Czytaj książkę: «Мастер мрака: Фиор»

Глава 1

Этот рассказ об одном неизвестном человеке, который любил жизнь, любил звук таверны вечером и бесконечные авантюры, которые его преследовали на каждом шагу. Но не смотря на это этот рассказ не о том как рыцарь в сияющих доспехах спасает принцессу и живут они долго и счастливо. Это рассказ о простых людях, которые пытаются выжить. И о деяниях, которые они совершают в попытке сохранить хоть каплю гордости и голову на плечах.

И вот. На огромном материке Эргарон, в котором нашли место самые разнообразные культуры, расы и рельефы начиная от высоких серебряных гор, где куют сталь и творят искуство украшений народ дварфов, под чьими искусными руками рождается, как и очарование в глазах проходящих мимо людей, которые заметили блестящий кулон на нежной шеи придворной дамы, так и ужас в глазах сотни солдат при виде смертоносной баллисты. До густых лесов Люмия, где нашли приют самые разнообразные существа вдали от шумной суеты и интриг городов, Леса люмия славятся своими деревянными изделиями, самые быстрые корабли делают здесь из многовекового дерева Ход, так же как мебель, посуду и конечно самые красивые луки и стрелы для самых заядлых ценителей охоты, которые не жалеют и целого состояния, что бы добыть такое великолепное оружие.

Остальную землю поделили два королевства, которые не смогли найти мира в своем сердце и принять друг друга. Королевство Бьйорк находилось ближе к серебряным горам, где суровый нрав зимы отразился на людях и на их образе жизни, еда здесь была безвкусной, а клинки острыми, но это не значит, что жизнь, куда хуже чем в остальных частях Эргарона, Под суровой рукой своего правителя Бьйорк заслужил репутацию суровых воинов, которые бились как разъяренные медведи, но при этом честь и гордость у них была первом месте, где дочерей любили как принцес, а сыновьям прививали воинскую сноровку. В сравнении с королевством Фиор, где правила мудрая королева, чтилась аристократия, где все решалось балами и парадами, а кровь решала кто будет наследником престола или титула, Фиор славился своими лошадьми и виноделием, что приносило огромные средства, что бы поддерживать свои земли и людей, которые очень чтили свою правительницу.

Между двумя королевствами протекает река Нирал, которая и разделяет земли двух государств и здесь на перекрестке дракона, на котором по легендам очень давно была битва великого героя и не менее великого дракона, на котором герой взмахом меча отрубил дракону голову и тем самым поделил материк на северный и южный, в честь героя и назвали реку, которая и появилась после этого боя. Шел весьма не примечательный человек, каштановые волосы были туго затянуты в небольшой конский хвост, рубаха которая, когда то была белой стала цвета слоновой кости пара изношенных сапог и длинный плащ, что бы скрыть кинжалы за поясом и лицо от ненужных глаз, на плече он нес худую суму, в которой были его скромные пожитки, а может быть и вся его жизнь, откуда появился этот, человек никто не знает, но ходят много разных слухов, некоторые говорят, что его изрыгнул сам ад, другие утверждают, что его привели в этот мир дриады. Одни были восхищены его щедростью, другие проклинали за то что их обобрали до нитки в темном переулке, кто то говорит, что его благородности можно завидовать, а кто то называл его самым мерзким подлецом, но кто бы, что ни говорил это лишь слова, а каждый рассказывает свою историю.

Глава 1

Путь от драконьего перекреста был довольно долгим, а палящее летнее солнце фиора выматывает хуже долгого марафона по горам, воды, как и еды давно нет, ноги еле двигают, а голова такая тяжелая, что хочется взять ее подмышку и продолжать идти так, старый королевский тракт, вымощен кирпичом и низкий каменный забор вдоль дороги уже начинали выводить из себя, но пейзажи были неимоверными, лишь когда солнце обагровело склоны холмов подул легкий ветерок, и нос жадно вдыхал его. Легкий стук копыт отвлек от этого на данный момент самого увлекательного занятия, сзади медленно ехала повозка, нагруженная свежесрезанной травой, а за вожжами сидел старик, руки которого были как грубый точильный камень от долгих лет тяжелой работы, осанка больше походила на рыболовный крюк, а соломенная шляпа закрывала серые глаза. Странник помахал извозчику и тот остановил повозку.

— Чего надо? Ты ж поди из этих кто карманцы у людей шерстит, так вот нет у меня ничего, трава, да кляча.

Старик отвечал совершенно спокойно, и закралось ощущение, что это не первая его встреча с воротилами с большой дороги. Но при этом страх в его глазах так подло выдавал его фальшивую стойкость, что так и хотелось выбить все что есть под пятками у этого старика.

— Из всего уважения ко всем богам, храбрый старик, как ты заметил у тебя только трава и кляча, но не переживай я просто заплутал немного, и если ограблю тебя только советом, куда идти, и пару глотками воды с твоего позволения.

Нахмурившись старик засунул руку под сено и достал мех с водой и протянул страннику, но уже опасения отступили, или здравый смысл взял верх, если бы его и вправду хотели ограбить, то не просили бы воды, а просто отобрали все.

— Так значит, куда держишь путь, юноша, в Фиор поди, там сейчас в это время праздник проходит и вся молодежь туда сбегается как будто там наливают за просто так.

— Верно говоришь, давно не пил в Фиорское пряное и не щупал девок, но нет, работа нужна, а там говорят сейчас самое время для работы в порту, может быть в рыбаки подамся или еще куда, в двух словах пойду туда кому моя рожа покажется приличнее лошадиной.

Старик слегка улыбнулся, когда я вернул ему мех с водой, и жестом подозвал к задней части повозки, где расчистил место для того, что бы было удобно сидеть, свесив ноги с повозки и откинувшись на мягкую траву.

— Ну рожа у тебя действительно не как у аристократа, разве что чуть красивее его лошади.

— Особенно если нанести румяна и сбрую посимпатичнее подобрать.

Немного поболтав и обменявшись улыбками такими какие бывают только у незнакомых людей, которые не значат ничего, кроме легкого уважения к незнакомцу, старик закончил готовить место и жестом указал на него.

— Я подвезу тебя до ближайшей таверны, там ночь пережди и рано утром иди по этой же дороге, а к вечеру доберешься до Фиора, поедем хоть и не быстро, но зато это не пешком идти.

Кивком странник запрыгнул в повозку и лег на траву, и казалось, что она удобнее дворянских перин, а запах как у лучших парфюмеров Эргарона, с такими мыслями странник уснул, на сколько это было возможно, ход повозки был не ровным и каждый камень или яма отдавалась в спине. Ближе, к вечеру распрощавшись со стариком, оставившим его возле таверны, и принявшим советы как вести себя со здешними завсегдатаями, и почему не стоит нарываться на неприятности он вошел в здание.

Таверну наполняли замые разнообразные ароматы, начиная от восхитительного запаха мяса на вертеле, заканчивая резким запахом алкоголя разившем от посетителей. Простые столы и стулья не отличались искусной резьбой по дереву, в самом центе расположился очаг, в котором игриво прыгали крышки крышки котелков, а дым от огня устремлялся к высокому потолку, и выходил тонкой струйкой через отверстие. Переводя взгляд от потолка можно было заметить второй этаж, на котором за перилами находились гостевые комнаты, и возле них стояло еще пару столов, на котором расположились игроки в кости.

Пока Странник разглядывал помещение на наличие удобного места, он почувствовал резкий толчок в спину, развернувшись посмотреть кто или что это было он увидел коренастого мужчину от которого несло дешевым пивом и чесноком,

— Прошу прошения. — ответил странник, стараясь не грубить.

— Пшел прочь, собака! — и, в этот раз толкнув странника плечом он направился к своим приятелям сидевшим за столом и восхищаясь тем как он со мной разобрался.

Развернувшись и сделав вывод, что если он не будет искать конфликта, то конфликт обязательно найдет его он вышел из таверны, уйдя с постоялого двора он ловко подбросил небольшой кошель с монетами, который он срезал с пояса того мужика, когда он толкнул его во второй раз. — Ну ночевать можно и под деревом, а на ягодах далеко не протянешь. — Сказал сам себе странник и побрел в сторону небольшого подлеска.

Спустя некоторое время он все-таки нашел отличное место, но ночевать прямо под деревом идея не очень хорошая, даже если не дикие звери, то какая нибудь перебравшая пива компания захочет с ним познакомиться. Он принял решение устроиться на довольно большой ветке, где можно хоть и не очень комфортно, но безопасно переночевать, потерев руки и размяв ноги странник словно кошка забрался на дерево, где укутавшись в плащ заснул.

Утро. Первые лучи солнца светят сквозь ветви деревьев, а прохладный утренний ветер дует в открытое лицо, пастухи уже выгнали свой скот, а пахари вышли в поле пока солнце еще не прогнало прохладу. Открыв глаза странник лениво потянулся и посмотрел вниз. — Было бы неприятно проснуться с переломанной шеей. — приземление было не таким ловким как подъем результатом чего стала огромная прореха на плаще. — просто замечательно, придется немного прогуляться по местному рынку, хотя я и так это планировал. — Завернув плащ в тугой рулон он закрепил его у основания сумы, и зашагал в сторону рынка.

Рынок был под стать этому селению, такой же небольшой и скудный в плане товаров, и их качестве, вдоль раскатанной дороги стояли несколько палаток в которых продавались в основном инструменты для возделывания земли и второсортные кузнечные изделия, пройдя чуть дальше была палатка портного, и сложилось впечатление, что люди тут не покупают, а просто обменивают свою одежду с доплатой. Подойдя ближе к палатке за прилавком находилась смуглая женщина, зашивая очередную заплатку на пожелтевшей рубахе, странник поздоровался.

— Доброго утра, тетенька.

— Какая я тебе тетенька, глаза разуй остолоп.

— Прошу прощения миледи, я не приметил вашей аристократичной натуры, видимо, вонь с рыбного прилавка затуманила глаза. — демонстративно сделав поклон с ехидной улыбкой.

— А язык смотрю у тебя остер, ты случайно не из этих нахлебников, которые глотки рвут по тавернам? — отложив шитье в сторону она подошла ближе, оглядев с ног до головы странника. — хотя нет, те будут по приличнее выглядеть.

— В том и проблема госпожа, ваш покорный прибыл в ваш обитель для того, что бы стать чуточку опрятнее. — заметив в глазах торговки сомнения относительно того, что в карманах у него ничего нет он достал из кошеля несколько монет и положил на деревянный прилавок.

— Ну что ж, покорный, могу предложить тебе только вот это. — показав на комплект одежды больше подходящего для работы в конюшни нежели для путешествия. — ну и плащ на выбор.

— Ну на безрыбье как говориться и рак рыба, деваться некуда. — быстро переодевшись, оставив свою старую одежду, странник накинул на плечи темно синий плащ, который явно повидал многое, спросил у торговки. — подскажи пожалуйста, ты довольно много общаешься с людьми, так вот эти люди говорят, что-нибудь интересное, например, что сейчас происходит в Фиоре и как можно было бы подзаработать. — медленно протягивая блестящую монету к женщине.

— Только слухи, — убирая монету под подол фартука и, оглянувшись по сторонам, продолжила. — Говорят к сташей дочке императрицы сватаются очень много герцогов и лордов и каждый их визит заканчивается отказом, вся эта знать соревнуется у кого больше состояние и везут украшения и подарки роскошнее предыдущих, оно и понятно на кону стоит трон Фиора, а на счет работы я тебе не советник, можешь поспрашивать у других может они, что подскажут.

— Одним ответом на два вопроса. — подмигнув глазом торговке, странник развернулся и пошел по дороге в таверну.

От вчерашней обстановки в таверне ни осталось и следа, людей было мало, и в основном старики, те кто не может уже работать, и о ком заботятся дети. Подойдя ближе к стойке за коротой стоял плотный мужчина на грани преклонного возраста с лысеющей головой и пышными усами странник начал разговор.

— Доброго дня, хозяин, не найдется ли еды в дорогу желательно не портящейся на пару дней и на одного человека?

— Сушеное мясо вода и хлеб. — кротко и вяло ответил хозяин. — одна монета, деньги вперед. — добавил он тем же энтузиазмом.

— И еще хотелось бы знать, что вечерами люди обсуждают, кому косточки перемывают, что интересного рассказывают. — странник положил вместо одной монеты вдобавок еще две. — и кружку холодного пива.

Подняв бровь и посмотрев на странника, хозяин таверны с должной сноровкой налил пиво и поставил на стойку, затем убрав монеты за прилавок ответил. — Селение наше совсем рядом с фиором, но люд тут ночами совсем не добрый, нас не трогают да и ладно, а вот проходящие мимо обозы и кортежи, не стесняясь грабят, стража их все никак поймать не может или просто не хочет, но сегодня тут будет проезжать какая то знать некий лорд Броу аккурат по нашему тракту, так и стражу сюда направили, что бы в случае чего двух зайцев одним камнем, и разбойников изловить и знати угодить таким приемом.

— А знатные особы включая лорда, конечно же не знают, что они в качестве возможной приманки.

— Конечно, вот тут и стражи сегодня еще больше стало, но в основном возле тракта, сюда они не заходят, разве что один или два вечерами.

Пригубив пенного пива, и, немного расслабившись странник начал обдумывать ту информацию, которую он получил от торговки и хозяина таверны, пока ждал, что ему принесут припасы в дорогу. Как на пороге появился вчерашний коренастый мужик с топором в руках. — Ах ты грязный воришка! — завопил он на всю таверну, размахивая топором и брызжа слюной. — Это ты у меня украл кошель!

— Я? — притворяясь, что первый раз видит, этого человека ответил странник.

— Ты, ты, одежку новую прикупил, а теперь сидишь и пьешь за мой счет, селение у нас маленькое, а портниха на рынке так переживала за свои тряпки, что выложила сразу все, и к тому же на кошеле символ с волчьей мордой.

— Беги, парень. — Поставив мою сумку на стол с приготовленными припасами он кивнул в сторону открытого окна, не став медлить странник схватил сумку и, увернувшись от летящего в голову топора, скользнул под столом, махнув хозяину таверны на прощание, выпрыгнул в окно, коренастый мужик в силу своей массы не очень подвижный и не смог пролезть в окно, и ему осталось только рычать про то кто он такой, и кто его породил, отбежав недалеко от таверны странник замедлил шаг, но передышка была недолгой, позади бежал тот мужик в компании своих вчерашних приятелей. Единственный выход был бежать в сторону тракта, что бы стража если бы не схватила, то точно бы задержала их. С этими мыслями он ускорил бег и молился, что бы среди них не оказалось лучника. Как в следующий момент в ставни окна прилетела стрела. — ну он хотя бы не слишком меткий. — проговорил он про себя и продолжил бежать. Ныряя в узких улочках, между домами и людьми на горизонте появились стражники чем то очень увлеченные, если их внимание не привлекла погоня, что мчалась за странником. Оставалось лишь несколько рывков до того, что бы перепрыгнуть низкий каменный забор и натравить стражников на погоню, которая его преследовала, но, преодолев забор и сделав испуганное лицо странник заговорил жалобным голосом. — помогите за мной гонятся какие-то бандиты и думают, что я их обокрал! — Но, не успев договорить он застал немую сцену, на тракте лежал человек в одеждах кучера истекший кровью, а стражники окружили экипаж, в которой находился по всей видимости лорд Броу, а вокруг стражников превосходящим числом собрались вооруженные люди всех типов и оттенков, явно с намереньем ограбить богатово лорда, что везет подарки для дочери императрицы. — Ходд, тут еще подоспели! — заметив странника и его преследующую компанию, которая уже догнала обидчика, предупредил один из стражников.

— Нет, все не так, я не с ними!— ответил странник, но он был всего лишь одним из тех кто хочет поживиться добычей в глазах стражников.

— Горк! Вот где ты шлялся? Ты совсем умом тронулся ты же знаешь, что сегодня важный день, и нужны все люди, до единого. Судя по всему моего преследователя звали Горк, а это был их вожак, под два метра ростом и ужасно шепелявый, носил точно такую же татуировку волка, как и на кошеле Горка, татуировки виднелись и у остальных, кроме компании Горка, видимо, они спрятали их под одеждами, что бы не выделяться в селении и не привлекать внимания стражников.

— Я гнался за этим уродом, он мои деньги вчера украл и…

— Заткнись! Тебе не хватает сил и ума, что бы поймать наглого воришку, и ко всему ослушался моего приказа. — видимо, диалог несколько затянулся, и все по немногу начали терять терпение. — Я позже с тобой разберусь, а сейчас будьте добры принесите мне золото этого павлина, и мы наконец свалим из этой дыры.

Первым движением стражник, стоявший ближе всех к разбойникам и державший в руках длинную глефу вонзил её противнику в голову, это послужило сигналом к тому, что бы все рванули друг на друга, в этом хаосе странник решил воспользоваться положением и тихо выйти из поля брани, как только он обошел яростно сцепившихся между собой людей, открылась дверь дилижанса, и лорд Броу оказался лицом к лицу к страннику, лицо его отражало страх скорой расправы над ним, его аккуратно подстриженная борода и усы растрепались, а дыхание было как у раненой лошади.

— Ты, помоги мне, мне нужно срочно добраться до Фиора, я лорд земель Броуди, я тебя… — не успев договорить ему в череп с ювелирной точность прилетел знакомый топор, и тело лорда рухнуло обратно в открытую дверь.

— А ну иди сюда. — зарычал Горк. — мы с тобой еще не закончили.

Схватив странника за шею он прижал его к дилижансу, выхватив кинжал из-за пояса странник полоснул руку Горка, и ему пришлось невольно отпустить его. На минуту Горк растерялся и прижал открытую рану ладонью, и эта минутная заминка стоила ему глаза, который остался на кончике кинжала.— Ой, это твоё? Я положу это вот тут, подбери как будет время. — Ярость этого коренастого мужика словно неконтролируемый пожар сжигал все что ему попадется под руку. Он взревел и, разбежавшись сбил странника с ног от чего тот влетел в открытый дилижанс вместе с ним. От такого мощного толчка лошади и без того слишком напуганные вырвались из поводьев, что держал стражник и рванули по дороге. Биться в тесном пространстве дурная затея, но другого выхода не было, сжав кинжал в руке странник набросился на еще не успевшего поднять Горка, но лишь поцарапал его прочную кожаную броню.— ты думал, что все будет так легко, жалкая псина?— ударив странника тыльной стороной ладони. И, прижав его к полу, спросил Горк. После хорошего удара у странника потемнело в глазах, а после он почувствовал две массивные руки у себя на шее. Он сопротивлялся изо все сил, но масса Горка была больше да и сил в руках тоже. Странник сделал попытку достать нож из-за спины, но Горк, заметив это, наступил ему коленкой на руку.— а ты очень скользкий, как червяк которого я сейчас раздавлю. — Ритмичный бег лошадей сменился большими скачками, когда они сошли с ровной дороги и свернули в сторону леса. Нужен лишь был один момент, когда хватка ослабнет, но сознание тоже покидало странника и в глазах постепенно темнело. Резкий удар колес о землю и дилижанс, перевернувшись дал шанс страннику освободиться от хватки, но дилижанс уже падал вниз с крутого склона. И от удара о массивную деревянную лавочку странник потерял сознание.

Глава 2

Сознание возвращалось рывками, будто кто-то нехотя тянул его из тёмной воды за волосы. Первое, что он почувствовал, — резкая боль в боку и вкус крови во рту, а второе — что лежит он не на дне оврага, а на чём-то мягком и пахнущем травами. Первой его мыслью было о том, что что стало с Горком и погоней, но, осмотревшись по сторонам, он увидел только хрипящего Горка которому повезло меньше и его грудь проткнула острая и массивная ветвь поваленного дерева. Слегка пошатываясь как полотно ткани на слабом ветру странник подошел к Горку, опустившись на одно, колено он достал свой кинжал, Горк из последних сил пытался удержать руку с клинком, а его глаза выдавали дикий страх перед смертью. — Уж лучше так, чем мучаться, тебе не будет больно, я обещаю. — Горк пытался, что то сказать, но воздух покидал его легкие, заполняя их кровью, он убрал руку с клинка и закрыл глаза, странник верным ударом проткнул сердце бедняги. — Пусть боги позаботятся о твоей грешной душе. — Вытерев кинжал и убрав его на привычное место, он опять обратился к нему, а точнее к его телу. — И ведь сдержал — единственное моё обещание, которое ничего не стоило. — После странник вернулся к повозке из которой на половину вываливалось тело лорда Броу. Оттащив тело от повозки странник принялся осматривать повозку внутри на наличие ценностей и еды. — Пусто! — чуть ли не рыча выдавил он из себя. — Я не понимаю, что то же должно тут быть, даже еды тут нет, не-говоря уже о деньгах или подарках, возможно все самое, ценное осталось в других обозах, а здесь он предпочитал пространство. А это еще, что такое. — Под лавкой он нашел маленький деревянный ларь, открыв его, он увидел письмо, которое было адресовано лорду Броу.

«Достопочтенный лорд Броу, наследник и будущий правитель земель Броуди, вашу кандидатуру сочли уместной для того, что бы позволить вам свататься на старшей дочери императрицы, просим прибыть в Фиор в кротчайшие сроки для проведения смотрин, доказательством и пропуском в императорский замок будет служить это письмо»

Странник, усевшись рядом с телом лорда Броу, разразился ужасно громким смехом. — Выходит что я чуть не подох за пустой дилижанс и мертвеца впридачу, худшего расклада и придумать нельзя. — Но спустя несколько минут придя в себя заговорил с бездыханным телом лорда. — Ну что, друг, позволишь примерить твою одежду? Я то не слишком смахиваю на аристократа из земель Броуди. — Стянув одежду с тела лорда, странник оттащил тело к оврагу, переодел его в свою одежду и сбросил в него, где позже им займутся дикие звери. Закончив разбираться с телом он переоделся в шикарные одежды. Кадый шов отражал профессионализм мастера, сшивший эту одежду. Лиловый кафтан плотно прилегал к телу, рубашка с жабо непривычно натирала шею, атласные ленты обрамлявшие рукава придавали бы изящности этой одежды если бы она не была такой испачканной кровью и грязью. Накинув темно красный суконный плащ он покинул место, где он чуть не погиб и где по воле случая ему предоставилась удачная возможность пробраться в императорский замок и предстать перед императрицей и её дочкой. Основной часть его плана было втереться в доверие, и, притворившись что он потерпел нападение на свою персону тем самым, вызвав жалость, он подгадает момент и неплохо поживится в сокровищнице императрицы.

Выходя из темной чащи леса на её окраине он увидел лошадь одну из тех, что везла дилижанс, которая зацепилась поводами за дерево и не могла вырваться из мертвой хватки природы, увидев странника, она подняла голову и, посмотрев с недоверием, продолжала свои попытки освободиться. — Тише девочка, тише я не трону тебя.— Ласково сказал странник, приглаживая гриву лошади. — У меня к тебе будет очень важная просьба, поможешь мне? Мне нужно добраться до города, а взамен у тебя будет крыша над головой и свежее сено, договорились. — лошадь будто услышав и поняв его перестала вертеться и позволила себя освободить. — Будем считать, что это «да». Вскочив на лошадь и повернув поводья в сторону города он, пришпорив лошадь галопом поскакал по дороге.

Скача по дороге были видны главные ворота города у которых собралась очередь из желающих попасть в город, подъехав прямо к воротам, странник направил свою алебарду в сторону странника.

— Эй что такое, а? Ты не видишь люди тут, куда прёшь без очереди, разворачивай свою клячу и вали в конец очереди или я тебя сейчас сброшу мордой в грязь!

— Ты как разговариваешь с лордом? Ты чернь! Я тут по приглашению её величества, на мой эскорт напали и мне чудом удалось уйти от них, а еще я очень устал и если ты, ленивая псина, не поторопишься меня пропустить ты эту грязь будешь жрать до конца своей жизни, и твоим детям еще хватит. — На крики начали обращать внимание люди, что стояли в очереди, странник показал письмо, что было его билетом в город.

— Прошу прощения, лорд, я не думал, что это вы мы отправили людей на ваши поиски, но пока еще никто не вернулся, поговаривают что в этой резне никто не выжил. Прошу проезжайте. — быстро растолкав людей, которые начали возмущаться, тому какое он имеет право въезжать в город без очереди.

— Вот уже лучше. А то я уж решил, что в Фиоре мундир стражи носят только те, кто умеет орать на лошадь. — обронил странник и, не удостоив стражника взглядом, тронул коня.

Мысли уже Вошедшего в роль лорда Броу, забивали голову как Фермер забивает амбар на зиму. Нужно было привести себя в надлежащий вид, прежде чем идти ко двору императрицы, провести разведку и порасспрашивать о том есть ли еще кто то из Броуди, ведь если вскроется вся правда о том, что он самозванец его просто повесят, и самая главная проблема состояла в том, что в кошеле Горка остались жалкие гроши.

Первым делом странник решил навестить Бани, что бы смыть с себя и одежды кровь и грязь. Прибыв к местным баням. Он вошел внутрь, поздоровавшись с хозяином. Бани Фиора оказались не чета тем дымным заведениям, где странник когда-то смывал с себя чужую кровь после неудачных ночей. Здесь пахло не щёлоком, а разогретыми травами, и камень под ногами был гладким, как спокойная вода. Навстречу ему вышел банщик, тощий, с лицом человека, который за годы службы выучился кланяться ровно настолько, чтобы не задавать лишних вопросов, но и не упустить ни одной монеты.

— Доброго дня хозяин, я бы хотел привести себя и свою одежду в порядок, надеюсь у вас тут можно добиться идеальной чистоты тела и лавандового запаха моего натерпевшегося приключений камзола?

— Добро пожаловать в наши купальни, одежду можете оставить скоро она будет сиять, а мыло и полотенца сможете найти внутри. — посмотрев на окровавленный камзол и плащ хозяин бани искривил брови, явно сомневаясь в том, что у него есть деньги. — Только оплата господин вперед.

— Конечно, конечно. — Странник полез в свой кошель, в котором было пару монет, что я явно не хватило бы расплатиться. — Я могу рассчитывать, что эти пару монет станут авансом, я пожаловал к вам в город по приглашению её величества и поехал вперед от своего эскорта, где попал в засаду бандитов, как только прибудет моё сопровождение я заплачу вам в два раза больше.

— Тяжело нынешней аристократии? Оно и понятно все хотят пригреться у короны и дочурку нашей императрицы в придачу забрать. Поэтому и бегут сюда со всего материка, что даже жизни не жалеют и без охраны скачут лишь бы успеть. Что тоже свататься приехали?

— Что есть, то есть скрывать не стану, ну так как уговор? — высыпав горсть медяков на стойку и протянув руку хозяину бани спросил странник.

— Ладно. — переводя взгляд с жалкой горстки монет на дорогой кафтан пробурчал банщик. — Черт с ним, только не забывайте. В два раза больше! — сделав акцент на обещанную сумму он забрал деньги со стойки и подозвал мальчика, который вскоре унес грязную одежду, дав взамен той более простою, но чистую.

Банщик проводил его в дальнюю парную, где пар стоял столбом и в воздухе чувствовался аромат можжевельника. Набрав ковш теплой воды он вылил его на себя и розовая вода начала стекать с его тела и утекать в щели между камнями. — Это лорд Броу смывается, по капле, словно покойник утекает в землю. С ухмылкой сказал странник и продолжил приводить себя в порядок. Он вдруг замер над медным тазом и уставился на собственные руки. Вот где пряталась беда. Руки у него были не лорда. Ладони жёсткие, в мозолях от верёвок и кинжалов, на костяшках старые побелевшие шрамы, а поперёк левого предплечья — длинный рубец, подарок одного трактирщика, который слишком хорошо держал нож. Настоящий лорд Броу всю жизнь, верно, не держал в руках ничего тяжелее поводьев да пера, и кожа у него была бы белая, как у девки, что не выходит на солнце. А это тело выдаёт опытного убийцу раньше, чем тот успеет раскрыть рот.

Выйдя из бани, где он только что смыл с себя грязь кровь. Решил прогулять по городу и узнать, что говорят люди, пока вещи лорда Броу не привели в надлежащее состояние. Нужно было узнать о том сколько женихов сейчас в замке, с кем из прислуги можно поговорить, что бы узнать, что твориться в замке и есть ли кто-нибудь в городе из Броуди.

Город к вечеру зашевелился, как муравейник, в который сунули палку. Странник, в одежде простолюдина, которая не привлекала к себе внимание, но зато вымытый и пахнущий лавандой, шёл вдоль лавок и ловил обрывки разговоров, как нищий собирает крошки. Чужие имена, чужие заботы, но из каждого угла торчало одно и то же слово, как заноза: смотрины.

В таверне у рыночной площади он взял кружку пряного вина, на которое денег хватило едва-едва, и устроился у окна, где за спиной гремели кости и лились сплетни. Двое купцов, из тех, что наживаются на чужом тщеславии, перемывали кости очередному жениху.

— Опять отказ, уже третий за сезон, — купец поморщился, как от кислого вина. — Приехал с подарками, уехал обратно вместе с ними и с распухшей гордостью.

— Дочка у нашей государыни разборчивая, — поддакнул второй. — Герцоги ей не годятся, лорды не годятся. Поговаривают, она и на императрицу-мать не смотрит, всё в башне сидит, книжки читает.

— Книжки! — хохотнул первый. — Скорее уж мать ей жениха выбирает, а дочке никто не мил, потому что приданое у неё не золото, а трон, и каждый, кто приезжает, больше на трон и зарится.

Странник отхлебнул вино и улыбнулся в кружку. Трон, стало быть. Не сокровищница, а целый трон. Аппетит у него рос быстрее, чем хотелось бы.

Но вечер перестал быть приятным, когда у стойки заговорили о другом.

— А слышали, лорд Броу едет, из земель Броуди? Наследник, говорят, затворник, из поместья носа не казал лет десять.

— Это который без охраны по тракту скачет? Не смеши, у Броуди каждый медяк считают, откуда им на охрану.

— Да прям уж, каждый медяк считают это верно, зато за их лошадьми знать едет со всего материка.

— Зато, говорят, мать у него строгая, из Бьйорка родом. Сама бы приехала, кабы не хворала. Сына за уши на смотрины тянет, всё семейство на этом браке держится.

Странник замер, не донеся кружку до рта. Затворник, десять лет не выходил из поместья, мать из Бьйорка, считающая каждый медяк. Видать золото у Броуди не в сундуках, а в табунах. Что никто в Фиоре не знает его в лицо, это на руку. Но у каждого такого затворника есть слуги, кормилицы, дядьки, которые помнят его с пелёнок. И если хоть один из них сейчас в городе, то чужой кафтан не спасёт.

Он допил вино залпом и поставил кружку с таким стуком, что купцы оглянулись.

— Господа, — странник осклабился, как только он умел, — не подскажете, где тут сыскать человека из Броуди? Земляка повидать хочу, по дороге всех своих растерял.

Купцы переглянулись, и тот, что поморщился, пожал плечами.

— Кто ж их знает, мил человек. Слышал я, будто при замке кто-то из Броуди служит, конюшим вроде. А может, и брешут.

Странник поблагодарил и вышел на улицу, где уже стемнело. Конюший из Броуди. В замке. Там, куда ему завтра идти с письмом и с чужой рожей.

Наутро странник натянул вычищенный кафтан лорда Броу, который за ночь пах уже не чужой смертью, а лавандой, сунул письмо за пазуху и двинулся к замку. Дорога к императорскому дворцу была вымощена так ровно, что по ней хотелось плыть, а не ехать, лошадь он взял с собой, что бы исполнить данное ей обещание.

У ворот его встретили двое стражей, и письмо сработало лучше, чем он смел надеяться. Едва стража пробежала глазами по имени, створки распахнулись, и перед ним поклонились так, будто он уже вошёл в семью. Странник шагнул во двор, где пахло сеном, и конским потом, где он заметил, что половина лошадей в стойлах из бройдских табунов. Спешившись с лошади и ведя её за поводья он прошел дальше во двор.

И тут его окликнули.

— Лорд Броу?..

Голос был молодой и дрогнул на конце, как тетива. Обернувшись, странник увидел парня в кожаной куртке конюшего, с соломой в волосах. Парень смотрел на него так, как смотрят на человека, которого знал с детства и вдруг перестал узнавать.

— Простите, милорд. — Конюший шагнул ближе, вглядываясь. — Не признал вас. Десять лет, шутка ли. А вы всё такой же... только борода у вас, помнится, гуще была. И шрам над бровью. Или то у вашего батюшки?

Странник улыбнулся самой тёплой из своих улыбок, от которой у честных людей начинало сводить живот.

— Память у тебя, земляк, завидная. Только борода, как и шрамы, — вещи изменчивые. А вот конюшня, я гляжу, на месте. Покажи-ка, куда мне коня поставить. С дороги устал, как собака.

Он зашагал к конюшне, и конюший, помешкав, двинулся следом, всё ещё вглядываясь в его затылок.

Внутри было полутемно и тепло, как в животе у доброй скотины. Лошади жевали овёс и не обращали на вошедших внимания. Конюший наконец решился:

— Милорд, не в обиду, что спрошу... А кто у вашей матушки сейчас при конюшне в Броуди? Я помню, дядька Халвар был, а потом...

— Халвар помер. — Странник не обернулся, разглядывая стойла. — Лошадь лягнула.

— Лошадь? — Конюший остановился. — Не лошадь лягала Халвара, милорд. Халвар сам с крыши упал, черепицу чинил. Лошадь его и не трогала.

Тишина в конюшне стала плотной, как слежавшееся сено.

— Ты прав, — тихо сказал странник. — Перепутал. Упал с крыши. На лошадь.

Он развернулся. В руке уже был кинжал, тот самый, что знал дорогу по чужим рёбрам. Конюший успел разинуть рот — не для крика, а от изумления, — и странник шагнул ему за спину, зажал ладонью рот и вошёл лезвием под нижнее ребро, снизу вверх, по-воровски, без лишнего шума.

Конюший обмяк. Странник держал его, пока тот не перестал дрожать, потом усадил в дальнее стойло, спиной к яслям, и прикрыл попоной, будто конюх прилёг передохнуть.

— Вот ведь, — прошептал он, отряхиваясь. — Всю жизнь за лошадьми ходил, а кончил, как его дядька. Почти. Только без крыши.

Он оглядел конюшню. Лошади по-прежнему жевали. Никто ничего не видел, кроме одной гнедой кобылы, что смотрела на него большим тёмным глазом и медленно двигала челюстью.

— А ты ничего не видела, — сказал ей странник и поправил попону так, чтобы из-под неё не торчал сапог. — И ежели вдруг видела, — добавил он, выходя, — тоже помалкивай. Болтливые лошади долго не живут.

К выходу из конюшни он выровнял дыхание и снова стал лордом Броу: прямая спина, подбородок чуть выше, чем удобно, и взгляд, который смотрит сквозь людей, а не на них. Управляющий, встретивший его у главной лестницы, был из тех, кто за годы службы выучился кланяться одинаково и перед наследником, и перед висельником, лишь бы бумага была в порядке. Бумага у странника была в порядке, а вот про мертвеца в конюшнях управляющий пока не догадывался.

В зале для смотрин пахло воском и чужим тщеславием. С десяток женихов стояли вдоль стен, как на смотринах не невесты, а их самих, и каждый старался не дышать громче соседа. Странник заметил герцога с гербом больше собственной головы, лорда, у которого от волнения дрожала борода, и ещё десяток таких же, кто приехал сюда с сундуками и уедет с распухшей гордостью. Он стал в заднем ряду, где темнее и откуда удобнее считать двери.

Императрица восседала на возвышении, и он сразу понял, почему про неё говорят «мудрая», а не «добрая»: глаза у неё были холодные, как вода в колодце, и она оглядывала зал, как торговка оглядывает овец перед тем, как назвать цену. Рядом, на шаг позади, стояла та, ради которой всё это устроили, и при этом смотрела в сторону, будто смотрины идут не о ней.

— Лорд Броу из земель Броуди, — выкликнул герольд, и по залу пошло то самое шушуканье, какое странник уже слышал в таверне. Затворник. Десять лет не вылезал. А теперь стоит здесь, живой, в лиловом кафтане.

Он шагнул вперёд и поклонился ровно настолько, чтобы не уронить ни капли достоинства и не поднять ни одной брови.

— Ваше величество, — голос у него вышел спокойным, как будто он всю жизнь только и делал, что стоял перед коронами. — Дорога к вам оказалась длиннее, чем я рассчитывал. На тракте меня ждали не только серая пыль и добрые попутчики, но и люди, которым чужой кафтан дороже чужой жизни. Эскорт мой полег, я же добрался в одиночку, ибо негоже заставлять столь достойный дом ждать.

Это была хорошая ложь, потому что в ней почти всё было правдой: люди, которым чужой кафтан дороже жизни, действительно повстречались ему на тракте. Только кафтан, о котором шла речь, теперь был на нём.

Императрица чуть наклонила голову, и странник не мог понять, то ли она его слушает, то ли уже считает, сколько стоит его наследство. А вот принцесса впервые подняла взгляд.

Она посмотрела на него не так, как смотрят на очередного жениха, и не так, как смотрят на раненого. Она смотрела, как смотрят на человека, который вошёл не с той стороны и сам ещё не понял, что его уже прочитали. Странник встречал такой взгляд один раз в жизни, у человека, который знал о нём всё и не выдал его ни словом.

— У вас, милорд, — сказала она негромко, но так, что услышал весь зал, — кафтан сидит так, будто сшит на другого.

По залу пробежал смешок, тот самый, которым встречают всё, что выбивается из ряда. Странник улыбнулся, и это была первая за весь день улыбка, которая ничего не стоила.

— Дорога, ваше высочество, перекраивает человека быстрее любого портного. Впрочем, вы правы: под этим кафтаном я весь вечер чувствую себя так, будто надел чужую шкуру.

Он не соврал ни в одном слове, и именно поэтому, сказанное прозвучало так, что принцесса на секунду перестала смотреть сквозь него.

А потом вернулась к своим книгам — тем самым, о которых говорили в таверне, — и странник понял две вещи. Первая: эта девушка опаснее половины ножей, что он носил за поясом. Вторая: труп в конюшне — не последняя его забота в этом замке, потому что здесь, в этом зале, появился кто-то, кто умеет читать не только книги.

Императрица Морвейна не стала тянуть, как тянут плату за помол те, кому она не по карману. Она чуть подалась вперёд, и зал сделался тише, чем сундук, который только что заперли.

— Скажите, лорд Броу, — начала она тем голосом, каким зачитывают не просьбы, а приговоры, — как поживают ваши конюшни? Говорят, в Броуди лошади дороже людей.

Странник поклонился ровно настолько, чтобы выиграть секунду, и уже набрал в грудь воздуха для красивой лжи про табуны. Но ответить ему не дали.

Книга захлопнулась с таким звуком, с каким захлопывают дверь перед носом незваного гостя. Лиара поднялась. До этого вечера она сидела на шаг позади матери и смотрела в сторону, будто смотрины идут не о ней, а теперь встала так, что весь зал понял: смотрины только начинаются.

- Не надо про конюшни, — сказала она, и голос у неё был ровный, как полка, с которой она только что сняла книгу. — Матушка спрашивает из вежливости, а я из любопытства. А любопытство, милорд, у меня без вежливости. Скажите лучше, какой герб у вашего дома и что на нём нарисовано.

Странник улыбнулся самой тёплой из своих улыбок. Герб. Вот же гадость. В письме, что лежало у него за пазухой, был герб императрицы, а не Броуди, а чужого герба он не выучил, потому что мёртвый лорд не успел его показать.

И тут до него дошло, откуда у принцессы такие вопросы. Не из любопытства, а из чтения. Про эту девушку в таверне говорили, что она не вылезает из книг, и он-то, дурак, решил, что романы, а в этих книгах были родословные, щиты и гербы. Каждого жениха, что являлся в этот зал, она разбирала по имени, по гербу и по греху ещё до того, как тот успевал поклониться, и его, лорда Броу, наверняка прочитала от первой страницы до последней.

- На гербе, ваше высочество, конь, — ответил он, не моргнув. — Какой же ещё. Земли Броуди, стало быть, табуны.

- И сколько у коня ног? — спросила Лиара, и по залу пробежал тот самый смешок, которым встречают всё, что выбивается из ряда.

- Четыре, — сказал странник. — Но по утрам, клянусь, бывает, что пять.

Зал грохнул. Лиара не улыбнулась, только склонила голову набок, как смотрят на человека, который упал и ещё сам не понял, что сломал.

- А дядьку вашего при конюшне как звали? — спросила она. — Вы же десять лет не вылезали из поместья, должны помнить всех по именам.

Вот тут странник впервые за вечер почувствовал, что пол под ним чуть тёплый, как доска, по которой только что прошёл покойник. Халвар. Он знал имя, и знал его не оттуда, откуда следовало. Конюший в конюшне уже лежал под попоной, и имя его дядьки было последним, что этот конюший выговорил.

- Халвар, — сказал он тихо. — Добрый был человек. Лошадей любил больше, чем людей.

Он не соврал. Конюший любил лошадей, а его племянник сейчас рядом с ним, только Лиара не знала, что именно это он имеет в виду, а странник не собирался ей объяснять.

- Верно, — сказала Лиара, и странник едва удержал дыхание. — Халвар. Только дядькой он был не вам, а вашему конюшему. У вас при конюшне дядьки не было вовсе.

Тишина в зале стала плотной, что её казалось можно потрогать. Странник понял, что его только что проверили, и проверка эта была не из тех, что проходят с первого раза.

- Память моя, ваше высочество, — сказал он, — как дорога к вашему замку: длинная, и местами на ней стоят не те, кого я оставил живыми.

Императрица смотрела на дочь, потом на него, и в её глазах, холодных, как вода в колодце, мелькнуло что-то похожее на счёт. Она считала.

- Что ж, — сказала Морвейна наконец, — не всякому жениху удаётся за один вечер рассмешить зал и озадачить мою дочь. Погостите при замке, лорд Броу. Мы присмотримся, вы присмотритесь.

- Почту за честь, ваше величество, — поклонился странник и уже собрался отступить в задний ряд, где темнее, но Лиара не села.

- Завтра, — сказала она ему в спину, — покажете мне ваших коней. Я сама взгляну, правда ли у них по пять ног.

Странник, не оборачиваясь, улыбнулся. Сокровищница была ближе, чем когда-либо, но между ним и ею стояла девушка, которая умела читать не только книги, а теперь, похоже, собиралась читать ещё и лошадей. Он вышел из зала в коридор, где факелы чадили и пахло мокрым камнем, и только там позволил себе выдохнуть. Пять ног. Завтра она будет считать ноги, а послезавтра, глядишь, вспомнит, что у лорда Броу была родинка за левым ухом, которой у странника отродясь не водилось. Нужно было упредить её любопытство — подсунуть ей что-нибудь поинтереснее собственных коней.

Глава 3

Замок стоял так, будто его не строили, а вырубили из одной скалы и забыли снести. Стены его, чёрные от времени и копоти, поднимались до того высоко, что в полдень двор оставался в тени, как на дне колодца, и только к вечеру солнце добиралось до бойниц, точно проверяя, не застрял ли кто между камнями. С зубцов свешивались на цепях флаги дома Фиор, но ветер здесь, у самых верхних переходов, не трепал их, а рвал, как зверь рвёт то, что ему не досталось.

Покои лорду Броу отвели такие, что в них можно было заблудиться, не вставая с кровати. Слуга, бледный, как недопечённый хлеб, вёл странника по коридорам, и с каждым поворотом замок делался всё больше, а странник всё меньше.

Коридоры эти были не прямыми, а словно решали по пути, куда им свернуть. Свет в них падал из узких окон, прорубленных высоко, под самый потолок, так что по полу ложились косые клинья, а между ними стыла тьма, в которой не было видно ни пола, ни собственных ног. Стены на ощупь были мокрыми, и где-то сверху, за каменной кладкой, всё время капало — монотонно, как часы, которые ходят только в одну сторону. На поворотах стояли пустые ниши, а в нишах — остатки статуй, у которых давно не хватало то рук, то лиц, и теперь они сторожили коридоры, как слепые, что прислушиваются к шагам.

Слуга, что шёл впереди, был одет в ливрею дома Фиор — тускло-серую, как зола, с жёстким воротником, натиравшим ему шею, и с гербом на груди, вышитым так мелко, что издали казался пятном. Ливрея была ему велика: плечи висели, рукава он подворачивал не раз, и видно было, что досталась она ему не по росту, а по очереди. Таких, как он, в замке было больше, чем ступеней: все в сером, все без лиц, все кланяются одинаково и одинаково не помнят, кому уже кланялись.

— Ужин подадут, как смеркнется, милорд, — сказал слуга, не оборачиваясь. — Её величество просит не опаздывать. Опоздавших здесь провожают тем же путём, каким привели.

Странник хотел спросить, чем именно провожают, но передумал: в замке, где принцесса считает ноги чужим коням, лишние вопросы стоят дороже ответов. Вместо этого он заговорил о пустяках, тем голосом, каким гости в дорогих домах говорят о погоде, — и как бы между прочим, на каждом повороте стал выпытывать, куда ему ходить не следует.

— Замок-то у вас велик, — сказал он, зевнув. — Гостю в этакой громадине немудрено и заплутать. Нет ли таких дверей, куда честному человеку и соваться не стоит?

— Полно, милорд, — слуга поклонился на ходу, не сбившись с шага. — Всякая дверь в замке — дверь, а вот за которой тайна, ту и стражники не всякий раз пускают. Вниз, к подвалам, вам ходить ни к чему: там камень холодный, и не отапливается, и сидит то, что лучше не будить. А сокровищница у её величества и вовсе за тремя замками, и ключей от неё, говорят, ни у кого на поясе нет.

— За тремя замками, стало быть, — повторил странник, будто про себя. — Это чтоб свои же не таскали.

Слуга сделал вид, что не расслышал, но по тому, как он ускорил шаг, странник понял: сегодня он узнал больше, чем следовало, и не выдал себя ничем, кроме скуки.

За ужином было не так пышно, как на смотринах, зато вина наливали щедрее, а это в любом замке значит одно: хозяева хотят, чтобы гость говорил, а не слушал. Странник говорил мало и слушал много.

Императрица Морвейна села во главе стола и больше смотрела в кубок, чем на гостя. Она была из тех женщин, что умеют молчать так, что молчание это ложится на плечи тяжелее плаща, и странник чувствовал его всю дорогу от первого блюда до последнего. Ужин с каждым кандидатом в женихи она, видно, проводила сама, лично, как таможенник, который не доверяет досмотру никому, кроме собственных глаз.

Лиара села напротив. Днём, в зале, она была принцессой, которая читает людей, а вечером, при свечах, оказалась ещё и красивой, и это было хуже всего. Рыжие волосы её, цвета летней зари, лежали на плечах так, будто огонь свечей сам их расчёсывал. Глаза, изумрудно-зелёные, в полутьме казались темнее, и смотрели они на странника не как на жениха, а как на книгу, у которой перепутаны страницы. Когда она тянулась за кубком, тонкая кисть её, с тонкими нежными пальцами, мелькнула над столом, и странник на миг подумал, что такой рукой хорошо бы не брать еду, а снимать пробу с чужой лжи.

— Вы едите так, будто боитесь, что еда отравит вас раньше, чем моя мать успеет задать следующий вопрос, — сказала Лиара, не поднимая глаз от тарелки.

— В замках, ваше высочество, — ответил странник, — я всегда ем так, будто за мной уже кто-то послал.

Она едва заметно улыбнулась, и улыбка эта была не добрая, а любопытная, как у кошки, которая уже решила, что мышка в лапках и можно не торопиться.

Слуги меняли блюда, лилось вино, трещали свечи. Морвейна всё молчала, и это молчание было хуже допроса: допрос хотя бы задаёт вопросы, а оно просто ждало, пока странник сам выронит что-нибудь лишнее. И наконец она подняла взгляд от кубка.

— Покажите-ка мне ваши руки, лорд Броу, — сказала она тем голосом, каким зачитывают не просьбы, а приговоры.

Странник положил ладони на стол, не дрогнув, — ладони, знавшие и поводья, и кинжал, и чужой кафтан. Морвейна смотрела на них долго, как оценщик смотрит на товар, который продают дёшево, но везут дорого.

— Странные у вас руки для затворника, — сказала она негромко. — Десять лет не вылезать из поместья — это руки человека, который перебирает бумаги, а не мозоли человека, который каждый день держит то, чем режут. Ваши же, милорд, похожи на руки того, кто и по тракту ходил пешком, и с ножом спал, и, боюсь, не всегда просыпался один.

— Дорога, ваше величество, — поклонился странник, — лечит затворников быстрее, чем калечит. Перебирать бумаги в Броуди я перестал давно, а вот коней чистил сам, и овёс таскал, и дрова. Табуны, знаете ли, любят не те руки, что пишут, а те, что пахнут лошадью.

Он сказал это так ровно, что сам почти поверил. Морвейна не поверила — странник видел это по тому, как она снова опустила взгляд в кубок, но на этот раз не молчала, а как будто считала, сколько из его слов правда, а сколько ложь.

Наконец Морвейна отставила кубок, и странник понял, что на сегодня счёт закрыт.

— Я слышала о ваших табунах, лорд Броу, — сказала она ровно, как человек, который давно составил о госте мнение и теперь просто ждёт, когда гость сам выронит то, что она и так знает. — О них, как и о вашем затворничестве, говорят много. Остальное проверим. А теперь ступайте. Завтра вам показывать моей дочери коней, а жениху, который клевал носом в суп, достойным не бывать.

Это было вежливое «убирайтесь», и странник поднялся из-за стола так же учтиво, как садятся на него обратно. Лиара проводила его взглядом, каким провожают закладку в недочитанной книге: страница ещё не перевёрнута.

— Не соблаговолите ли указать, где у вас уборная, — сказал он слуге в дверях. — Вино у её величества крепче, чем кажется, а дорога до комнаты по замку длинная.

Слуга поклонился и повёл его в обход кухни, туда, где в замке можно было остаться с самим собой, если, конечно, замок это позволял.

Уборная оказалась узкой, как исповедальня, и стены в ней были тоньше, чем хотелось бы, — а может, ровно настолько, насколько надо. За стеной, в буфетной, где слуги доедали то, что не доели господа, двое перемывали кости не столько гостям, сколько тем, кто этих гостей стережёт.

— ...Опять в подвал снесли овёс. Только не коням, а этому. Немому.

— Тому, что без имени? Сколько лет сидит, а всё никак не обернётся. Руны, говорят, держат. Пока на решётке не сотрёшь, хоть до второго пришествия сиди.

— А кто ж их сотрёт? Никто не знает, чем писали. А старый стражник, что подвал сторожит, ключ на поясе носит и спит на нём, как пёс на кости.

— А что за он такой, этот безымянный? — спросил первый, и странник замер над рукомойником, будто вода в нём оказалась дороже, чем вино за столом.

— Метаморф, — шёпотом ответил второй, и слово это прозвучало так, будто он боялся, что его услышит сам подвал. — Ты ещё мальцом был, а он уже сидел. Говорят, в кого хочешь может: в муху, в кота, в самого императора, случись ему его увидеть. Сменить личину — ему что нам кафтан. Да только без дара он теперь не человек и не зверь, а так, полутень в камере.

Странник оправил кафтан, как оправляют человека, которому только что подали готовую мысль, и улыбнулся собственному смутному отражению в тёмном рукомойнике. Слово это он запомнил крепче, чем запоминают имена. Метаморф. Тот, кто меняет облик. Тот, кто носит чужие лица так, как он сам носил чужой кафтан, — только этот не снимает лица, а надевает их, сколько понадобится.

Сокровищница ждала. Но теперь странник знал, что под замком есть ещё одна дверь, за которой сидит живой ключ. И ключ этот был не из тех, что вешают на пояс, а из тех, что сами открывают любые двери, если им вернуть их звериное.

Ночью странник пошёл туда, куда гостям ходить не положено, то есть туда, куда ходят все, кому в замке есть что прятать.

Подвал оказался холодным, как долг, о котором вспомнили под утро. Вдоль стен тянулись пустые камеры, и только в самой дальней горел тусклый огонёк. У входа, на лавке, спал старый стражник, и спал он так крепко, что можно было вынуть у него из-под щеки ключ, не разбудив. Странник так и сделал: ключ висел у старика на поясе, тёплый от его бока.

За решёткой было темно, но темнота смотрела на странника. Сначала он увидел два глаза, потом понял, что это и есть весь человек: всё остальное в камере давно выцвело и слилось с камнем.

Десять лет сделали с ним то, чего не делает ни один палач, потому что палач хотя бы заканчивает работу. Кожа у него стала белой, как корень, выросший под землёй и ни разу не видевший солнца, и так натянулась на кости, что лицо казалось не лицом, а серым, восковым слепком, на котором забыли долепить плоть. Волосы, давно не стриженные, свисали до плеч и ниже, серые, как зола, слипшиеся, и в них жили тени, которых в камере не было. Борода росла, куда хотела. Ногти он, видно, стачивал о камень, и они ломались не так, как у людей, а как у зверя, которому долго не давали точить когти.

Но хуже всего были глаза. Большие, жёлтые, они горели в темноте так, будто камера горела изнутри. Он почти не мигал, потому что за десять лет отвык от света и от людей, и смотрел он на странника не как заключённый на волю, а как голодный на еду, которую пока не решил, есть или вынюхивать. Всё его тело держалось в углу так, как держится зверь в ловушке: не потому, что хочет сидеть, а потому, что давно забыл, как встают.

Он не помнил своего имени, не помнил, какой у него голос, пока не попробовал его заново, и одежда на нём истлела до рубища, сквозь которое белели ключицы. От камеры пахло не гнилью, а мокрым пером, звериной шерстью и тем особенным холодком, что стоит над пустой клеткой, из которой давно выпустили зверя, — а может, и не выпускали, а зверь просто сгнил вместе с человеком, и теперь нельзя было сказать, кто кого пересидел.

— Шаги у тебя чужие, и запахи разные, от тебя несёт трупами на милю, — сказал человек в камере. Голос у него был такой, будто он им давно не пользовался и пробовал заново, как ключ в заржавелом замке. — И имя у тебя чужое. И походка. Всё чужое, кроме жадности. Жадность своя, я её прекрасно чую.

— Мне нужен тот, кто умеет носить чужие лица, — сказал странник. — У меня есть дело в сокровищнице. Ты станешь стражником. Или слугой. Кем-то, кого пускают туда, куда меня не пустят.

Человек в камере рассмеялся, и смех этот был скрипучий, будто заржавел вместе с голосом.

— Я бы стал кем угодно, — сказал он. — Вороном, мухой, тенью твоего коня, самим императором, доведись мне его увидеть. Да только руны на решётке не пускают. Пока они целы, я здесь, а дар мой спит, как тот старик у двери. Руны не сотрёшь тряпкой и не сломаешь пальцем. Их писали всерьёз.

— Кто знает, чем их стереть?

— В этом замке есть девушка, которая читает больше, чем говорит. Спроси у неё. Только спроси так, будто тебе скучно, а не будто тебе нужно. Эта девушка за версту чует, когда кому-то что-то нужно.

Странник повесил ключ обратно на пояс старику, и старик так и не проснулся. Наверху, в коридорах, чадили факелы, и пахло мокрым камнем, и где-то далеко, в конюшне, под попоной, лежал тот, из-за кого страннику нельзя было ни ошибиться, ни задержаться.

Наутро Лиара сама пришла за ним. Она не спрашивала, хочет ли он идти, — она просто стояла в дверях покоев, как человек, который уже всё решил, и ждала, пока он соберётся.

Утром она была ещё красивее, чем вечером, и это странника не радовало. Волосы её, цвета меди, были схвачены простой лентой, но падали на плечи так, будто ни одна лента в Фиоре не смела их держать. Глаза её на дневном свету горели ровно и холодно, и тонкая талия, перехваченная поясом, делала её похожей не на принцессу, а на выкованную для чужой руки шпагу, красивую и опасную.

— Вы обещали, лорд Броу, — сказала она. — Я хочу сама взглянуть, правда ли у ваших лошадей по пять ног.

Конюшни стояли в тени той самой стены, что в полдень не пускала во двор солнце, и потому в них всегда было сумеречно и тепло, как в норе, где живёт большой зверь. Воздух там стоял густой, пропитанный сеном и тем особым запахом лошади, от которого у одних людей размягчается сердце, а у других — зудит ладонь.

Кони в стойлах были не просто хороши, а таковы, что странник на миг забыл, зачем пришёл. Бройдские табуны славились на весь Фиор, и здесь, в императорской конюшне, слава эта стояла в стойлах, жевала овёс и косила на гостей тёмным влажным глазом. Кони были рослые, с шеями, что гнулись дугой, с копытами, подкованными так, будто обутыми у лучшего сапожника материка, и с шерстью, лоснившейся в полутьме, как дорогой бархат, по которому провели влажной ладонью. Один, вороной, был так черен, что в нём, как в пруду, отражался огонёк фонаря; другой, серый в яблоках, стоял точно в тумане; третий, гнедой, переступал с ноги на ногу и всхрапывал, будто уже слышал дорогу, которой ему сегодня не дадут.

Пахло конями, сеном и деньгами, и странник подумал, что сокровищница, пожалуй, не самая большая ценность этого замка, — просто кони не помещаются за три замка, и потому их сторожат хуже.

Они пошли в конюшню, и странник всё время держался так, чтобы Лиара оказалась между ним и тем дальним стойлом, где под попоной лежало то, о чём он не хотел вспоминать. Принцесса шагала быстро, и юбки её подметали солому, и говорила она о лошадях с той же дотошностью, с какой на смотринах разбирала его по имени, по гербу и по греху.

— Говорят, — сказал странник как бы между прочим, — что в этом замке есть вещи поинтереснее коней. Диковины, от которых оторопь берёт.

— Что вы имеете в виду? — озадаченно спросила Лиара, поглаживая лошадь и улыбаясь ей так искренне, что страннику стало обидно: даже лошадь была удостоена такой чести, а он — нет.

— Слухи быстрее ветра, ваше высочество, — сказал странник, выйдя с другой стороны коня.

— Вы про безымянного в подвале, — сказала Лиара, не замедляя шага. — Про него все говорят, кому скучно за ужином. Что же вас так разобрало, лорд Броу? Скука или оторопь?

— Любопытство, — сказал странник. — Говорят, его держат рунами. Я всегда думал, что руны — это сказки для детей и для стражников.

— Стражники тоже сказки, — ответила Лиара, — только подкованные. А руны — это просто письмо. Всякое письмо можно прочесть. И всякое можно стереть.

— И чем же стирают такое письмо?

Лиара, уже шагнувшая было дальше, остановилась так, будто наступила на что-то в соломе. Она обернулась к нему не сразу, а медленно, и странник увидел, как улыбка, с которой она говорила о лошадях, сошла с её лица, словно перчатку сняли с руки. Слишком точный вопрос. Праздный гость, которому просто скучно, спросил бы, правда ли, что руны не пускают зверя, или почём нынче сторожат подвалы, — но не чем их стирают. Так спрашивают те, кто собирается стирать.

— Любопытный вопрос для человека, который ещё утром обещал показать мне коней, — сказала она тихо, и голос её стал ниже, будто она говорила не ему, а кому-то в соломе у него под ногами.

Пауза легла между ними, как доска через порог. Странник не отвёл глаз, и это было хуже всего: человек, которому нечего скрывать, отвёл бы, а он стоял и смотрел, как смотрят те, у кого всё рассчитано.

— Впрочем, — сказала Лиара наконец, повернулась к стойлу и провела ладонью по шее коня, — я отвечу. Вдруг вам и правда просто скучно. — Конь, в отличие от людей, её не боялся. — Тем, чем писали. Руну, написанную кровью, стирают только кровью. Кровью того, кто писал. Это знает любой, кто читал не одни романы, а ещё и то, что в этом замке предпочитают не читать вслух.

Она обернулась и посмотрела на него в упор, и страннику на миг показалось, что принцесса видит не лорда Броу, а что-то под ним, как под попоной.

— А писаны они, лорд Броу, — сказала Лиара, — кровью моего дома.

И улыбнулась так, что странник не понял: то ли она только что подарила ему ключ, то ли заперла дверь у него за спиной. Странник смотрел на её улыбку ровно столько, сколько смотрит человек, которому нечего скрывать, и мысленно уже держал в руке нож, которым можно резать чужую кровь.

— Тогда, ваше высочество, — сказал он, — я, пожалуй, начну с романов.

Лиара не ответила, только повела плечом и пошла дальше вдоль стойл, и странник двинулся за ней, отмечая про себя, что кровь дома — это уже не слух из буфетной, а то, за что в этом замке платят головой. Вороной в дальнем стойле проводил его взглядом, и в этом взгляде было столько же понимания, сколько в жёлтых глазах под замком. Странник шёл за ней и думал о том, что ключ, который он искал, оказался не в подвале, а в руках девушки, которая слишком хорошо умеет считать чужие вопросы. Кровь дома. Он мысленно перебрал всех, кто в этом замке мог носить такую кровь, и остановился на одной.

Лиара тем временем остановилась у стойла с гнедым и что-то тихо сказала ему, и конь ответил ей таким же тихим всхрапом, будто они о чём-то сговорились. Странник смотрел, как её пальцы скользят по гнедой шее, и впервые за долгое время жалел, что не может просто уйти, пока не узнает, чья именно кровь ему понадобится. Императрица? Сама Лиара? Он не спросил вслух, потому что уже понял: второй раз она не ответит.

Прогуливаясь между стойлами, Лиара бросила на него заинтересованный взгляд, остановилась и повернулась к страннику лицом.

— Лорд Броу, расскажите мне, как вам удалось выжить в той засаде бандитов? Я была наслышана о том, что вы больше писарь, чем воин.

— Мне просто повезло, — сказал странник. — Лошади, что были запряжены вести дилижанс, вырвались из поводьев и понесли меня по дороге; позже случилось то, что дилижанс разбился в густом лесу, куда свернули лошади. А потом я нашёл одну лошадь из упряжки, которая зацепилась поводьями за дерево, — так я и добрался к вам, но не сразу: пришлось немного задержаться в городе и привести себя в порядок.

Странник отвечал уверенно: всё, что он сказал, было правдой, за исключением нескольких моментов, связанных с самим лордом Броу.

— Действительно, вам очень повезло. А что вы думаете об этой церемонии смотрин?

В этот момент привычный вид Лиары испарился, а на его место пришла простая девушка, которая нервничает перед свадьбой. Странник на миг растерялся, и растерянность эта была неприятнее любого её вопроса. На смотринах она разбирала его по имени, по гербу и по греху, как разбирают чужую книгу, а теперь смотрела так, будто спрашивала не жениха, а человека, чей ответ ей и вправду был нужен. Таких вопросов он опасался больше, чем ножа в спину: нож хотя бы видно.

— Я думаю, что решать только вам, и выбирать сердцем, а не карманом. Как бы вы ни были богаты, пряное вино и золото на вашей шее не сделают вас счастливее, если рядом с вами будет тот, на кого вы не можете смотреть с тоской.

— Да вы льстец, лорд Броу! — Лёгкая и искренняя улыбка чуть тронула губы Лиары. Улыбка вышла сама собой, и Лиара, кажется, первая это заметила: она тут же вернула лицу прежнюю холодность, как возвращают выпавшую из руки перчатку. Но странник успел понять, что за один вечер она дважды дала ему то, чего не давала никому из женихов, — вопрос без подвоха и улыбку без расчёта. Он не знал ещё, чем за это платят, но на всякий случай запомнил. — Думаю, я узнала о вас даже больше, чем рассчитывала. Спасибо вам за компанию, но на этом, я думаю, достаточно на сегодня прогулок. Буду ждать вас на общем ужине сегодня вечером.

Она ушла, и солома ещё хранила след её шагов, а странник постоял у стойла, глядя, как гнедой тянется мордой к его рукаву, будто искал в нём что-то съестное. Он не дал ему ничего, кроме короткой усмешки, и вышел на двор, где солнце наконец пробилось сквозь стену и лежало на камнях, как чужое золото.

Вечером он пришёл в зал первым, чтобы успеть рассмотреть всех, кто сядет за стол, и решить, чья кровь ему нужнее. Лиара не обманула: ужин был общий, и за длинным столом сидели те, кого в замке кормили не за красоту, а за пользу. Странник ел мало, пил ещё меньше и запоминал лица так же старательно, как запоминал руны на решётке. Императрица сидела во главе стола, и по тому, как расступались перед ней взгляды, было видно, чья здесь кровь главная.

Странник опустил глаза в тарелку и принялся ждать, когда кто-нибудь заговорит первым. Императрица подняла кубок первой, и разговоры за столом стихли так же быстро, как стихает ветер перед дождём. Странник смотрел в свою тарелку и слушал, как чужие голоса обходят его стороной, будто все уже знали, что за этим столом сидит не тот, за кого себя выдаёт. Императрица говорила о смотринах, о землях, о том, что Фиору нужен мир с Бьйорком, и слова её падали ровно, как монеты в сундук, и никто не смел их пересчитывать. Странник слушал и ждал, и когда она наконец назвала имя старшей дочери, он позволил себе поднять глаза — ровно настолько, чтобы поймать взгляд Лиары через стол. Лиара смотрела на него поверх кубка, и в этом взгляде не было ни тепла, ни холода — только вопрос, на который она уже знала ответ. Странник улыбнулся ей уголком рта, как улыбаются сообщники, и вернулся к тарелке, где остывало мясо, которое он так и не съел. Императрица всё говорила о мире и землях, а он думал о том, что кровь её дома, которой писаны руны, сидит сейчас напротив него и умеет понимать чужие вопросы лучше, чем он — чужие кошели.

Ужин кончился, и странник не спешил к себе. В замке, где принцесса считает ноги чужим коням, самое полезное делается после того, как погасят лишние свечи, а люди, которых покормили за пользу, развязывают языки вместе с поясами. Он обходил зал неторопливо, как обходит ярмарку тот, кто пришёл не покупать, а смотреть, где плохо лежит, и заговаривал с каждым, кто сам был не прочь поговорить.

Лиара смотрела на него через зал. Не всё время, а урывками, как смотрят на книгу, которую уже начали читать и боятся потерять место. Странник спиной чувствовал этот взгляд, как чувствуют жар от камина, к которому не повернулся, и ловил себя на том, что расправляет плечи чуть раньше, чем нужно. Это было глупо, и он себе за это не нравился.

У дальнего камина собрались женихи, те, кто приехал с сундуками и боится уехать с ними же. Среди них был герцог с гербом больше собственной головы, в виде вышитой золотом головы быка. Странник подошёл как свой, как подходят к костру те, кого не звали, но кто знает цену тёплому месту, и встал с краю, будто так и стоял тут весь вечер.

Герцог как раз заканчивал жалобу, и голос его был густой от вина и от уверенности, что его слушают:

— Третья неделя, господа, третья. Нам показывают коней и читают вслух нашу родословную, а принцесса всё выбирает, будто ей не мужа подбирают, а жеребца на выводку. Могла бы давно ткнуть пальцем в любого из нас и покончить с этим балаганом. Держит при замке, как котов на кухне: кормит объедками и ждёт, который сдохнет первым.

Странник услышал это и остановился, и тишина в кругу сделалась плотной не потому, что ждали его слова, а потому, что он встал так, что ей пришлось.

— Вы, милорд, — сказал он негромко, — ждёте, что принцесса ткнёт в вас пальцем, как в кусок мяса на прилавке. А она, верно, ждёт, что кто-нибудь из вас хоть раз спросит, чего хочет она сама, а не чего хочет от неё ваш герб.

— Затворник заговорил, — герцог шагнул ближе, и щёки у него налились, как бурдюк. — Десять лет носа не казал, а туда же, учит нас свататься. Да ты, я слышал, на смотринах едва не уехал вместе со своим дилижансом в овраг. Сиди уж тихо, пока тебя отсюда не вынесли вперёд ногами.

— Вперёд ногами отсюда выносят тех, кто оскорбляет дочь императрицы у неё за спиной, — сказал странник, не повышая голоса. — Возьмите свои слова назад, милорд, или я возьму их у вас вместе с парой зубов.

Герцог ударил первым. Это был удар человека, который всю жизнь бил слуг, а не тех, кто отвечает: широкий, медленный, предсказуемый, как кашель перед болезнью. Странник не стал уклоняться. Он шагнул внутрь удара, так близко, что чужой кулак прошёл у него за ухом и дёрнул воздух, а дальше руки сделали всё сами, как делали десятки раз в тёмных переулках, где цена промаха не синяк, а нож под рёбра.

Он не стал драться. Он стал кончать быстро, одними ударами туда, куда бьют те, кто бился за жизнь, а не за честь: локоть в горло, каблук в колено, ладонь ребром в основание носа. Герцог осел на колени раньше, чем понял, что пропустил первый удар, а странник уже стоял над ним, не запыхавшись, и отряхивал кафтан так, будто на него села муха.

Всё заняло столько времени, сколько нужно, чтобы допить кубок, и кончилось раньше, чем стража оторвалась от стен. Зал смотрел на него в тишине, в которой было слышно, как падает в камин уголёк.

Странник перевёл дыхание и выпрямился. И только тогда, поднимая глаза, поймал через зал взгляд Лиары. Она смотрела на него не как на жениха и не как на книгу с перепутанными страницами, а как смотрят на человека, который только что показал ей то, чего не было в его родословной.

И впервые за весь вечер страннику стало не по себе не от вопроса, а от ответа, который он только что дал, не успев спросить, можно ли.

Стража отлепилась от стен, только когда герцог поднялся с колен, и поднялся он тяжело, точно его тянули вверх двое невидимых и не слишком старательных. Нос у него свернулся набок, и он держался за него обеими руками, будто боялся, что тот отвалится и уползёт под стол. Слова выходили у него мокрые и гнусавые, как из щели в бурдюке.

— Взять его. Это видели все. Бродяга в чужом кафтане поднял руку на герцога.

Стража шагнула вперёд не сразу, а как шагают люди, которым приказали то, чего им самим делать не хочется. Странник не шевельнулся. Он уже прикидывал, сколько в зале выходов и сколько до ближнего шагов, и выходило, что уйти можно, но уйти красиво значило оставить здесь не только кафтан, но и всё, что он успел под него нашить. А уходить некрасиво он разучился давно.

И тут вперёд вышла Лиара.

Никто не заметил, когда она встала, и это было страшнее всего: принцесса, которую весь вечер никто не видел, умела двигаться так, что её замечали, только когда она уже стояла между странником и стражей. Спиной к нему, лицом к герцогу, и по этой спине странник читал больше, чем по иному лицу: она не вышла, она встала, как встают на пороге, который не дадут переступить.

— Герцог поднял руку первым, — сказала Лиара, и голос её был тише, чем следовало, но услышали все. — А лорд Броу ответил так, как ответил бы любой, кого при мне оскорбили. Или вы считаете, что дочь императрицы не стоит того, чтобы за неё вступались, и что вступаться за неё в этом зале стыдно?

Тишина сделалась такая, что слышно было, как герцог дышит сквозь сломанный нос.

— Вы не за неё вступались, — выдавил герцог, обращаясь к страннику. — Вы били как пёс, который дорвался до кости.

— Я бы ударила иначе, — ответила Лиара, не оборачиваясь. — А он бил так, как бьёт человек, которого оскорбили при даме, которую он уважает. Разницу вы почувствовали носом, милорд, и, полагаю, запомните её надолго.

По залу прошёл смешок, тот самый, которым встречают всё, что выбивается из ряда. Только на этот раз смеялись не над странником.

Морвейна всё это время сидела во главе стола и не шевелилась, и только взгляд её ходил от дочери к страннику и обратно, как ходит язык весов, пока не остановится на цене. Странник видел этот взгляд краем глаза и понимал: императрица сейчас не решала, кто прав. Она считала, чего ей будет стоить каждый из ответов.

— Довольно, — сказала Морвейна наконец, и зал выдохнул. — Герцога проводить к лекарю. Пусть поправят ему нос и заодно подберут слова, какие при дворе произносят вслух. А вы, лорд Броу, — она перевела взгляд на странника, и взгляд этот был холоднее колодезной воды, — благодарите мою дочь. Она сегодня спасла вам не честь, а кое-что повыше шеи.

— Ваша дочь, ваше величество, — сказал странник, поклонившись, — умеет вступаться за тех, кто, по её мнению, того стоит. Мне остаётся только оправдать её мнение, если хватит дней.

Он поклонился Лиаре отдельно, ниже, чем кланялся кому-либо в этом замке, и в поклоне этом было столько же расчёта, сколько и правды, а может, и не было расчёта вовсе, и это пугало его сильнее.

Лиара не ответила на поклон. Она стояла и смотрела на него так, будто сама не понимала, зачем встала, и это непонимание было на её лице впервые, и страннику вдруг подумалось, что он увидел то, чего не видел ещё никто в этом замке: принцессу, которая сделала что-то не по уму, а по сердцу, и теперь не знает, куда деть от этого руки.

Зал понемногу зашевелился, слуги подхватили герцога под локти и поволокли к дверям, а он всё оглядывался на странника, и в этом взгляде было обещание, какого не пишут на бумаге. Странник проводил его взглядом и запомнил. В замке, где долги возвращают головой, обещание сломанного носа стоит не меньше, чем сокровищница, к которой он так и не подобрался.

А Лиара уже шла к выходу, и юбки её мели камень, и никто не смел заступить ей дорогу. Только у самых дверей она на миг обернулась, поймала взгляд странника и сказала одними губами, так, что никто, кроме него, не разобрал:

— Теперь мы квиты.

И вышла, а странник остался стоять посреди зала, понимая, что квиты они не стали, а только запутались друг в друге крепче, чем поводья, которые он недавно распутывал в лошади на окраине леса.

Ночь в покоях была не тише дня, а просто по-другому шумной: замок скрипел, как старая кровать, на которой ворочается кто-то большой, и сквозь эти скрипы странник различал шаги, какие наверху не ходят, а таятся. Сна не было, да он его и не звал. В такие ночи он не спал, а думал, как думают перед дальней дорогой: сколько ему отпущено времени, пока конюшню не обнюхают собаки или не заметит кто-нибудь из конюших, что под попоной стало тяжелее обычного.

Труп в конюшне он прикинул первым, потому что мёртвые в этом деле не умеют ждать. День, от силы два, пока холод держит. Потом тело начнёт вонять, и тогда уже не важно, сколько у него кинжалов за поясом: в замке, где дочь императрицы считает ноги чужим коням, падаль найдут быстрее, чем он успеет подобрать ключ.

Дальше шла кровь. Руны на решётке писаны кровью дома Фиор, а стирают такое письмо только кровью того, кто писал. Значит, нужна живая вена, из которой течёт нужная кровь, и желательно не его собственная. Он перебрал всех, кто в этом замке носит кровь дома, и остановился на двух: мать и дочь. Морвейна кровью не делится, это он понял по её взгляду ещё за ужином. Оставалась Лиара. И тут счёт его спотыкался, потому что Лиара смотрела на него так, что в этом взгляде было больше, чем расчёт, и меньше, чем можно позволить себе оставить без ответа.

А потом в дверь постучали, негромко и коротко, как стучат не слуги, а те, кто не хочет, чтобы стук услышал кто-то третий.

Он открыл не сразу, и не потому, что испугался. Нож в рукаве уже лежал сам, по привычке, как лежит в кармане человека, который вышел из дому без него. За дверью стояла Лиара, в дорожном плаще поверх ночного платья, и вид у неё был такой, будто она пришла не к жениху, а на тайный совет, который сама же и назначила.

— Я не помешала? — спросила она тихо, и в голосе не было ни кокетства, ни вызова, только спокойствие человека, который знает, что не помешает.

— Вы всегда вовремя, ваше высочество, — сказал странник, отступая от порога. — Просто не всякий раз понятно, к чему.

Она вошла, не дожидаясь приглашения, и села к столу, как садятся к своему, и странник подумал, что в этом замке все двери ей короче, чем ему коридоры.

— Я должна поблагодарить вас, — сказала Лиара, глядя не на него, а на свечу, будто благодарность было легче говорить огню. — За сегодняшний зал. И за то, что вы не дали герцогу договорить.

— За это благодарят тех, кто дерётся за честь, — ответил странник, закрывая дверь. — А я всего лишь не люблю, когда при мне громко врут о том, чего не понимают.

— Вот как. — Лиара наконец подняла глаза. — Тогда назовите мне ваше настоящее имя, лорд Броу. Или как вас там на самом деле.

Тишина после этих слов легла между ними, как ледяная корочка на луже, и странник почувствовал, как тает у него за пазухой всё, что он так старательно нашёл на себя. Он не стал спрашивать, как она догадалась, потому что в этом замке она догадывалась о многом, а спрашивала только о том, о чём уже решила.

— Фин, — сказал он. Слово вышло коротко, как порез. — Когда-то, очень давно, меня звали Фин.

Имя он не произносил так давно, что оно прозвучало чужим, как вещь, вынутая из-под снега.

— Я знала, что вы не Броу, — сказала Лиара, не отводя взгляда. — Не с первого дня, но с того вечера в конюшне. Вы слишком хорошо смотрите, куда вам не следует, и слишком плохо врёте о том, куда вас занесло. Я не сдам вас страже, Фин. — Она впервые назвала его по имени, и имя это в её устах прозвучало не приговором, а пробой. — Если вы расскажете, зачем вы здесь.

Он сел напротив, не потому что она просила, а потому что стоять перед ней стало вдруг неудобно, как стоять перед тем, кто видит тебя насквозь в дверной щели.

— Я пришёл обокрасть вашу мать, — сказал он. — Не всю сокровищницу, мне много не надо. Столько, чтобы хватило на безбедную жизнь где-нибудь очень далеко, где меня не найдут ни по имени, ни по лицу, ни по привычке красть чужие деньги. А зачем я здесь сверх того... — он помедлил, и в этой паузе было больше правды, чем в любых словах, — ...это уже не про золото.

— Вы боитесь, что вас найдут, — сказала Лиара, и это был не вопрос.

— Меня уже нашли однажды, — ответил Фин. — Те, кому я верил, как себе. Я был одним из трёх глав Мрака. Вы наверняка слышали это имя, ваше высочество, даже в башне над книгами: им пугают детей в колыбелях и стражу у ворот по всему материку. От Серебряных гор до лесов Люмия нет такого герцога, который не назначил бы за наши головы награду, и нет такого дознавателя, который не отдал бы за наш след последний зуб. Воры и убийцы, только воры у нас умнее, а убийцы тише. Мы не носили гербов, нас не было в родословных, и не было такого тюремщика, который не крестился бы на ночь, вспоминая, что Мрак умеет входить туда, куда его не звали. С нами воевал весь материк: короны, гильдии, городская стража и даже свои, которым надоело ждать очереди. Меня предали, как предают в таких местах: не ножом в спину, а словом, сказанным не туда. Нас было трое, и мы делили всё поровну: золото, страхи и тех, кто должен был молчать. А потом один из нас решил, что поровну — это слишком мало для него одного. Он не пришёл с ножом, он пришёл с письмом. Продал нас дознавателям, как продают дрова зимой: не спросил, кому достанется тепло. Меня выманили на дело, в которое веришь, только когда тебе обещает его тот, кому веришь больше, чем себе. В том переулке меня ждали не одни, а целая гильдия чужих клинков, и все они знали, где я буду, до того, как я туда пришёл. Я ушёл не по мастерству, а по чуду, и то не целиком: меня сбросили в канаву под мостом, как сбрасывают то, что уже не дорого искать. Они до сих пор думают, что я сгнил в той канаве, а что уцелел, не знает никто, кроме меня и той дыры, из которой я вылез. Теперь я не хочу ни ордена, ни славы, ни мести. Хочу уйти так далеко, чтобы меня не потревожили. Вот и весь мой грех, ваше высочество.

Лиара слушала, не перебивая, и странник видел, как с её лица сходит то спокойствие, с каким она читала чужие тайны, и проступает другое, незнакомое. Удивление. Она знала про Мрак то, что знают все в Фиоре: что за этим именем стоят те, кого ищет весь материк, и что за головы его глав обещаны такие награды, от каких у охотников мутнеет разум. И вот один из трёх, за которого дали бы больше, чем за всю её сокровищницу, сидит у неё в комнате и просит не выдавать его страже.

— Один из трёх глав Мрака, — повторила она тихо, будто пробуя слово на вкус и не веря, что оно настоящее. — Матушка платит дознавателям за любую весть о них, а вы сидите тут и рассказываете мне об этом, как о дожде за окном. Вы совсем не боитесь, что я передумаю, Фин?

Потом она заговорила снова, и голос её был ниже, чем днём, и усталее, как у человека, который устал не от дороги, а от того, что идёт по ней не своей волей.

— Моя мать разговаривает со мной так, будто отдаёт приказы, — сказала она, и в голосе её впервые за весь вечер дрогнуло что-то живое, не заученное. — Всю мою жизнь за меня решали, Фин. Что мне читать, на кого смотреть, за кого выходить, кому улыбаться и сколько шагов пройти от двери до трона, не нарушив этикета. Мне подбирают мужа, как подбирают коня на выводку: по стати, по родословной, по тому, сколько за него дадут. Выбирают все — мать, совет, дознаватели, герцоги с политическим влиянием, — и только меня никто не спрашивает, чего хочу я. А я хочу сама решать, Фин. Где мне жить, с кем, по какой дороге уходить, когда ошибиться и как потом подниматься. Я хочу хоть раз в жизни выбрать свою судьбу, а не получить её готовой, как платье, сшитое на чужую мерку. — Она подняла на него глаза, и в них впервые не было ни расчёта, ни холодности, а стояло то, от чего человеку либо хочется отвернуться, либо протянуть руку, и он сам ещё не знал, что сделает раньше. — Я вас не сдам страже и ничего не скажу матери. Но взамен я прошу, чтобы вы забрали меня отсюда.

Слова эти повисли между ними, и Фин понял, что торг, который он вёл всю жизнь с чужими кошелями и чужими страхами, только что повернулся к нему другой стороной: теперь с него просили не золото, а обещание, и обещание это было дороже любой сокровищницы.

Но он не сразу ответил, потому что перед его внутренним взглядом уже разворачивалась не сокровищница, а дорога, и на этой дороге принцесса Фиора выглядела хуже, чем он сам в той канаве.

— Вы хоть понимаете, о чём просите, ваше высочество? — сказал он, и голос его стал ниже. — Дорога из Фиора — это не коридор из вашей башни, где свет падает ровно и никто не смеет наступить вам на подол. Это постоялые дворы, где вши на подушках, а не перина, где за ужин дерут втридорога и ещё кланяются, глядя, как ты выкладываешь последнее. Это дождь, который идёт не по расписанию, и грязь по колено, и еда, от которой ваше нежное горло свернётся узлом, и ночлеги, где спишь вполглаза, потому что вторым глазом держишь кошелёк. В замке вас берегут от всего этого, ваше высочество. А я поведу вас прямо сквозь это и беречь смогу только от того, от чего сам успею закрыть. Не успею — и это будет уже не ваша прихоть, а моя вина, а вину за принцессу Фиора вешают на шею, и петля такая затягивается туже любого пояса.

Лиара выслушала его и не опустила глаз.

— Я умею постоять за себя, Фин, — сказала она спокойно. — Вы видели сегодня, как я встала между вами и стражей, и не от скуки. Я не из тех, кто падает в обморок от вида грязной дороги и плачет над сломанным ногтем. А тому, чего я не знаю, — постоялым дворам, дождю, ночлегу вполглаза, — учатся, как учатся всему на свете: однажды выходишь за порог и идёшь. — Она помедлила, и взгляд её стал жёстче, как у человека, который давно всё решил и только ждал, когда спросят. — И потом, у меня есть младшая сестра. Дворцовая жизнь нравится ей куда больше, чем мне: балы, наряды, поклоны, всё то, от чего у меня к вечеру сводит скулы. Она родилась для трона, а я на него была только назначена. Пусть он достанется той, кто его любит, а мне — то, что я выберу сама.

Фин смотрел на неё и чувствовал, как где-то внутри, там, где он привык держать счёт и страх, ворочается что-то, на что у него не было ни графы, ни названия. Он вздохнул и развёл руками.

— Ну что ж, — сказал он, и в голосе его прорезалась та самая ухмылка, с которой он разговаривал с дверями, замками и чужими кошельками. — Тогда уговор такой: я учу вас отличать вшивую подушку от чистой, а вы меня — как не попасться на глаза вашей матери. Учитывая, что у неё дознаватели на каждом углу, боюсь, я окажусь самым прилежным вашим учеником, а вы — моей самой дорогой головной болью.

Лиара не удержалась и улыбнулась, и улыбка эта была не той, придворной, какую она носила на смотринах, а живой, с уголка губ, как трещинка во льду, через которую вдруг стало видно, что подо льдом есть вода.

— В этом замке есть подвал, — сказал он наконец, и голос его сам собой стал тише. — Под ним сидит метаморф, его держат рунами, писанными кровью вашего дома. Чтобы его выпустить, нужна эта кровь. А чтобы открыть сокровищницу за тремя замками, нужен он, живой ключ, который пройдёт в любую щель. Если вы поможете мне с кровью и с дверью, я уйду отсюда не один.

Лиара не удивилась. Она только улыбнулась, той самой улыбкой, от которой у него в конюшне ёкнуло под рёбрами, и сказала спокойно, как о деле решённом:

— Моя мать владеет магией рун. И я, Фин, владею ею тоже. Ты слышал про Нирала, все в Фиоре его слышали. Река названа в его честь, но мало кто помнит, за что именно, а я помню, потому что это мой дом. Он не просто отрубил голову дракону на перекрёстке и прорубил землю, где потом появилась река. Он сделал это мечом, на который сам, ещё до битвы, наносил руны, одну за другой, как наносят слова приговора, что читают вслух только один раз. Меч не выиграл ту битву за него, но он не дал дракону подняться после удара, а это, поверь, важнее всякой славы. Письмо на клинках, на камне, на дверях и на живых — эту науку он оставил тем, кто пошёл за ним, и мой дом ведёт себя от него, как река от его имени. — Она посмотрела на Фина, и в глазах её блеснуло то, чего он в них ещё не видел: не тщеславие и не хвастовство, а холодная, точная гордость человека, который знает цену своему ремеслу. — Я знаю, как пишут такое письмо и как его читают. А значит, и как его стирать, не поднимая на ноги весь замок. Тебе, Фин, нужна кровь моего дома и рука, которая с рунами умеет больше, чем боится их. Такая рука у тебя теперь есть. Считай, что на этом торге у меня не только просьба, но и цена, и цена эта, вор, стоит не меньше твоей сокровищницы.

Она встала, и плащ её шевельнулся, как крыло, которое только что решило, в какую сторону лететь. У двери она обернулась и посмотрела на него так, как смотрят на человека, с которым только что разделили не золото, а правду, и от этого взгляда ему стало легче и тяжелее разом.

— Завтра я покажу вам то, что в этом замке предпочитают не читать вслух, — сказала она. — А вы, Фин, постарайтесь до завтра не сгнить в собственной постели от тоски.

— Постараюсь, — сказал он. — Хотя обещать за постель не буду.

Она вышла, и дверь закрылась за ней почти без звука, а Фин остался стоять посреди покоев и слушал, как в тишине снова проступают шаги наверху, и понимал, что план, который он вёл один, теперь идёт на двоих, и от этого он стал не надёжнее, а только дороже.