Czytaj książkę: «Цукумогами. Три письма в Хокуто»

© Анни Юдзуль, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Письмо первое: цена преступлений

Глава 1. Глаза, полные слез

Трое пухлых синиц сновали с ветки на ветку. Еще одна, помельче, отставала от них на полсекунды, и, когда троица взмывала в воздух, капли с листьев лились на крошечную головку четвертой пташки. Она то и дело отряхивалась и оттого отставала еще больше.

Она, должно быть, тоже отстала. Отбилась от стаи. Ее ноги были босыми, и между пальцами забилась дорожная грязь. Неровные ногти – она стесала их о бетонные стенки пересушенного канала – ныли и цеплялись за одежду. Черное полотно, в которое она завернулась, тащилось за ней по земле.

Люди шарахались – не то от запутанных темных волос, не то от опухших покрасневших век. Автомобили проносились мимо с пугающим гулом, будто рой демонических пчел свил гнездо прямо над ее головой. Пожалуй, так выглядел бы ее дамоклов меч, если бы… если бы он был. Она обернулась. Свет фар выделил ее фигуру: крепко сбитое тело прирожденной выживальщицы, и еще – ее белые зубы. Она улыбалась.

Стена дождя оборвалась во вторник, но маленькие капельки заставали ее тут и там до самой субботы. Среди ясного неба – раз, – и упала капля. Она думала, что, должно быть, небо плакало, но не знала почему. Сама-то она не плакала. А ей приходилось увидеть много всего грустного – или пугающего. Часто – пол, порой грязь, а иногда и сухой горячий асфальт. Еще – канализацию, два или три раза, когда чужое дыхание смешивалось с парами алкоголя. И никогда она не плакала.

Вот и сейчас.

Солнце собиралось с силами за низкими облаками – готовилось испепелять. Ветер бросал в воздух то, что люди называют мусором: крошечные частички самых разных предметов и сухих листьев в обертке из горячей летней пыли. Следы колес интересовали ее больше всего.

Ее имя было – Хёураки.

Она быстро пробежала по мостку и нырнула в лабиринт деревьев. Здесь ей было лучше, чем среди стен. И еще можно было следить за теми, кто сновал мимо.

Этим она и занялась.

Невысокий юноша в мягком свитере, запыхавшись, вскочил на подножку рейсового автобуса. Хёураки склонила голову. Она не понимала, зачем бежать за автобусом. Не понимала, к чему спешка.

Зато он понимал.

Следом за заполонившей улицы водой пришла мрачная тишина. Облака, нависавшие над городом, цеплялись за острые углы крыш и водосточных труб, капли дождя сменились отдаленным гулом в низких желобах. Пятна на асфальте просохли; на их месте появились трещины, из которых показали носы новые побеги сорняков. Шепот деревьев звучал теперь тише, и листья укрыла придорожная пыль.

Запах гари стал отчетливее. Хотя прошло время после того, как верхние этажи Ичису охватил огонь, город ничего не забыл. Черный провал, оставшийся на месте окон, глядел на любого прохожего и погожим утром, и темной ночью. Он не отставал ни на секунду, будто от одного взгляда на него воспоминание становилось реальностью. От этого Камо бросало в дрожь. Он знал больше прочих, больше, чем случайные прохожие хотели бы знать, и все же этот вид наводил на него смутную тревогу. Оплавившийся крест демонтировали, но следы сажи отпечатались на стене прямо позади него. Они заглядывали в глаза, спрашивая верующих о греховности, а неверующих – о границах их защищенности. Камо, в отличие от взрослых, не питал надежд на «безопасность» и «контроль». В его совсем еще юном мире это было не более чем иллюзией. Он плотнее закутался в свитер.

Хотя дождь и закончился, холод еще не отступил. Держал позиции до крайнего рубежа. Это были последние деньки, которые Камо приходилось переживать в детстве, прежде чем мама наконец переставала волноваться и стала отпускать его играть на улицу в одной футболке. Теперь никто больше не хмурил брови и не качал головой – и он, пожалуй, впервые понял, почему взрослые так любят все контролировать. Его взгляд мельком коснулся огарка креста. Он не мог бы сказать, был ли он верующим. Теперь он слабо понимал, во что ему верить.

Он свернул на запад и юркнул в тени лабиринта мелких улочек. Запах сырости теперь сменился ароматом выпечки и розовых пионов. Следом за ним ветер принес вонь бетонных коробок в двух кварталах к югу. Именно туда он и направлялся.

Покосившийся старый дорожный храм располагался в переулке между двумя сияющими неоном постройками, всякая из них стремилась уговорить случайного путника оставить деньги или хотя бы зацепиться взглядом за зазывающие витрины. Телевизоры за стеклом мигали и шли рябью.

Камо не обратил на них никакого внимания. Он пробежал под низкими ветками ивы и завернул на бетонную дорожку.

В баре было тихо. Едва он оглянулся, прикрыв за собой дверь, как Джа приложил палец к губам. Камо знал этот жест наизусть: в последний месяц это стало для них чем-то вроде приветствия. Он кивнул, снял свитер и осторожно пробрался к барной стойке. Сэншу спал в откидном кресле, скрестив ноги; его волосы почти полностью опали еще в тот самый день, и вместо них Камо видел короткую жесткую мочалку. Одежда – мятая, чумазая у воротника – висела на его похудевшем теле. Ему снился дурной сон – Камо догадывался по беспокойному дыханию и подрагивающим векам.

Он закрывал собой часть дивана, но Камо не нужно было видеть, чтобы знать, кто неподвижно лежит на нем.

– Месяц прошел, – шепнул Камо. Он порылся в сумке через плечо и выложил на стойку несколько новых выпусков газеты.

– Я знаю. – Джа пожал плечами.

Они помолчали.

– Совсем никаких новостей?

Сэншу заерзал в кресле. Камо бросил на него быстрый взгляд. И этот момент был ему знаком – ничего нового, ровным счетом ничего. На первой полосе «Невидимых бед» больше не было черных росчерков. Огненного креста тоже не было: потерянные собаки, импортная газировка, вор нижнего белья. Целый месяц мир не делал ничего, и не было на свете того, что изводило бы Камо больше, чем этот факт.

Даже группа Букими не казала носу.

Джа не ответил. Он уже давно не отвечал. Камо глубоко вздохнул и слез с барного стула, так и не притронувшись к расписной чашке. Никто не говорил и об этом тоже – вещи Рофутонина все еще валялись тут и там, будто нарочно попадаясь на глаза всякий раз, когда… Камо шмыгнул носом. Потом фыркнул. Кёичиро… Эйхо тоже больше не было.

Не было того, кто обещал быть его другом. Взрослые так часто бросали слова на ветер.

Он перекинул лямку сумки через голову. Сотня сказала ему – не прямо, очень осторожно, но сказала – «смирись и живи дальше». Сделай то же, что остальные. Найди что-то, что наполнит твою жизнь вместо ушедшего. Сезон дождей прошел, и новая реальность принесла с собой первые ноты иссушающей жары, но внутри Камо продолжал неистовствовать туман.

Едва заметное движение привлекло его внимание. Он остановился и зашарил взглядом по стене – теперь пустой, местами выгоревшей – и столикам, по дивану и креслу, на котором спал Сэншу. Нет. Это был не он.

Это был Якко.

Камо фыркнул, припоминая, как помогал тащить его бездыханное тело. Он был… мертвым, но и не мертвым в то же время. Будто замершим во времени. Окровавленные пятна украшали рубашку, но под дырками в ткани не было ран. Прическа застыла и не реагировала на ветер или силу притяжения. Он был… твердым, как труп, но в то же время каким-то… теплым.

Это точно был Якко.

Движение, которое Камо заметил. Средний палец дрогнул. Следом за ним в движение пришли указательный и безымянный. Мизинец безвольно повторил за ними. Камо напряженно отступил на шаг назад.

– Джа…

Джа приложил палец к губам, но Камо не смотрел на него. Веки Якко дрогнули. Разомкнулись губы.

– Джа, он… С ним что-то происходит.

Его слова прервал гул шагов.

Сэншу должен был проснуться. Но его не разбудили ни протяжный, сквозь зубы, стон, ни неловкое барахтанье. Даже испуганный вздох Камо. Якко с трудом перевернулся на бок. Слабые руки дрожали, ноги не слушались, а взгляд… Камо показалось, будто вся огненная мощь Якко собралась в его глазах. Они горели, хаотично блестя в тихом свете когда-то стильных ламп.

Якко дернулся и захлебнулся кашлем. Джа присел перед ним и потряс Сэншу за колено. Не сразу, но тот разомкнул веки.

Картинка казалась смазанной – Якко с трудом узнал это место. Глаза, пересохшие, зудели; каленым маревом боль пульсировала в груди, поднимаясь по горлу. Болели ребра: точки между ними, ровные, как нотные отступы, отзывались жжением и запахом паленого мяса. Он будто был заперт внутри горящего человека, которым сам и являлся.

Крепко сбитые ладони Джа протянули стакан воды, но это сделало только хуже. С кожи сорвался пар: он кружил голову ароматом ягод и тлеющей травы. Боль стихла, но стала хронической, тупой. Якко сел на диване и склонился между колен, тяжело дыша.

– Позови ее, – бросил Джа, и Камо сорвался с места, точно сурок, на ходу натягивая свитер.

Ну нет, так не пойдет. Якко затравленно огляделся. Сэншу сохранял молчание: его пересохшие губы будто не решались выпустить ни слова. Он был бледным, очень бледным. Под глазами залегли тени, а в уголках глаз собрались морщины. Он будто… стал старше на добрый десяток лет за тот день, что Якко был в отключке.

Постойте. Один день?

– Как… давно?.. – выдавил Якко, тяжело дыша. Комната кружилась, будто Якко зацепился макушкой за лопасти люстры-вертолета. Он расстегнул пару пуговиц на рубашке. Руки тряслись; это заняло время.

Бесконечное время, в которое Джа не издал ни звука.

– Как давно?! – Якко рявкнул. Горло обожгло плохо сдерживаемой рвотой. Из желудка в голову поднялась желчная мысль: сжечь бы все к чертям. О, это всегда успокаивало его.

– Месяц, – фыркнул Джа. Он стоял подле кресла, в котором тяжело, словно в толще воды, ворочался Сэншу.

– Вы продержали меня здесь… месяц? – Якко озадаченно потряс головой. Мгновенная вспышка ярости, как молния, промчалась мимо за секунду, и на смену ей пришла тяжелая толща непонимания. Если он здесь месяц, то где?..

Букими. Он осмотрелся. Букими не было. Не было и двух клоунов с неудержимой любовью к тряпкам и топорам, а еще – не было, черт бы его побрал, Эйхо, из-за которого это все и случилось. Он во всем виноват. Он и Сэншу, этот вонючий железный дровосек с одной извилиной. Якко взглянул на него украдкой. Ну ладно, может быть, Сэншу виноват чуть меньше. Самую малость. Может быть, только Эйхо был тем говнюком, который все это затеял. А ведь Якко еще думал разделить с ним веселье. Неужели он так плохо разбирается в людях?

Он хотел спросить. Его рот уже почти выронил этот вопрос, но Джа, будто учуяв собирающиеся в предложение слова, ответил раньше:

– Твой приятель бросил тебя. Забрал наших друзей, и…

Сэншу глубоко вдохнул и закашлялся, бессильно откинувшись на спинку. Джа присел возле него; руки вложили платок в его ладони.

– Он?.. – Якко нахмурился. Его глаза, широко раскрытые, тяжело шарили по этой зале, в которой он когда-то здорово проводил время. Ох, что были за деньки! Якко с трудом мог бы вспомнить, когда и где он проводил бы время невесело.

– Никого из них здесь нет, – проговорил Сэншу. Его голос, звучавший так слабо, немощно, заставил сердце Якко пропустить удар, отчего он лишь сильнее сжал зубы. – Никого, кроме нас. Они ушли.

В этом брошенном будто между делом «ушли» было так много чувств, что Якко отшатнулся. Как бы увернулся. Ни к чему лепить на себя чужие наклейки, знаете ли. Особенно если это на самом деле пластыри.

Он тяжело сглотнул. Этот мерзкий ком под самым горлом кружил, точно диско-шар, и никак не желал проваливать восвояси.

– А… Эйхо? – Он не узнал свой голос. Обычно тот струился, точно луч света сквозь грозовые тучи, – летел вперед хищной куницей, прорывался так далеко, как ни один голос до него. Сейчас же… он оборвался. К щекам прихлынула кровь. Она стучала в уголках глаз.

Сэншу опустил взгляд.

Джа, посмотрев на Якко, покачал головой.

Пф. Какая дурость. Да кому он вообще сдался? Якко сделал пробный шаг. А ничего, не так уж и плохо. Боль прострелила его от стоп до макушки, но и что с того? Он сильнее своего дурацкого тела, сильнее всех тел на свете, которым он, если спросите, совершенно в состоянии надрать зад без особых усилий.

Темная фигура Эйхо шевельнулась в дальнем углу – не то бара, не то сознания. Якко дернулся в сторону, глядя на темный провал, ведущий в общий коридор. Грудь быстро качала воздух. Кончики пальцев никак не желали замирать в одном положении.

– Как бы там ни было, – не глядя, сообщил Якко настороженному Джа, – мне пора. Постарайтесь не скучать. И не сильно напрягайте почту работой. Адьё!

– Якко! – выплюнул Сэншу и, подавшись вперед, едва не повалился на пол. Джа успел подхватить его под плечи и бережно усадил назад в кресло. Где-то поодаль, поблескивая, покоилось еще одно кресло – на колесах.

Когда Джа смог подняться, вытянувшись гончей перед броском, Якко уже и след простыл: дверь медленно сомкнула створки, пожирая остатки солнечных лучей на потертом кафеле.

Оказавшись снаружи, Якко с трудом сумел удержать крик. Солнце прильнуло к его коже, как кошка, и затем, точно кошка же, вонзило в него острые когти. Руки свело судорогой; через тоненькую ткань рубашки свет жадно добирался до его тела. Хуже всего пришлось глазам. От навязчивой яркости их точно полоснуло лезвием бритвы: с большим трудом ему удалось разлепить правый и двинуться вперед навстречу тонущему в разводах городу.

Якко пересек улицу. Затопленные стоки еще не просохли после сезона дождей, и оттого теплый воздух становился неподъемным. Давил на плечи, как две гири. Якко приходилось раскачиваться для нового шага.

Люди сновали туда-сюда: они были шуршанием одежд и дрожанием асфальта, он слышал в приближающемся-отдаляющемся эхе голосов, ощущал носом и языком головокружительную смесь парфюмов. Ему удавалось отогнать эти разрозненные признаки человечества острыми плечами. Руки покоились под мышками. Согнувшись, Якко продолжал путь.

Жгучая боль не уходила; о, напротив, ей, кажется, было очень весело кататься по его ребрам! Там, где солнце касалось тела, будто вздымались пузыри или расползалась кожа, но нет же – внешне ничего не происходило. Он не знал, в чем дело, но старался не думать об этом – солнце и раньше бывало к нему суровым. Не выдерживало конкурента. Хех.

Он добрался до перекрестка и осмотрелся. Четкости в прогнозе погоды не обещали: мир сливался в яркую картинку, и Якко с трудом ее смаргивал. Проносящаяся мимо машина попала в колею, и, о, если бы только Якко мог запомнить водителя! Увы, автомобиль пронесся мимо, и Якко с ног до головы окатило застарелой водой. Она была тут и там – он чуял это, как кошка, чующая собаку. Она капала с крыш, переливалась ручьями в сточных канавах, сияла бликами в чужих стаканах.

Когда вода попала на его кожу, он сжал зубы. Крик застрял в горле, потому что у Якко была такая сильная воля. Ах, как хорош он был и как несправедливо жизнь наносила ему удар за ударом!

Или, может, этот удар был посильнее прочих. Якко повалился на землю. Несколько долгих секунд он хватал ртом воздух, точно выброшенная на сушу рыба, и прохожие, подходившие к переходу, отстранялись и продолжали движение, не задерживаясь рядом. Чертовы бесчувственные мерзавцы. Якко оперся о землю дрожащими руками и со второго раза смог подняться на ноги.

Мир танцевал. Пошел бы он к черту.

Он шагнул вперед по переходу. Гудки машин и громкие охи сопровождали его кривую походку. Ему едва удалось уйти от столкновения, колени подогнулись, но он, подавшись вбок, сумел устоять. Все равно. Он продолжал идти. Якко – это непрерывное продолжение. Бесконечный апдейт.

Полицейский на углу забеспокоился. Якко поддал скорости. Он исчез где-то между узких тропинок малюсенького парка, забился в угол, чтобы немного перевести дыхание. Он не знал толком, куда идет. Не к Букими же. Может, ему бы и хотелось – взглянуть в его лицо, например. Увы, он изучил Букими достаточно хорошо, чтобы понять – у того нет совести, так что в эти безжизненные глаза можно хоть обзаглядываться – толку ноль целых ноль десятых.

Он поднялся через пару минут и продолжил одиноко блуждать среди серого камня, бетона и ярких огоньков, не гаснущих даже днем. С его губ срывался горячий пар: он собирался у уголков и затем рассеивался. Жар постепенно вытеснял майскую прохладу.

В раскаленном клубке воздуха он чувствовал себя воодушевленно, но тело… тело едва могло дышать. Он подался вперед, но сомкнувшиеся на воротнике пальцы остановили его. Его рванули в сторону; спина впечаталась в шершавый камень, и ткань натянулась на горле, едва давая доступ воздуху. И без того плохо дышится, кретин! Якко увидел его: темные волосы и бегущие по смуглой коже строчки. А затем – затем весь его мир окрасился болью.

Джа перевернул ведро воды над его головой. Якко заорал, забился в его руках; его тело объяло невидимым огнем, и он рвал голосовые связки и продирался сквозь чужую стальную хватку. Джа зарычал и с силой ударил его о стену. Якко заскулил и обмяк.

– Слушай сюда. – Голос Джа, полновесный, низкий, срывался в свист из-за тяжелого дыхания. – Сэншу был с тобой очень добр. Слишком добр. Мне надоело смотреть, как ты, ублюдок, относишься к этому как к должному. Я устал разгребать ваше дерьмо, тебе понятно?

Он поднял его за ворот и хорошенько встряхнул. Якко, затихший, с трудом встал на подкашивающиеся ноги.

– Теперь главный я. И ты будешь делать так, как я сказал, иначе, – он приблизил свое лицо к лицу Якко, – ты узнаешь, что такое настоящая боль.

Якко нащупал точку опоры. Скосил взгляд куда-то вбок. Ах, эти маленькие бутылочки возле дверей. Ну такие, чтобы отпугивать глупых кошек. Якко и сам отпугивался, честно говоря, да и шипеть умел. Интересная ведь мысль, разве нет? Самое время обдумать ее со всех сторон.

Джа усилил хватку на горле. Якко затоптался на месте, уцепившись за его запястья.

– Ого, какой ты страшный. И такой сильный! Проводишь вечера в качалке?

К бару его отволокли в полубессознательном состоянии.

Он пришел в себя на том же диване. Мир теперь кружился по часовой стрелке, а не против. Как мило! Якко тяжело закашлялся и согнулся, склонив голову между коленей. Слипшиеся патлы упали на взмокший лоб. Джа стоял у столика, привалившись к нему задницей. Он напоминал древнего стража забытой гробницы – стоило обрядить его в золото и дать в руки какой-нибудь разукрашенный гуаньдао¹. Рядом с ним сидела женщина, и, когда Якко наконец смог сфокусировать на ней взгляд, недовольный вой вырвался из горла против воли.

– Только тебя тут не хватало. – Он состроил мученическую гримасу. Сотня изогнула бровь.

– Я тоже рада встрече. Что за вид? Так страдаешь, что аж месяц никого не убивал?

Якко подался к ней, подняв указательный палец. Ну, чтобы выговорить этой кошелке все, что пришло в его бедовую голову по этому поводу. Но – промолчал. Оборвал голос. Прижал палец к губам, а после поднял на Сотню взгляд.

– Так я и знал. Судить меня пришла?

– Это не входит в мои обязанности. Хотя, будь моя воля, я бы обмотала тебя сетью и сбросила с моста прямо навстречу волнам Кимагуруми.

– А говорила, что рада встрече. – Якко скуксился. Он взглянул направо: у стены, обклеенной фирменными подстаканниками, спал в кресле Сэншу. Он был укрыт по плечи каким-то забавным пледом с далматинцами. Первый раз, когда кто-то в этом месте проявил вкус.

– Это ты его так? – Он кивнул в сторону Сэншу. – Новая прическа просто преступление против моды.

– Справедливо. Только нет, не я. Ты.

Якко невольно подался назад:

– Вот уж не надо приписывать мне все подряд. Я ничего такого не делал.

– Как ты выжил? – Сотня сложила руки в замок.

– Я? Ну… кожа толстая, наверное? Или Эйхо косой. Знаю! Меня спас особый вещевой бог. Кажется, я даже видел его, пока был в отключке.

– Правду говорят, что истина интереснее вымысла. – Она улыбнулась губами, но глаза – это были два раскаленных уголька, подожженных пламенем самой преисподней. Уж в пламени-то Якко разбирался.

– Не согласен.

– Сэншу остановил время. Я бы даже сказала, что почти отмотал его назад, чтобы спасти твою паршивую садистскую задницу. Свой невероятно важный модный приговор ты поставил тому, что стало последствием этого решения.

Якко помотал головой. Брови поползли к переносице.

– Он отдал тебе так много сил, что смог вернуть тебя с того света. Ценой здоровенного куска своей жизни. Браво, Якко. (Он сморщился.)

– Хотел бы я, чтобы мама любила меня хотя бы наполовину так сильно, – задумчиво протянул Джа.

– Разве у тебя есть мама? – улыбнулась Сотня.

– Херня собачья! – воскликнул Якко. – Что вы пытаетесь мне скормить?! Во всех бедах меня обвинить решила? Может, и этот идиотский берет тебе я купил?!

Он сам не заметил, как вскочил на ноги. Джа подался вперед, но Сотня остановила его одним коротким движением. Ее ладошка была такой маленькой. Она вся была совсем малюсенькой. Ей совершенно не шло это возмутительно спокойное, строгое лицо. И эти горящие глаза, в которых Якко прочитал приказ немедленно сесть назад.

Он подчинился – на каком-то инстинктивном уровне, – и сам себя за это возненавидел.

– Принимаешь ты правду или нет – не моя забота, – сказала она. Голос звучал еще холоднее. Якко обнял себя за плечи. – Моя забота – это планы твоего дурковатого приятеля с тростью. Припоминаешь?

Букими. Зубы сжались сами собой. Так сильно, что побелели щеки. Якко взглянул на Сотню как затравленный зверь. Его глаза тоже были угольками – но против воли потухшими.

– У меня есть для тебя кое-что получше. – Он дернулся, взмахнув рукой. Пальцы расчертили воздух. Сотню обдало волной жара, как если бы она резко выступила под солнце в середине июля. Но больше – ничего. Ни искорки. Якко с ужасом взглянул на дрожащие ладони. Сотня покачала головой:

– Значит, добровольного сотрудничества от тебя можно не ждать?

– Что вы со мной сделали? – Якко не сводил взгляда с ладоней. Импульс. Еще один. Он посылал их раз за разом, но ничего не работало. Миллионы раз он с легкостью вышибал огонь из этих пальцев, а теперь…

Теперь он осиротел.

– Подумай лучше о том, что ты с собой сделал. Тебе вроде бы не три года. Пора понять значение слова «последствия».

– Я могу просто достать из него показания, – Джа склонился к ее уху.

– Не уподобляйся им. Помахать кулаками успеешь. – Она похлопала его по предплечью. Затем повернулась к Якко: – Значит, так. Мы, бесспорно, полны сочувствия, и все такое. Но чем быстрее ты сообщишь все, что знаешь о Букими, тем лучше будет. Для нас всех.

– Я ничего не знаю. Он просто… Говорил: «Время веселиться, Ко-кун». Думаешь, он посвящал меня в свои планы?

– Именно так я и думаю.

– Ага, выложил все как на духу, чтобы потом предать, бросив умирать в этом идиотском небоскребе! – Он вдруг осекся и подался вперед с такой силой, что сдвинул стол. – Эйхо у него?!

Над крышей бара промчался громовой раскат. Сотня неуютно поежилась: ее плечи обнимал мягкий свитер крупной вязки, но сами они были холодными и острыми. Джа не обратил внимания в первый раз – он был слишком занят игрой в гляделки с несчастным сломленным духом на диване. Однако второй заставил его нахмуриться.

– Что это?

– Если бы я знала. Что там по прогнозу погоды?

Джа не успел ответить. Третий раскат взорвался совсем близко; он будто залез в эти искусственные, заклеенные рисовой бумагой окна и прокатился по стенам, точно маленький невидимый клоун на своем маленьком невидимом байсиклете. Якко оскалил зубы.

– Это не гром, идиоты.

Оба они: и Сотня, и Джа – посмотрели на него как на сумасшедшего. Это было довольно привычно. Привычнее, чем видеть на их отталкивающих рожах маски превосходства. Якко выпрямился. Взял себя в руки. Стал чуточку красивее, сделал миру одолжение. И сказал:

– Если вы еще не научились отличать раскаты грома от взрывов, то у меня плохие новости для вашего учителя по основам безопасности.

Сотня уронила голову. Джа подхватил пиджак со спинки стула. Якко сложил руки на груди. Засуетились, крысы. Так-то.

Вопреки его ожиданиям, они не сбежали сразу. Не раньше, чем Джа до боли сжал пальцы на локте Якко и сказал: «Ты с нами». Якко посопротивлялся для приличия. Если уж взрослый мальчик так не хочет расставаться с новой игрушкой, кто ж ему запретит?

Глава 2. Рот, болтающий без умолку

Бенни исполнилось тридцать два ровно десять дней назад. Все это время она редко покидала южные каналы. Порой в середине ночи или, может, перед самым рассветом она вдруг открывала глаза. В ее голове будто прорывало плотину. Что, если они чего-то не заметили? Что, если пропустили какой-то важный след?

Она накидывала джинсовку на растянувшуюся майку и влезала в тряпичные сапоги. Прикуривала прямо на лестничной клетке. Ей не нужно было думать: ноги сами знали дорогу.

Она останавливала машину в паре десятков шагов. Редкие попутчики даже не глядели в ее сторону. Дорога по мосту была тяжелой, а спуск – еще тяжелее, но она перебирала ногами и скользила истертыми подошвами по бетонным желобам.

Здесь всегда было холодно. Каждый шаг, каждое дуновение промозглого ветра, каждая рябь по воде – все сплеталось в унылую песню недопрощания. Маленькая француженка на маленьком месте преступления.

Порой ей казалось, что преступление тоже было маленьким. Во всяком случае, для всех, кроме нее. Лицо Киона теперь украшало доску почета. Черная ленточка пересекала левый угол. Выглядел он как из задницы, честное слово. Улыбался по-дурацки.

Губы Бенни скривились. Ну вот, снова подступило. Она сплюнула под ноги и втянула запах сырости полной грудью. Три вдоха – самообладание возвращается, в отличие от смысла. Снова за полночь. Она снова здесь.

На голову упала капля. Гибко протиснувшись между волос, она сбежала по затылку и нырнула за шиворот. Бенни присела под мостом и осмотрела бетон: он больше не хранил ничьих следов. Фонарик замигал. Она врезала ему, чтобы не жаловался.

Белый очаг света показал неровности. Тут они нашли смолянистые отпечатки его подошв. Чуть дальше – пару белых ниток, какими на западе вязали кружева. Несколько волосков упали с его головы и повисли на низких проржавелых балках. Полицейские ощупали здесь каждый сантиметр. Но из дальнего угла на нее смотрел призрак «что, если», которого нельзя было убедить ни доводами, ни мольбами.

Она прошла немного дальше. Канал заворачивал, пряча за поворотом нечто ужасное; во всяком случае, ее кожа покрывалась мурашками, и прислушивались уши. Она всегда притормаживала здесь. Ничего не изменилось и в этот раз.

Или изменилось?

Луч света, разрезав прохладный ночной воздух, вырвал из тьмы ошметки листвы и огибающего мостки зяблика. Бенни замерла, невольно подбираясь, как собака. Мышцы затвердели; натянулась кожа. Бенни потонула в звуке своего дыхания.

А затем услышала голоса.

Акцент говорящего был еще хуже, чем ее собственный. Ему отвечал спокойный женский голос самой взаправдашней японки. Бенни немного стушевалась: ее занесенная нога повисла, упираясь мыском в дно канала. Она никак не могла решиться сделать что-либо: шагнуть навстречу ночным сталкерам или дать деру на случай, если это никакие не ночные сталкеры, а очень даже люди с удостоверениями.

Случай все решил за нее.

Прямо над головой пронесся звук крыльев: перья мазнули по макушке, и она порывисто отступила, на ходу выплевывая ругательства. В волосах застряло ощущение когтистых пальцев. Черт бы побрал этих ворон, вечно они…

Силуэт ее тени пополз по бетону, удлиняясь, становясь все более и более тонким. Как будто ее лепили из воска – только фитиля не хватало. Бенни на секунду зажмурилась, ослепленная светом направленного фонарика.

– У нас гости, – сказал иностранец. Это был высокий широкоплечий господин с вытянутым английским лицом. Он был в легкой рубашке.

«Приехал недавно», – подумалось Бенни, уже адаптировавшейся к местной жаре.

– Приветствую вас. Будьте любезны, представьтесь. – Леди, сопровождавшая английского господина, была совсем худой. Бенни пришлось бы сложить в полтора раза, чтобы она могла влезть в этот строгий темно-синий костюм с узкой юбчонкой. Она фыркнула и достала удостоверение.

– О. Вы находитесь здесь в такое время? Бесспорно, на это есть полномочия. – Женщина улыбнулась, и Бенни натянула «просто отвали»-улыбку в ответ.

– Действительно есть? – спросил мужчина.

Женщина улыбнулась шире.

– Бесспорно, иначе зачем бы полицейской находиться на месте преступления в такое время?

– Но она… – он перевел взгляд на Бенни. Та с трудом сдерживала желание пнуть камень в их сторону, – не похожа на гражданку Японии.

– О, до этого мне осталось всего каких-то двести лет. – Бенни фыркнула и вскинула брови.

Между ними повисло неловкое молчание, которое нарушил господин англичанин. Смех прорвался сквозь сомкнутые губы, и он склонился над землей, упиваясь мгновениями веселья. Бенни могла бы поклясться, что видела, как японка закатила глаза.

– Мое имя Диана Бенуа. Коллеги зовут меня Бенни – так всем проще.

– Я Китахара Инэко, старший следователь Министерства обороны. А мой коллега, – она перевела взгляд на мужчину, утирающего невидимую слезинку, – мистер Филипп Уайтблад, инспектор международной организации, о которой мы ради безопасности не будем распространяться.

Бенни поняла: «мы» включает и ее тоже. Вот же влипла.

– Вы обязаны указывать в отчете факт нашей встречи? – спросил мистер Уайтблад, и Бенни нахмурилась. Усталый мозг с трудом ворочался; мысли текли медленно, паузы становились все более длинными и нелепыми.

– Слушайте. Скажу начистоту, ладно? Мой начальник не знает, что я здесь, а если узнает – спустит с меня три шкуры. Я пожалею, что не исполнила мамину мечту стать балериной. Мне, – она подняла руку, указывая пальцами на Китахару, чтобы та не открывала рот, – положить сто раз на все эти протоколы. Они для ссыкунов, которые боятся пойти против очередного японского деда в управлении города.

Мистер Уайтблад изогнул бровь. Губы его тронула улыбка. Он не перебивал; не перебивала и Китахара, однако ее лицо все больше вытягивалось по мере того, как из Бенни изливался словесный водопад.

– Мой коллега умер здесь. Нет, не так. Мой друг умер здесь. Умер друг каждого копа по эту сторону канала. В каждом из нас, даже в тихонях, которые на обеде закрываются в туалетных кабинках с фривольными журналами, – в каждом горит жажда поймать убийцу. Я здесь, потому что там, наверху, никто не чешется. И вам, при всем уважении, меня не остановить.

Уайтблад присвистнул. Китахара не поднимала головы. Бенни переступила с ноги на ногу; неудачный шаг – и в пальцы будто впились иглы. Боль вылилась из сапога. Лицо сковало гримасой. Уайтблад протянул руки:

– Прошу, не беспокойтесь об этом. Уверен, никто не намерен чинить препятствия справедливости.

Бенни вспыхнула точно пожар, позабыв о всякой боли. И еще – о субординации.

– Эти ублюдки запаролили от меня комп. Держат его в маленькой комнатке на последнем этаже, а на двери навесили замок размером с Китахару-сан. Все улики засекречены. Уж кто-кто, а они, – она кивнула наверх, – еще как чинят препятствия.

– Некоторые вещи могут представлять угрозу безопасности страны, – сказала Китахара.

– Угрозу безопасности представляют твари, которые убили Киона. Твари, которые ломают пистолеты силой мысли, которые ходят в рюшечках и стреляют в полицейских.

Уайтблад и Китахара переглянулись. Затем вторая вздохнула.

Бенни было жарко, несмотря на то что воздух был холодным и неприветливым, а от мокрого бетона несло сыростью. Сердце стучало в кончиках ее пальцев. Казалось, будто оно утекает как вода.

– Что еще вам известно об этом деле?

– Что? – Она встрепенулась, как птица. Горели лицо и уши.

Забитые как можно дальше чувства вышли на свет, и теперь на их месте образовалась тупая пустота.

– Что еще вам известно об объектах под кодовым названием «цукумогами»?

Бенни покачала головой. Каких, к черту, объектах? Она говорила о Кионе! В ее черепной коробке вдруг шевельнулось что-то, о чем она не имела ни малейшего представления. Что-то, что могло увязать то, что никак не получалось увязать. Она подняла взгляд на Уайтблада:

– Знаете, почему людей с именем Уэда Кёичиро двое?

Бенни открыла дверцу автомобиля. Это была свежая версия «Лансера», взятая напрокат. Ее автомобиль остался спящим в зоне запрета на парковку, но ее это не беспокоило. Гораздо больше ее волновал взгляд Уайтблада, услышавшего имя Уэды Кёичиро.

Она понимала эти чувства как никто другой. Уайтблад напоминал мальчишку, чей кораблик унесло водой. Имя Уэды звучало для него не так давно – Бенни же оно успело влезть под кожу. Уже не взвинчивало и не дразнило.

Уайтблад, сидящий на водительском сиденье, повернул руль направо.

– Приятно, что у вас тоже удобная разметка, – сказал он. Над городом занимался рассвет. Бессонная ночь брала свое, и Бенни приходилось прилагать усилия, чтобы не закрывать глаза.

У нее не вышло.

Когда Уайтблад осторожно коснулся ее плеча, стало уже совсем светло. Бенни огляделась. За пределами салона почти не было зелени; низкие здания жались друг к другу, будто были напуганы. Территория была обнесена высоким забором. Асфальт просел и показывал пешеходам скрытые внутри углы гравия.

Она выбралась наружу и, едва ее спутники отвернулись, с удовольствием потянулась. Они двинулись по правой стороне дороги против хода движения. Китахара шла впереди: ее ноги быстро мелькали, когда она делала свои маленькие шажки. Уайтблад шел следом. Он немного притормозил на повороте и взглянул на подошедшую Бенни. Его губы тронула улыбка.

– Здесь нетрудно потеряться.

– Где мы? – Она обернулась. В отдалении шла пара человек в костюмах. Бенни не видела наверняка, но что-то подсказывало ей, что у них есть оружие.

– Это частный институт одного из высокопоставленных членов Министерства обороны. Непосредственного начальника Китахары.

– Чем он занимается?

– Отвечает на вопросы, которые вы задаете. У здешних рабочих больше полномочий, чем у вас.

– Значит, я получу ответы?

Уайтблад упер взгляд куда-то в горизонт. Его губы оставались неподвижны некоторое время.

– Не думаю, что так.

– Тогда зачем вы меня привезли?

Он повернулся к ней, и Бенни увидела самые добрые глаза на свете. Будто сам Будда явил лик сквозь кластер облаков.

– Поймите нас правильно – несмотря на то что мы выполняем свою работу со всей ответственностью, мы еще и люди.

Бенни проследила взгляд Уайтблада до Китахары. Та не оборачивалась. В свете встающего солнца ее фигура истончалась; казалось, будто она вот-вот распустит собранные в пучок волосы и, скинув узкие туфли, зайдет по колено в воду. Асфальт походил на мираж. После полудня он обещал засиять.

– И что же вы решили делать со мной?

– Ничего особенного. Поставим вас на учет. Опросим на предмет своеобразных знаний. Если они не представляют угрозы – а я уверен, что это так, – вернем вас на службу не позже половины десятого.

– Вот как. Будет ли установлена слежка?

Уайтблад вскинул брови:

– Я похож на агента ЦРУ?

– Вы похожи на человека, который похож на агента ЦРУ.

Они поглядели друг на друга выжидающе, а после зашлись смехом. Это помогло сбросить напряжение, как хороший массаж – избавить мышцы от молочной кислоты.

– Значит, я могу рассчитывать на ваше сотрудничество? – Теперь он говорил так, будто они были давними друзьями. Этакий теплый вежливый вечер в баре за бокальчиком мартини.

– Я сделаю все, чтобы найти убийцу Киона. Пообещайте мне, что дадите мне увидеть его, и я окажу всю помощь, которую смогу.

Уайтблад отчего-то вздохнул. Китахара остановилась у низкого строения на металлических ногах и, повернувшись, взглянула на них из-под очков. Бенни покачала головой. Ладно уж. Что теперь – придется отвечать за свою глупость. Ей уже за тридцать, пора бы научиться держать язык за зубами.

Уайтблад поравнялся с Китахарой и поднял ладонь.

– Мы будем ждать вас здесь.

– Рассчитываю, что мы заедем за парочкой бургеров, когда поедем домой. – Бенни махнула рукой.

– За мой счет, – ответил Уайтблад, и Бенни открыла дверь.

Здание внутри походило на офисное. Стены, отделанные пластиковыми панелями, были украшены плакатами: «Не пей на производстве!», «Береги инвентарь» – и еще парой китайских, которые Бенни не смогла прочитать. Когда она делала шаг, линолеум под ногой скрипел песком.

– Доброе утро, – сказала она мужчине в рубашке и галстуке. Он поднял взгляд из-за стойки. Стекло, за которым он сидел, было старым и мутным.

– Присядьте, пожалуйста. Инспектор Куджо Фуюта скоро прибудет.

– Спасибо, – на автомате отозвалась Бенни.

Куджо-сан напоминал клерка так сильно, что Бенни начало казаться, будто ее разыгрывают. Увезли куда-то за черту города, отвели на самый отшиб, и теперь ее допрашивает человек, которому она могла бы разбить нос в средней школе. Немыслимо.

– Что вам известно о человеке по имени Уэде Кёичиро? – спросил Куджо-сан. Его пальцы медленно листали страницы какой-то тетради, напоминающей школьный ежегодник. В крови Бенни запротестовал ген хулиганки.

– О котором?

Куджо тяжело вздохнул. Этот день обещал быть очень длинным.

«Известно ли вам, покидал ли человек с именем Уэда Кёичиро город?»

Значит, эти идиоты потеряли его из виду.

«Известно ли вам, кто виноват в происшествии на верхнем этаже небоскреба Ичису?»

Значит, это событие связано со смертью Киона.

«Встречали ли вы людей, выглядящих не совсем обычно?»

Значит, эти ублюдки выделяются из толпы.

«С какой целью вы и офицер Макото Кион разыскивали Уэду Кёичиро?»

Удар под дых. Бенни закашлялась, и инспектор Куджо дал ей стакан воды. В закрытом кабинете без окон, где трудно было понять, вошел ли в свои права день или наступила ночь, висела одинокая лампочка. Она отражалась в прозрачной воде, кружилась, как новогодний фонарик. Бенни закрыла лицо руками.

Где-то в южной части города на работу выходили прачки, официанты мелких забегаловок и сигналисты со стрелочными переключателями наперевес. Вчерашние бандиты сворачивались калачиками на гостевых футонах. Город начинал открывать глаза с юга; север просыпался позже всех. Бенни вдруг ощутила, насколько незначительным может быть человек в огромной системе переплетенных проводов и стеклянных глаз в огранке из оконных рам.

– Макото Кион помогал мне разобраться в сути дела Уэды Кёичиро. Я полагаю, будто и не было там никакой сути.

Инспектор Куджо внимательно смотрел на нее. Шарик из автоматической ручки остановился на третьей клетке от края страницы.

– Скажите мне. – Она подняла взгляд. Он был острым, глубоким и очень, очень усталым. – Тот, кто его убил, – за что?

– Люди часто убивают друг друга. На то есть самые разные причины.

От Куджо веяло холодом. Холодом же веяло от стен, пола и стола. Из теплого тут оставалась только Бенни да проклятущая лампочка.

– Почему бы тогда не убить кого-нибудь другого? – спросила она вдруг, и Куджо вздернул брови:

– Вы точно полицейская?

– У меня к вам тот же вопрос.

Инспектор Куджо вздохнул.

– Думаю, на сегодня хватит. Пожалуйста, не уезжайте из города.

– Я нахожусь на службе, куда я, по-вашему, денусь? Разве что мне пустит пулю в лоб какой-нибудь урод, окутанный романтичной таинственностью, чтобы вы могли посекретничать над моим трупом.

– Всего хорошего.

Куджо Фуюта быстро покинул кабинет. Бенни уронила голову на стол. Холод приятно пощекотал ее лоб. Может, и нет в этом холоде ничего плохого?

В приоткрытую дверь заглянуло приветливое лицо мистера Уайтблада. Он улыбался.

Когда Бенни вышла на открытую площадку, где Уайтблад припарковал автомобиль, стало прохладнее. Переменная облачность, чтоб ее. Она молча села на переднее сиденье. Уайтблад докурил под специальным навесом и поспешил к ней.

– А ваша коллега? – спросила Бенни.

Уайтблад завел автомобиль.

– У нее много дел. Пусть вас это не беспокоит. Куда едем?

– Вы ориентируетесь в городе?

– Звучит, должно быть, немного странно, но я здесь уже две недели, и первую из них я посвятил изучению улиц.

– Действительно, это производит впечатление.

– Значит, мои труды не прошли даром.

Он улыбнулся. Бенни выкрутила ручку стеклоподъемника. Вместе с движением, в которое пришел автомобиль, в окно влетел влажный загородный воздух.

– Не боитесь, что я запомню дорогу? – спросила вдруг Бенни. Уайтблад пожал плечами:

– А должен? Как я уже говорил, надеюсь на сотрудничество. Пожалуйста, сообщите нам, если обнаружатся новые сведения.

– У меня есть дела поважнее.

– Вряд ли.

Бенни встрепенулась и уставилась на Уайтблада. Губы разомкнулись, но она не решила, каким хамством плюнуть в ответ. Уайтблад миролюбиво взглянул на нее.

– Мы знакомы совсем недолго, но у меня есть все основания полагать, что вы не оставите это дело.

Это Бенни было нечем крыть.

Они проехали в расслабленной тишине добрую четверть часа. Заехали за дешевыми бургерами в мелкую забегаловку. Изредка в окно заносило женские голоса под бодрую популярную музыку. Иногда блики скользили по лобовому стеклу. Солнечные зайчики скакали по торпеде. Бенни глубоко вздохнула.

– Кто они? – наконец спросила она, и Уайтблад вскинул брови. – Они вообще люди?

– Это закрытая информация.

– Значит, не люди. Но тогда кто?

– А есть разница?

Бенни нахмурилась. Она вдруг поняла, как смешно выглядит в своих домашних шмотках и с копной нечесаных волос. Кто бы мог подумать, что чистка зубов на самом деле такая необходимая вещь?

– Забросьте меня домой, ладно? Я доберусь до участка самостоятельно.

– Я думал замолвить словечко перед вашим шефом.

– О, не думаю, что мое опоздание может его удивить.

– И все же.

– Я могу справиться сама.

– Я не сказал, что не можете. Я сказал, что хочу помочь.

Бенни посмотрела на него в недоумении. Она говорила на японском уже несколько лет, и все же случались моменты, когда тени смыслов ускользали от нее. Уайтблад завернул направо и проехал мимо участка. Что он имел в виду?

Они остановились у высокого бедного здания на северо-востоке. Бенни выскочила из машины как ошпаренная и на ходу махнула Уайтбладу. Этого было достаточно – так она решила. В конце концов, по его вине ее ждет если не штраф, то выговор.

Она быстро вбежала в ванную и так же быстро пронеслась по кухне. Тост с клубничным джемом едва не испачкал воротник формы. Ее давно пора было постирать или хотя бы хорошенько прогладить. Старые французские привычки. Бенни влезла в тапочки с акулами, затем чертыхнулась и натянула ботинки. Ноги не скажут ей спасибо – вот о чем она подумала, когда приваливалась к двери, чтобы провернуть ключ. Несколько ступеней – и вот она уже снаружи, овеваемая запахом июньских гортензий и кошачьей шерсти.

«Лансер» стоял на том же самом месте. Уайтблад перевернул страницу журнала. Бенни постаралась дожевать как можно быстрее и, перекинув сумку через голову, подошла к окошку водителя.

– Если вы шпионите, то получается у вас так себе.

Уайтблад закрыл журнал. Сейчас Бенни увидела, что обложку украшал спортивный автомобиль, а заголовки были прописаны на английском.

– Даже не пытаюсь. Стоит играть от сильных сторон. Запрыгивайте, и тогда вам засчитают всего два часа опоздания.

Бенни фыркнула. Хотелось чиркнуть острым по идеальной темно-синей дверце. Еще хотелось врезать по колесу. И еще – сесть в машину. Для Бенни это стало задачкой.

Подчинившись нахлынувшей на нее подозрительности, она осмотрела салон и открыла заднюю дверь.

– Поехали.

Ее дом стоял в квартале от участка. Не так уж много, чтобы добираться на личном транспорте. Когда Уайтблад свернул на парковку, Бенни с удивлением обнаружила на ней свою машину. Задрожали стекла.

А еще спустя мгновение ее взгляд коснулся черного столпа дыма далеко за полицейской крышей.

Глава 3. Уши, залитые краской

Якко назвал бы этот день очумелым, хотя и ежу было понятно, что день погожий. Ранним утром Букими отжал клетчатую жилетку и обдал ее горячим воздухом из фена. Якко назвал бы это забавно-напрасной тратой электричества. Без Якко сушить вещи получалось не так эффективно.

Ренаи выползла через десять минут: сонная, как и всегда, взъерошенная, как и всегда, болтливая – как и всегда. За ней потянулась вереница вещей «не могущих спать, когда гудит фен». Собственные грехи не мешают им спать, а фен – да. Букими закатывал глаза и делал вид, что они произносят тишину. Так с ними было приятнее иметь дело.

Овечка всегда выходил последним. Он выглядел как фарфоровая куколка с пришитыми к голове перьями и трещиной между носом и ртом. Букими его распорядок не волновал. У Букими было множество других поводов для волнения.

Сегодня был день «икс». День, когда они наконец реализуют коварные планы в своем новом очаровательном составе. Новый состав включал Овечку и его смешного дружка Рофутонина, всех старых членов, кроме Якко (потому что он умер), бесцветную красотку и Окадзаки-сана – единственного человека в их славной компании.

Они назвали себя «Числом смерти». Ну, потому что, когда они только собрались, их было четверо. Поняли, да? Сейчас же… Все согласились, что это звучит круто, так что не важно, что их теперь семеро. Кроме Окадзаки-сана, потому что его мнения никто не спрашивал.

– Что на завтрак? – спросил Букими, когда жилетка стала не такой мокрой. Было бы неудобно, если бы вода оставила разводы на его начищенных ботинках.

– Тебя надо спросить, ты главный, – ответила Ренаи. Она что-то жевала. Она всегда что-то жевала.

– Я же сказал, что ты ответственная по кухне. Почему ты скидываешь на других свои обязанности?

Ренаи пожала плечами:

– Потому что они позволяют.

– Такой милашке сложно не позволить, – сказала высокая женщина в узорчатом пиджаке. Это была Команучи-сан; она вся была черно-белая, будто принтер забыли заправить цветом и напечатали как есть. Ткань пиджака переливалась, как у тех из них, которые стоят много-много денег, и под ним переливались жилетка, рубашка и даже запонки.

Букими с сомнением посмотрел на «милашку». Ренаи была его сестрой, но он не собирался делать ей скидку только поэтому. Она была худой и сгорбленной. Волосы никогда не лежали ровно; они были белыми, обесцвеченными, соломенными. По ней сложно было сказать – не то она женщина, не то мужчина, не то неведома зверушка. Только одно в ней было действительно привлекательным – его собственное лицо на ее голове.

– Тогда ты и готовь. Я что, все должен контролировать? – Букими возмущенно фыркнул, но тут же забыл об этом, стоило Овечке появиться в поле зрения.

Овечка был настолько скучным, что Якко хватил бы удар. Букими нравилось об этом думать. Он, конечно, совсем не скучал по этому дурачку, просто ни капельки, но его образ невесомо витал где-то на базе «Числа смерти».

Кажется, это называется онрё².

Кстати, о базе «Числа смерти»!

Перемещаться здесь было сложно: от стены до стены лежал узкий проход, где не помещалось больше двоих болтающихся без дела, и весь он был заставлен всяким хламом. Здание было длинным и одноэтажным; когда-то это было котельной или чем-то, что забито счетчиками по самый потолок. Букими в этом не разбирался. Зато он разбирался в том, как наворовать футонов и раскидать их в подстенках.

Овечка и Рофутонин ютились на сбитых вместе шкафах со всякой рухлядью. Ренаи обитала там, где падала после просмотра вечернего шоу для малышей. У остальных были строго определенные места, особенно у Окадзаки-сана. Букими выделил ему место в огромном металлическом чане (философы ведь любят бочки, правда? Монах – это все равно что философ!).

Когда время подошло к десяти утра, Букими вышел в центр длинного коридора и похлопал. Все встрепенулись – хотел бы сказать он, но реакции почти не последовало.

– Друзья мои! Как вы, наверное, помните, сегодня нас ждет по-настоящему знаменательный день! Мы отправимся в Таму – район к западу от центра.

– Что нам делать в Таме? Там нет даже рынков, – недовольно сказала Ренаи. Потолок рухнул бы, если бы она не поддерживала его столпами своих придирок.

– Тебе бы только спускать казенные деньги на заколки! Поговори с Окадзаки-саном, пусть научит тебя беречь свою душу от демонов алчности.

Ренаи пожала плечами. Букими поправил лацканы рубашки и вытянул две пряди по обе стороны от щек.

– Итак, мы отправимся в Таму. Действительно, никаких рынков нам встретить не удастся. Зато там располагается второй по значимости транспортный узел. Это множество людей, спешащих на бизнес-ланчи или за фигурками Дораэмона.

– Сколько предметов мы сможем освободить? – Когда Овечка заговорил, Букими расплылся в улыбке. Овечка был очень-очень милым, как старые жутковатые куклы с охрипшими динамиками в груди.

– По предварительным подсчетам, около десятка штук. Может, больше. Сложно сказать точно. Современное общество потребления не позволяет людям привязываться к вещам. – Он картинно развел руками; улыбка из торжественной стала неловкой. Рофутонин смотрел хмуро, но Букими даже не глядел в его сторону.

– Тогда вперед.

Овечка спрыгнул со своей жердочки и на ходу застегнул плащ. Букими пропустил его и склонил голову, когда его шаги застелились эхом по голубой плитке. Рофутонин поплелся следом; он был весь из себя пыльный и бледный, обтекаемый, и рот его прикрывал огромный толстый мотылек. В кружочках нектара на крыльях мерещились глаза.

Ренаи потянула Команучи за рукав.

Овечка остановился у порога и поднял взгляд на небо. Все замерли в немом ожидании. Иногда его настигало какое-то озарение: невидимый ангелок спускался с небес, чтобы сказать ему какую-нибудь гадость, которую он повторял вслух. Так Букими себе это представлял.

Вот и теперь.

– Я не пойду.

– А? – Букими вернулся к нему и склонился, уложив обе ладони на его плечо. – Почему? Не хочешь встречаться со старыми друзьями? Смотреть в их печальные умоляющие рожицы: ах, Овечка, милый, вернись домой?..

Овечка смерил его тяжелым взглядом.

– Я не говорю «не пойду, потому что…», я говорю просто – «не пойду».

– Это я заметил. Но кто же…

Букими оборвал слова на середине, морща недовольное лицо, а после фыркнул и отступил на шаг.

– Остальных не касается! Идем все вместе! Овечка пока отдохнет дома. Потратит на это свой деньрожденческий отгул. Ну, чего встали, идите!

Они прошли дальше от тонкой металлической пластины, которую звали дверью. Все, кроме Рофутонина – он остановился у ступенек. Овечка, взглянув ему в лицо, закрыл дверь. Тяжело вздохнув, Рофутонин сбежал по ступеням.

Следом за ним протиснулся Муко, о котором так никто и не вспомнил.

Букими шел впереди: кончик его трости то и дело пинал асфальт. Они двигались по улице вдоль проезжей части; шли пешком, поскольку Сэнко не приехала. Она нечасто приезжала. Она вообще на их стороне или как?! Возможно, проблема была в том, что Букими не платил по счетчику, а может, все потому, что Сэнко не хотела ждать, пока Ренаи снимет бигуди. В любом случае они медленно продвигались по улочке, параллельной центральной, – пешком. Их дорога лежала в тени Ичису и его ближайших собратьев. Люди теперь обходили то место стороной.

Обходили через Таму.

В этом районе была автомагистраль; она ползла змеей над шестью полосами рельс. Город N был маленьким и все же развозил людей в семи направлениях к югу, востоку и северо-западу. Одна из серебристых полосок вела в Хокуто.

– А что мы будем делать? Поджигать? Поджигать, да? Мне нравится, когда все горит. – Ренаи была капризным ребенком, а еще ребенком, лишенным изящной фантазии. Никак не отставала от него со своими спичками. Букими терпеливо погладил ее по волосам.

– Мы обязательно подожжем. И затопим. Мы же злодеи.

Она расплылась в улыбке. Незачем ей было знать, что они, вообще-то, делают доброе дело.

Для особых предметов.

Они – освободители.

Люди сновали туда-сюда, следуя за нарисованными стрелками; их сопровождали шуршание шин и волны света на сияющих крышах. Народу было не так много, как Букими рассчитывал. Он сверился с часами; стрелки лениво доползали до половины двенадцатого.

– Мы опоздали? – спросила Команучи; она обогнула Букими, с ладонями, полными монет.

– Напротив. Думаю, нужно немного подождать. В полдень они должны разбежаться, как таракашки, по местным кафе. Тогда будем действовать. А пока…

Он оглядел группу. Муко и Рофутонин, обвернутые целыми ри³ тканей, стояли в метре друг от друга и поэтично молчали. Размышляли, должно быть, о высоком. Команучи, сложив руки на груди на манер девах из сукебан⁴, стояла у автомата с напитками, из которого Ренаи пыталась выбить сливочную шипучку. Она опускала по одной монетке, а затем сверялась с экранчиком, будто умела считать. Ну хоть торговца заколками не нашла, на том спасибо!

Рофутонин прислонился к перилам; его пышные одежды укрыли их почти полностью. Муко стоял слишком далеко, чтобы заговорить с ним, но слишком близко, чтобы игнорировать. Струны, пронизывающие его кожу, вздулись и собрались, отчего лицо смотрелось как плохо разглаженная силиконовая маска.

Они синхронно вздохнули. Муко повернул голову: их взгляды встретились, и они заулыбались. Слова порой были излишни. Оба чувствовали себя сырыми горошинами в чужой плошке риса. Облака нависали низко и были белоснежными. Приятная пауза перед попаданием в городскую духовку.

И мясорубку.

Рофутонин все же заговорил.

– Как думаешь… – начал он, глядя на собственные пальцы. Они немного кривили в разные стороны, а ногти, истончаясь, становились похожи на крылышки насекомых – очень ломкими. – …Есть шанс, что нас отпустят пораньше?

Когда он шевелил губами, мотылек шире расставлял лапки.

– Как в школе, что ли? – Муко огляделся. Слова точно адресовались ему?

– Наверное. Я не учился в школе.

– Я тоже.

Они помолчали.

– Как думаешь… – снова начал Рофутонин, но Муко его перебил:

– Они точно убьют тут кучу народу. Да и мы, возможно, тоже. Такая у нас работа.

– Странная она, эта работа. Иногда я думаю кое о чем, но никак не могу прийти к какому-то одному выводу. Вроде того, что «а по какой причине считается, будто люди хуже, чем…».

Ему вдруг стало не по себе. Он повернул лицо против света и столкнулся с тяжелым взглядом Букими. Внутри все похолодело. С тех пор как они с Овечкой оставили бар, все как-то… ожесточилось. Рофутонин чувствовал себя запертым в металлической коробке, из которой его наотрез отказывались выпускать.

Он коротко склонил голову, и Букими кивнул в ответ. Облака начали расходиться.

Джа подпер дверь деревянной щепой и вытащил кресло на колесах наружу. Сэншу выглядел лучше – теперь, когда искажение закрылось. Он улыбался; в отличие от кутающегося в плащ Якко, к нему солнце было благосклонно. Камо и Сотня увязались следом, хотя, по мнению Джа, хрупким человечкам нечего было делать в зоне потенциальной опасности.

Якко был согласен с ним: нечего им шастать там, где честные предметы устраивают поджоги!

– Есть небольшой шанс, что это взрыв газа, да? – спросил Камо, но никто ему не ответил. Этот вопрос высветил перед всеми новое положение дел: положение, в котором они были подозрительными и не верили ни в случайности, ни в совпадения.

– То не выходи, Ко-кун, на улицу, то пойдем, Ко-кун, на улицу, – заворчал Якко, и Сотня, шедшая на шаг позади, закатила глаза.

– Есть небольшая разница в том, чтобы… – начал Камо.

– Да-да, непослушные собаки гуляют на поводке. Знаю, слышал. А ты, кстати, тоже добропорядочностью не отличаешься, я прав? Вон у тебя лицо какое – с претензией на преступность!

– Если он не замолчит, я заставлю его, – как бы между делом сказала Сотня.

Джа пожал плечами:

– Я-то не против.

– Друзья мои, давайте сохранять доброжелательный настрой. – Сэншу улыбнулся, и у Якко пропало всякое желание к словесной перепалке. Ходит тут… ездит то есть. Радостный, как будто выиграл миллион в бишамонтеновскую лотерею! Было бы чему радоваться!

Они следовали по пути дыма: он окутал улицы на несколько кварталов за добрую пару минут! Сэншу крутил в руках сложенную вчетверо карту путешественника-автомобилиста. Кажется, дым шел из Канедзавы или Тамы – откуда-то с подветренного запада. Долетевшая до земли жара была совсем легкой, невесомой, и она терлась об уши, делая кожу красной.

Якко глядел одним глазом. Теперь, когда грим истончился, заметнее стал бледный шрам под левым глазом; он цеплял также часть век и заканчивался на щеке острым мысом.

– Скажи, Якко-чан. – Сэншу запрокинул голову. Якко не смотрел на него. Этот теплый дружеский тон так раздражал! – Если бы это был Букими, где бы он…

– Не знаю. На стадионе, может. Или в торговом центре. Он мыслит как вышибала, который хочет за раз выбить пять мишеней.

– Недалеко от Канедзавы есть торговый центр, он совмещен с молодежным театром, – сказала Сотня.

– А в Таме пересекаются линии железной дороги, там тоже много людей.

– Который, говоришь, час? – Якко сморщился. Десять минут первого. Кажется, теперь он точно знал, куда идти.

Рядом с Камо притормозил красный крайслер. Никто уже не задавал вопросов. К железнодорожной станции Тама они прибыли через семь минут.

Ветер здесь переменился. Прозрачный воздух, задуваемый из вентиляционных шахт, обнимал грузный черный дым. Асфальт переливался, блестя, как начищенное блюдо. На этом блюде подавался десерт: Букими в новенькой шляпе-котелке собственной персоной.

У Якко перехватило дыхание. Клыки очертились немым рыком. Волосы встали торчком; собрались пружины у воспаленной головы. Сэншу закашлялся.

Автострада, поднимаясь над железнодорожными путями, росла из шоссе и уходила вдаль, к самому небу. Левая половина оказалась изрыта, изувечена. Рытвины обнажали линии металлических арматур; кое-где между ними виднелась рыжая земля под шпалами. Пропускная будка на въезде пустовала: ее почти полностью съело пламя. Краска, оплавившись, стекала на искореженный бетон.

– Джа, пожарный гидрант. – Сэншу склонился и вытащил из-под сидушки тяжелый металлический ключ.

Джа тотчас же взялся за ручки кресла-каталки, чтобы подвести Сэншу. Сотня изогнула брови:

– У тебя с собой набор инструментов?

– Приходится, знаешь ли. – Он издал свой коронный смешок «детка, я мастер на все руки».

– Тогда дай мне какие-нибудь кусачки, если ты захватил с собой. – Камо протянул ладони. То, что ему вручили, больше напоминало садовый секатор. Ну хоть что-то.

Лицо Букими озарилось инфернальным светом. Дрогнули брови. Он захохотал, картинно приложив руки к груди. Чудовищно переигрывая. Якко сказал бы так: на Бродвее ему делать нечего.

– Живой, значит? – Он хмыкнул и выставил перед собой трость. – Или ты все же видение? Может, где-то здесь предмет, запудривающий мозги?

– Твои мозги и запудривать не надо – ни черта не соображают, – буркнул Якко.

Зачем эти идиоты притащили его сюда? Ни он, ни Сэншу не могли похвастаться огромной боевой мощью – его жалкое тщедушное и очень голодное тело едва ли выдавало пару искр. Они правда думают, что справятся с ребятами, превратившими дорогу в щебень?

Язвы, виднеющиеся тут и там на изгибающемся мосту, имели зубчатые края. Несколько покореженных автомобилей, разорванных, лежали ничком тут и там. Перевёрнутый грузовик свисал кабиной над путями. Изломанный кузов-цистерна потерял почти всю стенку; запорную арматуру выдрали с корнем. Из кузова тянулась широкая линия груза – черной жижи. Все это значило только одно: сумасшедшая сестренка Букими тоже была здесь, и, о, этот гад разрешил ей поиграть. Как чудно! Настоящая счастливая семейка (двух повернутых на власти и насилии моральных образин).

Якко взглянул на Сэншу. Дернув ключ со всей возможной силой, он сумел сорвать защитную пломбу гидранта. Не такой уж беззащитный, выходит?

Только Якко аутсайдер. Теперь это должно стать привычной ролью, да?

Он попытался пощелкать пальцами. Потереть ладони. Подышать на кончики. Три жалкие искры, спрыгнув с ногтевой пластины, упали и растворились в воздухе. Зря надеялся, верно?

Если бы огонь не оставил его, он сбежал бы еще утром.

Букими растянул губы в абсолютно пустой, ничего не выражающей улыбке.

– Ой. Что это такое приключилось? У малыша Якко временные трудности в адаптации к жизни в роли зомби?

– Иди ты к черту, Букими!

Лицо Букими потемнело. Якко хорошо знал этот жест: он сдвигает подбородок чуть ближе к шее, и радужная оболочка отрывается от нижнего века. Он смотрит так, как мурена смотрит на рыбу-льва перед решающим броском. Все тело Якко напряглось: под кожей, обтягивающей кости, поднялось немного мышц. Невольно мысок ботинка прочертил по земле в противоположную сторону.

Букими рванул с места со скоростью, не приличествующей джентльмену. Якко ушел вбок быстрым рывком, но мышцы грудной клетки к такому маневру не подготовились. Застонав, он рухнул на колени и повалился вперед. Пальцы впились в изодранный бетон. Спазм перекрыл горло. Вдох дался ценой целой сотни калорий. Якко сжал зубы. Ну нет, он не позволит боли себя остановить! Он уже позволил утром, и к чему это привело?

Его ушей достиг голос Сэншу, но он ничего не сумел разобрать. Даже и не пытался, если быть честным. Якко был так увлечен мыслями о несправедливо обиженном себе, что не заметил и другой звук.

Шаги.

Букими сжал пальцы на его волосах и склонился, заглядывая в лицо. Якко схватил его за грудки и постарался дернуть посильнее, но Букими хорошенько встряхнул соперника и упер трость в живот. Ауч.

– Когда на тебе нет грима, выглядишь очень глупо. Но это нормально для глупого человека.

Он убрал трость. Отложил ее вежливо в сторону. Якко вцепился в воротник, пытаясь удержать ровное положение. Букими был немного крупнее, но почему настолько – настолько – сильнее?!

– Но это ничего. Переживать тут лишнее. Я помогу спрятать твое дурацкое лицо за новой маской.

Он опустил Якко на землю, но по-прежнему удерживал волосы. Рука в перчатке потянулась вниз, к ногам. Якко услышал стук собственного сердца. Он не понимал, что происходит, – он будто стал глухим и совсем-совсем тупым, а мир превратился в подушку, отгораживающую его от чего-то очень страшного.

Чего-то до нездорового трепета неизвестного.

Он почуял жуткую химическую вонь, и следом рука Букими легла на его лицо, размазывая мазут. Якко забился из стороны в сторону. Ладонь цепко впивалась, до боли сжимая нос и скулы. Глаза защипало. На смену свободному вдоху пришла паника. Якко развернулся и рухнул на асфальт: несколько прядей остались в руке Букими. Он равнодушно наблюдал, как Якко, содрогаясь, выпускал наружу желчь и воду. Желудок сжимался, красные брызги хлынули из глаз – и это держало его в сознании. Боль перестала быть его врагом. Боль теперь работала на него.

– Чего ты ждешь, милая? – крикнул Букими куда-то в сторону.

Якко с трудом смог разделить слипшиеся ресницы. Ренаи сидела, согнувшись, как обезьяна, перед кабиной мелкого грузовика и жрала чье-то горло. Нижнюю челюсть ее завтрака перекосило и отвернуло. Все, что ниже шеи, окрасилось кровью. Человек неловко булькнул, прежде чем его глаза закатились. Ренаи вытерла руки о штаны.

Вот об этом Якко никого и не предупредил. Прозрачные пузыри, которые она выдувала из детской тубы с Хэллоу Китти. (Команучи потрепала ее по затылку, сказала: «Нужно купить тебе пистолет».) Джа напряженно остановился у кресла Сэншу. Вода из пожарного гидранта, заливая землю, прибила пламя. Огонь постепенно стихал, дым посветлел и, поднимаясь к низким облакам, смешивался с ними, перекрывая чистейший голубой. Никто не выпрыгнул из ниоткуда, чтобы их остановить.

Якко разомкнул рот. Смазал ладонью густые капли мазута. Букими склонился к его уху:

– И не забывай про второе лицо. Смотреть на твое собственное нет никаких сил.

Он пнул Якко и, неизменно картинно подняв трость, двинулся дальше. Якко коротко застонал и перевернулся на спину. Льющийся с неба солнечный свет обрушился на него, стоило дурацкому облаку поползти вперед под гнетом ветра. Затылок обожгло холодом; вода обогнула его тело, пропитывая одежду.

Больно.

Больно.

Якко весь состоял из ноющей тупой боли, она заполнила его тело целиком, пробралась и укусила каждую клетку. Якко устал бежать. Сопротивляться. Бороться. Все, достаточно. Хватит унижений, издевательств и этих идиотских презрительных взглядов. Он ничего больше не будет делать. Он будет лежать, растворяясь в театральных страданиях, как шипучая таблетка от головы.

Воздух с шумом вырывался из ноздрей. Якко поднял влажную ладонь и попытался смыть мазут. Тот размазался, въедаясь черными линиями в морщинки.

Когда Якко смог по-настоящему открыть глаза, то увидел парад пузырей: они плыли над ним, размывая мир подвижными мыльными стенками. Ему было известно, что внутри: приходилось видеть, как жидкость, вытекая, жрала мясо, и эмаль, и вообще все, до чего дотрагивалась. Он с трудом откашлялся и перевернулся на бок.

– Бегите, – прохрипел Якко, – это кислота.

Он не знал точно, слышал ли его Сэншу. Хоть кто-нибудь. Ресницы снова слиплись. Веки припухли. О, Сэншу с Джа оказались ближе, чем он думал. На подмогу ему, что ли, направились? Якко поднял ладони, стремясь их остановить. Не хватало еще, чтобы мамулечка его пожалела. К черту. Плюнули и растерли.

Якко вдруг обожгло пониманием: не люди. Не люди были целью этого представления. Они не искали новые предметы – они собирались забрать уже живущие.

– Ловушка! – крикнул он изо всех сил.

На мгновение мир поплыл, заволоченный мыльной пеной, и Якко сморгнул смазанное лицо Сотни. Чьи-то руки попытались оторвать его от земли, и он ударил наобум прежде, чем успел что-то сообразить.

– Ай! – сообщил ему женский голос, и после руки толкнули его назад в воду.

Бесполезно.

Он просто не создан для всяких этих отношений. Не разбирается в людях. Ничего не может просчитать. Жидкость начала жечь щеки. Будь проклят этот чертов Букими. Будь они все прокляты.

Будь проклят он сам.

Якко подтянул под себя ноги и смог сесть. Он видел – краем глаза, – как Джа толкает коляску. Видел Сотню, заглядывающую в автомобили. О нет, они не стремились на подмогу. Они бросят его. По крайней мере, теперь. Абсолютно точно. Весь мир против него.

И ладно.

Не привыкать.

Якко поднялся на дрожащих ногах. Боль, которая мучила его, отступила на второй план. Он горел праведным гневом – и это чувство было сродни тому, что мог бы испытать дракон перед тем, как выдохнуть огненный столп.

Он видел яркий алый росчерк: нож блеснул в руке Ренаи, когда она нашла несчастного, прячущегося под колесами. Его сердце быстро перестало биться; она успела отойти не больше чем на пару метров, прежде чем появился он.

«Он» был красным и очень-очень большим. Близким к гигантскому, пожалуй. Его руки и ноги, совсем детские, почти младенческие, оказались больше самого Якко. Он был весь мягкий, и стяжки покрывали красную зефирную кожу. Якко неловко попятился, теряя захлестнувшую его боевую ноту. Ренаи присвистнула.

На лбу у рожденного предмета красовалась пара мелких рожек; все, что ниже груди, было заковано в объемную, жесткую, как мочалка, ткань. Якко оценил изображенный на ней желтый узор. Они с Ренаи переглянулись и многозначительно покивали.

От тела ребенка-цукумогами шел пар; не сразу, но Якко заметил, что тот будто… распухает? Он увеличивался вширь с каждым мгновением все больше. О нет. Только этого им не хватало.

– В укрытие! – Он сорвал голос. Что-то было в этом звуке – что-то такое, с чем никто не стал спорить.

И люди и предметы бросились врассыпную, кто куда. Джа затолкал кресло за каменный парапет и присел за углом, закрывая голову Сэншу. Букими побежал вдоль дороги; за ним по пятам поскакала, как саранча, Ренаи. Бесцветная мадам, озираясь, забралась в кабину грузовика. Сотня стояла, не зная, куда деваться.

– Идиотка, спрячься куда-нибудь!

– Ты видел Камо-чана? – Она выглядела так, будто проглотила смертельный яд и обнаружила, что оставила противоядие в другой сумочке.

– Брось геройствовать и иди куда-нибудь… – Якко двинулся к ней и, схватив за плечи, буквально затолкал за искореженный остов автомобиля.

Договорить он не успел.

Раскаленным приливом волна пара обрушилась на мост. Автомобили сорвало с места; один из них, перевернувшись в воздухе, с гулом рухнул на пути. Замигали фонари. Якко склонился в три погибели рядом с кричащей Сотней: ее лицо и руки были красными от жара. Вода под ногами вскипела. Якко рефлекторно взмахнул рукой, и волны, закрутившись вокруг них, схлынули, проливаясь с моста.

Пузыри прорвались.

Жидкость в них упала кляксами, проделывая в эстакаде новые дыры. Еще целые автомобили сморщились. Под ногами задрожала земля. Джа и Сэншу исчезли в туманной дымке. Сотня, шипя от боли, оттолкнула Якко и двинулась к эпицентру. Запоздало Якко заметил где-то там, возле плавящего воздух искажения, школьный свитер.

– Останься здесь! – заорал он ей в спину. Вся эта нерациональность ужасно злила. То, как эти людишки держались друг за друга, было чудовищно нелепо. – Или уходи! Не суйся в искажение, тупица!

– Отстань от меня! – Сотня попыталась сорваться с места, но новая волна пара, обдавая их и плавящийся остов машины, заставила ее свернуться клубком на бетонной крошке. С губ сорвался вой.

Она не выживет здесь.

– Чтоб тебя! Джа! Джа, вынеси ее! Черт!

Он бросился к Сотне – она была типичной маленькой японкой, и только поэтому ему удалось протащить ее по земле несколько метров. Джа появился из паровой завесы, окруженный ореолом старых английских призрачных историй. Якко сунул Сотню в руки Джа и обернулся. К школьному свитеру, ничком лежащему на земле, приближалась черная фигура.

На мгновение стучащий в ушах инстинкт самосохранения перебил новый голос. Он сказал: «А что, ведь мы с тобой умеем справляться с жаром». Якко не мог бы так поступить, верно? Не мог бы броситься в жерло вулкана, чтобы защитить чужого мальчишку. Да еще и с преступной рожей. Это так сильно воняет клишированным мультяшным героизмом. Совсем не его тема.

Он не заметил, как ноги двинулись навстречу искажению. Трое образовали треугольник: тело Камо-чана, он и черное пятно, стремительно двигающееся к эпицентру. Кожа Якко натянулась; он выпрямился, чтобы немного ослабить давление. Мокрая одежда шипела и прилегала к раскаленному телу. Ожогов не появилось. Хоть что-то он сохранил. Свое родство с огнем.

Новый виток пульсации заставил эстакаду ощутимо просесть; она все же держалась, однако покосилась и осыпалась вниз крошкой. Они будто шли по огромному печенью, постепенно утопающему в молоке.

Он успевал. На долю секунды, но обгонял эту странную сущность, кем или чем бы она ни была. Пальцы ощутили мягкость шерстяной вязки. Перед Якко возникла Команучи; она плыла, точно бумага, но не краснела даже от такой температуры.

Якко растянул фирменную улыбочку победителя.

– Вали к черту, этот пацан мой. – Его слова булькали и расплывались.

Кажется, эта женщина усмехнулась. А потом дернула из-за пояса засвеченную пленку, будто доставала меч из ножен. Мир ослепительно вспыхнул, и Якко потонул в темноте.

Стало холодно. Он открыл глаза в глухой каморке с исписанными стенами и узким проходом на неосвещенную лестницу. Тут и там валялся уборочный инструментарий. Рядом с ним лежал мальчишка: его лицо, шея и руки покраснели и распухли. Так он даже больше походил на свою тетушку. Якко потряс его за плечо:

– Вставай. Я знаю, что ты живой.

В четырех мучительных секундах, пока он ждал ответа от раскинувшегося тела, за спиной подозрительно шипел пар. Однако никакого пара Якко не видел. Сырая прохлада цементных закоулков тоже не отступала. Над головой горел неоновый розовый знак. Наконец Камо с трудом разлепил веки. Он сел, подтянув под себя ноги. Осмотрелся, потирая глаза.

– Где это мы?

– Вообще без понятия, дружочек. С вероятностью в девяносто три процента уверен, что не на мосту.

Камо глядел на него так, будто у него выросли рога. Якко бегло ощупал лоб. Рогов не было. Камо покачал головой:

– Ты переместил нас?

– Не я. Та собачонка Букими. Не знаю зачем, не спрашивай меня. Я тут в тех же условиях, что и ты.

Лицо Камо стало еще более озабоченным.

– Вау. Ты действительно довольно грубый.

Якко закатил глаза:

– Собираешься прочитать мне третью нотацию за день? Надо поставить на себе счетчик.

Камо вздохнул. Он с трудом поднялся: ноги дрожали, прижатые к бокам локти не хотели упускать и толику тепла. На руках осталась размытая грязь; он стер ее рукавами. Якко изогнул бровь. Камо фыркнул.

– Что, хочешь опередить меня в чтении нотаций?

– Ну и молодежь пошла! – воскликнул Якко, состроив оскорбленное лицо; едва Камо повернулся, чтобы поднять упавший секатор, как он усмехнулся. Пусть лучше детки растут агрессивными засранцами с готовностью отплатить обидчику той же монетой, чем послушными медленными самоубийцами в поисках вечного одобрения.

Камо направился к лестнице. Якко возник перед ним в два танцевальных па и перегородил дорогу.

– Эй-эй, куда это ты?

– Искать выход, – невозмутимо ответил Камо.

– Разве нам не стоит сначала разработать план действий?

– А я-то думал, ты предпочитаешь импровизацию.

– Да что ты… – Якко задохнулся. Нет, вы только посмотрите на этого ехидного щенка! А при тетке строил из себя до фига духовного. Вот тебе и современные школьники. Камо смотрел на Якко с вызовом – и это было самое приятное отношение, которое он получил за весь этот бесконечно длинный день.

Отдаленной вспышкой на задворках сознания мелькнула мысль о спасении мальчишки от ядерного гиганта, но ее тут же проглотил тот, другой, внутренний Якко. Туда и дорога. Успевшие прозвучать «зря я, что ли, его…» растворились в темноте черепной коробки. Якко картинно поклонился и уступил дорогу.

– Вали куда хочешь, сопляк.

Камо сморщился и оттеснил его плечом.

Лестница была узкой и чумазой. Ступени поднимались высоко; та часть, что не стопталась сотней-другой подошв, покрылась липким слоем. Якко подумал о декорациях к фильмам ужасов – такое же гипертрофированное картинное нечто для пары секунд экранного времени. Потом он подумал о снах, где у лестниц порой отсутствовали пролеты. Его передернуло. Он бросился следом за Камо.

У лестницы пролеты были на месте. Спасибо, боженьки! Якко приложил пальцы к груди и показательно перевел дух. На Камо это не произвело никакого впечатления. Как бесчувственно!

Они поднялись на третий этаж; здесь их встретил дверной проем без единого признака двери. Камо остановился и, опустив взгляд, потоптался на месте. Якко посмотрел на него:

– Что, малец, трусишь?

– Хватит вести себя так, будто ты старше меня на десяток лет и я учусь у тебя закидывать удочку!

– Слушай, а неплохой сюжет! Можно было бы придумать пьесу.

– Вернись, пожалуйста, к реальности. – Камо пощелкал пальцами перед лицом Якко. Тот часто заморгал и встрепенулся.

– О. Проход, значит, да? – Якко замялся. Стыдно признаться, но на его коже – почти ровной, кстати, – появились первые признаки грядущих мурашек. Малец может храбриться хоть целую вечность, но вот ему – ему было жутковато! Они ведь в каком-то страшенном заброшенном здании без единого…

Окна.

Якко огляделся. До самого потолка лестницу обступали сплошные стены. В каморке, где они очнулись, была пара вышедших из строя телевизоров, стул и допотопный кипятильник вместо чайника. Даже, кажется, шкаф. Но не было настоящих, прозрачных окон.

– Стой здесь. Я проверю кое-что.

Камо отчего-то вдруг стал покладистее.

– Ладно, но ты… может, тогда возьмешь секатор?

Якко усмехнулся:

– Я особый предмет, парень, у меня есть классные способности, как в манге. А у тебя пусть будет секатор. Лады?

– Лады, – согласился Камо без особого энтузиазма.

Якко оставил мальчишку у погнутых перил с резиновой окантовкой. После скудного света замазанной красно-оранжевым лампы коридор показался непроходимо темным. Якко втянул носом. Сырость. Краска. Табачный дым и хлорка. Мысок ботинка прочертил линию по сбитому кофру. Следом за мягким пологом возникла монолитная твердость: дальше пол оказался голым.

Когда глаза привыкли к темноте, Якко различил криво наклеенную бумагу. В углах под стенами собрались размокшие окурки. Чуть дальше обнаружилась дверь.

Она засмеялась. О нет, засмеялся кто-то за ней. Якко отстранился от облупившейся краски, с усилием сохраняя самообладание. Он заставил себя подумать: «Это я охотник». Это немного утешало. Тогда он тоже захохотал в голос.

Камо неуютно поежился. Стоя на узком бетонном перекрытии, он чувствовал себя как на ладони – открытым всему миру. И пулям. Подняв секатор к груди, он решительно шагнул следом.

– Может быть, леди желает явить свой лик для игр? – Якко крикнул куда-то в потолок.

Камо тут же подошел к нему и возмущенно шикнул.

– Это ты хотел проверить?

– Что? – Якко заморгал. Этот мальчишка опять вмешался в творческий процесс. – О чем ты?

– Ты сказал, что пойдешь сюда, чтобы что-то проверить.

Якко тупо уставился на него. Ну, наверное, на него. Темно же.

– Слушай, я… А! Actum ut supra!⁵ – Он едва не запрыгал на месте от восторга. А затем – подтянул колено к груди и ударил в дверь.

Она распахнулась. Женский голос, смеявшийся над ним, будто утянуло пылесосом куда-то в центр комнаты. Якко хлопнул в ладоши: с них сорвался сноп искр, выдергивая очертания мебели из тьмы: полки, неумело изображающей каминную, смятой постели, тумбы с разбитой керосинкой и множества коробков. Ого, успех!

Камо подошел ближе: теперь Якко ощущал, как он прижался к его спине. Это заставило его расправить плечи.

– Заметил?

Шепот Камо звучал отстраненно.

– Что заметил?

– Здесь нет окон. Значит, это…

Камо вдруг дернулся назад; невидимая сила отцепила его пальцы от плеч Якко. Гул девичьего голоса прервался коротким криком мальчишки и лязгом металла о пол, и затем с грохотом захлопнулась дверь. Кровь Якко вскипела. Глаза заволокло звездочками, будто кто-то неторопливо вырисовывал их кистью. Дыхание сбило ритм сердца.

Это искажение. Всего лишь искажение. Они внутри какой-то вонючей банки с червями, которую придумала Букимина подружка. Это абсолютно точно. Якко втянул воздух сквозь зубы: ледяной, обжег гортань.

Якко бросился к двери. Та с легкостью распахнулась. Краска осыпалась вместе с древесной трухой. Он осмотрелся. Это был тот же прокуренный коридор: тусклый свет с лестницы подсвечивал собравшийся гармошкой ковер. Якко фыркнул и вернулся на два шага назад. В руку легли рукояти секатора.

Он захлопнул дверь. С потолка слетели хлопья штукатурки.

– Кис-кис-кис. – Он заулыбался.

Щелчок пальцев выбил новые искры. Точно прокрутка кресала в выдохшейся зажигалке. Под потолком тянулся ворох проводов. Трубы, обнимая друг друга, ныряли в стены. На желтой краске выступали капли; обои под ними деформировались и пузырили.

Эхо принесло ему новую волну смеха. Он ответил, точнехонько ткнув острием в стену. Лопасти зажевали обои вместе с картонной стеной. Кусок декораций выпал, и Якко с гоготом пнул его.

– Вылезай сейчас! Потому что, когда я найду тебя сам, настроение у меня будет не таким миролюбивым.

Из глубины коридора послышался голос Камо: он больше напоминал детский, вроде тех, что мамочки записывали на пластиковые кассеты. Якко затанцевал под него, как под мелодию. Они могли запугать Эйхо, который дрожал, как липовый листочек, от любого неверного шороха. Могли запугать Сэншу, который цеплялся за свои привязанности, как за спасательный круг. Но не его. Не Якко.

Он был свободен от страха.

Он решительно двинулся дальше. Одна из дверей распахнулась, резко выезжая на его пути. Якко, увернувшись от удара, врезал по ней ногой. Сорвавшись с трухлявых петель, она закорчилась на полу и вскоре растаяла. Якко фыркнул и вынес раздвижную створку в конце коридора с плеча.

Здесь было почти светло: зеленые и розовые фонари, ютясь по углам, сплетались и нависали над головой. Множество покрытых пылью телевизоров, сваленных неровной кучей, пускали белый шум, что струился вокруг его ушей. Точно змеи, провода ползли по своим делам и путались в ногах.

– Верни пацана, ты меня слышала?

Никто не ответил.

Размахнувшись с видом бывалого гольфиста, Якко врезал секатором по одному из телевизоров. Выплюнув дым и искры, тот погас. Якко подождал с полминуты и продолжил крушить.

Она не появилась, даже когда в комнате остался всего один горящий экран. Якко изобразил, что прикурил невидимую сигарету. Пантомима всегда была его сильной стороной. Жаль, что окружали его сплошь люди без вкуса.

– Считаю до трех, – сказал он.

Экран вспыхнул ярче. Якко медленно повернулся к нему. Сквозь помехи на него смотрело лицо. По щекам текли слезы; оно морщилось от боли, когда соленая вода касалась воспаленной кожи. Это был Камо.

Якко тяжело вздохнул. Вот черт.

Он отшвырнул несуществующий окурок и вновь бросился на поиски. Криво обтесанные провалы проемов были черными как смоль, и он влетал в них с нездоровой решимостью. Комнаты сменяли одна другую: грязно-оранжевые, синие, почти черные. Телевизоры собирались в стаи. Их экраны смеялись; крутились корейские фильмы про копов и воскресное ток-шоу под лозунгом «Разгадай десять загадок и получи главный приз!». В качестве главного приза Юми Тачибана пускала пулю себе в лоб.

Этого было мало. Сколько бы Якко ни терзал стены, потолки и проклятые телевизоры, он кружил в лабиринте обветшалых комнат, а она смеялась, смеялась и смеялась. Якко пнул стол, заваленный пеплом и бубновой мастью. Покосившись, тот врезался в поручень старого, продавленного дивана. На нем сидел манекен. Одет был идиотски, к слову. Для протокола.

В центре комнаты, там, дальше, высилась на разбросанных сваях белейшая ванна. В ней никого не было, лишь с края свисала толстая проволока. Якко посмотрел на манекен.

– Думаешь, я не знаю, что ты задумала? Сейчас он оживет, и…

На его шее сомкнулась петля. Он широко раскрыл глаза; их защипало от попавшей пыли. Руки уронили секатор: зашарили по вдавленной в кожу металлической спирали. Ноги с трудом держали. В мозгу птицей забилась паника. Чужое дыхание обожгло затылок. Якко дернулся вперед. Руки с усилием потянули его назад, и он не стал сопротивляться. Темя окрасилось болью; Якко услышал, как хрустят кости лица, в которое он с размаху влетел.

Петля ослабла. Якко изо всех сил рванулся вперед; ботинки заплелись, и он рухнул в ноги манекену. Прямо рядом с секатором. О, кажется, это он обронил! Мир немного кружился.

– Извини, что плохо о тебе подумал, парень, – прохрипел он. Ему показалось, будто манекен пожал плечами.

Грузная фигура нависла над ним. Он почти различал ее лицо: нос пересекал серый росчерк сажи, длинные светлые волосы спутались и свисали с одного плеча. Пиджак был дорогим. Ну и пижон… ка? Тяжелая рука рванула его вверх за ворот. Если у Якко и были какие-то принципы, то звучали они так: никогда не противься приложенной к тебе силе. Он влетел в Команучи острым плечом и ощутимо вдарил пяткой по дорогим туфлям.

Она взвыла. Он бросился прочь от нее, не разбирая дороги; его сопровождал тяжелый вязкий запах. Перепрыгивая стропила, он добрался до ванны. Команучи сделала пару шагов, но остановилась. Ого, кто-то здесь проигрывал в скорости!

Команучи вытерла рот тыльной стороной ладони.

– И что ты собираешься делать? Ты слабее меня. Ты устал. У тебя даже способностей-то нет, растерял весь порох.

Якко тяжело дышал. Уголки губ поползли к ушам.

– На одну искру для тебя у меня пороху хватит.

Вонь стала удушающей. Глаза его были острыми и цепкими, и они вырвали из повествования картинку: как плавится, стекая по стене, угол крыши и слезают обои. Искажение Команучи было всего лишь пленкой, состоявшей из нефтепродуктов и пластика. Там, снаружи, ревел настоящий жар, и, сколь крепким ни было бы ее искажение само по себе, пленка… Под напором пекла она сдавалась.

Якко вдруг засмеялся.

– Твое искажение что, из тех, за которыми нужен присмотр? – Он закричал от смеха. – Боже, ну ты и идиотка! Думаешь, этим близнецам можно доверить защищать что-то, кроме их бестолковых голов?

Смех выходил из него приступами. Он не мог остановиться. Контроль окончательно сдал. Команучи смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Дошло? Они бросили твою комнату страха. Теперь ты сгоришь здесь вместе с нами.

Отходящие обои заливали пол густым черным сиропом. Якко размазал по лицу остатки мазута. Команучи попятилась, озираясь. Ого, неужели дошло?! Якко картинно развел руками. Раз – и ребро ладони ударило по пухлому эмалированному боку. Обещанная искра вылетела и, следуя за пальцами Якко, нырнула в растекающуюся бездну.

Жидкость вспыхнула, за минуту покрывая пол огнем.

– Какого черта?! – воскликнула Команучи, отступая к двери. – Ты сумасшедший!

– Букими это передай. – Он показал ей язык и спрыгнул на сваю пониже.

Вороной дым потянулся по потолку: он полз к крошечной вентиляционной решетке. Якко схватил первое, что попалось под руку, – моток проволоки – и попытался подтянуть к себе секатор. Когда мальчишка вернется, то расстроится ведь, что игрушка потерялась.

Сунув секатор за пояс, Якко пробежал по столу, съехал по трубам и прыжком ввалился в соседнюю комнату.

Этому месту оставалось совсем недолго.

Якко прошел через батарею телевизоров. Экраны запотевали от дыхания растрескавшихся губ. Камо был измучен. Какая низость! На человека каждый дурак может напасть! Мозг завис на мгновение, будто наткнулся на какую-то ошибку. Якко мучительно ожидал. Мыслей не появилось. Вот и славненько!

В этой комнате, обклеенной афишами в несколько слоев, тянуло слабым запахом гари. Было тепло. Множество чернильных букв скользили с одного потертого листа на другой. Точно по лицу мстительного духа. Якко передернуло. Он усмехнулся. Это ведь он мстительный дух, вернувшийся с того света.

Под ногами скрипел старенький татами. Пахло затхлостью и отсыревшей бумагой. За рядами телевизоров – там, где царила тьма, – мерещилось движение. Якко плевать на это хотел. Искажение было лабиринтом – просто набором сцен из ужастиков, которые «Число смерти» глядели по ночам. Открывшиеся во тьме глаза с усилием моргнули. Рты заговорили. Якко развернулся в пустоту.