросил, не нужно ли позвонить. Лена покачала головой, написала Стасу, что пришлёт вечером, и убрала телефон, не дожидаясь ответа.

— Розеток хватит?

Он поставил под столом сетевой фильтр и нагнулся проверить, включён ли тот в стену.

— Хватит. Пап, покажи ванную.

В коридоре пришлось разворачиваться. Нина потянулась поправить свесившийся к колесу ремень сумки, но дочь уже убрала его на колени. Олег шёл впереди, открывая двери, и говорил, что переделок осталось немного, мастер обещал за два дня, надо только выбрать, когда всем удобно.

В санузле уже сняли тумбу под раковиной, и на плитке остались светлые прямоугольники от её боковин. Лена подъехала и достала до крана. Вода включалась одним движением, как у неё дома. Она закрыла кран и посмотрела, сколько места остаётся сбоку.

Отец спрашивал, где лучше ставить поручень. Нина начала объяснять, как сделано у них, остановилась и спросила дочь, что она думает.

Лена назвала место.

Олег взял рулетку и прижал конец к стене, Нина держала другой. Они вдвоём мерили расстояние, а Лена сидела перед ними и смотрела на две короткие карандашные полоски, оставшиеся от снятой тумбы.

Жить здесь было можно. Раковина годилась, кровать подходила, проход из коридора оказался шире, чем ей показалось сначала. Поручень поставят там, где она сказала. Подъёмник перевезут.

— Пап, пока ничего не сверли.

— Я и не сверлю. Запишу для мастера.

— Я здесь жить не буду.

Олег отпустил рулетку. Лента ударила о корпус, он придержал её пальцем и посмотрел на Нину.

— Нин. Ты сказала, приедут посмотреть.

Мать ответила, что они и смотрят.

Отец постоял, записал размер в телефон и вышел первым.

На кухне он достал из духовки кастрюлю: Галина оставила им обед и просила хорошо разогреть. Олег включил конфорку, снял крышку и удивился, что суп ещё тёплый. Нина нашла ложку и размешала. Они заговорили о том, что Галя наготовила слишком много, а Лена стояла в дверях и ждала, когда отец подвинет стул.

Он заметил и убрал сразу два, чтобы можно было подъехать с торца. Нина поставила перед дочерью тарелку. Есть не хотелось, но Лена взяла ложку; когда она согнулась к столу, край футболки натянулся на пояснице, и пришлось опустить руку, расправить ткань и сесть чуть иначе. Отец спросил, не высоко ли. Она сказала, что всё хорошо.

Из кухни был виден шкаф в прихожей. Одна дверь не закрывалась, из неё выступал свёрнутый плед.

— А утром кто будет?

Олег принёс хлеб и сел.

— Я. Я же здесь.

— Ты во сколько уходишь?

— В начале восьмого. Встанем пораньше, успеем.

Она спросила, насколько пораньше. Отец ответил, что надо посмотреть, сколько всё занимает; он и сейчас встаёт в шесть, ему нетрудно. Нина уточнила, что с душем понадобится дольше, и он тут же решил: значит, душ с вечера.

Лена положила ложку.

— Ты умеешь?

— Научусь. Мама покажет.

Сказано было спокойно. Он принялся есть, глядя в тарелку. Лене захотелось сейчас, пока он не закончил, спросить про каждое утреннее действие по отдельности, заставить его представить их одно за другим; она знала, на каком он замялся бы.

— А если я работала до двух?

Отец поднял глаза и спросил, часто ли так бывает. Она сказала, что бывает.

— Днём поспишь.

Нина заметила, что в коляске Лена днём не спит. Олег перевёл взгляд с неё на дочь: можно ведь лечь обратно, Галя работает рядом и на обед приходит домой.

— Вы с ней говорили?

— Она сама сказала: понадобится — помогу.

Лена представила, как Галина входит, кладёт ключи, смотрит на часы. Обед у неё час вместе с дорогой, и поесть тоже надо. Перед ними стояла её кастрюля, которую они сейчас доедали без неё, и Лене стало совестно оттого, что она сама втягивает Галину в этот разговор; отец назвал её так уверенно, будто та уже сидела за столом и могла подтвердить.

— Я и у себя могу вставать позже. Для этого переезжать не надо.

Нина отпила воды. Отец сдвинул от себя пустую тарелку.

— И кто к тебе будет приходить?

— Найдём. И ты можешь.

— Утром?

— Вечером. Хотя бы несколько раз. Утро отдельно решим.

Олег посмотрел на Нину. Мать поправила ремешок часов, повернув застёжку вниз.

— Я ещё работаю, Лен.

Она сказала, что знает. Он заговорил о дороге из Колпина: сюда они ехали днём, а вечером возвращаться поздно, и это каждый раз час с лишним в один конец. Лена слушала, глядя на его руки. Отец замолчал, но ответа ждал.

— Да. Тебе придётся ездить.

Каждый день она не просит, добавила Лена; можно договориться, в какие вечера у него есть время, на остальные искать человека, она вчера уже открывала объявления, только до звонков не дошло.

Олег ответил, что помощницу можно нанять и здесь, если ему придётся задержаться или они с Галей куда-нибудь уедут, зато обычно всё будет под рукой. Он перечислял без раздражения, возвращаясь к уже сказанному, и в конце сказал, что домой она сможет приезжать когда захочет.

Лена ждала, пока он закончит. Ей казалось, что она ждёт слишком заметно, и она взяла кусок хлеба, хотя есть не хотела.

— Пап, я хочу жить дома.

— А здесь тебе что мешает?

Она не ответила сразу.

Стол подходил, поручень поставят, и место для поручня она назвала сама. На большом пальце у отца, возле ногтя, темнела заноза; он потёр её указательным, подцепил и оставил. В ноябре ему шестьдесят. Он встаёт в шесть и ездит из Колпина, и лет десять, наверное, будет вставать и ездить. Ей тогда будет сорок один, и всё это придётся начинать заново, уже из его квартиры, в которую её к тому времени перевезут окончательно.

Сказать это за две недели до маминой свадьбы было нельзя. Тогда получилось бы, что она заранее хоронит их обоих, пока мать выбирает ленты на стулья.

— Я уже сказала, где хочу жить.

Олег откинулся на спинку стула и спросил, зачем же они тогда всё это делали.

Кроватей перебрали штук шесть, Нина остановилась на этой; одна кровать с матрасом обошлась в пятьдесят восемь тысяч. За стол платили отдельно. Старую мебель пришлось вывозить, за тумбу в ванной тоже взяли, хотя он мог бы снять её сам, но человек приехал посреди рабочего дня, и Галя звонила с работы спросить, разбирать ли.

Нина слушала, сцепив пальцы. Про стоимость вывоза она, по её словам, слышала впервые. Отец сказал, что говорил по телефону. Мать не стала возражать.

— Я тебе стол отправила, потому что думала, он тебе нужен.

— Стол хороший. Такой и нужен был, я у тебя видел.

— Я выбирала для тебя.

— Мы с мамой это до того обсудили. Она попросила приготовить комнату. Я приготовил.

Лена повернулась к матери.

Нина ответила, что другого места с такими условиями у них нет: у отца и дом подходит, и лифт, и переделать он готов всё, что нужно. Лена спросила, что не подходит в её собственной квартире. Мать начала про утро и осеклась, потому что утро уже обсудили.

В сумке зазвонил телефон. Лена достала его слишком быстро и задела локтем нож; Олег поймал нож у края стола.

Стас передавал Вере следующие шесть позиций и просил их не трогать. Ждать вечера он не мог, ей тоже нужно время.

Лена перечитала названия. Тысяча восемьсот. По этим шести она ещё вчера собрала половину сведений. Она открыла таблицу, выделила свои строки и несколько секунд смотрела на них. Отец молчал, пока она печатала. Она ответила, что поняла, и отправила ссылку на заметки.

— Мне нужно домой.

Нина посмотрела на часы. Машину договорились вызвать после четырёх, водитель освобождался к половине пятого; можно спросить, сумеет ли раньше. Мать вышла в коридор звонить, оставив сумку на соседнем стуле.

Олег собрал тарелки и предложил кофе. Лена отказалась, попросила воды. Стакан был тяжёлый; она взяла его двумя руками, отпила и поставила ближе к краю, чтобы в следующий раз меньше тянуться. Отец спросил, принести ли другой. Она сказала, что этот годится.

Из коридора доносился голос Нины: водитель раньше не успевал, и она выясняла, нельзя ли прислать кого-нибудь другого.

Олег вытер стол вокруг Ленина локтя. Тряпку он держал сложенной в несколько раз и всё поднимал по очереди, проводил под каждой вещью и ставил её обратно; так он вытирал и тогда, когда жил с ними.

— Пап, ты можешь завтра вечером к нам приехать?

Он остановился с хлебницей в руке.

— Я же предлагаю: приезжай ко мне. Посмотришь, как дома. Не надо сразу на всё лето.

Отец поставил хлебницу на холодильник. Сказал, что завтра работа и он не знает, когда закончит; сегодня и так отпросился. Лена попросила написать, когда будет знать.

Олег пообещал и спросил, удобно ли ей было под столом. Она сказала, что удобно.

Нина вернулась: четыре десять, раньше никак. До четырёх оставалось двадцать минут, и отец предложил посидеть пока в большой комнате, раз здесь всё посмотрели. Лена поехала туда, а мать осталась помогать ему убирать.

Возле дивана стояла ещё одна Галина коробка с торчащим альбомом. Лена вытащила его и положила на колени. Здесь были фотографии, которых она не видела: на одной Олег сидел за длинным столом среди незнакомых людей, а следующая страница оказалась пустой, с подписью внизу — «Ужин в субботу», — и клейкие уголки были уже наклеены, а снимки лежали в конверте за обложкой.

Лена достала их и стала прикладывать. Снимали много раз, пока кто-то не начал есть, и в руках у всех были разные тарелки. На одной фотографии отец смотрел мимо камеры, а Галина, наклонившись к нему, что-то объясняла с открытым ртом и держала руку у него на плече.

Лена оставила эту сверху и закрыла альбом.

Олег пришёл сказать, что машина подъезжает. В прихожей на столике лежала инструкция к кровати; Нина полистала её и оставила возле ключей, а отец сказал, что там только про пульт, остальное мастер показал.

В лифте они ехали втроём, мать сбоку от коляски, отец у двери, и, пока кабина шла вниз, Лена думала о том, что дома первым делом надо будет сменить положение, а дальше садиться за оставшиеся карточки, которые Стас пока не передал Вере, и что в девять её ждут в чате, и что до девяти она всё равно ничего не успеет.

У машины Олег спросил, есть ли у них дома подходящая лампа. Лена не сразу поняла. Он показал на окна наверху: та, с двумя положениями, ему всё равно не нужна, можно забрать.

Она поблагодарила и сказала, что лампа есть. Отец остался стоять рядом, пока водитель раскладывал пандус, и отошёл только тогда, когда его попросили освободить место.

Глава пятая. Четверг

Новый микрофон у Кирпича оказался хорошим: теперь было слышно, как он ест. Кирпич всё спрашивал, стало ли лучше, пока Север не посоветовал ему отодвинуть бутерброд.

Лена вошла в разговор последней. Домой её привезли в пятом часу, и до половины девятого она успела сделать две карточки; оставалось одиннадцать и пятница. Если к утру субботы раздел не будет залит, Стас отдаст остаток Вере, как отдал днём шесть позиций, и одиннадцати карточек просто не станет.

Она закрыла рабочие вкладки и отодвинула блокнот. Под локтем мешала крошка; она смахнула её на ладонь и только тогда придвинулась к столу.

Мята уже держала ей место в команде и не разрешала начинать проверочную партию: в прошлый раз проверяли полвечера, а когда собрались играть, всем понадобилось спать. Кирпич уверял, что сейчас всё настроит. В наушниках глухо стукнуло, зашуршала ткань, и он спросил, как его слышно теперь.

— Верни как было. Бутерброд хотя бы не разговаривал.

Кирпич засмеялся. У него был короткий смех, после которого он обычно объяснял, что именно его рассмешило, и никто не давал ему закончить. Под его именем появилась зелёная полоска, но Мята уже просила ссылку.

Настоящее имя Кирпича Лена знала и никогда им не пользовалась. Однажды он написал ей с обычной почты, и она долго искала в переписке, откуда взялся Сергей Владимирович. Север так и оставался Севером. Мята присылала голосовые, которые Лена узнавала по первому вздоху: прежде чем рассказывать, та всякий раз набирала воздуха, будто разговор предстоял тяжёлый, хотя чаще речь шла о том, что у неё опять не получилось испечь.

Сегодня она пекла со сливами. Сливы были замороженные, класть их следовало меньше, и теперь приходилось есть ложкой.

Про коляску в чате знали давно и ни разу об этом не заговаривали; Лена уже не помнила, когда и кому сказала сама.

Открылось поле из двадцати пяти слов. Часть прямоугольников была красной, часть синей, Мята видела те же слова без цвета, и Лене предстояло одним словом связать как можно больше красных. Кирпич с Севером играли за синих.

Пару она увидела сразу.

— Рояль, два.

Мята открыла «клавишу», задержалась и рассмеялась, прежде чем нажать на «куст». Оба прямоугольника покраснели.

Кирпич возразил, что рояль в кустах не водится. Мята предложила ему посмотреть внимательнее: на её экране уже водился. Север попросил не помогать противнику разговорами, а то у него тоже есть подсказка, только её ещё надо дослушать.

Пока они советовались, Лена сняла с колен полотенце, оставшееся после ужина, сложила и переложила на стул возле кровати. Из кухни доносилось редкое позвякивание. Она прибавила звук.

У Кирпича с Севером пошло хуже. Север дал подсказку к трём словам, Кирпич угадал одно и принялся перечислять остальные вслух, задерживаясь на самых неподходящих; он умел найти объяснение любому варианту, и по голосу выходило, что всё это давно связано между собой, а остальные только сегодня узнали.

Мята написала Лене отдельно: «Сейчас дойдёт до чайника».

На поле был «чайник», совершенно ни при чём.

Он добрался до него через минуту. Ещё только начинал объяснять, каким образом чайник может относиться к пустыне, а Лена уже смеялась, и Мята, услышав, велела ей выключить микрофон, чтобы не спугнуть.

Север позвал напарника по нику, растянув первый слог. Кирпич выбрал верное слово и замолчал.

Дальше брали по одному. Лена дважды пробовала связать несколько, но Мята, угадав первое, отказывалась рисковать, и к концу партии у них оставалось три красных, у противников два.

Одно бесспорное слово ещё было. Лена пробежала поле: «заколка» и «палочка» стояли в разных углах, пара хорошая, сейчас Мята возьмёт обе, и на следующем ходу можно закончить.

— Краб, два.

Первую Мята нашла сразу. Со второй задумалась.

Лена ждала, уже придумывая, как подскажет последнее слово, и, только когда курсор пошёл к «салату», посмотрела на этот прямоугольник как следует. Он был синий. Она и раньше его видела, просто он не мешал.

— Ну, салат, — протянула Мята.

Лена сжала губы.

— Или палочка? Но тогда были бы палочки. Нет, салат.

Прямоугольник посинел. Кирпич поблагодарил. Через минуту партия закончилась.

— Там была палочка.

— Я уже вижу. А салат какой?

— Крабовый.

— Так и палочки крабовые.

Лена смотрела на раскрытое поле. Поле она перед подсказкой не прочитала, а посмотрела; между этим была разница, которую сегодня она чувствовала весь день.

— Лен, ты обычно одним словом четыре берёшь, — заметил Кирпич. — Сегодня как-то мимо.

Она ответила, что устала, и это было правдой, хотя устала она не от работы. В голове всё ещё стояли две карандашные полоски на плитке, оставшиеся от снятой тумбы, и то, как лента рулетки ударила о корпус.

Мята тем временем объявила, что сегодня же сделает салат, раз о нём столько говорят: у неё остался вчерашний рис.

Север удивился. Зачем в салат рис?

Лена хотела её поддержать и стала вспоминать, клала ли рис мать. На Новый год салат делала она, Нина только варила яйца. Риса там не было.

Кирпич заявил, что без риса это вообще не салат, и уже минуту спустя — что у него дома туда кладут яблоко. Чистить обязательно, резать мелко, сорт несладкий. Север спросил, кто всё это режет. Кирпич ответил, что жена, но он помогает: кукурузу, например. Резать её, разумеется, не надо, он имел в виду банку, которую надо открыть и слить.

— Передай жене, — сказала Мята, — что Сергей Владимирович сегодня ей очень помог.

Лена сидела с ладонью у рта. Кирпич обиделся на отчество: в сети он от него отдыхал. Север немедленно начал следующий вопрос с полного имени, и так вежливо, что Мята не дослушала и засмеялась раньше ответа.

В дверях появилась Нина. Сначала Лена увидела её отражение в тёмной рамке монитора и только тогда сняла один наушник.

Мать попросила лечь сегодня пораньше: после дороги болела спина. На экране уже открылось новое поле, и Мята ждала, пока Лена займёт место.

Лена выключила микрофон и попросила сорок минут.

Нина постояла, опираясь ладонью о косяк. Сказала, что пока пойдёт в душ, спросила, нужны ли чистые брюки на завтра, и, получив ответ, ушла.

Теперь подсказывала Мята, а угадывать предстояло Лене.

Север всё ещё печатал. Он прислал снятый на телефон рукописный рецепт; внизу стояло «рис по желанию». Кирпич попросил показать, чья рука. Север ответил, что мамина. Мята предложила на этом закончить, потому что подключать матерей они не договаривались, а иначе ей тоже есть кому позвонить.

Лена прочла список продуктов. Яблока там не было. Она сообщила об этом Кирпичу и услышала, что отсутствие в одном рецепте ничего не доказывает.

Мята дала подсказку, Лена прослушала число и переспросила. Та повторила с терпением, которое было хуже раздражения. Два. «Каток, два».

«Лёд» открылся сразу, красный. Вторым мог быть «круг», все ездят по кругу. Или «суббота», если Мята вспомнила, как они куда-то ходили кататься, — но кто ходил? Она ни о каком катании не рассказывала. Лена принялась рассуждать вслух и услышала, как Север тихо кашлянул; Кирпич попросил его не мешать.

Она ещё раз прочла слова и увидела «асфальт».

Зелёная полоска у Мяты появлялась и гасла: та, видимо, шумела у себя посудой. Спрашивать, строительный ли она имела в виду, было бесполезно. Лена подвела курсор, задержала и нажала.

Красный.

Она откинулась на спинку. Пока Север с Кирпичом думали, можно было допить чай; он давно остыл, на блюдце лежала ложка с прилипшей чаинкой. Лена приподняла чашку обеими руками, осторожно, чтобы не задеть провод.

На новом поле чайника не было, и она поймала себя на том, что всё равно ищет его глазами.

Партия шла медленно. К Кирпичу позвонил в дверь сосед; Кирпич ушёл, оставив микрофон включённым, и все слушали, как он отвечает из прихожей. Сосед спрашивал, не мигает ли у него свет. Кирпич вернулся и попросил подождать ещё минуту: теперь он и сам хотел выяснить, мигает или нет.

Мята отправила ему картинку свечи.

Пока ждали, Север рассказал, как вчера забирал из ремонта ботинки. Ему выдали чужие, а обнаружил он это только дома, потому что открывать пакет в мастерской было неудобно: в другой руке держал продукты. Собрался ругаться, пришёл обратно и увидел свои на ногах у другого человека — тот как раз объяснял мастеру, что с пяткой что-то сделали и теперь жмёт.

Дальше они оба сидели на низких стульях у стойки и разувались, стараясь не смотреть друг на друга. Мастер говорил, что при таком освещении подкладка у всех одного цвета и перепутать может каждый. Мужчина, перед тем как отдать, ещё раз прошёлся по залу, проверяя, действительно ли жмёт.

— Ботинки были тёплые, — сказал Север.

Лена засмеялась так, что пришлось поставить чашку.

Она спросила, подошли бы ему чужие. Север ответил, что даже не примерил. Мята сказала, что зря: вдруг понравились бы.

Кирпич вернулся и сразу спросил, чем Лене могла понравиться свеча. Пришлось рассказывать про ботинки заново, и Север на этот раз дошёл до места, где второй хозяин доказывал, что до ремонта подкладка была другого цвета, а мастер соглашался: при их освещении чего только не бывает.

Когда снова стали играть, Лена уже не помнила, какое слово оставила до перерыва, и пришлось перечитывать всё поле. Мята вздыхала, но смеялась, и сердиться на неё не получалось.

В ванной перестала шуметь вода.

Лена посмотрела на время и сказала, что эту партию доигрывают, а дальше без неё. Кирпич предложил ещё одну короткую. Мята напомнила, что короткую они играют двадцать пять минут.

Осталось по два слова. Лена торопилась, старалась не торопить остальных и, когда Север опять принялся выбирать между значениями подсказки, постучала пальцами по столу. Кирпич услышал и попросил не давить: это как раз мешает думать.

Она убрала руку на колени.

На последнем слове их обошли. Мята сказала, что в следующий раз будет подсказывать Северу: тот хотя бы не спорит, пока угадывает. Север возразил, что ещё неизвестно, как он станет спорить в одной команде. Лена предложила проверить через неделю.

Прощались все сразу, перебивая друг друга. Кирпич вспомнил, что так и не спросил про микрофон; Мята сказала — оставляй этот, и вышла, и её значок погас прежде, чем он поблагодарил.

Лена сняла наушники. От тишины показалось, что уже очень поздно, хотя окно ещё светилось поверх опущенной шторы. В чате остались фотография заколки, рецепт и свеча. Север дописал под рецептом, что яблоко всё-таки можно.

Лена ответила ему, что поздно.

Одиннадцать. Из кухни давно ничего не доносилось: ни воды, ни посуды.

Она отъехала от стола и позвала мать.

Нина пришла в халате, с полотенцем на плече, волосы были уже сухие. Лена спросила, клала ли она рис в крабовый салат.

— Конечно клала. Когда народу много. А что?

— Мы спорили.

Мать повесила полотенце на спинку стула и покатила от стены подъёмник. Наклоняясь за подвесом, она задержалась и распрямлялась дольше обычного, придерживаясь за изголовье. Лена смотрела на её руку на трубе кровати.

Спросить, сильно ли болит, значило получить «нормально». Она сняла свитшот, собрала волосы на плечо и подождала, пока мать расправит ткань у бедра.

Мотор загудел. Нина стояла ближе, чем всегда, и придерживала не только подвес.

Когда Лена легла, мать села на край кровати и не сразу поднялась. На ней был тот же халат, в котором она ходила по квартире с зимы, с вытянутым карманом, куда складывала прищепки.

Лена начала рассказывать про ботинки. На человеке, которому жала чужая пятка, она сбилась и засмеялась, а Нина ждала продолжения, поэтому пришлось объяснять ещё и про свечу, и про соседа со светом, и откуда взялся Сергей Владимирович.

Мать слушала. Под конец спросила, на сколько человек считать салат.

— Ни на сколько, мам. Мы просто разговаривали.

Нина сказала «а-а» и осталась сидеть, потирая поясницу тыльной стороной руки.

Глава шестая. Условие

Нина опустила гладильную доску пониже и села на кухонный стул. Гладить сидя оказалось неудобно: брюки приходилось перехватывать, прежде чем расправить вторую штанину, и длинный конец всё время сползал на пол. Но вставать она пока не хотела. Со вчерашнего вечера тянуло поясницу, и утром, помогая Лене, Нина несколько раз останавливалась посреди дела. Дочь уже продела голову в футболку и сидела, просунув руку в рукав, пока мать держала его с другой стороны.

— Можно отпускать?

Нина разжала пальцы. С футболкой Лена обычно справлялась сама.

Вчера она просидела на кухне полтора часа. Из комнаты доносился смех, и Нина несколько раз поднималась сказать, что сорок минут давно прошли, и садилась обратно. Позвонил Олег, спросил, разбирать ли обратно Галины коробки. Нина сказала — пока пусть стоят.

Когда Лена наконец позвала, она пошла, наклонилась за подвесом и распрямлялась долго, держась за изголовье. Села на край кровати. Дочь, уже лёжа, рассказывала про чьи-то ботинки, перепутанные в мастерской, смеялась так, что сбивалась и начинала снова, и приплетала какую-то свечу и какого-то Сергея Владимировича. Кто такой Сергей Владимирович и при чём свеча, Нина так и не поняла. Она сидела потому, что наконец можно было сидеть.

Нина подала брюки вперёд и разгладила складку у кармана. Надеть их она собиралась завтра: Виктор звал гулять и заодно посмотреть ему туфли. Она сказала, что так не выбирают, сначала берут костюм, а он ответил, что с костюмом никакой прогулки не выйдет. Сошлись на туфлях. Пока до них дойдут, зайдут поесть, и можно будет посидеть.

Из комнаты донёсся Ленин голос. Нина выключила утюг, чтобы расслышать. Дочь говорила по телефону, просила оставить ей доступ хотя бы до понедельника: там её пометки, их тоже надо перенести. Ответа слышно не было. Лена повторила короче и замолчала, и по тому, как она замолчала, Нина поняла, что ей уже всё сказали и сказали нехорошо.

В прихожей что-то задело косяк. Нина поднялась, но дочь уже выехала на кухню, поправляя сумку, которую со вчерашнего так и не сняла со спинки. Уложила ремень внутрь, застегнула. Телефон лежал у неё на коленях.

— Мам, давай в следующую пятницу.

— Что в пятницу?

— Попробуем. Ты к Виктору, я здесь.

Она говорила, глядя на брюки. Нина сняла их с доски и повесила на дверцу шкафа. Поперёк штанины осталась полоса там, где она придерживала ткань сидя.

— А кто к тебе придёт?

— Найду. Ещё неделя.

— Ты с кем-нибудь говорила?

Лена сказала, что пока написала. Несколько объявлений показались подходящими; одна женщина уже спросила адрес, другая ответит вечером. Нина подвинула стул, освобождая дочери место у стола.

Виктору она вчера сказала, что с комнатой ничего не вышло. Он спросил, что дальше. Она ответила, что поговорит с Леной. Теперь дочь сама называла дату, и надо было либо соглашаться, либо снова откладывать разговор, которого Нина и хотела. До следующей пятницы семь дней. Она представила, как возьмёт эти брюки, которые сейчас придётся перегладить, и кофту потеплее на вечер. У Виктора ей каждый раз приходилось собирать вещи по комнате, пока он одевался, чтобы отвезти её домой, — заколку у зеркала, расчёску на тумбочке. Теперь можно будет всё оставить на месте.

Лена переслала ей первое объявление. Помощь по дому и сопровождение на прогулках, ниже отзывы. Нина прочла один и посмотрела на фотографию. Женщина стояла у стены в верхней одежде, с пакетом в руке; снимок вырезали из большого, и сбоку осталась чужая кисть с телефоном.

— С подъёмником она умеет?

Лена пролистала вниз, вернулась наверх. В тексте этого не было, и она написала отдельный вопрос.

— И утром сможет?

— Я про утро тоже спрашиваю.

Рядом с ценой стояло маленькое «от». Восемьсот рублей в час. Нина поднесла телефон к глазам, чтобы разобрать мелкое: за выезд цена зависела от адреса и времени, подробности уточнять. Она спросила, будут ли считать час целиком, если закончат раньше. Лена сказала, что дорога-то останется та же.

Нина знала. Ей самой было бы обидно ехать через весь район ради половины оплаты. Но утро и вечер выходили двумя отдельными разами, а в субботу, с душем, понадобится дольше. Она прикинула несколько дней и попросила карандаш.

Лена положила перед ней раскрытый блокнот. Там всё уже было посчитано. Утренние часы стояли отдельным столбцом, возле нескольких вечеров было написано «папа» и поставлены вопросительные знаки.

— Что он обещал?

— Сказал, напишет, когда узнает.

Нина посмотрела на вопросительные знаки. Вчера Олег проводил их до машины, а наверху осталась кровать, на которую он столько потратил, и коробки, которые она сама велела не разбирать. Теперь ей пришлось бы просить его ещё и ездить сюда.

Во втором столбце Лена посчитала все выходы платными, без отцовских вечеров. Нина нашла итог и спросила, сколько после этого останется на продукты. Дочь перевернула страницу: здесь были одни выходные, с них она собиралась начать. На несколько дней деньги есть.

— А дальше?

— Дальше посмотрим.

Нина переложила карандаш в другую руку. Ей хотелось услышать, что Лена уже всё узнала, хотя минуту назад она сама находила вопросы, на которые пока никто не мог ответить. У Олега многое было готово. Здесь за каждый раз придётся платить, когда чужой человек придёт сделать то, что Нина делала между завтраком и посудой.

Она повела карандашом по столбцу, складывая. Все эти утра и вечера по восемьсот рублей появились потому, что в субботу и ещё раз во вторник она сказала Виктору, что хочет жить с ним вдвоём. Нина досчитала до конца и подчеркнула итог.

Лена заметила, что она пересчитывает, и улыбнулась одним краем рта. Мать всегда считала на бумаге, даже когда дочь показывала итог в телефоне: калькулятор ничего не забывал, но на бумаге было видно, что именно складывали.

Пришло сообщение, Лена быстро ответила. На верхнем краю листа Нина увидела зачёркнутую сумму, под ней меньшую.

— Это тебе за месяц?

Лена прикрыла верх страницы ладонью и показала другую строку.

— Это за работу, которую я не сдала. Здесь уже без неё.

Нина хотела сказать про вчерашнюю игру и не сказала. Днём по голосу из комнаты было слышно, что Лене это уже сказали, и хуже, чем сказала бы мать.

В её собственном телефоне у объявления оказалась кнопка вызова. Нина нажала раньше, чем решила, что говорить. Женщина ответила после нескольких гудков. Нина назвала район и объяснила, что ищет помощь дочери. На вопрос о возрасте посмотрела на Лену.

— Тридцать один. Утром и вечером. Дома подъёмник.

Женщина спросила улицу. Нина назвала. На том конце помолчали: утром она занята, может только после трёх. Нина попробовала выходные, но в выходные утро тоже было занято. Поблагодарила и положила трубку.

Лена смотрела в свой экран. Там было сообщение от той же женщины: с мамой уже созвонились, по времени не подходит.

— Откуда она знает, что мы вместе?

Лена показала первое сообщение. Она написала ещё до того, как выехала на кухню, и указала адрес.

— Я же сказала, что написала.

Нина положила телефон на стол. Хотелось объяснить, что звонком быстрее, но дочь уже закрыла это объявление, открыла следующее, задержалась на фотографии и опустила телефон на колени.

Утюг Нина унесла на место, доску оставила у стены: брюки всё равно придётся поправлять. На плите стояла молодая картошка с укропом, оставалось нарезать помидоры. Прежде чем ставить тарелки, она спросила, будет ли Лена ужинать здесь. Та отодвинула блокнот.

Ели молча. Лена достала из нижнего шкафчика маленькую банку соли, до которой ей было удобно дотянуться, и поставила перед матерью. Нина уже начинала подниматься. Она села обратно, посолила помидор и спросила, надолго ли Лена её отправляет.

— До воскресенья.

— Думаешь, человек ради двух дней согласится?

— Я хочу дальше с ней работать. Ты же всё равно уедешь.

Нина посмотрела на дочь. Та ела медленно, подбирая вилкой картошку с края тарелки. В пятницу утром нужно будет помочь самой, а вечером придёт чужая женщина. Зато в субботу можно будет проснуться и не вставать сразу. Виктор по выходным иногда лежал с книжкой и читал вслух смешное место, не объяснив сначала, кто с кем разговаривает; она просила начать раньше, и он листал назад.

— Сначала познакомимся. Покажем всё. Я должна увидеть, как она делает.

Лена согласилась. Для этого она и ищет заранее, чтобы пригласить до пятницы на оплаченный выход и попробовать вместе. Она сама тоже хочет посмотреть.

Нина взяла хлеб и не стала есть. Время подойдёт, а женщина задержится, потому что и у неё кто-нибудь попросит постоять лишнюю минуту, пока она собирается, и минута станет десятью, а до автобуса ещё идти, и в выходной он ходит как хочет, и всё это время Лена будет лежать и слушать дверь, как дома слушала, когда мать вставала и шла в ванную, только дома можно было позвать и попросить воды, а тут позвать некого, и никто ничего не принесёт, пока этот автобус не придёт.

— А если не придёт?

— Будет кому позвонить. Спросим насчёт подмены.

— Кому?

— Мам, пока не знаю. Это с человеком надо договариваться.

Лена отодвинула тарелку. Нина видела, что она старается отвечать спокойно, и сама стала говорить тише. Слишком многое дочь собиралась узнавать позже. Ради этого Нина и попросила Олега освободить комнату: там можно позвать из соседней, и Галина услышит. Нина не сомневалась, что услышит, хотя Лена уже спрашивала, как та будет приходить в обед.

— Ты будешь на связи. Папа тоже. А если срочно — вызову.

Лена говорила и касалась карандашом свободного края страницы, и Нина смотрела на короткие чёрные точки, которые оставались на бумаге.

— Телефон ночью где у тебя?

— На кровати. Ты знаешь.

Нина знала. Вчера, когда Лена уже легла, он лежал у её плеча, и его всё время приходилось отодвигать, чтобы не оказался под подушкой. Дочь сердилась, если его перекладывали на тумбочку: оттуда надо тянуться.

— Заряжай, пока не легла.

— Я заряжаю.

Обе посмотрели на телефон, лежавший у блокнота. Нина взяла свою тарелку и отнесла в раковину.

Пока она споласкивала вилки, дочь ждала. Надо было ответить, иначе разговор так и кончится списком возражений, которые Лена завтра начнёт разбирать заново. Нина вытерла руки и расправила полотенце по краю стола.

— Хорошо. Найдём человека, познакомимся. Посмотрим, как пойдёт, а при серьёзной неприятности вернёмся к разумному решению.

Лена положила карандаш. Нина ждала, глядя на её руку.

— Ты меня слышала?

— Слышала.

— Я всё равно приеду, если что.

Лена взяла карандаш и спросила, когда на следующей неделе мать свободна, чтобы пригласить помощницу. Нина сказала, что вечером в любой день. Дочь записала, отъехала от стола и попросила блокнот. Нина подала его раскрытым, поддерживая снизу, пока Лена устраивала его на коленях.

Недопитый чай дочь забрала с собой — собиралась ещё поработать. В коридоре она остановилась поправить сумку на спинке; Нине снова захотелось подойти, и она осталась у раковины.

До вечерней помощи было время. Она позвонила Виктору и спросила, какие у него планы на следующую пятницу. Он удивился: думал, речь про завтра. Нина сказала, что завтра всё в силе, а в пятницу она хотела бы приехать с вещами, до воскресенья.

Виктор замолчал.

Нина знала, про что он молчит. Он мог сейчас сказать, что ничего этого не понадобилось бы, и она заговорила раньше, чем он успел: Лена ищет помощницу, уже договаривается, сначала они познакомятся, всё покажут, попробуют вместе, а несколько выходов уж как-нибудь устроят.

— Перезвони, когда будет ясно, — отозвался он.

— Я приеду.

Он помолчал ещё и спросил, что приготовить к её приезду. Нина попросила ничего не готовить заранее, лучше вместе сходить в магазин. Он засмеялся и напомнил про рыбу. Она тоже улыбнулась.

Положив трубку, Нина вернулась к доске. Брюки висели на дверце с заломом посередине, и пришлось снова включить утюг. На этот раз она гладила стоя, недолго, только испорченное место. Брюки она тут же надела на вешалку и понесла к шкафу.

Дверь в комнату дочери была открыта. Лена сидела перед экраном и одним пальцем придерживала наушник. Нина замедлила шаг, чтобы не мешать, но дочь услышала и обернулась.

— Мам, в среду в семь тебе удобно?

Нина ответила одними губами.

— Да, Тамара, — сказала Лена в телефон. — В семь. Обе будем дома.

Глава седьмая. Катя

Паша написал: «В воскресенье зайду. Рите привет». Последние два слова Катя обвела красным и прислала Лене снимок экрана.

Выше и ниже всё было обрезано. Лена спросила, что Катя написала ему сама.

Пришло голосовое. Катя начинала негромко, а на имени Риты понизила голос ещё сильнее: она сообщила Паше, что в воскресенье свободна, и больше ничего, про Риту вообще не говорила. Рита в прошлый раз просидела с ними полтора часа, хотя обещала пойти к знакомой в соседний корпус, у которой был день рождения, и подарок ей Катя сама помогала выбирать.

Лена спросила, дошла ли Рита до именинницы.

— Когда Паша ушёл. Ещё и опоздала из-за меня.

В конце записи Катя засмеялась, и Лена включила её ещё раз. При смехе голос у подруги уходил вверх и обрывался на вдохе, а в длинных сообщениях она часто договаривала уже без голоса, выговаривая одно начало слова; Лена всегда дожидалась, пока та откашляется, даже когда могла передвинуть запись дальше.

На рабочем экране висело письмо Стаса — что осталось уточнить в сданных карточках. Новых он пока не присылал. Две поправки Лена внесла, третья упиралась в фотографию, которую пришлось запросить у поставщика. Письмо она свернула в угол, оставив перед глазами тему: «До обеда, пожалуйста».

Паша когда-то жил этажом ниже. Лена ни разу его не видела, но знала, как он однажды пришёл звать Катю на день рождения и весь разговор смотрел на её мать, а мать решила, что зовут и её, и стала спрашивать, что приготовить. Катя вспоминала это много лет, особенно когда Паша снова появлялся в её рассказах после долгого перерыва.

«У него с женщинами вообще хорошо получается», — написала Лена.

Значок записи возник и погас. Пришло короткое: «Очень».

Последний раз он приезжал в конце мая. О том, что Катя теперь живёт здесь, он узнал от неё самой: она долго выбирала, как сообщить новый адрес, хотела сказать, что у них ремонт, и не придумала, чем объяснит адрес после ремонта, а он спросил только, с какой стороны вход, и предложил воскресенье.

Теперь ей не нравился привет Рите.

Рита, выяснив, где Паша работает, вспомнила бывшего мужа, который тоже когда-то работал на заводе, пусть на другом и по другой специальности, и этого хватило, чтобы расспросить гостя и про дорогу, и про столовую. Катя несколько раз пробовала вставить слово. Её выслушивали и возвращались к начатому.

«Знаешь, что она у него спросила? — Катя опять прислала запись. — Кто ему рубашки гладит. При мне. И он стал рассказывать».

Лена засмеялась. Катя тут же приписала, что сама такого никогда бы не спросила: пусть ходит как хочет.

Познакомились они в санатории, Лене было пятнадцать, Кате на год больше. Катя заговорила первой — попросила прочесть на тюбике краски, сколько держать её на бровях. Тюбик она привезла тайком, а инструкцию выбросила, чтобы меньше занимал места. Нужного времени на тюбике не нашлось, Катя решила смыть сразу, но одну бровь успела сделать темнее другой и неделю объясняла приезжавшим взрослым, что так падает свет.

Вспоминали это всякий раз, когда Катя собиралась что-нибудь в себе улучшить. Ресницы она с тех пор сама не красила. В субботу к ней должна была прийти женщина стричь; Катя нашла фотографию стрижки и сомневалась: спереди красиво, а как ляжет сзади, непонятно.

Лена попросила прислать. У девушки на снимке были густые волнистые волосы, каких у Кати никогда не было.

Она написала, что с такой стрижкой каждое утро нужна укладка. Катя ответила, что знает, но собственная длина её раздражала: волосы лезли на щёки, когда она наклонялась к чашке. Лена стала искать другой снимок и поймала себя на том, что подбирает подруге удобную причёску. Она закрыла поиск и написала только, чтобы Катя показала парикмахеру фотографию с самого начала.

Рита ушла за посылкой, и Катя позвала поговорить голосом: от записей она устала.

Лена надела наушники. Первые секунды было слышно, как Катя пристраивает телефон. Устроив, спросила, одна ли Лена. Мать ушла в магазин.

— Я Нине платье выбрала, — сказала Катя. — Вишнёвое. Ты ей передала?

Снимок из примерочной Лена переслала ей на прошлой неделе — мать как раз отпускала штору. Катин ответ она передать забыла.

— Сегодня скажу.

— Скажи, что я велела. Тебя она не послушает, а меня послушает.

Лена спросила, откуда такая уверенность, и Катя напомнила концерт в санатории: они собирались сидеть у самой колонки, Нина боялась за уши, и Катя пообещала, что отъедут, если будет громко. Громко было с самого начала. Отъезжать не захотелось ни одной.

Платье пока не купили, сказала Лена, смотрят теперь другое, похожее, где можно заказать рукав длиннее. Катя застонала: сейчас Нина зашьёт вырез, наденет кофту, а прекрасное платье останется на фотографии.

— Мама с пятницы к Виктору едет.

Катя помолчала.

— Ну наконец-то.

Лена ждала другого. Чего именно, она поняла, только услышав, как Катя обрадовалась.

— Правильно она. Пусть едет. Моя всё собиралась в Кисловодск, два раза путёвку покупала. — И сразу, без паузы: — Надолго?

— До воскресенья. Пробуем пока.

— А ты?

— Дома.

В среду придёт женщина, с которой она договорилась, ей всё покажут и попробуют вместе, и если подойдёт, с пятницы начнут. Лена слышала, как часто ей приходится говорить «если», и постаралась закончить быстрее.

Катя спросила, далеко ли от Виктора ехать. Лена сказала, что неблизко, и тут же добавила, что мать всё время ездить не будет, иначе зачем всё затевать. На той стороне звякнуло металлическое: Катя поздоровалась с кем-то за дверью и попросила прикрыть. Вернувшись, спросила, во сколько новая женщина будет приходить вечером и написала ли Лена часы в первом же сообщении, потому что на Катино объявление однажды откликнулась женщина, которой удобно было только до семи.

Лене хотелось спросить, во сколько приходят к Кате. Она спросила про Пашу — во сколько он собирается.

Пока не написал. Теперь придётся объяснять, что лучше после обеда: с утра к Рите приедет дочь, и если Паша явится тогда же, Катя опять будет сидеть среди людей, которым прекрасно без неё.

— Назови время сама.

— Я уже раз назвала. Он приехал на час раньше.

— И что ты ему сказала?

— Что рада.

Лена засмеялась. Катя тоже, но сразу возразила, что правда обрадовалась: сидела с утра, проверяла телефон, а когда он позвонил снизу, хотелось ответить немедленно, и тут Рита стала искать её серёжку, которую сама же убрала, чтобы не потерялась.

Дочь звонила Рите, как правило, когда обе уже собирались спать. Рита долго рассказывала, что у неё всё хорошо, клала трубку и подробно объясняла Кате, почему день не удался, а на следующий вечер снова говорила дочери, что всё хорошо, и Катя лежала, заранее зная, на каком месте услышит смех.

— Во сколько у вас укладывают? — спросила Лена.

— Меня? Обычно в половине девятого. Риту раньше, она сама просит.

— И всё?

— Что всё?

— Лежать до утра.

Катя помолчала и сказала, что обычно так. Можно попросить позже, если нужно. В тот раз она попросила, но Паша уехал в восьмом часу, и когда сотрудница пришла уточнить, на сколько откладывать, Катя ответила, что уже можно.

Лена придвинулась к столу. Наушник после долгого разговора давил на ухо, она поправила его и спросила, к кому именно обращаться. Катя назвала имя. Лена не расслышала и переспросила. Имя ей ничего не сказало.

— А если она занята?

— Подождёшь.

— И в девять тоже?

— Лен, я тебе про тот раз говорю. Она как раз пришла спросить.

Лена сказала, что поняла.

Под окном проехала машина с громкой музыкой, и, пока она разворачивалась во дворе, обе молчали. Когда стихло, Катя спросила, помнит ли Лена третью женщину с того концерта, которая подпевала громче музыкантов, и стала объяснять, где та сидела.

Лена слушала и смотрела на собственную кровать. В половине девятого по четвергам в чате только начинали собираться. Сегодня можно было поработать и лечь, когда устанет, если мать сама не попросит раньше; на прошлой неделе она попросила.

Катя ждала. Пришлось признаться, что третьей женщины Лена не помнит. Катя засмеялась и сказала, что половину её биографии, наверное, уже придумала сама.

Лена сняла руку с мыши. Ладонь была горячая и прилипала к коврику. Она отъехала от стола и посидела, перенеся вес на правую сторону, пока провод не натянулся и не пришлось подтянуть к себе телефон.

— Ты сюда сразу переехала?

— Куда сразу?

— В интернат. После мамы.

Нет, сказала Катя, сначала жила дома.

Это Лена знала. После похорон они созванивались через день, только Катя больше слушала: просила рассказывать что-нибудь обычное, и Лена рассказывала про работу, ругала заказчика, иногда читала вслух присланное им описание, пока недели через три Катя не начала рассказывать сама. Новый адрес пришёл уже зимой. Лена сохранила сообщение и тогда же сказала, что приедет.

— У тебя тётя оставалась.

Тётя оставалась до Нового года, а там уехала на работу. Была ещё женщина, которая приходила утром и вечером, — её они нашли вместе, Лена присылала ссылки. После праздников та нашла место с проживанием и предупредила, что больше приходить не сможет.

— И неделю никого не было, — сказала Катя.

Лена ждала продолжения. Продолжения не было.

— Я тебе зимой рассказывала.

— Я помню.

Помнила она ссылки, которые отправляла, и как они обсуждали, куда поставить кровать для женщины с проживанием, и как быстро закончили разговор о цене, потому что пришлось бы складывать то, чего не было ни у одной. Про неделю она не помнила.

На телефоне всплыло уведомление от Стаса. Лена смахнула его не открывая. Катя спросила, не мешает ли работе; Лена ответила, что всё равно ждёт фотографию.

— А здесь тебе как?

Катя тихо засмеялась.

— С Ритой воюю. Я тебе с этого начала.

Лена улыбнулась, хотя подруга её не видела. Она хотела объяснить, что спрашивает серьёзно, но Катя уже рассказывала про посылку: Рита распаковала заказ и нашла одну наволочку вместо двух, хотя на фотографии их было две, а описание она читать не стала, и теперь выясняет, кто её обманул, и зовёт Катю посмотреть.

Лена предложила прислать ссылку, она разберётся.

— Я сама прочитаю. Тут кровать нарисована, на ней ещё одеяло. Хорошо, одеяла она не ждала.

Катин голос ушёл в сторону. Лена слышала обеих, разбирала только Катю, и пакет всё шуршал. Хотелось снять наушники и дать им договорить, но Катя вернулась и спросила, что Лена ещё хотела узнать.

Блокнот лежал у компьютера, раскрытый на пятничных подсчётах. Лена закрыла его, выровняла край по краю стола и спросила, можно ли к ней приехать.

Катя помолчала.

— Можно. Когда?

Дня у Лены не было. В среду придёт женщина, с пятницы они пробуют жить врозь, и всё это, такое важное минуту назад, плохо годилось для ответа.

Она сказала, что договорится с отцом насчёт дороги и напишет, постарается выбраться поскорее.

— Только не в это воскресенье.

Лена слишком быстро ответила, что помнит про Пашу. Катя попросила сказать заранее, во сколько приедут, а то её опять посадят смотреть, как Рита спорит с гостями.

Лена начала обещать, что приедет обязательно, и остановилась: прошлый раз они тоже долго решали, когда выбраться, и до дня так и не дошло.

— Мама вернулась?

— Нет ещё.

— Ты про Пашу ей не надо. Я его пока не замуж зову.

Лена пообещала.

В прихожей повернулся ключ. Мать вошла с покупками, поставила пакет и спросила, свободна ли раковина. Свободна.

— Привет ей. И передай, что правильно.

Пока Нина разбирала пакеты, Лена сказала подруге, чтобы она сама назначила Паше время. В три, например.

— И Рите привет передам.

— Обязательно.

Катя спросила, ставить ли смайлик. Лена сказала, что без смайлика лучше, и они обе опять засмеялись. Катя попрощалась: Рита нашла телефон продавца и собиралась звонить из-за наволочки, и это надо было послушать.

Лена сняла наушники. От поставщика пришла нужная фотография. Она скопировала обозначение детали и вставила в карточку, пока ещё помнила, зачем её запрашивала.

Нина заглянула в комнату с двумя помидорами в руках и спросила, как Катя.

— Стричься собирается. Выбирает.

Мать сказала, что коротко ей будет хорошо, только чёлку пусть оставит.

— Она сама решит.

Нина помедлила у стола, ожидая ещё новостей.

— Она велела тебе покупать вишнёвое.

Мать улыбнулась и посмотрела на помидоры, будто только теперь вспомнила, с чем пришла. Один был мягкий с боку, его надо было съесть сегодня. Она спросила, нарезать ли.

Лена сказала, что придёт на кухню, как только отправит письмо. Нина ушла. Остальное, что Катя велела передать, Лена оставила при себе.

Она перечитала исправленную карточку, но на последней строчке поймала себя на том, что думает о воскресенье и о том, как Катя станет объяснять Рите, почему ей вдруг захотелось гулять одной.

Телефон отозвался коротко. Катя прислала новый снимок переписки.

«Приезжай к трём, раньше я буду некрасивая», — написала она Паше.

Он спросил, что случится к трём.

Пока Лена смотрела на экран, Катя позвонила сама. В трубке зашуршало: подруга устраивала телефон и уже начинала объяснять, а Лена всё ещё смеялась над присланным.

— Я ему написала, что увидит, — заторопилась Катя. — Ты только не начинай, я уже отправила.

Глава восьмая. Тамара

Тамара пришла без пяти семь и с порога предупредила, что принесла сменные туфли. Пока она доставала их из пакета, Нина убрала приготовленные тапочки и спросила, трудно ли было найти дом. Сначала Тамара прошла к другому подъезду: там из окна махал мужчина, и она решила, что ей. Оказалось, он звал собаку.

Нина засмеялась и отступила, пропуская её в прихожую.

По Лениным рассказам она представляла её моложе. У Тамары были короткие волосы, примятые над ушами, и небольшое красное пятно на шее, которое она прикрывала воротом, поправляя его всякий раз одним и тем же движением. Куртку она повесила на крючок, сумку поставила под ней.

Лена ждала у стола, отодвинув компьютер. Когда мать предложила пройти на кухню, дочь сказала, что здесь удобнее: всё, о чём будут говорить, под рукой. Нина принесла третий стул. С него пришлось снять чистое бельё, приготовленное на вечер, и оно оказалось на кровати, на самом виду; Нина накрыла его наволочкой.

Тамара села, достала очки и сложенный пополам лист. Там были адрес с часами, о которых уже переписывались, и короткие заметки. Вверх ногами Нина прочла Ленино имя и рядом — тридцать один.

— С чего начнём?

Нина стала рассказывать про утро. Лена повернула к ней голову, но не перебила. Мать объяснила, где лежат чистые вещи, и отдельно, подробнее, чем было нужно, — про душ. Тамара уточнила несколько подробностей, посмотрела на подъёмник и попросила инструкцию. Нина помнила, куда её положила, но в верхнем ящике оказались бумаги от старого матраса; пока она их перебирала, Лена достала нужную папку с нижней полки.

На странице с моделью Тамара задержалась. С таким она работала, сказала она, но перед первым самостоятельным выходом всё равно хочет посмотреть обычное перемещение целиком. Нина ответила, что сегодня для этого и позвали.

Лена спросила, не дует ли ей: окно было открыто. Тамара попросила прикрыть, раз сидит напротив. Нина пошла к окну, а когда вернулась, дочь уже отодвинула гостевой стул от сквозняка, и говорили они о времени.

В субботу Тамара могла в семь пятнадцать. Позже у неё было другое утро, туда она опаздывать не могла. Лена спросила про воскресенье. В воскресенье получится к девяти, и если такой час подходит, она его оставит и на следующие выходные.

Нина хотела возразить против ранней субботы. Дочь уже записывала.

— Вы сначала завтракаете? — спросила Тамара у Лены.

— Когда встанет, — ответила Нина. — Она сама ест. Надо только достать, если далеко стоит.

Лена добавила, что иногда пьёт чай в кровати, если хочет ещё полежать. Тамара что-то пометила. Нина вспомнила чашку, которую утром нашла у подушки: Лена просила поставить чай пораньше, чтобы остыл, а она принесла его уже после того, как помогла встать, и чашку пришлось переставлять на стол.

Про пятничный вечер договорились на девять. Тамара жила недалеко и могла ходить пешком, если не задержится на предыдущем месте.

— А по четвергам мне попозже, — сказала Лена. — Часов в десять.

Про четверг Нина знала больше, чем хотела бы. Лена каждый раз собиралась закончить пораньше, а когда мать подходила к двери, объясняла, что посреди партии выходить нельзя, и наушники снимала не сразу, дослушивая, что ей говорят оттуда. На прошлой неделе Нина полтора часа просидела на кухне, пока в комнате смеялись.

— На десять могу. — Тамара взялась за ручку.

— Четверг давайте пока не будем, — вмешалась Нина. — После решим.

Тамара остановилась и посмотрела на Лену.

Платить чужому человеку восемьсот рублей за то, чтобы дочь доиграла партию, Нине казалось лишним, и говорить об этом при Тамаре она не хотела. Лена посмотрела на мать и ничего не сказала.

Тамара поставила возле четверга вопросительный знак.

Отложив ручку, спросила, надолго ли Нина уезжает. Та ответила, что сначала до воскресенья.

— А дальше здесь будете?

— Я замуж выхожу. Буду у мужа жить.

— Свадьба в августе, — пояснила Лена. — Сейчас мы просто пробуем.

Тамара посмотрела на Нину и улыбнулась.

— Поздравляю.

Нина поблагодарила. Ей захотелось объяснить, что Виктор живёт в Московском районе и оттуда далеко ездить каждый день, хотя об этом её не спрашивали. Она поправила на коленях инструкцию и вернула разговор к воскресенью.

Если она вечером приедет сама, второй выход можно не брать. Тамара сказала, что тогда ей надо знать заранее, свободна ли она. Нина посмотрела на дочь.

Воскресный вечер Лена попросила оставить. Деньги на все выходные уже отложены, а мама едет к Виктору и может задержаться.

В кошельке у Нины лежали восемьсот рублей за сегодняшний час, приготовленные ещё утром, без сдачи. Теперь выяснилось, что дочь уже перевела деньги и записала следующие выходы отдельно. Нина спросила, не посчитала ли она лишнего: в пятницу утром они ещё обе дома. Лена показала экран. Пятничного утра в списке не было.

Нина вспомнила, как Виктор прикидывал, сколько его вещей поместится у них в шкафу. Ему хватило бы одной полки. Она закрыла инструкцию и спросила, можно ли переходить к вечернему.

Работу Лена на сегодня закончила и после пробы собиралась остаться в кровати. Днём Нина предлагала показать всё на себе, чтобы не укладывать дочь так рано, но Лена отказалась: на матери ничего не будет понятно. Теперь компьютер был закрыт, а на кровати, рядом с телефоном, дочь приготовила подставку для ноутбука. Нина убрала с неё своё бельё.

Тамара вымыла руки и подождала, пока Лена снимет свитшот. Нина взяла подвес и начала объяснять то, что обычно делала молча. На середине фразы обнаружила, что не знает, как называется нужная часть ткани, и просто показала рукой. Тамара подтвердила: видела.

Лена перенесла опору, освобождая место для материнской руки. Нина поправила подвес, остановилась, чтобы новая женщина успела рассмотреть, и почувствовала, как дочь чуть подалась назад.

— Долго ещё?

Нина закончила движение. Объяснять и делать одновременно оказалось труднее, чем она думала: на знакомых местах она задерживалась, оборачиваясь к Тамаре, а Лене приходилось ждать в положении, которое обычно менялось сразу. После следующего вопроса мать отвечала, уже не останавливаясь.

Тамара следила за обеими. Она уточнила, что Лена делает сама, и попросила дать ей попробовать ту часть, которую уже обсудили. Нина посторонилась, но осталась у изголовья.

Подъёмник гудел, как всегда, негромко. Нина ждала знакомого движения пальцев, которым дочь предупреждала о неудобстве. Лена вместо этого сказала вслух, что надо остановиться. Тамара остановилась, спросила где, и Лена показала. Нина уже протянула руку, но её помощь не понадобилась.

Она опустила ладонь на край кровати. Спина просила выпрямиться, только оттуда было хуже видно. Нина переступила ближе и лишь тогда заметила, что мешает: Тамаре пришлось обходить её со стороны стола.

Когда Лена легла, волосы остались под плечом. Нина высвободила прядь, и дочь привычно повернула голову, давая достать остальные. Меняя одежду, Лена придерживала футболку ниже обычного, и мать, заметив это, подтянула к ней край простыни.

Тамара взяла маленькую подушку.

— Так подойдёт? — спросила она у Лены.

— Ещё немного под колено, — сказала Нина.

— Оставьте так.

Нине казалось, что нога лежит неудобно, и она знала, чем это кончится минут через десять. Хотела объяснить Тамаре, но дочь уже поправляла на себе футболку. Нина положила вторую подушку рядом, чтобы не пришлось искать.

Тамара закончила и негромко спросила Лену ещё о чём-то. Дочь ответила, и обе посмотрели на часы. До восьми оставалось несколько минут.

Нина откатила подъёмник на место. Кофта, которую она сняла со стойки перед приходом Тамары, куда-то делась; она нашла её среди полотенец не сразу, всё перекладывая вещи и прислушиваясь к разговору у кровати.

Тамара называла телефон женщины, с которой они иногда подменяли друг друга. На эти выходные та могла быть на связи, но с Леной ещё не знакома. Лена записала имя и попросила номер, чтобы поговорить самой; если понадобится, они встретятся до пятницы. Тамара сказала, что сегодня же её предупредит.

Нина подошла ближе: свой номер она тоже хотела оставить. Тамара записала его на обороте листа, и Нина стала объяснять, как с ней лучше связываться. Сообщения она не всегда слышит; если нужно сразу, пусть звонят.

Тамара спросила, можно ли позвонить сейчас, чтобы номер сохранился. Нинин телефон зазвонил на кухне. Пришлось идти за ним. Когда она вернулась, Лена объясняла, где лежит запасной ключ и как войти утром, пока она ещё в кровати.

Ключ лежал в прихожей, в маленькой коробке с пуговицами, рядом с ключом от старого почтового ящика, с бумажным ярлычком, на котором выцвел номер. Нина сняла ярлычок, зажала кольцо в ладони и вернулась в комнату.

Она протянула ключ Тамаре, но та сначала посмотрела на Лену. Лена повела рукой: берите. Тамара убрала ключ в отдельный карман сумки и сказала, что перед первым утренним выходом ещё напишет.

У двери Нина предложила чаю. Тамара отказалась: дома ждут, договаривались на час. Сказала это без спешки, застёгивая сумку. Нина всё-таки принесла стакан воды, увидев, как она потёрла шею над воротом.

— Натёрло?

Тамара не сразу поняла, а сообразив, провела пальцем по красному пятну и засмеялась: цепочку надела, раньше ничего не было, а сегодня весь день чешется, надо было сразу снять. Она выпила воду, вытерла губы тыльной стороной пальца и ещё раз напомнила про пятницу.

Когда дверь закрылась, Нина постояла в прихожей. Из комнаты Лена попросила ноутбук. Мать взяла его со стола, поставила на подставку и подождала, пока дочь устроится.

Подушка под ногой лежала так, как её положила Тамара. Та, что приготовила Нина, лежала рядом нетронутая.

— Удобно?

Лена посмотрела на неё.

— Удобно.

Нина убрала лишнюю подушку. Ей самой хотелось сесть, но на стуле лежало бельё; она вернула его в шкаф, повесила кофту на спинку и села, вытянув ноги. Лена писала Тамаре, и сбоку Нине были видны строки с часами и суммами и имя женщины для подмены. Дочь попросила проверить, правильно ли записано воскресное утро. Нина проверила. Лена отправила и спросила, понравилась ли матери Тамара.

— Руками она делает уверенно. Только вставать в субботу рано.

— Я уже договорилась.

Мать не стала спорить. Лена вернулась к экрану, а Нина сидела, вытянув ноги, и слушала, как за стеной у соседей идёт передача, которую она сама собиралась посмотреть. Можно было включить у себя, в большой комнате, но для этого пришлось бы встать.

На следующий день она сняла с верхней полки шкафа большую сумку. Раньше её брали, когда ездили с Леной надолго, и для двух дней она теперь казалась велика. На дне нашлись сложенный пакет и белый носок, которому давно не хватало пары. Нина вынула его и положила на комод.

Лена говорила по телефону с женщиной, которую посоветовала Тамара. Решили познакомиться до первого самостоятельного вечера, чтобы при подмене не тратить время на объяснения с самого начала. Женщина могла зайти завтра в одиннадцать. Нина сказала, что дождётся её и поедет к Виктору после обеда.

Она сложила бельё и запасные брюки. На субботу Виктор звал гулять. Нина положила было лёгкую кофту, но вынула и выбрала другую: в первой она ходила дома, и рукав вытянулся на локте.

Вместе со второй кофтой из шкафа выскользнула блузка, купленная когда-то на распродаже. Завязки у ворота Нина собиралась укоротить, завязки так и остались прежними, а сама блузка была надета один раз. Нина приложила её к себе у зеркала, придерживая ткань на животе. С брюками должно было выйти хорошо.

Виктор позвонил, пока она укладывала вещи, и спросил, во сколько завтра заехать. Нина ответила, что после обеда: утром она ещё поможет дочери и дождётся женщины, а вечером придёт Тамара, так что возвращаться к определённому часу не нужно.

Он спросил, что захватить по дороге. Нина начала перечислять продукты и остановилась: они же собирались ходить в магазин вместе. Сказала, что ничего не надо, и назвала время.

Положив трубку, она ещё подержала телефон в руке. Завтра можно будет собрать волосы уже у него, перед выходом, а не искать заколку, торопясь домой. У зеркала в его ванной для её вещей было место; Виктор однажды предложил оставить там косметичку, но Нина увезла её обратно.

Теперь косметичка лежала раскрытая на кровати. До утра она ещё понадобится. Нина положила рядом расчёску и вернулась к блузке.

В комнате у дочери заговорили голоса. Был четверг. Нина хотела спросить, с какой кофтой лучше, но Лена уже смеялась над тем, что ей говорили в наушниках, и мать остановилась в дверях, держа блузку перед собой за плечи.

Лена обернулась, увидела её и сняла один наушник.

— Что?

Нина показала кофту, которую собиралась надеть поверх.

Дочь поморщилась, покачала головой и сказала в микрофон, что отойдёт на пять минут. Матери велела подойти ближе.

— Разверни. Подержи, чтобы целиком было видно.

Нина выпрямила руки.

— Завязки тебе вообще нужны?

— Давно хотела укоротить.

— Возьми. Завтра примеришь, я посмотрю.

Мать вернулась к сумке. Кофту всё-таки положила: вечером могло быть прохладно. Блузку оставила висеть на дверце шкафа, чтобы утром не забыть надеть.

Часть вторая. Отдельные недели

Глава девятая. Первая дверь

Нина всё время опускала подбородок, пытаясь разглядеть, что делает дочь, и завязки снова ложились Лене на пальцы. Приходилось начинать сначала. Мать решила, что они слишком длинные, и принесла ножницы, хотя Лена ещё ничего толком не попробовала.

— Голову подними. Я тебя не брею.

Нина выпрямилась и стала смотреть в окно. Лена подтянула один конец, распустила узел и завязала снова, с петлями поменьше, чтобы их можно было убрать под край ворота. Мать провела ладонью по груди: непривычно, когда здесь ничего не болтается.

Лена попросила отойти. Нина сделала шаг, упёрлась пяткой в колесо и спросила, куда именно; пришлось отъехать самой, чтобы увидеть блузку целиком.

Светлая ткань хорошо шла к брюкам, которые мать уже успела надеть и снять, потому что ехать собиралась в других, а эти берегла на завтра. Лена сказала, что так и надо ехать: в сумке всё равно помнётся. Нина постояла перед зеркалом и согласилась. Ножницы остались лежать на столе закрытыми.

Кофту Лена ещё вчера велела оставить в сумке, но мать вышла из комнаты в кофте, застёгивая нижнюю пуговицу, а увидев дочь, расстегнула две верхние и сказала, что в машине бывает холодно. Лена смотрела, как завязки опять выбираются из-под ворота, и поправлять их больше не стала.

Виктор уже ехал. Утром у них была Марина, с которой Тамара иногда менялась выходами; к её приходу всё было готово, но прощались долго, потому что Нина всё вспоминала какие-то подробности, и к концу Лена перестала её поправлять. Марина записала номер, спросила время у самой Лены и ушла. Теперь хотелось успеть поесть, пока не начались следующие проводы.

На плите стояла кастрюля. Мать отдельно показала готовую еду в холодильнике, хотя Лена видела, как она убирала её туда после завтрака, и одну коробку всё-таки достала, потому что крышка закрылась плохо. Проверяя, спросила, не выложить ли сразу на тарелку.

— Попозже поем.

— Ты с утра ничего.

— Два бутерброда.

— Какие там бутерброды.

Лена могла описать оба, с сыром, который мать сама нарезала, но зазвонил домофон. Нина сунула коробку в холодильник и пошла открывать. Виктор поднялся за сумкой и тоже спросил, пообедала ли Лена. Она сказала, что да. Мать наверняка слышала это из комнаты, но искала расчёску, которую собиралась положить в боковой карман.

Виктор взялся за сумку, рванул её, как тяжёлую, и она подскочила у него в руке.

— Это всё или ещё есть?

Нина сказала, что всё, и стала оглядываться. Расчёска лежала у зеркала в прихожей. Лена показала на неё, а заодно напомнила про футляр для очков: в прошлый раз мать уехала без него, завернув очки в платок.

Виктор спустился первым. Нина осталась у двери и перекладывала ключи в маленький наружный карман, потому что в большом, где они лежали всегда, теперь был футляр. В прихожей было тесно из-за раскрытой дверцы шкафа; мать задела её плечом, закрыла, и сразу стало просторнее.

Она наклонилась поцеловать дочь. Лена почувствовала у щеки холодную серьгу и придержала мать за локоть, чтобы той было легче выпрямиться.

— Тамара?

— В девять. Всё подтверждено. Утром в семь пятнадцать.

— Напиши, когда ляжешь.

Лена пообещала. Нина ещё раз оглядела прихожую, вышла и потянула дверь за собой. Дверь не закрылась: Виктор, вынося вещи, сдвинул коврик, и край попал под створку. Лена отодвинула его колесом, закрыла дверь и повернула замок.

До девяти оставалось больше шести часов.

На столе лежали ножницы и короткая нитка, снятая матерью с рукава блузки. Ножницы Лена убрала в ящик, нитку бросила в корзину. У ноутбука стоял стакан воды, налитый Ниной перед уходом. Лена отпила, открыла почту и нашла письмо, отложенное до обеда.

Сегодня оставалось всего несколько поправок. После прошлой пятницы Стас давал ей работу маленькими порциями и каждый раз спрашивал, когда получит; она отвечала сразу, оставляя себе лишний час, и сердилась на короткое «Хорошо», которое приходило в ответ. Теперь этот час действительно оставался, потому что никто не стоял в дверях, собираясь только спросить, а материнская папка лежала в шкафу, куда Нина убрала её перед отъездом.

Одна правка касалась складного садового стула. По описанию с него снимался чехол для стирки, хотя на фотографии ткань крепилась к раме намертво. Стас карточку уже загрузил, и теперь выясняли, что же всё-таки снимается. Поставщик ответил, что под чехлом имелась в виду сумка для переноски. Лена исправила текст и проверила фотографии: сумки на них не было.

Картинками для сайта занимался Илья. Они работали с одним магазином с осени и за это время несколько раз собирались созвониться по делу, но каждый раз находили ответ раньше, чем договаривались о часе. Теперь он прислал снимок стула, сложенного в узкую сумку, на которой крупно стояло название чужой фирмы. Лена попросила его убрать.

Илья ответил, что переделает, и прислал заодно другую картинку: садовый стол, за которым раньше сидели четверо. Стас велел мебель оставить, а людей убрать, и Илья показывал, что вышло.

Вышло не до конца. На спинке стула остались чьи-то пальцы. Лена увеличила снимок. Тарелки он оставил, а сбоку висел в воздухе стакан, который прежде держала женщина, и до столешницы он не доставал.

Она обвела стакан и отправила обратно. Илья ответил, что с утра убирает этих людей, а они всё обнаруживаются в новых местах. Может, проще вернуть?

«Верни женщину. Она ещё не допила».

Илья ответил, что подождёт до понедельника, пусть допивает. Лена засмеялась и посмотрела на открытую дверь. Обычно мать спрашивала, что там, ещё из кухни.

Она опять открыла картинку, нашла на спинке пальцы и пересчитала. Три. Илья дописал, что готов отдать Стасу этот стол вместе с жильцами и больше с ними не связываться. Следом спросил, отдыхает ли она сегодня вообще. Лена ответила, что заканчивает, и отправила ему нужную фотографию сумки, без надписи: поставщик прислал её ещё весной, в другой папке, среди размеров и схем.

Илья поблагодарил и заметил, что зря убирал название вручную.

Надо было сначала поискать самой, прежде чем просить его переделывать; теперь одну и ту же маленькую работу сделали дважды. Она отправила Стасу исправленные файлы, написала, что сумку добавит Илья, и закрыла почту.

Есть захотелось сразу, как только она отъехала от стола. На кухне пахло варёной картошкой. У раковины стояла материнская чашка с остатком чая, налитого перед самым отъездом и так и не выпитого. Лена вылила его, поставила чашку к остальным, достала из холодильника коробку и подержала на коленях.

Можно было съесть то, что приготовила мать. На ужин Лена собиралась заказать лапшу из маленького кафе, которое несколько раз попадалось ей в доставке, но теперь хотелось именно её, а до ужина было далеко. Она поставила коробку обратно и открыла меню.

Заказывать одну порцию оказалось непривычно. Лена добавила вторую, для Нины, спохватилась и убрала.

Соусов было два. В описании одного обещали сладость, про другой было написано «умеренно острый». Нина всегда просила брать без острого, чтобы можно было попробовать из обеих коробок. Лена выбрала острый, вернулась проверить состав и оставила.

Пока ждала, съездила в ванную. В прихожей стояли туфли, которые мать доставала примерить к блузке и не убрала, пришлось объезжать. Из шкафа торчал край оставшейся дома кофты; Лена заправила его и закрыла дверцу, задев пальцами висевший ремень, и пряжка качнулась и стукнула о полку.

После долгого сидения за столом спина требовала другого положения. Вернувшись, Лена убрала из-под себя сбившийся край футболки, устроила руку на подлокотнике и посидела откинувшись. Отсюда было видно окно и верхнюю полку, куда мать складывала то, что нужно редко. На выходные всё необходимое спустили ниже, но наверху осталась коробка с маленькими стеклянными блюдцами, и Лене захотелось одно, как раз для соуса. Можно было попросить вечером Тамару. Она взяла обычное из нижнего шкафа.

Курьер позвонил из подъезда. Лена открыла и попросила поставить пакет на приготовленный табурет. Он протянул было пакет ей в руки, но, увидев свободное место, опустил туда, подождал, пока она проверит, и ушёл.

Еда приехала горячая. Палочки лежали запечатанными вместе с салфеткой; Лена оставила их и принесла вилку. К снятой крышке прилипла длинная полоска лапши, пришлось отделять её, наклоняя крышку над коробкой.

Соус оказался острее, чем она думала. Первую половину Лена ела медленно, запивая водой, к середине привыкла и стала выбирать со дна кусочки курицы. В следующий раз надо будет брать добавку овощей.

На ноутбуке шёл фильм, который она несколько дней смотрела кусками, каждый раз возвращаясь на пять минут назад, чтобы вспомнить, что происходит, и успевая увидеть меньше, чем собиралась. Теперь, доев, она отодвинула коробку, вытерла руки и осталась смотреть. Женщина на экране долго шла по гостиничному коридору с сумкой под мышкой и огромным букетом. У двери она остановилась искать ключ, и Лена ждала, что она наконец поставит цветы на пол, и почувствовала облегчение, когда та это сделала.

Мать написала, что доехали. Лена спросила, сняла ли она кофту. Нина ответила, что кофта в сумке, и сама спросила, поела ли дочь.

Лена сфотографировала коробку. Соус залил лапшу, курица спряталась под ней, и всё вместе выглядело гораздо хуже, чем в меню. Она уже собиралась приписать, что это вкусно, но мать пожелала приятного аппетита и больше не писала.

Лена нашла в доставке название соуса и сохранила. В коробке оставалось несколько ложек. Она хотела убрать их в холодильник, но, пока женщина в фильме стояла у двери, доела.

К вечеру в комнате посвежело. Лена ещё раз заглянула в рабочую почту, новых писем не нашла и закрыла её, хотя могла бы сама напомнить поставщику про фотографии на следующую неделю: пятничным вечером ответа всё равно пришлось бы ждать.

В половине девятого написала Тамара: выходит, к девяти будет. Лена ответила, что откроет сама, пусть звонит в дверь.

Она убрала со стола коробку, отнесла на кухню вилку и стакан. Возвращаться к фильму на двадцать минут не хотелось. Чистую футболку она достала заранее и оставила на кровати. Наушники всё лежали у ноутбука; она распутала провод, завернувшийся вокруг дужки, и повесила их на крючок.

Услышав звонок, Лена выехала в прихожую. Тамара стояла с тем же пакетом, в котором в среду принесла туфли. Спросила, как прошёл день, и наклонилась переобуться. Лена ответила, что хорошо. Можно было рассказать про лапшу, но вопрос уже кончился: Тамара убрала обувь в пакет и спросила, можно ли вымыть руки.

Полотенце для неё Нина оставила отдельно. Лена показала его и поехала к себе. Дверь в материнскую комнату была открыта; на стуле лежала домашняя одежда, на кровати стояла пустая коробка из-под туфель. Лена остановилась, подтянула дверь за ручку и закрыла.

Тамара вернулась из ванной и спросила, можно ли начинать. Лена ответила, что можно. Телефон она положила на тумбочку, рядом с водой, чтобы не мешал.

Сегодня всё заняло меньше времени, чем в среду. Тамара уже знала, где что лежит, а Лена успевала сама предупредить, когда нужно подождать. Один раз помощница замешкалась с подвесом, Лена показала, за какой край удобнее взять, и они продолжили. Когда заработал мотор, она посмотрела на Тамару. В среду мать всё время что-то говорила; сейчас было тихо, помощница следила за ней и ждала, пока она освободит край футболки. Лена поправила ткань и разрешила продолжать.

Лёжа, она поправила ворот, под который попали волосы, и попросила подать расчёску. Несколько прядей спутались на затылке, пришлось разбирать пальцами. Тамара спросила, помочь ли. Лена сказала, что справится. Пока она расчёсывалась, помощница убрала подъёмник и принесла со стола ноутбук.

Тамара поставила его на подставку и спросила, что оставить рядом. Лена огляделась: вода была, телефон тоже. Утро они согласовали, но она всё-таки уточнила время. Семь пятнадцать. Если Лена будет спать, Тамара войдёт своим ключом и разбудит.

Помощница подождала, не нужно ли ещё что-нибудь. Лена попросила отнести на кухню пустую чашку, и только тогда заметила, что просит о деле, которое могла бы не оставлять на вечер, и собралась сказать, что неважно. Тамара уже взяла чашку.

Из прихожей она пожелала спокойной ночи. Щёлкнул замок. Тамара дёрнула ручку снаружи, проверяя, и шаги ушли вниз по лестнице.

Стало слышно то, чего днём слышно не было. За стеной у соседей шёл телевизор, и где-то под ним, на кухне, щёлкнул и загудел холодильник. Лена полежала, слушая. До семи пятнадцати в эту дверь никто не войдёт — так договорились, и договаривалась она сама.

Она открыла переписку с Тамарой, где стояли дни и часы, ещё раз посмотрела на субботу и поставила будильник на несколько минут раньше. Написала матери, что легла и всё хорошо. Ответ пришёл сразу: спокойной ночи, и поставь воду. Лена посмотрела на полный стакан у кровати и написала, что вода есть.

Телефон она положила у плеча и включила фильм. За прошедшее время женщина успела попасть в номер, но там всё ещё говорили о букете. Лена подвинула ползунок назад, нашла место, где перестала следить, и убрала руку с клавиатуры.

Через несколько минут написал Илья и прислал окончательную фотографию стола, за которым теперь никто не сидел. На столешнице остались ваза и тарелка с хлебом.

Лена посмотрела и написала, что хлеб тоже надо убрать.

Он спросил почему.

Она уже набирала ответ про единообразие картинок, когда пришло следующее: «Шучу. Уберу». Лена стёрла объяснение и спросила, чем он занят, кроме чужой работы в пятницу ночью.

Илья ответил, что ест. Лена поставила фильм на паузу и спросила, что именно. Он долго печатал. Пришла фотография тарелки: что-то квадратное под соусом, и по краю аккуратно разложены помидоры.

«Это ты сам?»

Вторая фотография показала коробку от замороженной лазаньи. Помидоры, написал он, резал сам.

Лена увеличила помидоры. На каждый ломтик он положил маленький листок, как на картинке, и один лежал прожилками вверх. Она уже коснулась кнопки рисования, чтобы его обвести, и убрала палец.

«Вкусно?»

Он ответил, что ещё не знает, пока ей показывает. Лена засмеялась и придвинула телефон ближе.

Глава десятая. Как тебе удобнее

— Какую оставить на ночь?

Обе футболки лежали на кровати. Чистую Лена достала сама, но в старой, серой, которую только что сняла, было удобнее: у новой по плечу шёл толстый шов, и, пока сидишь прямо, его не замечаешь, а стоит поднять руку или податься в сторону, он начинает тереть. Вспомнила она об этом уже после того, как приготовила её к вечеру, и теперь смотрела, как Тамара держит новую перед собой, отыскивая горловину.

— Серую.

Тамара отложила чистую. Серая была вывернута, пришлось сначала расправить рукава. Лена протянула руку. Одеться она могла и сама, но футболку ей подали уже готовой, с собранным воротом, куда оставалось только продеть голову. Она взяла, поблагодарила и, натягивая, опять зацепилась волосами.

Сегодня они виделись второй раз. Утром Тамара вошла своим ключом, как договаривались, и позвала её по имени. Будильник Лена выключила за пять минут до этого, уверенная, что уже не спит, а открыв глаза, долго смотрела на стоявшую у кровати женщину, пока не вспомнила, что мать у Виктора. На вопрос, выспалась ли, она сказала, что да, и зевнула так, что Тамара улыбнулась.

К завтраку спать расхотелось. Лена написала Нине, что встала, получила вопрос про завтрак и в ответ спросила, что едят они. Мать прислала фотографию сырников; на краю тарелки лежала ложка. Дома по воскресеньям они съедали сырники ещё у плиты, выбирая те, что поджарились сильнее. Сегодня была суббота, но им с Виктором теперь можно было жарить их в любой день.

Днём Лена перечитала переписку с Ильёй и нашла своё сообщение, которое с удовольствием стёрла бы. Он спросил про фильм, а она принялась объяснять, зачем героиня принесла цветы человеку, к которому сама не хотела идти, и объяснение заняло пол-экрана; она ещё вернулась к началу, исправила одно слово и отправила следом ещё одну фразу. Вот её точно следовало оставить при себе.

Теперь хотелось написать что-нибудь короткое, чтобы разговор пошёл с другого места, но любое придуманное начало выдавало, что она с утра думает о вчерашней переписке. Лена закрыла чат и занялась фотографиями для работы. Илья больше не писал.

Когда вечером пришла Тамара, телефон лежал на столе экраном вверх. Лена выключила его, чтобы экран не загорался при помощнице, отвезла на тумбочку и, уже стягивая футболку, сообразила, что можно было просто перевернуть.

Теперь, в серой, она собрала волосы на плече и придержала их рукой. Тамара приготовила подвес. В среду рядом стояла мать и помогала объяснять, вчера всё прошло быстро, а сегодня Тамара задержалась у коляски и спросила, за что Лена держится сама, когда переносит опору на руку. Обычно в этом месте уже начинали.

— Здесь. — Лена показала подбородком.

— Покажите рукой.

Лена показала. Пришлось отпустить волосы, они упали вперёд, и, пока она их собирала, Тамара ждала с тканью в руках. Всё это Лена умела и знала по порядку, но сейчас задержала помощницу, чтобы ответить, а ответив, сама ждала следующего движения, и волосы опять выбились из-за плеча.

— Как вам удобнее? Подержать?

Мать в этом месте просто отводила их за спину и двигалась дальше. Лена помнила эту ладонь у уха, иногда холодную после воды, и не могла вспомнить, чтобы хоть раз просила об этом вслух.

— Вы держите ткань. Я сама.

Она вернула прядь назад. Тамара спросила, за какой край, и Лена показала ещё раз.

Когда ткань перестала тянуть, она выпрямила голову. Можно было продолжать. Тамара спросила, удобно ли, и Лена сказала, что да, хотя сама ещё прислушивалась к тому, что было у бедра. Там не болело. Что-то лежало не так, как всегда, а где именно, понять не получалось.

Она хотела дождаться подъёма, тогда обычно становилось понятнее. Тамара уже взяла пульт.

— Секунду.

Помощница остановилась. Лена смотрела на свои ноги и искала объяснение, понятное другому человеку. Если бы можно было показать место на ткани, Тамара поправила бы сразу, но мешало с той стороны, которой отсюда не видно.

— Подо мной загнулось.

Тамара проверила. Край лежал свободно.

— С другой стороны.

Тамара обошла коляску. Лена почувствовала её руку и поняла, что показала неверно. Теперь приходилось отнимать у неё уже сделанное: Тамара придерживала то место, ожидая следующего движения, а нужно было всё отпустить и начать иначе.

— Не тяните.

Тамара убрала руку.

Несколько секунд было слышно только соседей за стеной: там двигали стул, и ножка скребла по полу с короткими остановками. Лена смотрела на пульт, оставленный на кровати.

— Я не тяну.

Тамара держала обе руки на виду, в одной — свободный край подвеса, и по тому, как она его держала, стало понятно, что действительно не тянет.

— Мне здесь мешает. Я не знаю, как сказать.

Тамара спросила, когда началось. Лена попыталась вспомнить. Сначала волосы, следом пришлось перенести руку, чтобы показать, за что она держится, и после этого она села чуть иначе, а футболку под собой не поправила.

Они вернулись к этому месту. Лена сама освободила смявшийся под ней край. Тамара подождала и ещё раз уточнила, как лежит ткань, и на этот раз Лена ответила сразу.

Когда заработал мотор, она смотрела на белую стойку, поцарапанную застёжкой материнской сумки. Нина всё собиралась чем-нибудь её закрасить. Сумка тогда стояла на соседнем стуле и упала, пришлось собирать рассыпавшиеся монеты, и мать долго искала под коляской двухрублёвую, которую успела рассмотреть, пока та катилась, и так и не нашла. Теперь на этом стуле лежали приготовленные к вечеру вещи, и Лена смотрела на них, пока Тамара заканчивала перемещение.

Уже над кроватью она попросила остановиться, и на этот раз знала зачем. Тамара подождала, пока она поправит ворот.

Матрас коснулся спины. Лена перенесла руку, как всегда делала сама, и почувствовала, что лежит ниже привычного: за головой осталось слишком много места. Вчера она легла так же и ночью несколько раз подтягивала подушку. Можно было сказать сразу, но Тамара тогда уже уходила, а Лена успела заверить её, что всё удобно.

— Мне выше надо.

Тамара потянулась к пульту кровати.

— Нет. Меня.

Помощница положила пульт обратно и спросила, куда — к изголовью? Лена согласилась.

Тамара помогла ей лечь выше. Понадобилось ещё освободить ткань под плечом. Раньше Лена просто поднимала плечо, и мать понимала, что делать; теперь, пока она ждала, футболка натянулась сильнее, и пришлось сказать про плечо словами. Тамара придержала край, Лена высвободила руку, и шов перестал давить.

Помощница выпрямилась и убрала волосы со лба. У Лены вдруг пропало желание торопиться. Перед приходом Тамары она сама всё проверила и вынула чистое, чтобы закончить побыстрее, а теперь одна футболка лежала на стуле, приготовленная подушка ещё не понадобилась, и чужой человек ждал, куда её положить.

Лена посмотрела на часы. Прошло двадцать минут.

Когда закончили с одеждой, Тамара взяла маленькую подушку. Лена её остановила. Большую она приготовила сама, а теперь не знала, какая нужна. С маленькой было привычно. Большую мать приносила по её просьбе и через некоторое время уносила обратно, хотя Лена не всегда успевала сказать, что именно стало неудобно.

— Маленькую оставим.

Тамара устроила подушку под ногой.

— Как сейчас?

— Подальше.

— От вас?

Лена имела в виду другое: чтобы подушка ушла дальше под ногу, ближе к ней самой.

Она потрогала наволочку, нашла пальцем угол и попросила подвинуть туда. Тамара подвинула. Стало легче, и Лена выдохнула прежде, чем помощница успела переспросить.

Это положение она узнала. Так её устраивала мать, когда Лена жаловалась, что тянет ногу; начинала обычно по-другому, и приходилось ждать, пока догадается. Лена вспомнила, сколько раз просила Нину поправить подушку, не называя ни места, ни стороны, а просто говоря, что опять неудобно. Теперь можно было запомнить хотя бы, где лежит угол.

Тамара попросила разрешения сходить за водой. Лена решила, что ей хотят принести стакан, и показала на тумбочку, но Тамара сказала, что попьёт сама, если можно.

— Конечно. Там чашки внизу.

Из кухни донеслась вода. Лена лежала и проверяла, не осталось ли где неудобства, пока ещё можно поправить. Расчёска была недалеко, но тянуться за ней опять не хотелось. Можно было попросить. За сегодня она просила уже столько раз, что ещё одна просьба ничего не меняла.

Тамара вернулась со стаканом, поставила его на подоконник и спросила, как открывается створка: в комнате было душно. Лена объяснила. Помощница повернула ручку и, придерживая раму, уточнила, оставить так до ухода или закрыть сразу. Лена сказала, что пока можно оставить. Из окна потянуло прохладой; Лена подержала ладонь над одеялом, прежде чем убрать её к себе.

Она попросила расчёску.

Устраивая волосы на ночь, Лена нашла резинку, которую с утра носила на запястье; та оставила на коже полоску. Лена сняла её, расправила и протянула Тамаре, чтобы положила на стол. Захотелось вдруг волосы не собирать. Мать всегда убирала их за голову, чтобы не мешали, и к утру они всё равно путались.

— Вы мне их только под плечо не убирайте.

— Я и не собиралась, — сказала Тамара и отняла ладонь от края подушки.

Лена поняла, что опять предупредила лишнее, и начала объяснять, что так обычно делает мать. Тамара взяла со стула снятую одежду и спросила, куда складывать.

Брюки — в корзину. Чистую футболку — обратно в шкаф. Лена назвала полку и, пока Тамара стояла у открытой дверцы, попросила достать оттуда ещё одну наволочку.

На её нынешней, у края, шла вышивка. Нина когда-то купила пару таких, и сначала обе лежали на гостевых подушках, а когда старая Ленина износилась, одну из нарядных надели ей. Лена переворачивала её гладкой стороной вверх, но мать после каждой стирки возвращала рисунок наверх.

Тамара нашла обычную, светлую, и показала. Лена попросила сменить.

На это ушло несколько минут. Тамара делала спокойно, а Лена всё собиралась сказать, что можно и оставить до утра, и не сказала. Когда свежая ткань оказалась под щекой, она устроила голову и подержала ладонь на подушке.

— Вот эту теперь всегда.

Тамара сложила снятую наволочку и положила к белью. Поднесла со стола ноутбук и поставила на подставку. Лена хотела досмотреть фильм, но с открытой крышкой экран оказывался слишком близко к глазам; она попробовала отодвинуть, нашла положение, в котором не доставала до клавиатуры, и попросила убрать всё на стол.

Тамара взяла ноутбук, подставку оставила.

— Её тоже. — Лена засмеялась. — Я сама не знаю, чего хочу.

Тамара убрала подставку и сказала, что хорошо хоть платье сейчас не выбирают. Вчера сестра прислала ей двенадцать фотографий и к каждой объяснение, почему покупать не надо, а ответа всё-таки ждала.

— И что вы ответили?

— Что красиво. Первое.

Сестра рассердилась: на первом снимке она была в своём, в чём пришла в магазин. Тамара узнала это уже по телефону и собиралась при встрече проверить, действительно ли новое чем-нибудь отличается от старого.

У них двенадцати не набралось. Несколько снимков пришлось удалить сразу, потому что Нина видела на них только свой живот. Лена потянулась к тумбочке за телефоном, чтобы найти вишнёвое, и вспомнила, что он выключен.

Она нажала кнопку. Телефон загружался долго; Лена держала его перед собой и смотрела, как на тёмном экране проступает и тает значок, а Тамара стояла у выключателя и спрашивала, какой свет оставить.

— Сейчас скажу.

Экран наконец ожил. Сорок минут назад написал Илья — коротко и мимо её длинного объяснения про фильм: лазанья оказалась так себе, помидоры спасли. Лена прочитала и оставила ответ до утра. Матери написала, что легла и всё хорошо. Открыла снимки, нашла мать в вишнёвом, посмотрела сама и погасила экран.

Верхний свет она попросила выключить. Лампа у кровати осталась. Лена взяла с тумбочки книгу, раскрыла на заложенной странице и поднесла к себе. Читать было удобно. Нина обычно включала ещё и настольную лампу, разворачивая её к кровати, и занималась чем-нибудь в комнате, а Лене доставался свет через её плечо.

Тамара вернулась за стаканом. До конца часа оставалось минут десять. Лена смотрела, как она снимает со стула наволочку с вышивкой, поправляет край и кладёт к белью.

— Я на вас зря сказала.

Тамара подняла глаза.

— Про ткань. Вы её не тянули.

Тамара помолчала, застегнула сумку и провела пальцем по одному месту на ремешке, будто что-то счищая. Лена приготовилась слушать ответ. Тамара подняла пакет со сменной обувью и спросила, не забыли ли они открыть новую бутылку воды: пустая со вчерашнего вечера стояла у изголовья.

Лена попросила принести из кухни. Стакан был полный, но ночью могло не хватить.

Тамара ушла. Лена положила книгу на грудь и тронула гладкую наволочку у щеки. За вечер они столько раз возвращались к уже сделанному, что она устала так, будто сама куда-то собиралась. Хотелось полежать, не проверяя, хорошо ли лежат ноги, и больше ни на что не отвечать.

Из кухни Тамара спросила, эту ли брать, у хлебницы. Лена сказала, что эту, и услышала, как отворачивается крышка.

Уже у кровати Тамара ещё раз спросила про свет. Лена подтвердила, что можно одну лампу. Тамара забрала пустую бутылку и, прежде чем выйти, нагнулась за упавшей на пол резинкой. Лена протянула руку, но та уже положила резинку рядом с телефоном.

— Завтра в девять, — сказала Тамара из прихожей.

Лена пожелала ей хорошего вечера, услышала в ответ «спокойной ночи», взяла книгу и нашла строку, на которой остановилась утром. Тамара ещё переобувалась за дверью, когда она перевернула страницу.

Глава одиннадцатая. Синяя чашка

Синюю чашку Нина оставила у чайника. Остальные уже стояли в шкафу, там, где раньше лежали большие блюда, которыми Виктор пользовался редко; нижнее ещё было переложено бумажными салфетками, потемневшими по краям. Нина вынула салфетки, протёрла полку и, только подняв голову, увидела, что всю нужную ему посуду поставила выше прежнего. Самой пришлось бы тянуться. Виктор достанет.

Она закрыла шкаф. На освободившемся месте поместилась разделочная доска, до этого стоявшая за чайником, и теперь, чтобы нарезать хлеб, не нужно было вытаскивать её оттуда, следя за проводом. Мелкая работа заняла больше часа: вынув одно, Нина замечала за ним другое и уже не могла вернуть тарелку на полку, не проведя по ней тряпкой, хотя посуда была чистая. Виктор мыл её сразу, оставлял сушиться и за следующим ужином брал оттуда же.

С утра она собиралась сходить за продуктами, пока он на работе, а до магазина добралась после трёх, хотя вышла раньше: у подъезда долго разбиралась с домофонным ключом. Прикладывала его, слышала сигнал и ждала, когда дверь откроется сама, и только с третьего раза догадалась потянуть. Обратно, с пакетом, всё сделала правильно, но наверху стала отпирать нижний замок, а Виктор утром запер верхний.

Был понедельник. Вчера в это время Нина собиралась домой и укладывала вещи так, чтобы сверху лежало то, что понадобится сразу по возвращении. Узнав, что вечером к дочери придёт Тамара, она спросила, не сможет ли та взять ещё понедельник и утро вторника. Лена ответила, что уточнит. Нина ждала её сообщения, сидя у раскрытой сумки, и не складывала кофту, пока не пришло подтверждение.

Виктор тогда говорил по телефону в большой комнате. Нина встала в дверях, дождалась, пока он закончит, и сказала, что останется ещё. Он спросил, не надо ли за чем-нибудь съездить. Смен белья у неё было две, ночную рубашку можно постирать. Нина сказала, что пока всего хватает, и повесила кофту на спинку стула.

За лишние Тамарины выходы она отдаст Лене, когда вернётся. Сколько это выходит, Нина не посчитала.

Покупки она разложила на кухонном столе. Места было мало: у стены лежали бумаги, прижатые футляром от очков. Нина подвинула их к краю и стала выкладывать овощи. Под нижний лист попала капля. Она вытерла стол, взяла стопку, отнесла в комнату и положила на письменный стол поверх других бумаг. Теперь на кухне можно было готовить.

Виктор позвонил ближе к шести, предупредил, что задержится, и спросил, купила ли она что-нибудь. Нина перечислила. Он сказал, что тогда заходить никуда не будет, и попросил ужинать без него.

Она ответила, что ещё не готово. Картошка как раз закипела; Нина убавила огонь и сдвинула крышку, чтобы вода не убежала. До его прихода всё можно было выключить и разогреть уже к столу. Она отрезала себе хлеба, съела стоя, оглядела стол и постелила две салфетки, найденные в ящике с полотенцами.

Салфеток там было шесть. На одной осталось пятно, от стирки ставшее светлее самой ткани; Нина отложила её и взяла другую. К салфеткам полагалась скатерть, но стелить её каждый вечер было бы уже слишком. Хватит и так.

Она села, подперев подбородок ладонью. В доме напротив женщина снимала с сушилки рубашку, придерживая плечом открывающуюся балконную дверь, собрала бельё, унесла в комнату и вернулась за одной забытой прищепкой. Нина смотрела на неё, пока на лестнице не зазвенели ключи. Подняла голову, хотя Виктор позвонил бы снизу, и, когда шаги прошли мимо их двери, отломила ещё хлеба.

Он вернулся после семи. Нина услышала, как он отпирает, и успела поставить сковороду. На кухню Виктор вошёл с небольшим пакетом: всё-таки зашёл в магазин, за мороженым, и взял то самое, которое она выбрала в субботу. Нина открыла морозилку, убрала коробку подальше и спросила, зачем столько.

Виктор посмотрел на пакет.

— Ты же остаёшься.

Она поставила в мойку пустую кастрюлю, хотя собиралась сначала переложить из неё оставшуюся картошку, и пришлось доставать обратно. Виктор уже мыл руки в ванной и не видел, как она переставляет посуду во второй раз.

Нина разложила ужин. Он сел, взял хлеб, оглядел стол и спросил, где его бумаги. Она ответила, что отнесла в комнату, чтобы не испачкались. Виктор встал и пошёл за ними.

Слышно было, как он перебирает листы. Папки на письменном столе лежали в несколько стопок, одна на другой, и Нина положила принесённое на самое свободное место. Из комнаты он спросил, отдельно ли лежит маленький листок. Нина ответила, что всё вместе, как было.

Он вернулся с бумагами под мышкой, вытащил из середины клочок в клетку, посмотрел на записанное и убрал в карман рубашки. Остальное положил рядом с тарелкой.

— Здесь же еда.

— Я вижу.

Он приподнял край салфетки, убедился, что под ней сухо, и устроил бумаги у стены. Нина подвинула к себе соусник: на дне осталось масло, пришлось вытереть, прежде чем ставить.

Виктор попробовал картошку и сказал, что вкусно. Нина спросила, что за бумажка, за которой понадобилось вставать из-за стола.

— Телефон. Мамина сиделка в августе просит неделю. Дали женщину, которая может подменить. Завтра с утра позвоню.

Нина положила вилку.

Она знала, что такое неделя без сиделки у восьмидесятилетней женщины, которая не может найти собственный цветок на лоджии: новой придётся всё объяснять с самого начала, а дальше звонить и проверять, и неделя кончится как раз тогда, когда та начнёт что-то понимать. Нина сделала бы это лучше женщины с бумажки. Она взяла хлеб.

— Найдёшь, — сказала она.

— Найду.

В прихожей завибрировал его телефон. Виктор посмотрел на часы и сказал, что это с работы, перезвонит.

За ужином он рассказал, как утром вышел из дома без пропуска и обнаружил это только на месте. На проходной сидел человек, с которым он здоровался несколько лет; тот даже назвал его по имени, но впустить не мог: правила. Пришлось ждать, пока оформят, и объяснять женщине за стеклом, в какой организации он работает и к кому пришёл. Половину бланка она заполнила прежде, чем поняла, что пришёл он к себе.

Нина спросила, почему нельзя было взять данные из компьютера. Виктор развёл руками: женщина тоже сказала, что можно, но к тому времени уже всё записала. Теперь у него был пропуск, который полагалось сдавать на выходе, а он ушёл с ним в кармане и завтра снова будет объясняться.

Нина засмеялась и попросила показать. На фотографии он вышел недовольным, с поднятым подбородком, хотя обычно снимался охотно.

— Что тебе сказали перед снимком?

— Что я далеко. Надо придвинуться.

— А ты голову вытянул.

Он посмотрел на пропуск и тоже засмеялся. Нина вернула карточку, и Виктор положил её поверх телефона, чтобы утром не забыть.

После ужина она стала убирать со стола. Он остановил её, взял за кисть и потянул к себе. В руках у неё было две тарелки; пришлось поставить их обратно и освободившейся рукой опереться о край стола, прежде чем наклониться. Виктор поцеловал её и отпустил. Выпрямилась она медленнее, чем хотелось.

— Сядь. Я сейчас всё уберу.

Нина сказала, что ещё надо найти место для мороженого, он купил слишком большую коробку, и уже у раковины сообразила, что мороженое убрала сразу. Виктор ничего не ответил, отодвинул её от мойки и взял сковороду.

Она села. Пока он мыл, можно было отдохнуть, хотя смотреть на его руки было трудно: воду он включал, только намылив всё подряд. На дне мойки собрались ножи, которые Нина убрала бы первыми; она начала было говорить и остановилась, увидев, как он вынимает их, держа за ручки. Чистую тарелку он поставил в сушилку.

— Я там освободила. — Нина показала на шкаф. — Можно будет убрать.

Виктор открыл дверцу, посмотрел на сложенную посуду, взял синюю чашку, стоявшую у чайника, и налил воды прямо в неё.

— Тебе так удобнее?

Нина принялась объяснять про доску: раньше, пока её достанешь, приходилось всё отодвигать, а теперь она лежит у раковины. Виктор сказал, что на ней он обычно ничего не режет, для хлеба у него другая, маленькая, она стоит сбоку.

Нина открыла нижний ящик. Маленькая доска нашлась среди крышек; она сама её туда положила, решив, что деревянная подставка потемнела от горячего.

— Я думала, это под кастрюлю.

Можно и под кастрюлю, сказал Виктор, но он на ней режет хлеб. Нина вернула доску к стене. С одного края на ней шла светлая полоса, которой она раньше не замечала: здесь, за чайником, доска и стояла.

Он сполоснул чашку и оставил её у раковины. Нина посмотрела на свободную полку, куда чашку предполагалось ставить, и закрыла дверцу.

В большой комнате они сели рядом, и Виктор включил телевизор. Шла старая комедия, которую Нина тоже видела; она рассказала, что сейчас будет, и ошиблась. Он дождался конца сцены, посмотрел на неё и промолчал с таким удовольствием, что она толкнула его локтем.

Чуть позже она спутала два фильма с одной и той же актрисой, вспомнила, с кем та играла, и стала доказывать Виктору, что второй он тоже смотрел. Он действительно помнил и даже начал пересказывать дальше, хотя оба уже поняли, о чём речь, и пришлось попросить его остановиться: начало первого фильма она пропустила, а теперь пропускала и середину.

В половине десятого пришло сообщение от дочери: легла, всё хорошо. Нина спросила, не забыли ли воду. Лена ответила сразу: стоит. Нина положила телефон на тумбочку экраном вверх. Ей хотелось ещё позвонить и услышать голос, но дочь уже пожелала спокойной ночи, и начинать разговор после этого значило навязываться.

На кухне оставалась картошка. Нина вспомнила о ней, когда Виктор подвинулся ближе, сказала, что надо убрать в холодильник, и хотела встать. Он положил руку ей на колено, не удерживая, просто оставил там. Нина посмотрела на эту руку, придвинулась и поцеловала его возле уха. Картошка ещё тёплая, сразу убирать не стоит.

В спальне пришлось снимать покрывало, которое Виктор оставил расправленным. Нина стала его складывать, но оно было велико; он забрал у неё край, свернул как попало и бросил на кресло. Там лежала плоская подушка, которой она уже пользовалась. Нина подумала, что, если понадобится, достанет её, и села на кровать.

Ей хотелось, чтобы он поторопился. Когда Виктор наклонился к ней, она взяла его за плечи и сама потянула ближе, и от этого движения спину прострелило. Нина замерла, не отпуская его, и подождала, пока отпустит. Виктор поцеловал её в шею. Она повернула голову, подставляя другую сторону, и поняла, что, если он сейчас начнёт помогать ей лечь, всё придётся начинать сначала.

— Подожди.

Он остановился. Нина отвела его руку от поясницы.

— Дай я сама повернусь.

Виктор выпрямился. Она перебралась на подушку и легла на бок, и ему пришлось обходить кровать. Нина слышала, как он задел ногой край покрывала на кресле, и стала виновато объяснять, что днём слишком долго стояла. Навела порядок, называется.

Он спросил, сильно ли болит.

— Сейчас нет. Когда ты ко мне тянешься, я вот так выгибаюсь. Мне от этого больно.

Показывать ещё раз она не стала. Виктор положил ладонь на матрас у её плеча. Нина взяла его за запястье, подвела руку ближе к себе и попросила лечь рядом. Говорить это было неприятно: ещё вчера всё получалось без объяснений, а теперь надо было выбирать, что сказать, и успеть раньше, чем он начнёт угадывать.

Он лёг. Нина расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки, пропустив ту, что плохо проходила в петлю. Виктор помог и спросил, так ли теперь. Она улыбнулась. Он смотрел на неё, всё ещё ожидая слов, и Нина сказала, что да, так хорошо. Только свет пусть пока оставит.

С кухни доносилось гудение холодильника. Нина слышала его и раньше, когда задерживалась у Виктора до вечера, но сейчас это был самый громкий звук в квартире. Она лежала, положив голову ему на плечо, и пыталась понять, спит ли он. Стоило ей шевельнуться, он проводил ладонью по её руке. Нина не стала спрашивать.

Картошку убрал он. Она услышала, как открылся холодильник, а следом Виктор вернулся за стаканом, оставленным у кровати. Нина приподнялась выключить лампу со своей стороны, но он попросил подождать: не мог найти тапочку. Тапочка была под кроватью. Пришлось показать, где именно, и подождать, пока он её достанет.

Проснулась она от звука воды. Виктора рядом не было. За окном уже светило солнце, и сквозь неплотно задвинутые шторы полоса легла на край одеяла. Без двадцати восемь. Тамара должна была уже прийти к Лене.

Телефон лежал там, где она оставила его вечером. Новых сообщений не было. Нина проверила звук и положила телефон обратно. В ванной выключили воду; можно было вставать. Она согнула ноги и полежала так, дожидаясь, когда спина позволит повернуться. Услышав шаги, подняла голову, но Виктор прошёл мимо двери, и Нина полежала ещё.

Он был на кухне: звякнула чашка, зашуршал пакет. Нина хотела крикнуть, что сейчас придёт и всё сделает, но голос со сна вышел хриплый, и он не услышал. Она откашлялась, села и нашла тапочки, поставленные с её стороны кровати.

Виктор уже ел. Перед ним стояла маленькая сковорода ручкой наружу. Нина переступила через шнур зарядки, убрала его со своего стула и села. На соседней конфорке остывал ковшик.

— Тебе тоже сварил, — сказал он, показывая на яйцо. — Не знал, когда ты встанешь.

— Сколько варил?

Он подумал и сказал, что не засекал: поставил, когда пошёл умываться. Значит, вкрутую, решила Нина и достала с полки блюдце.

Чайник был горячий. Виктор налил ей чаю, вернулся к своему завтраку и посмотрел на часы: до выхода оставалось минут десять. Нина спросила, почему он её не разбудил.

Он пожал плечами.

— Ты спала.

Она постучала ложкой по скорлупе. Хотела успеть приготовить ему завтрак и сразу убрать вчерашнюю посуду. На сушилке стояли тарелки, вымытые им вечером, и их можно было переложить в шкаф, но для этого пришлось бы встать, а чай получился такой, что чашку было приятно держать двумя руками.

Виктор спросил, во сколько она поедет домой. После обеда, сказала Нина: надо забрать ещё вещи, и с Леной всё равно увидятся. Он предложил заехать за ней вечером, если она задержится. Нина сказала, что доберётся сама.

Пока он одевался, она очистила яйцо. Желток оказался мягким, как она любила. Нина хотела сказать об этом, но Виктор стоял у зеркала с телефоном; голос у него стал громче, слова короче, он объяснял кому-то, во сколько будет, и просил подождать его у проходной, раз пропуск у него всё равно временный.

Нина ела и слушала. Виктор вернулся на кухню за карточкой, лежавшей поверх телефона, взял обе, сунул в карман, но у двери остановился и вернулся поцеловать её.

Она отставила чашку и повернулась к нему. Он увидел очищенное яйцо и спросил, удалось ли хотя бы сварить.

— Хорошее получилось.

— В другой раз столько же, — пообещал Виктор и сам засмеялся: оба помнили, что времени он не заметил.

— А умывался ты сегодня долго?

— Недолго. Я с вечера чистый.

Выходя, он ещё раз проверил карман с пропуском.

Глава двенадцатая. Уже назначено

Для вторничного утра на листе не осталось места. Лена записала его сбоку, у сгиба, и повернула блокнот, чтобы сложить с двумя понедельничными выходами. Получилось две тысячи четыреста. В банке стоял такой же перевод, сделанный вчера, после того как Тамара помогла ей встать, и теперь сумму надо было перенести в расходы за месяц.

Воскресный вечер был оплачен с самого начала: мать могла не торопиться домой, Лена сама так и сказала, когда они разговаривали с Тамарой. А в воскресенье Нина позвонила и спросила, нельзя ли остаться до вторника. Лена уточнила у помощницы время и подтвердила оба утра и понедельничный вечер. Мать ответила, что тогда пока не будет собирать сумку.

За эти выходы она обещала отдать. Лена оставила рядом с суммой пустое место, куда можно будет вписать перевод, когда он придёт. Из расходов деньги всё равно пришлось вычесть сейчас.

Нина вернулась вчера с небольшой коробкой поверх вещей. Они с Виктором купили две чашки, ему большую, ей поменьше. Свою она привезла показать, повертела в руках, объясняя, что нарисовано с другой стороны, и убрала обратно не помыв. Лена попросила повернуть. Там был такой же кот, только со спины. Мать засмеялась и сказала, что сначала этого не заметила.

Сегодня коробка стояла в её комнате возле сумки, а сама Нина на кухне разбирала покупки, принесённые Ириной Павловной. Та приходила к ним по понедельникам и средам. Прошлой осенью мать впервые попросила её брать тяжёлое, что неудобно нести вместе с обычным пакетом, и с тех пор Лена заранее отправляла короткий список, а Ирина Павловна сохраняла чек, складывая его так мелко, что при расчёте его приходилось долго расправлять.

Сейчас они спорили про порошок. Нина просила маленькую пачку, а Ирина Павловна нашла только большую, на которую была скидка. С деньгами всё правильно, говорила мать, просто большую некуда поставить. Лена слышала, как открыли нижний шкаф и передвинули что-то возле ведра. Порошок поместился. Ирина Павловна пришла в комнату с чеком и папкой.

Лена освободила край стола. Свой экземпляр программы она нашла ещё вчера среди медицинских бумаг, хотя сначала искала в договорах. К приходу Ирины Павловны она распечатала и страницу, на которой начала писать, что ей теперь нужно. В верхнем углу осталась случайная строчка из рабочего файла; на экране Лена успела её стереть, а перепечатывать не стала.

Ирина Павловна прочла: «Рекомендуется хранить в сухом помещении», посмотрела на окно и улыбнулась.

— Это откуда?

— Из ящика для инструментов. Я ещё не закончила.

Ирина Павловна положила свою папку поверх этих слов. Она принесла копию действующей программы, чтобы посмотреть вместе: в понедельник, когда Лена спросила про новые часы, они договорились сначала разобрать, что уже есть и что придётся менять.

Нина зашла за чеком. Лена протянула его и сказала, что рассчитается за покупки сама. Мать ответила, что уже отдала, пусть только сохранит. Чек Лена положила к остальным, чтобы вечером внести в общие расходы.

Ирина Павловна читала, придерживая лист двумя пальцами. Их дневные встречи стояли в отдельном расписании к договору, и сами услуги в программе назывались длиннее, чем Лена привыкла о них говорить. Она помнила, как в прошлый раз переписывала на чистый лист пояснение, которое мать заполнила от руки: Нина умела поместить между строк целое предложение, поставив в нужном месте звёздочку, а к концу листа звёздочки уже некуда было выносить.

Тогда почти всю ежедневную помощь делала мать. Теперь эту фразу Лена прочла вслух и запнулась перед следующей. Ирина Павловна спросила, мама уже переехала или только собирается.

— Вчера вернулась, — сказала Нина от двери.

Лена обернулась. Мать принесла гостье стакан воды и держала его, ожидая, куда поставить. Лена подвинула блокнот.

— С пятницы меня не было. А так я пока здесь.

Ирина Павловна спросила, на какой срок нужно менять помощь. Лена ответила, что дальше они собираются жить раздельно, сейчас только начали пробовать. Мама будет у Виктора. Свадьба в августе.

Нина поправила стакан, стоявший слишком близко к бумагам, и сказала, что к августу надо бы всё устроить.

— До августа ждать не надо, — сказала Лена. — Я и сейчас сама плачу.

Мать посмотрела на неё и отступила от стола. Лена услышала свою фразу уже после того, как произнесла: при постороннем человеке получилось, будто она жалуется на мать. Ирина Павловна знала обеих не первый год, но Нина всё равно поспешила сказать, что с деньгами разберутся, а сейчас главное понять, кто сможет приходить.

Лена перевернула страницу. Там были расписаны утренние и вечерние дела. Начиналось с того, чтобы встать, дальше шли одежда и то, что она сама коротко называла душем. Вечером требовалось лечь. Два этих слова занимали на листе совсем мало места по сравнению с остальным.

Ирина Павловна попросила указать, сколько раз в неделю это нужно. Лена вписала семь и напротив утренней строки поставила такую же цифру. Полное мытьё в отдельные дни занимало дольше; это она вынесла ниже, чтобы не выходило, будто каждое утро длится одинаково.

Мать нагнулась посмотреть и, увидев время вечера, спросила, почему везде девять: в четверг ведь хочет позже. Лена взяла карандаш, приписала у четверга десять и посмотрела на Нину. Та уже читала следующую строку.

Ирина Павловна подвинула к себе расписание. Два дневных посещения, с которыми они жили до сих пор, оставались на месте. Лена провела от среды стрелку к вечеру и спросила, нельзя ли хотя бы один приход перенести.

Вечером у неё самой не получится, сказала Ирина Павловна. Кто сможет, надо спрашивать в отделении, вместе с пересмотром программы. Сейчас она может подтвердить только прежние дни.

— Но по времени это меньше. Вы же у меня дольше бываете.

Ирина Павловна посмотрела на стрелку и напомнила, что днём они делают другое. Сегодня, например, собирались поменять постель и закончить с бельём. Если дневной приход убрать, надо понять, когда останется время и на это.

Лена зачеркнула стрелку. Под ней проступил первый вариант расписания: она уже пробовала поставить на среду отца и только тогда вспомнила, что он ещё ни на какой день не согласился.

— Значит, это оставляем?

Ирина Павловна постучала пальцем по расписанию. Это уже назначено. Нужные утренние и вечерние часы она предложила расписать целиком, по всем дням, и с этим обращаться за пересмотром. Кто возьмёт эту помощь и в каком объёме, ответить сегодня она не могла.

Лена взяла чистый лист, но писать не начала. В черновике у неё набралось много пустых клеток, и каждую хотелось чем-нибудь заполнить, хотя бы именем человека, который ещё не обещал прийти. В прежней программе всё было определено и подписано; она несколько раз перелистала её, как будто надеялась найти что-то, пропущенное при первом чтении.

Ирина Павловна спросила, сохранились ли у неё сведения о выплатах, которые они смотрели весной. Лена открыла папку в компьютере. Пенсия после апрельского повышения была уже учтена, ежемесячная выплата стояла рядом, и к каждой строке были прикреплены документ и настоящее поступление на карту, чтобы не искать их всякий раз заново.

От Стаса она сначала поставила обычный месяц и тут же убрала часть: работу, отданную Вере, он оплачивать ей не будет. Месяц ещё не кончился, могли дать другое. Для этого она оставила пустую клетку.

Ирина Павловна сверила справку с записью и спросила, эта ли сумма приходит. Лена подтвердила и открыла банковскую страницу. Ирина Павловна прочла, вернулась к справке. Всё сходилось. Лена подождала, пока она дочитает до конца, хотя сама могла показать любую строку, закрыла оба документа и вернулась к своим часам.

На телефоне всплыло сообщение от Тамары: пятничное утро оставлять или Нина будет дома? Отвечать при матери Лена не стала. Она развернула лист с расписанием и положила его поверх банковской распечатки.

Ирина Павловна спросила, сколько берёт помощница. Услышав про восемьсот, посмотрела на две строки, утреннюю и вечернюю.

Это за приход, объяснила Лена. Если управятся быстрее, цена та же: Тамаре всё равно надо дойти до неё, а оттуда до следующего человека. В объявлении стояла цена за час, но до поминутной оплаты у них с Тамарой разговор даже не доходил.

Утро на месяц давало двадцать четыре тысячи. Лена записала это ещё перед первой поездкой матери, но тогда считали только пробу, и сумма стояла в стороне. Теперь рядом пришлось поставить вечер. Получилось столько же.

Сорок восемь. Лена прибавила к пенсии с выплатой то, что Стас заплатит за июнь без Вериных карточек, и вышло около пятидесяти. На всё остальное оставалось тысячи две.

Она начала отмечать дни, когда могла бы приходить мать. Отца ещё надо было научить; в воскресенье придётся позвать его уже на их обычный вечер. Если он возьмёт несколько дней, а государственную помощь удастся увеличить, расходы уменьшатся. Пока все эти дни приходилось считать по восемьсот.

Нина сказала, что за целый месяц сразу никто платить не собирается: она же здесь и сейчас поможет. Ирина Павловна предложила описать в заявлении нынешнее положение и предстоящий разъезд. Лена подвинула к себе черновик.

Она написала, что с двенадцатого июня мать часть времени живёт по другому адресу и ежедневную помощь они начали оплачивать. Окончательное раздельное проживание планируется после свадьбы. Это была правда; и всё-таки, перечитав, Лена стала искать, куда вставить про пробу.

Нина тем временем была уже на кухне и спросила оттуда, разобрать ли бельё до того, как Ирина Павловна будет перестилать. Ирина Павловна ответила, что возьмёт нужное сама. Лена оставила фразу как есть.

Вместе они дописали, какая помощь требуется и в какие часы. Ирина Павловна объяснила, куда подать заявление о пересмотре и с кем связаться, чтобы уточнить порядок, и записала на полях имя сотрудницы и номер. Лена повторила имя вслух, чтобы запомнить, и вернулась к началу. Из фразы про оплату она убрала слово «вынуждена». Без него получилось короче.

Пока Ирина Павловна меняла постель, Лена отъехала от стола. Плечо устало, пальцы начали соскальзывать с мыши; она положила руку на подлокотник и слушала, как встряхивают простыню. Чистый пододеяльник мать приготовила заранее, но он оказался уже одеяла. Ирина Павловна позвала её посмотреть, а Нина уверяла из кухни, что это тот самый комплект, которым пользовались весной.

Достали другой. Лена знала его по маленькой штопке у края. Мать показала, какой стороной надевать, чтобы штопка оставалась внизу. Ирина Павловна расправила одеяло, разгладила ладонями и спросила, хорошо ли так. Лена ответила, что так и надо.

Стул возле кровати освободили для чистых вещей. Нина принесла новую ночную футболку, ту самую, которую дочь отложила в субботу. Лена попросила убрать и объяснила про шов на плече. Мать вывернула футболку, нащупала шов и сказала, что можно попробовать распороть тесьму изнутри. Лена попросила пока не трогать: она сама посмотрит.

Ирина Павловна забрала старое бельё. Перед уходом сказала, что в следующий раз они закончат обычное и проверят, куда дошло обращение. Копию новой просьбы она взяла для заведующей, а подписанный экземпляр Лена оставила перед компьютером: его ещё надо было подать туда, куда ей объяснили, и сохранить подтверждение.

Пока мать провожала Ирину Павловну в прихожей, Лена снова открыла расчёт и вернула в расписание оба дневных визита. В пятницу Ирина Павловна придёт после двенадцати, и к этому времени Лене надо будет встать и доделать то, что сегодня не успели из-за заявления.

Наверху листа всё так же стояли две тысячи четыреста. Нина вернулась в комнату и спросила, сколько за неё нужно перевести Тамаре.

— Я уже перевела.

— Сколько получилось?

Лена назвала. Мать повторила сумму и спросила, входит ли туда воскресенье. Воскресенье было оплачено, сказала Лена. Это понедельник целиком и вчерашнее утро.

Нина достала телефон, посмотрела на экран и сказала, что сейчас на карте столько нет, завтра положит и отдаст. Лена промолчала. Ей хотелось напомнить, что деньги нужны до следующей пятницы, но сумму она уже назвала, и мать её слышала.

Нина задержалась у кровати, разглядывая футболку. Подцепила ногтем край тесьмы и показала: шов под ней тонкий, если убрать полоску, может выйти хорошо. Лена посмотрела и разрешила попробовать. Мать унесла футболку на кухню, где у неё стояла коробка с нитками.

Лена взяла телефон и ответила Тамаре, что пятничное утро остаётся, а ниже приписала про вечер: тоже, как договаривались. Тамара прислала время. Лена проверила его, внесла в календарь и вернулась к заявлению.

В рабочей папке лежало несколько вариантов. Она открыла последний, сверила с распечаткой и сняла подписанный лист телефоном. Пришлось переснять: в первый раз тень от руки закрыла часть строк. Лена отправила заявление, сохранила копию и записала, когда проверить ответ.

Нина заглянула спросить, будет ли дочь обедать. Через минуту, сказала Лена: надо ответить Стасу, который прислал фотографии новой партии и хотел знать, когда она сможет взять их в работу.

Она посмотрела на время и открыла снимки. На первом ящик для инструментов стоял крышкой к стене. Лена увеличила застёжку, нашла второй снимок, где её было видно сбоку, и стала читать присланное описание.