Czytaj książkę: «Нити»

I Конец

Провинция пестрела радугами. Праздник накатывался неотвратимо и безудержно. Невозможно было прекратить этот поток эмоций внутри себя никакими силами, никакими запретами. Просто расслабиться, отдаться потоку, принять происходящее. Несколько дней, несколько часов – и всё закончится.

Природа не хотела, чтобы всё так закончилось, Природа хотела просто покоя. Но когда разумные существа яростно сопротивляются покою, строят козни и устраивают диверсии на каждом изломе времени и судьбы, невозможно следовать идеально просчитанному плану вселенской гармонии. Природа смотрела бездонными зелёными глазами и плакала. Слёзы набегали долго, набиралась огромная капля, насыщалась горем и печалью. И когда вес становился уже невыносимым, всё отчаяние срывалось и летело в бездну. Бесконечно долго, бесконечно печально и трагично. И это падение обещало никогда не заканчиваться. Измениться что-то могло только в том случае, если из печали и отчаяния родится нечто живое, большое, тёплое, нечто такое, что сможет вобрать в себя всю боль и превратить её в свет и радость. Свет и радость большие, чем боль и отчаяние. Но что бы это могло быть? Кажется, сейчас такое невозможно. Именно сейчас настал момент коллапса, когда боль мира перевесила потенциал тепла и радости. Баланс разбит и сдвинут. У Вселенной просто нет ресурсов, чтобы породить радости больше, чем есть боли.

Разумные существа бесцеремонны. Они берут горстью пустоту, льют её в бесконечное чёрное пространство синим светящимся потоком, они создают твёрдые неподвижные предметы. Их части двигаются и заставляют двигаться материю вокруг. Всё приходит в движение. Мир захватывает круговерть. Пылинки, частицы звёзд, молекулы, атомы раскручиваются крошечным ураганом, создавая локальную флуктуацию. Смерчи вокруг единичных мёртвых, но неприлично структурированных, совершенно неестественно скомпонованных кусков материи раскручиваются всё сильнее, расширяют свои радиусы, соединяются, охватывая всё более обширные сферы пустоты. И вот уже огромная часть видимого мира поглощена этим хаосом мёртвого бесплодного движения.

Разумные существа – ошибка жизни, множащие мёртвое, оправдывая это торжество смерти превосходством собственного бытия, приоритетом своего существования и выживания. Какая трагическая ошибка, какая нелепая роковая ирония. И конец ширится, пожирая всё вокруг. Торжество движения смерти. Торжество мёртвой механистичности на службе мнимого будущего живого.

Робкий шаг – мироздание не обрушивается под голой ступнёй. Стать понадёжней, опереться и второй ногой, пошевелить пальцами, проверить, как реагирует реальность. А та отзывается лишь едва заметной голубой светящейся рябью. В остальном же всё как прежде. Радуги пронизывают водную гладь, нелепо вторгаются в темноту. Они как будто глупо смеются, как будто им неловко и больно. Но процесс запущен, его не отменить, не остановить. Энтер. И нет пути назад. Глаза медленно-медленно закрываются. Верхние веки опускаются на нижние, ресницы смыкаются, пересекаясь короткими вопиющими дугами. Мир светится вокруг. Но внутри темнота. И вокруг темнота. Она знает, что кругом темнота, а голубое свечение – только иллюзия.

Мизерное отставание.

Пакетик чая опускается в слишком прохладную воду и всплывает. Она тыкает в него чайной ложкой, пытаясь утопить и извлечь хоть немного вкуса и аромата, заставить молекулы покинуть своё прибежище и разметаться в хаосе бледно-зелёной жидкости. Серое утро с прожилками нежного жёлтого света – обычное приветствие нового дня. Не грустно. Не больно. Просто никак. Если выйти на улицу, там будет что-то. Немного жизни, немного смерти, сколько-то правды и море, даже целый океан…

Океан смотрит в её окно прямо сейчас. Пятый этаж океану не помеха. Утро ли, ночь ли или белый день… это совершенно безразлично океану, затягивающему реальность вязкой иллюзией. Солярис. Нас ведь предупреждали.

Картинки меняются, как в калейдоскопе. Но не так красиво и радостно. Просто быстро и странно. Эти болезненные изломанные фигуры. Глаз не успевает отсматривать, мозг не успевает фиксировать. Замечать причинно-следственные связи? Нереально. Или.. Невозможно. Да и зачем? Матрица позаботится обо всех нас.

Мягкой лапкой рыжий кот деликатно трогает голень. Она опускает глаза, за ними подтягивается вся голова. Очень странное ощущение диссоциации. Глаза, голова, шея, губы, язык, скулы, щёки – отдельные части механизма. И кажется, что они связаны опосредованно, скорее, сомнительными электронными цепями, а не жёсткими механическими соединениями. Кот смотрит. Кот говорит. Долгие витиеватые перемяукивания и мурлыкания, с разнообразными интонациями, меняющимся регистром и громкостью. Кот говорит, что сегодня весна, что сегодня тепло. А с теплом океан позволяет войти в окно и толике радости. Она начинает чувствовать радость, расползающуюся по плечам, сползающую на спину. Кот говорит. Но кругом вязкая гулкая тишина океана. Это утомительно. И одновременно это легко. Принять вязкую тишину легче лёгкого. Так поступают все. Бороться с ней, проткнуть и лопнуть этот упругий пузырь – сложно, почти неподъёмно. Она может, она знает как, она хочет рассказать об этом остальным. Она делает это каждое утро.

Вечером, когда голова касается гладкой холодной простыни, когда мозг переключается в режим автонастройки и регенерации, океан проникает в поры, натягивает свою толстую мембрану на глаза, уши, на мысли, закрывает ноздри и рот, перекрывает дыхание и облепливает нейронные цепи. Сны ворочаются-ворочаются тяжелее и медленнее, слипаются, становятся сначала рыхлыми, потом склизкими. И под утро океан снова в своей власти. Она опять в гулкой тишине. И всё нужно начинать с начала. Каждый день. Каждый день… Каждый день всю силу направлять на то, чтобы вскрыть эту тугую плёнку и прорваться к реальности. Потому что так… нужно? Правильно? Хочется? Почему просто не принять, не поддаться, как это делают едва ли не все?

Бледный силуэт луны почти растворяется в белёсом небе. Чай остыл совсем. Сахар лёг на дно горкой полупрозрачного пластика. Ложечка мелодично звякает о тонкую стенку чашки снова и снова, с такой точной размеренностью, словно она – часть мёртвого выверенного движения, созданного безрассудными разумными существами.

Прямо сейчас нужно встать, повернуться, протянуть руку и достать из книжной полки тот самый блокнот. Она не знает, почему и зачем. Этот порыв, как зов, приходит с той стороны мембраны, натянутой океаном. В тишине наполненной привычными ненастоящими звуками на столе раскрывается знакомый разворот. Розовые, красные и сиреневые сердечки. Цветы тех же оттенков. Переливы и переходы. Металлизированные маркеры поверх мягких акварельных карандашей. Трёхцветная радуга как вход в глубину листа. Волшебный мир, скрывающийся за плоскостью страниц, видимый детскому воображению. Существующий там прямо сейчас. Мир этот выпучивает своё волшебство, тянет щупальца, пытается окутать и притянуть к себе. Разорвать мембрану. Проткнуть пузырь. Отогнать океан от оконного стекла. Вырваться. Потратить на освобождение 99 процентов суточного энергетического ресурса. Только бы вдохнуть глубоко, только бы почувствовать кислород внутри своих лёгких.

Откуда он появляется каждый вечер? Кто он – этот океан? Почему так силён? Липкая субстанция, разорванная усилием воли, виснет клоками на щеках и бровях, мерзко сползает слизистыми огромными каплями по дверцам кухонного гарнитура. Она смотрит сквозь стекло на улицу: все деревья в этой мерзости. Кажется, слизь злобно шипит, сопротивляясь надвигающемуся небытию. Исчезает каждое утро. Но возвращается из небытия каждый-каждый вечер. Что-то создаёт это снова и снова, кто-то порождает океан, не оставляя её в покое. Сон – неизбежный плен. Утро – новое сражение. А если не спать? Сколько она сможет не спать?

Праздничные радуги подкатывают приступом тошноты. Ванильные позывы с нотками корицы и кардамона. Нужно больше пространства, больше пустоты между объектами этого дикого мира.

Осознанность смотрит пристально, не моргая. Пустота проступает между шкафами и столом, между ногой и кошачьей лапой, между листьями герани, между молекулами, между… Режущая звенящая острая пустота. Осознанность очищает пространство, освобождая его и оставляя таким, какое оно и есть на самом деле – пустым. Она закрывает глаза. Она наполняется пустотой. И каждый предмет в этой пустоте теперь виден и слышен отчётливо и ясно. Всё теперь существует. Всё само по себе. И связи теперь… однозначные и несомненные, единственно возможные чёткие, натянутые сильнее струны или тетивы… причинно-следственные связи. Не вязкий студень, вместе с которым от каждого движения вздрагивает и весь мир, а тонкая сверкающая звенящая сеть. Нить натягивается и тянет за собой атом в миллиардах километров отсюда. Или толкает, едва ощутимо меняя всё. И всё меняется. Все нити сдвигаются едва-едва. Но мир уже не будет таким, каким был только что. Вся сеть стала другой. Вся сеть, пронизывающая пустоту. Пустота, которая и есть реальный мир. И мы можем быть в этой пустоте, блуждая между атомами и связывающими их нитями. Только в пустоте мы и есть. Только тут вопрос о смысле имеет смысл.

Тревога уходит, но наступает бессилие и опустошённость. Созерцать пустоту. Так велика цена.

Кружатся всхлипы. Пространство любит пустоту. Глаза закатываются в трансе. Почему отсюда нужно уходить?

Смена часовых поясов плохо сказывается на здоровье. Возможно, необратимо. Устоявшийся уклад лечит клетки. Физика сильнее психологии, душе не преодолеть законы природы. Душа сама подчинена им. Но зная это, она умеет ходить по струнам. Нужно только узнать, нащупать пустоту, увидеть в ней сети струн, и научиться ходить.

Пальцы скользили по тонкой блестящей в темноте паутинке. Это было больно и приятно. Она встала на нить всей ступнёй, подтянула вторую ногу, и пошла. Сначала неуверенно, раскачиваясь и балансирую руками. Пальцы задевали другие струны, смещая их, иногда разрывая и образуя новые связи. Пустоту наполнял нежный перезвон. По паутинке можно было уйти в другой край Вселенной. А можно было перескакивать с одной нити на другую, вечно блуждая в неразличимом глазом пространстве и никогда не ступая дважды на один путь.

Пустота овевает прохладой. Пустота ощущается как свобода. И видишь всё ясно и отчётливо, словно исчезла дымка воздушной перспективы. Всё теперь просто есть. Каждый лист на дереве, каждый волос на голове, чашка, стол, кот, миска с водой, капля оторвавшаяся от крана и медленно бесстрастно падающая в водосток. Всё всегда просто есть. Но океан заполняет пустоту между вещами вязкостью, липкостью и мутью. И мы не видим и не чувствуем. Мы продираемся, словно сквозь янтарный мёд. И нам это даже нравится. Нравится чувствовать сопротивление, прилагать усилие, ощущать свою мощь, преодоление. Человек ведь создан для борьбы? Да?

Нет.

Когда висишь в прозрачной пустоте, где каждый предмет как на ладони как бы он ни был удалён от тебя, борьба начинает казаться полной бессмыслицей. С чем бороться? С пустотой? С возможностью быть везде одновременно? С вещами, которые по сути пустота среди пустоты?

И видишь все свои мечты.

Вот они – подвешенные в пустоте, оплетённые звенящими сверкающими паутинками. Тонкое полотно, вздрагивающее от мысли о мысли. Мечты такие понятные и настоящие, осязаемые. Только неподвижные. Как и всё здесь. Ты двигаешься. Ты натягиваешь нити, ты сдвигаешь предметы, меняешь конфигурацию мира. Но это ты – источник движения и изменений. Сами по себе вещи между пустотой неподвижны и неизменны.

Осознанность – миг. Неподвижность. И каждый миг – это новая осознанность. Осознанность в моменте. Потому что существует только момент, только пустота в нём. Пустота и неподвижность. И ты можешь двигаться в каждом моменте или листать моменты, двигаясь через них и нанизывая одну осознанность за другой.

Вязкий океан слепливает мгновенья, лишая нас пустоты и осознанности.

Генерация бреда раскрепощает. Ты идёшь за собственной мыслью, отрекаясь от здравого смысла и усвоенных схем, а в ответ рождается нечто. Где рождается нечто? В пространстве пустоты, в пространстве сиренево-розовой ванили? Где оно накапливается и что с ним там происходит? Бред рассеивается между клавишами и в умах людей. Разумные существа заразительны. Они подхватывают и правду, и неправду, и доброе, и злое, и честное, и лукавое. Они заражаются даже уродливым, начиная верить в его красоту. Но и красота условна, возразите вы мне. И это правда. Заразительная правда, полувымысел. Объективность красоты несомненна, как и её субъективная природа. Дело вкуса… вкуса… ощущаем ваниль на языке. Или она ощущается каким-то иным органом. Люди заражают и заражаются, люди плодят липкость этого мира, заполняя пустоту несуществующим, делая её недоступной и скрытой. Эволюционный механизм, сыгравший злейшую шутку. Мы принимаем всё на веру, принимаем на себя натиск океана. И он помрачает рассудок, рассеивая возможности будущего.

Разумные существа распечатывают мир, как когда-то ящик Пандоры. Если есть надпись «нельзя», а лучше «запрещено», разумным существам не пройти мимо этой двери. Они вынимают и вынимают из запретных кладовых Вселенной мёртвые механизмы, раскручивающие бездушные вихри безжизненных изменений. Паутинки натягиваются и дребезжат. Нити лопаются, образуют запутанные клубки. Океан вступает в свои права. Где связи слишком коротки и липки. Где мёртвое над живым. Где душа забывает, как ходить по нитям.

Праздник вперился прямо в сердцевину её. Он даёт понять, что и без океана от этого никуда не деться. Можно хлестать себя по щекам. Можно кого-то другого. Орать, биться в конвульсиях, сбрасывать из окна стеклянные шары и смотреть, как они взрываются брызгами воды и осколков. Можно противиться, но нельзя уйти. Праздничные радуги пронзили уже всё небо разноцветным ворсом. Люди улыбаются, заполоняя дороги и крыши белыми крупными зубами. С неба сыплется сладкая ваниль. Муторно и тошно.

Но это как погода. Сколько ни дёргай за ниточки, дождю всё равно придётся где-то упасть.

Она открывает окно. С улицы в кухню врывается запах арбузной жвачки. Праздничный ветер рвёт бледно-голубые занавески с бирюзовыми цветочками. Остаётся только позволить празднику наполнить лёгкие и начать проникать в клетки. Дать место радости. Если начать улыбаться, радость образуется где-то внутри, начнёт расползаться по телу. И вот уже улыбка держится сама собой, как привязанная. Для того и нужны праздники: чтобы привязать улыбки к разумным существам. И потому праздники так часты. Верёвочки слишком хлипкие и быстро перетираются.

Выходить в праздник не хотелось. Не хотелось думать, работать, есть и вообще жить. Эта душная атмосфера привязанных верёвочками улыбок пыталась заместить собой кристальную прозрачность пустоты. Невыносимая радость в потоке невыносимой грусти. Реветь и стенать. Каждый празднует по-своему. Кто знает, что поднимает в ней эта дата… кто знает, какая бездонная травма записана этим днём в её родовой памяти.

Проезд запрещён. Входить нельзя. Парады и шествия. Воздух выпячивался внутрь помещения, требуя внимания и места. Она пятилась, пятилась, пока не упёрлась спиной в дверь. Можно протянуть руку, нащупать ручку, попытаться открыть дверь кухни. И что дальше? Сбежать вглубь квартиры? Спрятаться в ванной или в кладовке, переждать там в темноте, в звенящей пустоте этот день, лениво подёргивая нити? Не получится. Не получится. Не получится, потому что вот уже трезвонит взбешённый телефонный аппарат, чтобы потребовать от неё ответа и дань памяти голосом матери или отца, или, может быть, сестры, вряд ли подруги. Город обязательно настигнет и спросит: «Почему ты не с нами? Где привязанная улыбка? Напиталась ли каждая клеточка тебя радостью? Впускаешь ли ты в себя колючие радуги?»

Светло-голубая занавеска в бирюзовый цветочек наполнилась ветром и парусом надулась, потянулась к ней. Ещё бы чуть-чуть и пустота между ними исчезла. Пятнадцать сантиметров до паруса радости. Радуги одна за другой начали падать с неба на занавеску, скатываться, и как на трамплине подпрыгивать в самом конце, отправляясь прямиком ей в лицо, в глаза, в уши, в рот. Она яростно вертела головой, закрывалась руками, ладонями, щурила глаза и стискивала зубы. Но озверевшие радуги сыпались и сыпались. От части удавалось увернуться. Но по закону больших чисел что-то должно было проскочить. Малый процент, но достаточный, чтобы медленно, но безапелляционно наполнять её разноцветием этого дня.

Она брыкалась ещё какое-то время. Но финал был неизбежен. В конце концов пришлось обречённо замереть и позволить разноцветным полоскам наполнить себя до макушки. И тогда радугапад прекратился. Наконец можно было снять трубку и ответить требующим ответа.

Звук распространялся в помещении неравномерно, расходился бледными сизыми кругами, но, натыкаясь на препятствия, прогибался и уходил вверх или вниз. Наблюдать за этим было удивительно и интересно. Интереснее, чем вслушиваться в претензии и наставления. Она попыталась зачерпнуть очередное кольцо ладонью, но то рассеялось, растеклось как туман. Сизые обрывки медленно поплыли в разных направлениях. Сизые круги расползлись до того, что достигли открытого окна, и словно обрадовались этому: тут же стали стремительно вырываться наружу, донося послание до всех способных слышать.

Ей было понятно, что послание про праздник, про день, про решения, принятые не ею, но за неё и ради неё. Разумные существа такие забавные. Придётся покинуть убежище. Хотя, велика ли беда, если убежище иллюзорно, а стены его – пустота между атомами?

Трубка аккуратно легла на стол. Сизые круги продолжали ползти и утекать в окно, запутываясь в занавеске. Она нехотя подошла к стеклу, посмотрела на небо в праздничных радугах. Между ними просвечивало робкое солнце. Понятно, сегодня не его день. Скоро придёт дождь. И будет в своём праве. В своём праве в то время и в том месте, которые назначены переплетением блестящих паутинок.

Пустота снова нахлынула и охладила кожу, словно та была оголена. Пустота между радугами и солнцем, между надвигающимся дождём и его каплями, между рамой, занавесками, сизыми облаками звука… Можно попробовать пережить этот день в осознанности, в свободе и пустоте.

Океан был там за окном. Но не для неё. Она не чувствовала его, но знала, что он там, что он существует для других. И стоит ей ослабить внимание, он тут же появится и для неё. Но она не ослабит, пока не наступит ночь.

Праздник требовал дани. Нелепых нарядов, развязного веселья, экспрессивных проявлений нездоровых привязанностей. Ей сложно было увязать что-то из своего гардероба с удушливой атмосферой. Больше всего, казалось, подойдут розовые брюки и тёмно-зелёного павлиньего цвета лёгкая атласная блузка. Радуги, заполнившие её, были согласны.

Она надевает цвета, она заправляет волосы за ухо, она оставляет холодный чай на столе. Время расступается, образуя коридор и пропуская разумное существо в будущее. Разумное существо. Человека. Открытая дверь насмехается. Она не готова признаться, что ожидает там: монстры, опасности, горе, а может счастье и чудеса. Было бы проще остаться в пустоте и осознанности здесь, в мнимом укрытии, в стенах дома. Но шаг за порог уже сделан. Нити натягиваются и поют. Вещи влияют на вещи. Реальность меняется, проворачивается, рождая следующее затем.

Кити выходит из дома.

II Кити выходит из дома

Прошлое нахлынуло, обласкало и сбежало туда, к глубине. Так хотелось занырнуть в эти воды, с раздутыми щеками и выпученными глазами пораспугивать рыб и медуз, подсмотреть что-то прекрасное и, вероятно забытое. И уже почти получалось. Волны поднялись до груди, потом до шеи. Кити набрала в лёгкие столько воздуха, сколько смогла… Но город не дал ей упасть.

Город тысячей лиц и рук нёс и нёс куда-то. Рядом были знакомые и родные лица и руки, дальше лица и руки каких-то случайных людей. Ещё дальше лица и руки сливались в единую тёмную массу. «Похоже на океан» – подумалось. Такой же липкий и такой же герметично-душный.

Накатилось безразличие с холодным интересом. Она наклонила голову, как птица, и рассматривала потоки разумных существ, медленно движущиеся мимо в разных направлениях. Могло показаться, что в одном, но нет. Направлений было много. Они могли различаться градусами и даже минутами. Но если посмотреть сверху – это такой сложный динамичный узор. Может, и океан не так прост?

Эта мысль завладела всем существом, отвлекла от слаженного бестолкового движения толпы. И вдруг кто-то легко и нежно завладел её запястьем и выдернул из потока в иную реальность. Родные и знакомые унеслись дальше, даже не заметив перемены. А здесь было почти тихо. Хотя толпа – вот она – только руку протяни. И она протянула. Ту, что оставалась свободной. Прохлада воды зашелестела по пальцам, омывая их свежестью реальности. Это всё не настоящее. Но настоящее более, чем то. И нужно было ещё узнать, кто держит её руку в своей руке.

Разумное существо большого размера. Не то чтобы прям гигантского, просто немного больше обычного. Самец, похоже. Хотя… сейчас сложно быть уверенной до конца. Разумное существо с огромными глазами серо-голубого цвета. Или серо-синего? Или просто серого?

Кити почувствовала, как проваливается в смущение. Почему она не может понять, какого цвета эти глаза? Радуги смешались внутри в мутно-болотный цвет и застят теперь взгляд. Продолжая наклонять голову, как птица, то в одну, то в другую сторону, она пыталась сосредоточиться и поймать оттенок. Процесс требовал такой концентрации, что в её купол отстранённости перестали просачиваться какие-либо звуки и пространственные изменения. Но яснее не становилось. Поле зрения расширилось, впустив всё лицо разумного существа мужского (предположительно) пола целиком. Красивое лицо. Мужественное. Скулы такие… такие молодые и высокие. «Славянские» – мелькнуло где-то в глубинах памяти, и опять потянуло туда – к рыбам, медузам и морским звёздам. Глаза непонятного цвета и прекрасные славянские скулы пытались удержать. Но притяжению прилива прошлого невозможно противостоять.

Дни наслаивались на дни, недели на недели, месяцы складывались в годы, образуя синюю, потом тёмно-зелёную толщу. И почему начало зелёное? Как росток? Но оно не растение, оно вода. Наслаивающаяся, натекающая, заполняющая, затапливающая вода, укрывающая в своей чёрной толще и правду, и неправду, и чудеса, и открытия. И потери. А вот и нет. Потери никогда не скрываются в глубине. Они всегда здесь, у поверхности. И почему-то с ними всё равно спокойнее и ровнее, чем с настоящим, бьющим в лицо волнами неизвестности. Волна, волна. Ловишь ритм, настраиваешь дыхание. Но в какой-то момент что-то происходит, ты сбиваешься с ритма, или волны меняют ритм. И солёная вода ударяет прямо в лицо, заливая глаза, нос и уши. И вот ты уже не можешь дышать, захлёбываешься, начинаешь погружаться в тёмную толщу… а там поджидают они – потери, светящиеся в полутьме тоскливыми оранжевыми глазами. Любопытно. С цветом этих глаз не ошибёшься. Да нет, она просто и так знала.

Настоящее позвало, потянуло. Разумное существо хотело ответа. На что? Она что-то пропустила. В прозрачном слое совсем недавнего прошлого растворялись медленно слова и жесты. Разумное существо считает, что они знакомы. Разумное существо хочет, чтобы она его узнала. Разумное существо думает, что это должно её обрадовать.

Никита.

Вспомнила и узнала. Но место радости в дне сегодняшнем всё занято радугами. Давай считать. Триста миллионов семьсот пятьдесят три тысячи двести девяносто семь радуг. Праздничных радуг мутно-болотного цвета. Это красивое разумное существо мужского пола выдёргивает радуги одну за другой, одну за другой. Выдёргивает их из нутра, разбирая мутно-болотный цвет на полоски спектра. Триста миллионов – это много. Но он, Никита, методичен и последователен. Внутри Кити постепенно проясняется. Цвета обретают чистоту, сепарируются друг от друга, начинают звенеть.

Или это телефон?

Сизые облака звука здесь рассеиваются почти сразу, совсем не так, как на кухне. Голос в трубке хочет знать, куда она подевалась. Встретила знакомого. Да, мужчина. Да, остаток дня проведёт с ним. Серо-голубые глаза напротив начинают улыбаться. Где прячется эта улыбка, в чём она? В морщинках вокруг глаз? В едва изменившемся изгибе бровей? Или в скулах, как будто слегка разъехавшихся в стороны? Или в самом цвете радужки? Или… или улыбка выходит взрывной волной прямо из чёрных зрачков?

Город переполнен. На Земле не так уж много разумных существ. Если скатать их в один шар, его радиус будет около километра, или что-то вроде того. В это трудно сразу поверить, но попробуйте посчитать. Если принять в среднем объём одного индивида равным шестидесяти литрам. Младенцы занимают меньше места. Но среди взрослых встречаются те ещё здоровяки. И если всю эту биологическую массу плотно слепить, без зазоров, равномерно, то получится вполне компактная трёхмерная фигура.

Когда они прячутся в своих жилищах, иногда можно подумать, что их и вовсе не существует. Но сейчас, когда все они высыпали в праздник, кажется, что на планете больше не осталось свободного места.

Это не вызывает ни страха, ни опасения, ни радости. Хотя радуг внутри осталось уже немного, они всё равно не дают развернуться чувствам как есть. Глубина защищена от этого дня радужной радостью плотно и надёжно. И Никита… как ему не повезло.

Хоть он и разумное существо (в этом нет сомнений), но что-то в нём не так, что-то иначе. Он неуловимо отличается от каждого в этой уставшей ленивой толпе. Неуловимость, которую нужно поймать. Ей всегда нужно поймать неуловимость. В этом её суть. Этим она и живёт. Этим она и полнится. Неуловимость остановить, дать ей зазвенеть, нащупать ту самую паутинку, потянуть, обнаружить. Вот она – неуловимость. Не поймана. Распознана. Никто не видит её, а она видит. И мимические мышцы начинают сокращаться. Кажется, впервые с тех пор, как сегодня утром лопнул океан. Пустота между нами, между Кити и Никитой. Через пустоту можно протянуть руку, можно дотронуться до Другого. Не прилипнуть к безликой толпе, не смешаться с ней, потеряв в ней своё лицо, а дотронуться, ощутить собственную границу, ощутить границу Другого разумного существа, поймать самость в моменте. Вдохнуть единение различий и задержать этот вдох, чтобы осознание проникло в самую суть каждой частички твоего существа.

В переполненном улицами и разумными существами городе почти невозможно найти физическое место для телесных оболочек двух отдельно взятых разумных существ. За бетонными фасадами кубокилометры пустых пространств. Но все они заперты и недоступны. Видеть город насквозь, видеть эту наполняющую его звенящую пустоту, пустоту между стенами, между предметами. Столько пустоты! И вся её!

Как поделиться пустотой с Другим?

Капли разбивают пустоту. Небо обещало и не обмануло. От дождя ощущение пространства становится только острее. Пустота тем явственнее, чем более насыщена она мелочами, дробящими мир на сегменты, натягивающими новые и новые паутинки. Разумные существа в смятении. Разумные существа смеются и бегут, толкаются, мечутся. Влага их пугает и бодрит.

Улицы наполняются дождём и освобождаются от разумных существ. Кити и Никита не бегут и не толкаются, они не в смятении, влага их только бодрит, но не пугает. Улыбки становятся одной. Смех раскатывается молчаливо, преисполненный понимания. Со смехом из глубин прошлого поднимаются воспоминания.

Когда смотришь на мир и видишь его, это создаёт проблемы, особенно, пока ты наивен и молод. Пытаешься говорить другим, с другими о мире, и в ответ получаешь непонимание, а иногда и насмешки. И перестаёшь говорить. То ли это запретная тема, то ли… в какой-то момент приходит осознание, что большинство не видят так же, как ты, а видят как-то иначе или не видят вообще. Вот тут уже стоит насторожиться.

Она не чувствовала себя с ними, не считала себя такой как они. Разумные существа – возможно. Люди? Её научили с детства считать себя человеком. Но если она человек, то вот эти все – не могут быть человеками. Они что-то иное. Кто из них здесь на своём месте, а кто пришелец? Кто имеет право называться человеком, а кто присвоил это имя без права? Разумные существа. Чтобы не обострять. Разные. Не переделать. Не внушить своё восприятие мира.

И таких как она… Ну, Кити не была уверена. Иногда ей казалось, что какое-то разумное существо смотрит на окружающую действительность внимательнее остальных. Это могло быть признаком особого видения, такого, как у неё. А могло и не быть. Возможно, человек страдал близорукостью, и потому особенно тщательно всматривался в предметы. Кого-то так поработил океан, что они смотрели вообще в иные миры. И теперь уже ей было не понять, что и как они там видят.

Было. Пару раз была почти полная уверенность. Но она не рискнула удостовериться. И вот он – один из них. Никита – разумное существо мужского пола (точно-точно). Иногда на общих парах потока они одновременно смотрели на одно и то же. На то, чего не видели другие. Так ей казалось. И он, вроде как, видел. Потом они одновременно поворачивали головы и встречались глазами. И в этот момент там было что-то такое… похожее на понимание. Но каждый из них сомневался, каждый думал, что другой понимает что-то своё. И, возможно, так и было… и…

Почему сейчас? В этом мокнущем городе, небо которого забито радугами до болотной мути, в этом ванильном празднике, сиреневато-розовой тошноты… в этом всеобщем ленивом номинальном буйстве. Почему сейчас он вытащил её на поверхность?

В пустоте раскатывались множество эх, вторя ударам капель об асфальт и влажную землю. Гулкие удары, глуховатые и словно придушенные. Бесшумный смех. И его ладонь на её запястье. Какая нить связала их в этот момент?

Искра или, скорее, электрический заряд молниеносно понёсся по сверкающим нитям сети. Паутина засияла, прочерчивая путь причинно-следственных связей. Наклонив снова голову, как птичка, Кити следила за этим полётом. Она видела, как заряд утыкается в предметы, чуть притормаживает, выбирая путь на развилке, и мчится дальше. Это кружение света рассыпалось и металось вокруг, не уходя слишком далеко. Впрочем, что есть далеко в пустоте? Это длилось мгновение. Как всегда в осознанности. Здесь всё длится прямо сейчас. Едва уловимо. Или неуловимо совсем. И никто бы не заметил. Но, когда она подняла глаза, то ясно увидела: заметил он. Он увидел, как она собрала сноп электрических искр в точку начала этой истории и точно определила, как и почему всё началось.

Она получила чистое знание. Он испугался. Чистое знание рождает только одну эмоцию: чистое наслаждение. Спокойное, бесстрастное, почти такое же пустое как сама пустота.

«Не бойся»

Мягкой ладонью по жёсткой щетине. Не бойся. И нити заискрились и для него. Он увидел так же, как она. Он увидел её. Эмоции – те же вещи. Просто комбинация вещей в пустоте. И нити распутать так просто, если их не смял океан.

Нужно ли больше слов? В осознанности вроде бы и нет. В осознанности – определённо да. Но они не стали говорить. Может быть, когда-нибудь потом. Сейчас было достаточно и того, что паутинки искрились, моменты сменяли один другой, время останавливалось, расширялось до бесконечности, переполнялось самотождественностью, а потом наступал новый момент, новое бесконечное время, новая череда пустот и отражений.

Из прошлого на поверхность поднялся образ, связался с разумным существом в настоящем: пришелец. Как и она. Или не как она, но и не как они. Это то, что она мельком увидела ещё тогда, но то ли не поверила, то ли не придала значения. Как будто даже фактура кожи отличается. Более ровная, гладкая, какого-то ненастоящего цвета, вроде как у манекена. И очертания черепа слишком правильные – как у фигуры с зеркальной симметрией из учебника по топологии или начертательной геометрии. И глаза слишком большие, слишком открытые, такой формы… миндалевидные, так это называется? Нет. Больше похоже на два листочка акации. И странные веки, не нависающие, но складкой закрывающие почти полностью сами себя. Она мысленно разглядывала воспоминание, склеивала его с реальным существом, которое двигалось сейчас рядом. И в походке, в пластике тоже было что-то нетипичное. Рубленные движения. Словно время от времени терялся кадр или два, части тела оказывались в другом сегменте пространства, минуя неминуемый переход. Кто ты? В кино так передвигаются призраки. Призрак.

На всякий случай она коснулась пальцами предплечья Никиты. Светлые волоски упруго поддались давлению, подушечки обдало жаром чужой плоти. Пальцы ощутили преграду и не прошли сквозь неё. Несмотря на бесконечные пустоты между атомами, материя плотно держала паритет, позволяя вещам быть вещами. Не призрак. Хотя, кто знает, каковы призраки на самом деле, если на самом деле они существуют. Душа…

Она опять забыла, что такое душа. Это то, что видит и чувствует пустоту. Почему-то кажется, что пустота только душе и подвластна. Значит ли это…? Да нет, что за ерунда. Миллиарды разумных существ без души? Это определённо какая-то ошибка.

Стекло и отражение. В отражении реальное порой становится ещё реальнее. Не случайно же у нежити проблемы с зеркалами. Перестроив с некоторым усилием фокус, можно увидеть, что там внутри. А внутри много пустоты и не очень много вещей. А разумных существ почти совсем нет. Только скучающий бармен и увлечённо читающая интернет официантка. Подходит. Такая концентрация пустоты им подходит вполне.

Никто из них не знал, что они будут делать. Сначала нужно было найти это место. Теперь нужно было зайти внутрь и выбрать подходящее положение в пространстве. Потом они сделают заказ после долгих мук выбора. А потом… Они оба одновременно поняли это. И это было забавно и весело. Значит всё получится.

Внутри пустота оказалась терпкой и совершенно по-особенному густой. Стёкла были прозрачными только снаружи. А отсюда казались тёмно-синими. Полутьма шептала о вечере, лампы притворялись свечами. Казалось даже, что под потолком вокруг самого большого светильника, подозрительно напоминающего луну, роятся мотыльки.

А ещё здесь было тихо. Только гудели цикады. Безумие какое-то. Цикады. Чем дольше это длилось, тем отчётливее издалека доносились звуки лёгких пляжных мелодий, а воздух обретал свежесть ночного морского бриза и запах солёной воды и водорослей. Стало казаться, что под ногами галька, а на кожу осаживаются брызги прибоя. Какая безумно реалистичная иллюзия. Даже пустота замерла и начала медленно сжиматься.

Это ведь ненормально, что мы так верим в неправду? Но с другой стороны, мы верим иллюзии кино или книги. Иногда Кити видела пустоту между строк, между предметами на экране, между героями вымысла. Не в любом фильме и не в любой книге. Только в тех, которые не притворялись фильмами и книгами, а были ими на самом деле. В них была пустота. И все знали, что это какая-то другая пустота, что это вымысел и неправда, что это чья-то фантазия. Но пустота и сверкающие паутинки… они там появлялись и звенели. И причинно-следственные связи работали там совершенно так же. Это было не по-настоящему, но по-настоящему. Иногда это было даже больше по-настоящему, чем настоящее. Иногда фильм звенел пустотой, а мама и папа с их претензиями и требованиями душили плотной плёнкой океана. И пустота вымысла умножала реальность на два. А поскольку вымыслов тысячи и тысячи, значит и реальностей великое множество.

И здесь сейчас звенела одна пустота в другой. И какая была больше, какая меньше, какая оказалась вложенной, а какая обнимающей – кто бы решился ответить?

Хотелось плавать. Это воды прошлого вытолкнули наверх новое воспоминание, разбуженные странными впечатлениями. Плавать, отдаться невесомости волн, их свежести и прохладе, почувствовать солоноватый привкус… Это нечестно. Такая иллюзия должна приводить к морю.

Взгляд искал водную гладь. И она нашлась. Большой бассейн, хоть и мелкий, упирался в стену с экраном, за которым продолжалась подвижная поверхность воды, отражающей нарисованную луну. Кити и Никита провалились вместе в этот вымысел. И вместе наткнулись на противоречие, сбивавшее с толку и заставлявшее увериться в том, что они в дивной иллюзии.

Где все? Как столь дивный сегмент существования может быть таким пустынным? И не важно, этот вопрос о морском побережье или о кафе на одной из центральных улиц города. Если бы это было по-настоящему, на любом уровне реальности, именно сюда должны были бы направиться бурные потоки разумных существ, чтобы укрыться от непогоды и продолжить радоваться своей приказной радостью.

Но зал был пуст. Сейчас пропали и официантка с барменом. Синяя полутьма становилась всё мягче и бархатистее. На столике между шезлонгами стояли два больших бокала, наполненные льдом и лимонадом. В поле зрения не было ничего, кроме ночного побережья. Это было слишком реально. В какой слой реальности мы проникли?

Сначала любопытство. Потом некоторое опасение. Кити и Никита медленно оглядывались, стараясь ухватить хоть одну сверкающую паутинку в пустоте. Но была пустота, были точками предметы в пустоте. А нити исчезли. Причины и следствия здесь оказались не связаны. Что-то медленно менялось, но как? Почему? Что толкало эти изменения, к чему они вели? Медленно-медленно, в тысячекратно замедленном воспроизведении идеально сконструированного вымысла вещи плыли и меняли свои очертания. Светящиеся связи – жалкие остатки огромной сети – связывали здесь и сейчас, в этом немыслимом теперь только их двоих.

Дыхание, одно на двоих, остановилось. Кто испытывал ужас перед неизвестностью или бесконечностью – совершеннейший младенец. Тот ужас, который навалился теперь, оказался неподъёмным, как само мироздание. Не шевелиться, не дышать, не мыслить даже, чтобы не всколыхнуть эту дикую пустоту без причинно-следственных связей.

Ужас вытеснил пустоту. Или слился с нею? Это длилось и длилось. И если бы можно было умереть, то они были бы уже мертвы от этого ужаса. Но, видимо, теперь этого было нельзя. Поле зрение пульсировало, наполняясь разноцветными мурашками. Можно было бы подумать, что это кровь стучится в глаза, в виски. Но ничего не менялось, только ужас всё длился и длился, длился и длился.

Как далеко это распространилось? Не понять и не увидеть. Ужас парализовал и тело, и душу. Захватила ли иллюзия только их самих? Или часть пространства? Или весь мир? Всё? Вопросы приходили, меняя без изменений пустоту без связей. Беспомощность и смирение, только бы прекратить этот ад.

Тысячи жизней вместились бы в это мгновенье. А это было оно, никто не сомневался. Были прожиты прямо сейчас тысячи жизней каждым из них. Но зачем? И в мире без связей всё это стало казаться всего лишь случайною встречей. Причина? А точно причина была?

Нити вспыхнули разом. Они появились, словно и были тут, не исчезая. Выдох раздался под потолком оглушительно громкий. Реальность в реальности в новой реальности в сотнях вложений…

И реальность вздрогнула.

III И реальность вздрогнула

Они оба это почувствовали. Не было ни грохота, ни взрывов, ни разлетающихся осколков, ни разлома форм. Она вздрогнула, как будто мелко задрожала на очень короткий миг. А потом всё закончилось. Как и не было. Ужас медленно теплел и растворялся в мягком полумраке. Глаза ширились, дыхание становилось прерывистым. Испуг – это про реальность, про мир, с которым имеешь дело каждый день и каждую минуту. Вернулось прежнее, ужас уступил место страху.

Структура восстановилась. Но что-то поменялось безвозвратно. Паутинки тянулись снопами, но немного не так и не туда. Перемену можно было и не заметить, если бы не то, что ей предшествовало.

Что-то в мире стало другим. Будто нечто ушло, освободило пространство новым вещам, которые тут же поспешили укорениться среди пустот и притвориться извечными и изначальными. Здесь, внутри иллюзии этого помещения, невозможно было уловить изменения. Выглядело всё совсем как прежде. Только не было разумных существ. Впрочем, они куда-то запропастились ещё раньше. Чтобы увидеть сдвиги, придётся расширить обзор.

Двигаться стало трудно. Страх давил неподъёмной силой ступни и плечи. Даже вдыхать и выдыхать воздух приходилось через напряжение и приказ. Тела желали остаться здесь, остаться в пространстве видимого. Кити встала первой и подождала, пока Никита сделает над собой усилие. В полной тишине они двинулись к выходу. Выход был всё там же. Непрозрачные поверхности, скрывающие нечто невиданное. В этом не было никаких сомнений. За ними окажется что-то такое, что перевернёт существование полностью. Не на сто восемьдесят градусов, а наизнанку. Буквально вывернет в другое измерение. Хотя… это просто условности, просто попытки сознания рационализировать происходящее, подобрать всему этому знакомые названия, сделать вид, что тут всё как обычно, понятно и познаваемо, и бояться совершенно нечего, а испуг – лишь рефлекторный ответ на внезапность…

Одна десятая мира, который они теперь знают, осталась позади. Ещё девять раз по столько – и впереди открытие. Заставить себя… да есть ли у них выбор? Никакого. Сидеть вечно в этом морском бризе, в иллюзии покоя и мира. О, вечность – это слишком много. Не долго, нет. Ибо в вечности время не существует так, как нам привычно. Много. Много, неохватно, слишком. Разумные существа хотят меньше, хотят небольшими порциями, хотят познавать медленно и вдумчиво, так, как способен их крохотный примитивный мозг.

Опасливое соприкосновение с вещами в пустоте. Пространство расширилось, открывая доступ к улицам, зданиям, деревьям, небу, забитому радугами. Радуги будто поблекли. Праздник из мутно-болотного стал просто серым. Или нет? Кажется, праздника больше нет. Радуги остались, но праздник развеялся. Возможно ли, чтобы дождь размыл его так быстро, так скоро? Только пожать плечами. Многое возможно, о чём мы не знаем.

Капли всё ещё падают, расшибаясь о плитку. Редкие. Много пустоты между ними. Но это всё ещё дождь. Улицы пусты. Совсем пусты. Ни одного разумного существа. И если прислушаться, то можно услышать непривычный для города гул: словно шумит природа. Деревья скребут ветвями туманы, ветер перебирает листья и лепестки, птицы хлопают крыльями, мелкая живность тихонько топочет по мокрой земле. Но не слышатся сердитые рыки автомобилей. В центре движение перекрыто. Всё-таки праздник. Но в паре кварталов, в десятках метров отсюда должно быть много сердитых машин.

Скоро переглянувшись, ни слова не говоря, они ускорили шаг и свернули на первую же поперечную улицу. Три квартала почти пробежали, словно пытаясь догнать то, что очевидно исчезло. Там была тишина. И широкая пустота. Проезжая часть на шесть полос полная пустоты. Разумные существа боятся дождя. Эту условность можно допустить и принять. Но машины – мобильные укрытия, в которых так просто скрыться. Осадками их не спугнуть.

Одинокий рокот двигателя разрушил идиллию тишины. Кити и Никита разом обернулись и успели увидеть, как дальний перекрёсток проскочила серебристая легковушка. Значит, они существуют. Не исчезли. Конечно же, нет. Вот они стоят у обочин, припаркованные аккуратно и не очень. Пустые, свободные, живые. Они существуют. Но нет разумных существ.

Окна отражают тучи, медленно превращающиеся в белые облака. Струи воды стекают по стёклам, множа блики и разбивая отражения. Занавеска выбилась в открытую створку, раздулась пыльным розовым пузырём. Ещё немного, и ветер вырвет её и она затанцует трепетно-нежно. Жалюзи щерятся на светлеющее небо, скрывая ловушку темноты за собой. Но за окнами нет привычных силуэтов, празднующих праздничный праздник.

Распахнутые настежь двери фастфудной. Там-то должно быть полно народа, там должен гудеть голосами улей разумных существ. Подойти, подбежать, заглянуть, ворваться. И никого. Дребезжит кофе-машина, выплёвывая коричневую струю в бумажный стакан. Шкварчат сосиски на электрогриле. Всё так, словно покупатели выстроились в очередь и ждут своих яств, а продавцы и повара суетятся, готовые всех накормить и напоить. Но их нет. Никто не суетится, никто не ждёт. Столы, покрытые посудой и подносами, стулья, беспорядочно расставленные вокруг, робот-уборщик, деловито ползающий между прилавками, стойками и скамейками. Гудящий электрический свет. Словно все просто отошли на пару минут: персонал скрылся в служебных помещениях в поисках пополнения иссякших ингредиентов, посетители вышли в уборные или соседние магазинчики, чтобы скоротать ожидание за нехитрыми развлечениями или насущными делами. Просто все сразу, одновременно. Бывают же совпадения.

Вопрос в глазах, вопрос между ними. Без слов. Кажется, будто слова, сказанные вслух или даже шёпотом, что-то сломают в этом равновесии повседневности, насыщенной внезапной случайностью…

Нужно найти новые двери, новые входы и выходы.

Маленький продуктовый магазин такой же живой и такой же лишённый присутствия разума. Полнятся полки, светятся экраны касс, мелькает реклама и даже музыка льётся откуда-то из потолка. Просто именно сейчас здесь нет ни одного покупателя. Так бывает. Маленький магазин в центре города. Их здесь сотни. Все разом выбрали какое-то другое место, у кассиров пересменка, а раскладка товаров только что произошла…

Большие ворота музея, маленький двор. Стол с самоваром, в одноразовых кружках чай, испускающий пар. Баранки на блюдах мокнут под иссякающими каплями мороси. Динамики басят патриотичными песнями. Грунтовая дорожка покрыта сотнями следов, оставленных конечностями разумных существ только что, минуты назад, секунды. Всё здесь в движении, даже не замершем, просто притихшем.

Нет смысла бежать. Даже если медленно-медленно идти, картина останется прежней. Приближается парк. Мокрые скамейки свободны все как одна. Под широкими плотными кронами клёнов деревянные перекладины лишь едва влажные, и ветер их уже подсушил. Можно присесть. Озираться вокруг, дёргать за паутинки.

Солнце прорывается сквозь облака. Радуги рассеиваются без особого сопротивления. От праздника вовсе ничего не осталось. Шелест и щебет, шорох и лязг механизмов. Город звучит, значит, живёт. Можно слушать бесконечно этот мирный ход времени, наслаждаясь ирреальным покоем. Наполненная обычно тьмой пустота становится голубой, почти белой, светится днём, дышит полнотой и неограниченностью. Ничего-ничего подобного ни ей, ни ему не доводилось переживать в гуще мегаполиса. Но в этом городе, в этом теперь можно сидеть, млея от наслаждения, кажется, бесконечно.

Плечи расправляются сами собой. Расслабляются брови, разглаживаются морщины. Попытки впитать всё это сразу, наполниться светом и дыханием… В голубизне нити почти не видны.

– Здесь нет океана…

Верно. Никита прав. Постоянный напор упругой толстой плёнки, старающейся спеленать тебя каждый момент, исчез. По крайней мере, здесь и сейчас, в конкретно этом теперь он не ощущается. Так вот почему так легко, почему столько сил и энергии, столько возможности видеть, даже не цепляясь за нити. Вот почему темнота пустоты сменилась светом, стала будто бы шире.

– Интересно, так везде?

Город велик. Они обошли его малую часть. И нигде не было ни океана, ни разумных существ. Присутствие последних вроде как ощущалось. Но их нигде не было видно. Пересечь карту с севера на юг, потом с запада на восток.

Протоки, проезды, просмыслы. Уморительная умопомрачительность. Отстать от жизни настолько, чтобы потом её догонять. Но была ли жизнь? Или всё это вам приснилось? Долгий сон длиною в три десятилетия. Подарки двигались навстречу из будущего, несли и несли. И вы брали. Вы были благодарны. Но принимает ли Вселенная благодарности? И, чёрт возьми, в каком виде? Как отблагодарить Вселенную, как отблагодарить этот город и его параллели и меридианы? Не скрылось ли время отсюда лишь потому, что благодарности вашей было недостаточно? Вы получили столь многое, вы имели больше других. Но мы никогда, никогда не ценим, что нам дано по умолчанию. Мы всегда принимаем как должное.

Пакеты, подставки, примеры. Долго ли, коротко ли. Жизнь шла по накатанной. Сражать океан каждодневно, вырываться в мир пустоты и знать, что это не вездесуще, но ничем, ничем не искупить. Блуждать, плутать по закоулкам. Как далеко вы готовы были пройти пустоту вдоль и поперёк? Что вы видели в этой пустоте, кроме светящихся нитей, ускользающих и ускользающих? Казалось, вам дан весь мир в его непостижимости и необъятности. Казалось, просто стой и внимай. Но так ли? Точно ли этого ждала пустота и Вселенная?

Практика мира рождала печали, рождала ответы. Вы пили ответы, но не знали, что это они. Вы хотели пройти, но откладывали на завтра. И завтра сломилось. Завтра пришло. И вот что же в нём? Разобрать невозможно. Смотреть и смотреть. Не просто дёргать за нити, не просто толкать причины, чтобы рождались последствия, а вынимать из пространства нечто, что больше. Не в этом ли смысл: вложить разделённое, вынуть единое?

Кто вы? Станете ли вы сатаной или ангелом этому миру? Станете ли вы правдой этого мира? Выкатить смерть за пределы обдуманной смелости. Привить раздрай оголтелому отлёту приветствия. Выйти в униженье костра.

А если здесь побывали враги бытия лангольеры? Время чудесно, что чуда не видно прежде утраты. И вот вам с утратой дают осознанье. Теперь-осознанье. Вы это искали? Вы это черпали безмерною мерой?

Где край для теперь и дойдёте ли вы до предела?

Кити подумала первой. Никита сразу же следом. Как далеко простирается это странное нечто?

– Я на машине.

Прекрасная мысль. Кити кивнула. Они побежали. Десять кварталов. Куда торопиться? Вместе, синхронно замедлили бег и почти…

остановились.

Казалось, что если промедлить, то что-то ускользнёт. Неясно совершенно, что это за погоня, за чем. Бессмысленно гнаться, не понимая механики происходящего. Да, сил здесь в избытке. Но не закончится ли это так же внезапно и беспричинно, как началось?

Беспричинно. Это отсутствие связи, вернее, неявность её, очень смущало. Казалось, что так не может быть, невозможно. Всю жизнь им были видны эти нити. Всегда, на сколько хватало пределов памяти, паутина плелась и исправно работала. Нечто непонятное ворвалось в их существование. Пожалуй, это даже интересно. Но очень-очень страшно. Как смерть.

Квартал, поворот. Вот и машина. Синее неприметное шевроле, потрёпанное, но приличное. Видно, что заработано честно.

– А чем ты занимаешься? – вдруг задалась вопросом Кити.

Действительно, в таких обстоятельствах знакомство как-то не задалось. Но теперь оно явно необходимо, потому что они связаны этим теперь крепче, чем любыми мыслимыми узами в мире разумных существ.

Он программист. Уже пару лет работает над ИИ. Нет, не в научных целях, скорее в коммерческих. Хм. А она цифровой художник и дизайнер. ИИ… ещё не определилась, помощник он или соперник. Помощник, конечно. Никита смеялся. Надо же. Смех никуда не делся. В теперь можно смеяться. Наверное, это свидетельство стремительной адаптации. Нейроны уже нашли новые возможности, проложили подходящие пути и вывели смех на поверхность, чтобы разгружать психику. Им это точно нужно. Прямо сейчас.

В салоне комфортно. Так любопытно: комфортно – это почти всегда немного прохладно. Для работы – 22 по Цельсию, для сна – и 16-ти хватит. Прохлада стимулирует тело вырабатывать ватты тепла. Это как просьба мира не засыпать, не останавливаться, не прекращать движение. Всё движется. Почти как обычно. Или совсем.

Работа двигателя звучит слишком громко. Всё-таки звуков стало поменьше, они изменились, стали естественней, натуральней. Невероятно, сколько искусственного дребезжания всегда вокруг разумных существ. Дорога пуста. Поэтому можно лететь. Скорость воодушевляет. Особенно, когда это почти безопасно. Или совсем.

Транспорта нет, как бы далеко они ни продвигались. Иногда чуть притормаживая, можно всмотреться в дома, скверы и переулки. И повсюду это – движение, как по инерции. Будто запущенный кем-то заводной механизм. Что будет, когда завод исчерпает себя? А он вообще исчерпает?

Острое чувство комикса накрыло Кити. Это так, будто ты не просто попадаешь в вымысел, но вымысел ещё и дробиться на отдельные картинки, между которыми нет времени. Это похоже на то, что произошло в том морском кафе. Схема реальности, между элементами которой причинно-следственные связи как бы становятся жёсткими, ломкими, и потому крошатся. И ты просто принимаешь на веру следующий фрейм. Доверяй автору. Так интереснее.

Сейчас они зависли в долгом однообразном фрейме, динамика которого передаётся экспрессивной штриховкой по траектории движения. Схематичное разумное существо женского пола, схематичное разумное существо мужского пола. На лицах белые улыбки. За окнами – полупустые улицы. И фрейм никак не заканчивается. Нужно перевернуть страницу, доверившись автору.

И тут возникает закономерный вопрос: а автор кто?

Об этом они тоже подумали одновременно. Такая синхронность могла бы напугать в обычном мире, в привычном тогда. Но в теперь было слишком странно, чтобы настораживаться от таких банальных мелочей. Возможно, это просто судьба, возможно, они созданы друг для друга. Ведь если есть автор, бьющий реальность на кадры, то он вполне мог измыслить и такой поворот.

Немного корёжит от пошлости. Но комикс есть китч по определению. Пошлость в нём неизбежна. Она образует смыслы и смылопонимание. Чему удивляться? Если ты принимаешь ситуацию комикса, то и пошлость, будь добр, прими.

Вот фрейм сменяется. Целая страница или даже разворот отведён одному: видам из окон авто. Улицы становятся уже, зато зелёные полосы вдоль дорог ширятся. Здания всё новее и выше, а пустоты между ними всё просторней. Редкие автомобили проскальзывают внезапно и незаметно. В небе висит вертолёт. В кадр врывается «врррр» вертолёта. Очень графично.

Кошки, собаки, птицы, жучки. Даже утки на водохранилище. Жизни полно. Но вся она не особо разумна. Смотри, целый выводок утят усердно гребёт за мамой-уткой. Заглядение. Милота.

Вот новый кадр: светофор на перекрёстке. Теперь всем понятно, что рисовка цветная. Вычурные цвета. Острый акцент на красном. Шевроле тормозит у стоп-линии. На встречке в дальнем ряду тоже останавливаются два транспортных средства. Внимание рассыпано по спальному району. Только в последний момент взгляд скользит по дороге. Движение возобновляется. Но… показалось? В машинах нет никого за рулём? Не возможно. Хотя… в теперь, возможно, это логично.

Улыбки сходят с лиц. На смену им приходит сосредоточенность в смеси с настороженностью и недоумением. Дворы пусты так же, как и в центре бульвары. Уличные веранды кафе словно покинуты только что. Сколько заняла поездка из центра сюда? Сколько вообще это длится? На самом деле, Кити знает ответ. Из морского бриза они вышли в половине пятого. Бродили по центру с полчаса. Потом ещё десять минут шли к машине. И едут они уже минут двадцать, то набирая скорость, то притормаживая. Теперь длится не менее часа. Верно. На дисплее смартфона половина шестого.

Если в этом сегменте реальности все одновременно «вышли» тогда же, когда мир вздрогнул, то прошло достаточно много времени. Но все предметы кричали о том, что их владельцы пользовались ими буквально только что. И здесь, как в фудкорте, чашки с кофе дымились, оставленная на спинке стула шляпа всё ещё не сорвана ветром, а мокрые следы, тянущиеся из луж на сухой асфальт, не успели высохнуть. Разумные существа как будто скрываются с глаз Кити и Никиты непосредственно перед их появлением.

Комикс ускорился и стал походить на мультфильм. С неестественно искорёженными силуэтами, обладающими столь желанной, но совершенно нереальной пластичностью. Сейчас с неба упадёт наковальня, а нарисованную на стене дверь можно будет открыть и провалиться куда-то в иные миры.

Авто сбавляет ход и наконец останавливается посередине дороги. Можно и дальше сидеть здесь, глазеть по сторонам, дёргать нити, пересекающие пустоту между вещами. Но не похоже, чтобы что-то могло измениться в корне. Едем назад.

Существует ли что-то, пока мы на это не смотрим? Вопрос солипсиста, банальный как сама философия. Сейчас он начал звучать слишком громко и мерзко скрипуче. Лица даже сморщились, слегка, от отвращения. Это чувство, это подозрение стало заражать сознание обоих, а возможно и в подсознание просочилось. Нет. Оба тряхнули головами брезгливо. Шопенгауэр был прав, а они просто спятили. Ну и что, что вдвоём. Так бывает. Массовый психоз в масштабах одного автомобиля.

Казалось, вечер ещё далеко. Но сумерки уже начали медленно наползать. Здесь на окраине, где неба между жилыми многоэтажками хоть отбавляй, это хорошо видно и очень заметно. Нужно проверить ещё кое-что.

Никита открыл дверцу, единым привычным движением отстегнул ремень безопасности и шагнул на дорогу. Он не осматривался, не опасался автомобилей. Полная уверенность, что никто… или ничто? … не появится, овладела им безапелляционно.

– Пойдём.

Кити тоже вышла. Они даже не стали закрывать. Тут всё равно никого нет.

– У меня тут друг недалеко живёт. Пойдём, проверим. Я знаю код от домофона.

Дверь подъезда поддалась легко и без сопротивления. Этажи звучали совершенно обычно, привычной какофонией многоквартирного дома с плохой звукоизоляцией. Надрывно всхлипывал престарелый лифт. Откуда-то доносились звуки «праздничной патриотической», за ближайшей дверью вроде бы бухтел телевизор. На третий этаж поднялись пешком. Дверной звонок услужливо отозвался типовой трелью. Но никто не открывал. И не отвечал. И движения не было слышно. Тогда Никита перешёл к соседней двери и повторил в точности те же манипуляции. Для надёжности ещё и постучал. Эффект тот же. Пошёл к третьей двери, потом на следующий этаж, потом выше. Прошёлся ещё по двум этажам. Ничего. И это уже было неудивительно. Кити неторопливо поднималась за ним, поспевая как раз к тому моменту, когда он направлялся к следующему соседу.

Подойдя к старой обшарпанной двери, он не стал звонить. Нахмурился, посмотрел на неё внимательно. Дверь была деревянной, плохо прокрашенной, явно видавшей виды. Только надави плечом посильнее – и сломается.

– Ты что делаешь?! С ума сошёл?! – взвизгнула Кити. Но социальные привычки тут же отошли на второй план, потеснённые пониманием и любопытством. Она зашла в квартиру следом. Заглянула в кухню, в комнаты, даже на балкон. С балкона открывался прекрасный вид. В доме напротив уже горели несколько окон с незадёрнутыми занавесками. И за окнами, как и везде, не было никого.

Высоко. Рыхлая застройка. Местами пробивался горизонт. И было ясно… нет, ими овладело острое чувство, что везде так, везде одно и то же. И Никита спросил холодно, но озабочено: «Где мы?»

IV Где мы?

Происходящее окончательно перестало походить на случайность. Да ни один из них изначально и не верил в это. Просто надеялись, просто уговаривали себя. Это как сидеть над почившим котом, всматриваться в его бока и грудную клетку, надеясь увидеть хотя бы незначительное движение, символизирующее дыхание, жизнь и ошибку интерпретации. И только когда трупик уже начинает коченеть, надежда теряется окончательно, и ты признаёшься себе в том, что и до этого знал.

Разумные существа исчезли, а не вышли случайно все вместе за секунду до появления Кити и Никиты. Тут нет никакой иллюзии. Всё это на самом деле. Для верности можно, конечно, ещё покататься по городу, походить по общественным местам, паркам, учреждениям, повламываться в дома и квартиры. И, вероятно, так они и сделают. Позже. Но просто чтобы убедиться и собрать, так сказать, доказательную базу. В своей же гипотезе они уже достаточно уверились.

Вышли на улицу, посидели на скамейке у подъезда, ощущая мягкие прикосновения ночи к своим плечам. Становилось прохладнее. Вернулись к автомобилю, поехали обратно в центр. Невероятно, но город выглядел наполненным, динамичным. Живым. Светились витрины и вывески, музыка лилась со всех сторон: из пабов, клубов, парков, даже из окон квартир. Машин на дороге будто бы стало больше.

В центре выбрали небольшое уютное кафе, расположились за столиком, скрытым от мира стеллажами с многочисленными лианами в футуристических горшках и вазах. Рядом на стене располагалось интерактивное меню. Сначала показалось глупостью делать заказ, потому что вроде бы как принести его абсолютно некому. Но потом они решили, что почему бы и нет? Можно глянуть, что будет дальше.

А дальше, минут через пять, из-за зелёной стены к ним вырулил робот-доставшик со всем их заказом. Вот это поворот!

Есть хотелось зверски. Вся эта странная ситуация как будто вытягивала силы и энергию. Поэтому дальнейшее обсуждение велось на уровне интуиции и угадывания, поскольку рты и челюсти были заняты пережёвыванием пищи, доставленной электронной штуковиной.

Всё же, где мы?

Почему-то вопрос формулировался именно так. Было крайне сложно, практически невозможно поверить, что это именно тот мир, в который они вышли утром сегодняшнего дня из своих квартир. Слишком разительные и невероятные перемены, а значит…

… это будущее? На Землю обрушилась какая-нибудь очередная пандемия, выкосившая всех разумных обителей, а материальный мир культуры остался и продолжает функционировать по инерции. Сейчас не время и не место обсуждать, как такое могло произойти, как сами они перенеслись сюда. Нужно сначала разобраться, где это «сюда». Так что, допустим, будущее.

Или… или налетели пришельцы и угнали всех разумных обитателей планеты в рабство? Вот прям всех-всех. В одночасье. А двоих забыли. Ну или отбраковали по какой-то причине.

А может… может, прошли тысячелетия, человечество исчезло как вид, но его материальное наследие по какой-то причине продолжает существовать? Нет, не похоже. Всё окружение состарилось разве что на полдня. Кити вспомнила, что рисунок трещин на участке тротуара, который она проходила почти ежедневно по дороге в коворкинг и обратно, не изменился. Может быть, даже слишком не изменился. Не появилось ни новых выбоин, ни мелких камешков, отколотых от граней старой плитки. Всё как всегда, как вчера, как позавчера, как утром.

Да, пожалуй эту версию стоит отбросить. Если бы их забросило в будущее, то маловероятно, что с ними переместились бы и предметы, их личные вещи, автомобиль в конце концов. А он совершенно не постарел. Даже аккумулятор в нём не разрядился ни на ампер.

Да и в любом случае, что бы ни случилось за гипотетический отрезок времени, который они якобы перескочили, должны же были остаться хоть какие-то следы этого. Ну хоть какие-то? Если пандемия, то трупы на улицах, объявления о дистанцировании, ворохи использованных масок в мусорниках. Если инопланетное похищение, то признаки сопротивления и паники, да просто случайно небрежно упавшие предметы, если всё случилось мгновенно. Если техногенная катастрофа, то опять же – трупы, а также признаки разрушений или что-то такое.

Но вокруг всё было столь привычно, столь мирно, столь обыденно аккуратно. Если и будущее, то имеющее совсем иные объяснения.

Ладно. Если не будущее, то…

… параллельное измерение?

Что-то из разряда фантастики. Впрочем, не больше, чем перемещение во времени. Но здесь и так всё настолько абсурдно и странно. Какая-то параллель, в которой почему-то нет разумных существ. Допустим, здесь всё делают механизмы, роботы, ИИ, автоматы. Вопрос: зачем? Что за странная параллельная реальность, имеющая совершенно те же идентичные материальные формы, что и их собственная, но не имеющая разумных существ, которые создали это всё для себя и под себя? Всё вокруг просто пышет человекоразмерностью, человекоформностью. Это определённо не могли создать формы жизни, хоть сколько-нибудь отличные от разумных существ их собственной планеты или измерения. Ведь другое измерение всё равно должно быть выстроено в соответствии с какой-то логикой. И те нити в пустоте, которые для обоих светились сейчас ещё ярче и отчётливее, чем днём, были первейшим и совершенно неоспоримым свидетельством существования логики здесь. И логика эта была совершенно такой же, как и прежде. Это здесь и теперь отличалось только тем, что исчезли разумные существа. Все, кроме них.

Может быть, это какое-то параллельное измерение вроде отражения? Отражающее только материальные объекты мира разумных существ? Но в чём смысл и какова механика? Как здесь всё течёт, что подталкивает мир к изменениям? Ладно, что подталкивает в данный момент, можно представить. Но как отражение могло дойти до этого момента? Да и опять же, нити паутины явно подразумевали наличие в прошлом этого измерения разумных существ. В сети не было туманных лакун на месте исчезнувших, но просматривались миллионы связей, уходящих за поле видимости, которые как бы намекали.

Нет, гипотеза параллельного измерения, отражения пока не находит никаких подтверждений. А с другой стороны, что они знают о параллельных мирах? Зато они кое-что знают о виртуальном мире. Тогда быть может они…

… в виртуальной реальности. Вот это предположение заставило два разумных существа замереть с поднятыми в воздух руками, впериться друг в друга глазами и зависнуть минут на пять. Потому что для обоих пока что это было самое правдоподобное предположение.

Специфика профессии заставляла каждого из них иметь дело с современными технологии. Оба не по наслышке знали, каких высот достигли возможности имитации реальности и подключения к этим имитациям органов восприятия. А уж то, о чём им не было известно… это могли быть какие-то совершенно потрясающие, не поддающиеся распознанию системы имитации и подключения мозга к восприятию иллюзии. Динамическое моделирование среды средствами ИИ в реальном времени – это уже вчерашний день. Это уже есть, было, ужа апробировано и работало. Если одновременно велись разработки подчинения нервной системы контролю внешним центром, транслирующим имитацию…

Разом вспомнились все размышления футурологов о способах распознания виртуальной реальности. И, помнится, ничего вразумительного никто из них так и не предложил. Современный ребёнок в два счёта с лёгкостью опроверг бы любые предложения, доказав их абсурдность. Никакое критическое мышление, никакая опора на физиологию и реальные физиологические потребности, никакой поиск багов и противоречий здесь не поможет. Если мы в виртуале, то самим нам не выбраться.

Отрезать мозг от импульсов тела, сигнализирующих о состоянии внешней среды и самого организма – легче лёгкого. Да даже грамотный гипнотизёр может сделать это, по крайней мере на время. А если подключить нейротехнологии. Противоречия и баги? Наш мир и без того трещит по швам от несостыковок, проявлений матрицы, абсурдных совпадений и несовпадений. Наш мозг, наша психика давно наловчились рационализировать и подыскивать более чем убедительные объяснения абсолютно чему угодно.

Собственно, чем Кити и Никита в данный момент и занимались.

А вот такой здоровенный косяк с полным отсутствием разумных существ в локации – это слишком очевидно. И либо создатели хотели, чтобы это заметили, либо система летит к чертям прямо сейчас, а значит близок тот час, когда они выйдут из иллюзии в «реальный» мир, либо иллюзию починят, всё вернётся на круги своя, и они благополучно проведут остаток дней в своей привычной симуляции. Таким образом… виртуальность, казавшаяся катастрофичным вариантом, сейчас обретает оптимистичные черты. Ибо абсолютно нет никакой разницы, существуем мы в «реальном» мире или в симуляции. И ни то, ни другое не доказумо.

Поэтому, даже если мы в виртуале, в симуляции, то она всё равно сломалась. И поэтому мы просто переносим вопрос «где мы?» на другой уровень реальности. Но суть от этого не меняется. Так что поищем варианты попродуктивнее, поперспективнее с точки зрения их развития и реализации в их рамках хоть каких-то возможностей. Предположим, что мы…

… там же, где и были, но по какой-то причине все разумные существа стали для нас невидимыми. Если два существа просто перестали воспринимать всех остальных.

Новая гипотеза немного расслабила страждущих ответов. Но в ней тоже было не всё гладко. Если бы все вокруг продолжали существовать, но просто перестали восприниматься, то всё равно бы воспринимались перемещения предметов, явные изменения под воздействием чего-то невидимого. А ещё с невидимками пришлось бы постоянно сталкиваться, натыкаться на них.

С другой стороны, предметы действительно двигались сами собой: автомобили ездили без водителей, заказы кем-то изготавливались и выставлялись на робота-доставщика. Но зато чай в чашках оставался нетронутым на столиках, за которыми никто не сидел. И круассаны лежали не надкусанными. Движение было, однако без намёка на чьё-то скрытое, невидимое присутствие.

Но существовал и ещё один аспект: всё же Вселенная по большей части есть пустота. Они могли переключиться в какой-то такой режим, в котором материя стала проницаемой для их тел, впуская их в свою пустоту. Не зря же они оба могут её видеть.

И всё же гипотеза с невидимыми другими разумными существами не выглядела убедительной. Мозгу проще было бы видеть, как невидимки надкусывают яблоки, чем как эти яблоки появляются неведомым образом, лежат на столах, а потом исчезают. Такая рационализация была избыточной и не имеющей смысла. Поэтому они перешли к следующему варианту. А вдруг…

… кто-то из них в психозе и галлюцинирует другого? Вариант не хуже остальных. Хотя и самый неприятный. Психоз – поломка собственной психики. Не случайность мира, не злой умысел хозяев симуляции, не вторжение пришельцев. Психоз – это признак износа собственных нейронных связей и в целом механизмов регуляции организма. Максимально безрадостно. Есть шанс, что оттуда – снаружи – помогут и выведут из этого состояния в условное «здоровье». Но о такой неполадке уже не забыть никогда до самой смерти, о приближении которой она и напоминает.

Однако, если вариант неприятен и вызывает глубокое отторжение, это не означает, что его можно отвергнуть и перейти к следующему.

Наступило тяжёлое молчание, густое, как океан. Самое странное в этой последней гипотезе было то, что кто-то из них мог оказаться вымыслом другого, порождением больного мозга. Но ни один из них не желал даже допускать подобного ни о себе самом, ни, как ни странно, о другом. Каждый из них хотел быть реальным. И каждый из них невероятно напряжённо желал, чтобы реальным был и другой.

Кити, не особо задумываясь о том, что делает, достала телефон и начала искать в сети симптомы психоза, особенности протекания бреда и галлюцинаций. Никита переставил стул и сел рядом, чтобы тоже видеть экран. По всему выходило, что всё это было слишком обыденным и последовательным, чтобы оказаться плодом больной психики. Это во-первых. В бреде и галлюцинациях всегда присутствует нечто чрезмерное, абсурдное, из-за чего безумец вообще-то догадывается, что он безумен. Конечно, исчезновение сотен тысяч и миллионов разумных существ – это вполне себе абсурдно и чрезмерно. Но в остальном: все действия и их последствия в этом здесь и теперь были всё так же логичны и понятны, убедительны и обладали какой-то банальной достоверностью.

Кроме того, не было похоже, чтобы у кого-то из них имелись обязательные для подобного рода расстройств аффективные проявления. Они были спокойны, уравновешены. Даже слишком уравновешены, учитывая обстоятельства. Они не вопили, не плясали на столах, не пускали слюни, не хохотали без причины… хотя вот в этот момент подумалось, что нечто подобное было бы более чем уместно.

Для верности каждый из них прошёл несколько тестов для первичного выявления психических расстройств. Было даже забавно. Но результаты оказались отрицательными, что никого не удивило. И если мы не в шизофреническом бреду, то, быть может…

… во сне?

Что ж. Сны могут быть совершенно какими угодно. Бесконечно фантазийными, яркими, сказочными, нереалистичными, с алогичными переходами, перескакиваниями из одного сюжета в другой без какой-либо связки и последовательного перетекания. Но они могут быть и пугающе реалистичными, последовательными, долгими, убедительными, красочными в меру. В них даже могут явственно ощущаться вкусы, запахи, прикосновения, не говоря уже об эмоциях и эмпатии.

Если это сон, то прямо сейчас они переживали момент осознания. На этой мысли оба разом опустили глаза и посмотрели на свои руки. Забавно, насколько у них пересекаются информационные поля. Именно эта идея завладела в данный момент сознанием Кити. Ничего подобного она не переживала никогда прежде. Вот это пересечение того, что они знали, к чему апеллировали, на что опирались, на чём выросли, поражало и грело её даже больше, чем то, что они оба видят пустоту и нити причинно-следственных связей. Ей больше всего во Вселенной хотелось, чтобы разумное существо рядом с ней было таким же реальным, как она сама. Если это симуляция, то пусть она будет вечной. Если это сон, то пусть он завершится смертью, но не пробуждением.

Если вы знаете и цените почти одно и то же, то и мысли ваши так схожи. И тогда можно понимать друг друга без слов. А те небольшие расхождения в контекстах и опыте, которые у вас всё же имеются, постоянно обогащают каждого из вас.

Она подняла глаза и встретилась взглядом с единственным разумным существом в этом помещении и, что вероятно, в этом мире. Он думал о том же. Они думали это вместе. Во сне так бывает?

В осознанном сне можно делать что угодно: летать, телепортироваться, заглянуть в свою изнанку, стать ребёнком или стариком, пройти в зеркало. Самое очевидное – попытаться взлететь. Они взялись за руки, встали… спрашивается, зачем вставать? Какой-то нелепый стереотип мышления, навязанный дешёвыми комиксами и кинематографом. Если это сон, то взлететь можно было бы не вставая и даже вместе со стульями.

И как? Как нужно намереваться, как механически нужно чего-то желать во сне, чтобы это случилось? Нахмурить брови? Напрячь всё тело? Просто подумать «я лечу»? Ещё десятки разнообразных способов? Короче, как бы сильно они ни желали, что бы ни делали, взлететь им не удалось.

Гипотезу со сном также пришлось отвергнуть.

И на этом варианты закончились. Так казалось. Но вдруг Кити посетила мысль вполне очевидная и пересекающаяся с некоторыми теориями, которые они уже обсудили, но всё же обладающая определённой спецификой и своеобразием. А что, если они…

… в материальной симуляции, созданной таинственными похитителями специально для них, вроде Сорока островов или шоу Трумана? Вдруг, тот момент в морском кафе был моментом похищения или репликации, а вздрагивание реальности – транспортировка в эту имитацию? Допустим, их похитили или реплицировали, чтобы изучить. И хотели посмотреть на их поведение в естественной среде, но не знали, где эта естественная среда заканчивается, в чём она состоит. Поэтому скопировали весь материальный мир, но решили отказаться от присутствия других разумных существ. Ради чистоты эксперимента, скажем. Или просто ввиду сложности создания такой грандиозной имитации, такого разнообразного массива ЭнПиСи в реалистичной материальной среде.

Это было особенно интригующе. В такой теории заключался даже компонент, возвышающий героев, возводя их в статус избранных, особенных. Почему таинственные похитители выбрали именно их? Значит, они не такие как все. Возможно, они лучше других. О существовании вероятности того, что всё наоборот, думать не особенно хотелось. И эти похитители-имитаторы так расстарались, приложили столько усилий. Определённо, тут речь о чём-то важном и весьма значимом.

Им обоим так понравился этот ответ на вопрос, что искать его опровержения не было никакого желания. Но они так не могли и не умели. Мышление уже во всю перелопачивало известные факты и подкидывало в топку сомнений противоречия и несостыковки.

Если их мир изучили столь тщательно, что смогли воспроизвести даже рисунок трещин на тротуаре, то как могли не догадаться, что отсутствие других разумных существ может несколько смутить подопытных?

Дальше: Насколько велика эта симуляция? Она определённо больше города, поскольку выходит за его границы. Её размеры достигают масштабов страны? Или, может быть, планеты? Сложно вообразить себе цель или миссию, подразумевающую растрату таких количеств ресурсов при вовлечении в эксперимент всего двух особей.

И тем не менее, цели экспериментаторов, как и их возможности, неизвестны. Если это цивилизация, скажем, III типа, то затраты такого размаха ей вообще нипочём. Но тогда зачем эти жалкие недоразвитые разумные существа им вообще понадобились? В качестве домашних питомцев? Или тараканов в спичечном коробке?

Кити сморщила носик. Гипотеза внезапно утратила всю свою привлекательность. Это не было похоже на игру. Если они питомцы, то где тот, кто с ними играет? Нет. Это тоже не кажется правдоподобным.

В размышлениях наступила тишина. Варианты закончились. Она смотрела в свою пустую чашку из-под чая и покусывала губу. Он безостановочно стучал ногтем указательного пальца по деревянной столешнице и слегка ошалело смотрел по сторонам. Ничего продуктивного, ничего, от чего можно было бы оттолкнуться, они не придумали.

Вечер стал полноценной ночью. Невероятные события дня порядком потрепали нервные системы и ей, и ему. Начинало клонить в сон. Оба не хотели возвращаться в свои пустые квартиры. Хотя там, конечно, странность этого теперь была бы практически незаметна. Но они же умели видеть пустоту и сквозь стены, проникая взглядом за скопления атомов и их холодную дрожь. Они бы всё равно видели отсутствие того, что было всегда. Всегда-всегда до этого странного дня.

Разумных существ очень не хватало. Живой речи. Не телевизионных записей и рекламных слоганов, а слов, произнесённых разумным существом для другого разумного существа здесь и сейчас. Услышать чей-то ещё живой голос было бы так… естественно.

Всё ещё кажется: мы не одни.

V Кажется, мы не одни

Неприятные неуютные мурашки побежали по рукам и спине. Захотелось оказаться в другом месте. Даже подумалось, что океан сейчас был бы как нельзя кстати. Окунуться в его плотную толщу, потерять связь с реальностью, позволить ему нести тебя и решать за тебя. Возникло ощущение, что в этом помещении слишком много вещей, нити паутины переплетаются так плотно, что не двинуть даже пальцем. Стало не хватать воздуха. Потянуло к простору, туда, где плотность точек, в которых соединяются нити, будет меньше. Кити встала и пошла к лестнице, ведущей наверх. Откуда-то она знала, что там балкон. Нужно подняться на шесть пролётов. Так несовременно и напряжно. Но лучше напряжение в мышцах, чем эти мысли, эти странные переживания.

Никита тоже встал и хотел двинуться следом. Но дорогу ему преградил робот-доставщик. Брови сами собой поползли вверх. Кити тоже остановилась и удивлённо посмотрела на электронного малыша, подмигивающего разноцветной праздничной подсветкой. Тот принёс счёт. Он принёс счёт! Ну да, ну да. Почему бы и нет? Логично же. Вся система продолжает функционировать как обычно. А вы размечтались, что мир превратился в райские коммунистические кущи? Никита уже достал из бумажника карту и потянулся к терминалу оплаты, но Кити его остановила.

– Подожди. – потом обратилась к… роботу, – Посчитайте нам раздельно.

Перемигивание светодиодов изменило на пару секунд свой характер, а потом на экране терминала появились другие цифры. Можно было не заглядывать в чек и не пересчитывать: это была сумма её заказа. Она оплатила. Потом появилось новое число. Теперь расплатился он. И робот спокойно укатил по своим делам.

Как говорится, всё страньше и страньше. Они не стали это обсуждать и отправились наверх в полном молчании.

С балкона открылся чудесный вид. Оказалось, что в центре так много зелени, а благодаря невысокой старинной застройке, которую неимоверными усилиями удалось отстоять содружеству общественных организаций пару лет назад, было видно небо и несколько близлежащих улиц. Улиц без разумных существ, но с целым морем света, звука, со снующими туда-сюда машинами, автоматами, роботами. Уборщики, доставщики, поливальщики, полицейские, контролёры парковки… они все были здесь и раньше? Возможно ли, что мы просто их не замечали?

Город полнился движением, пел свои ночные песни и даже не собирался спать.

Итак, разумные существа исчезли, по крайней мере здесь, в городе. Кити достала телефон глянуть время и сама себе поразилась. До сих пор ей ни разу не пришло в голову позвонить кому-нибудь, хоть родителям, хоть друзьям, хоть сестре с братом. Крутые времена требуют крутых мер, но ещё и открывают в нас неожиданные стороны. Оказывается, ей так сильно всё равно. Эта мысль овладела сознанием на пару минут, в течение которых она смотрела на своего спутника, созерцающего закатное небо. На самом деле, она смотрела в себя и пыталась найти признаки беспокойства за родных и близких. Хоть что-нибудь. Какой-то намёк. Отголоски. Отблески. Но там ничего похожего не обнаружилось. Она подумала, что расстроится и проникнется чувством вины позже, а сейчас нужно всё же попробовать позвонить.

Взгляд вывернулся из внутреннего во внешний мир, что заставило спутника почувствовать его на себе. Никита обернулся, увидел телефон в руках Кити, оценил степень растерянности на её лице. И теперь уже поразился он, потому что, вообще-то, у него тоже были родственники, друзья, коллеги и знакомые, но ему, как и ей, ни разу с того момента, когда реальность вздрогнула, не пришло в голову с кем-то связаться. Вообще не промелькнуло ни одного воспоминания о знакомых.

Прозрачный французский маникюр мешал манипуляциям с сенсорным экраном, особенно в минуты растерянности и смятения. Но наконец удалось открыть список вызовов, выбрать последний и тапнуть по зелёному кружку. Почти сразу пошли протяжные, долгие гудки. Пять. Восемь. Ещё несколько. Ответа не было. Тогда она набрала брата. Он тоже не отвечал, зато сработала голосовая почта.

Ещё минут пятнадцать было потрачено на то, чтобы осуществить бесполезный и безрезультатный обзвон всех контактов с двух телефонов. Автоответчики, голосовая почта, автоматические оповещения и просто бесконечные длинные гудки.

Что же. Связь, несомненно, работает.

Пришло время начать беспокоиться.

Холодало. Никита по-джентльменски предложил Кити свой летний льняной пиджак. Она приняла его. Как будто нужно было придумать, что делать. Привычный ход вещей вроде бы перестал существовать. Или не перестал? Если в кафе всё ещё нужно расплачиваться за заказы, значит придётся и работать продолжать, верно ведь? Это казалось какой-то совершеннейшей нелепостью. Разумные существа, сотворившие всю эту огромную махину рабства и подчинения, исчезли, но сама махина осталась?

Соотнести одно с другим… они оба пытались это сделать, но выходило плохо. Нужно было подёргать за нити причинно-следственных связей, что могло бы облегчить понимание и привести к принятию. В теории.

Провалиться в пустоту, особенно ярко и восторженно сияющую теперь нитями паутины, было просто, потому что привычно. Привычка, от которой не избавиться. Или не привычка, а часть природы, часть исконной сущности. Мир звенел. Казалось, он стал более гибким и подвижным, он больше не замирал в отдельных мгновениях, а отзыв на натяжение нитей происходил как-то более бионично, более плавно. Появилась текучесть, которой определённо не было раньше. Возможно, потому что мир упростился, избавившись от восьми миллиардов компонентов. Или же… дело было не в количестве, а в качестве. Исчезли компоненты, которые постоянно вносили кванты неопределённости в стройную систему мироздания. Алогичность, неразумность разумного ставила препоны в прекрасном механизме, заставляя потоки искать обходные пути, не противоречащие сути законов существования.

Разумные существа не могли не подчиняться причинно-следственным связям. Конечно же они были в них встроены, как и всё остальное. Но каждое разумное существо являлось клубком вещей в одной вещи, целый мир внутри. Микрокосмичность происходящего… перегружала систему.

А вот эта мысль имеет смысл. Если мы в симуляции, то она могла в какой-то момент достичь критической точки, когда условное «железо» перестало вывозить всю эту сложность и запутанность. Оставим эту мысль про запас.

Теперь стало даже красивее. Кити поймала себя на том, что текучестью связей любуется с едва ощутимой улыбкой. Быть может, улыбка эта была только внутри. Но казалось, Никита её увидел и смотрел теперь зачарованно. Смотрел на неё, а не на красоту, которая открылась им.

Всё это что-то напоминало. Какие-то знакомые, но не повседневные картины земного мира. Кадры со дна океанских глубин? Светящиеся потоки в полной темноте под многокилометровыми толщами вод? Или подсвеченные реагентами внутренности неких животных, заснятые микроскопами и прочими сложными приспособлениями. Хотя… вот вспомнилось сейчас… Кити определённо видела компьютерные игры с очень похожей стилистикой. Кто-то нарисовал то, чего не видел и чего ещё не существовало. Или существовало, но в какой-то параллельной реальности или параллельном времени.

В этом сияющем совершенстве абсолютных взаимосвязей не было ничего, что не соединялось бы со всем остальным. Единение, внушающее покой и уверенность.

Уверенность и покой, которые что-то царапало на периферии восприятия.

Кити поёрзала, пытаясь стряхнуть это ощущение. Поискала глазами его причину, повертела головой. В конце концов она перегнулась через перила балкона, насколько это было возможно, и стала высматривать причину своего беспокойства внизу.

– Ты тоже это чувствуешь? Я думал, мне показалось.

Они стали оглядываться вместе. Но ничего «такого» не обнаруживалось. Да и вообще, что может быть более тревожным и беспокоящим, чем одновременное исчезновение всех разумных существ по крайней мере в радиусе доступного им обзора?

Тревога росла и становилась уже непереносимой. Покинуть балкон, бежать, спрятаться внутри.

– Пойдём.

Никита протянул Кити руку и увлёк её за собой в помещение. Спускаясь по лестнице, они продолжали ощущать это. Причём ощущение только усиливалось. И сейчас оно уже обрело некоторую определённость: тут как будто был кто-то ещё. Они остановились, когда до кафе оставался один пролёт. Сомнения сдавливали виски и отдавались оглушительными ударами сердца во всём теле. Подкатывала паника. Вернуться на балкон или выйти лицом к лицу с неведомой опасностью. И вообще, почему это опасность? Если это кто-то, то может наоборот: спасение, решение, ответы? Они синхронно вздохнули и пошли вперёд.

От входа в зал не было никого видно – мешали стеллажи с зеленью. Но к смутному ощущению добавилось ещё и аудиальное восприятие. Кто-то говорил. Двое. И это совершенно точно была не запись, не видео. Живые настоящие разумные существа. Мужчина и женщина. Голоса становились всё громче, всё ближе. Никиту и Кити сковал страх, они замерли, охваченные совершенно реальным физически ощущаемым холодом, который прокатывался с головы до ног лёгкими волнами. Ещё и ещё, усиливаясь с каждым разом. И вот эти двое вышли из-за стеллажей и направились к тому столику, за которым ещё совсем недавно сидели Никита и Кити.

Первые реальные разумные существа за несколько часов. Значит, исчезли не все. Исчезли не все? Так ли?

Абсурд нарастал.

– У тебя есть брат-близнец?

Действительно, они ведь друг о друге почти ничего не знают. Видели друг друга издалека в вузовские времена, а по-настоящему познакомились только днём.

– Ну тогда у тебя, видимо, сестра-близнец, которая ещё и одевается точно так же, как и ты?

Они переглянулись и засмеялись. Абсурд отлично лечится юмором и смехом. Громким, обращающим на себя внимание смехом.

Пара за столиком синхронно повернула головы в их сторону. И их лица медленно приобретали выражения, явно говорящие: «Что за бред?»

Никита и Кити стояли у подножия лестницы и смотрели на Никиту и Кити, сидящих за столиком кафе.

Это шутка какая-то?

Что бы вы сделали, если бы увидели своего абсолютного двойника? А если бы он ещё и одет был в точности как вы? И мимикой, жестами, голосом идеально походил на вас? Ну, в обычной жизни можно было бы слегка удивиться и посмеяться, предположить, что кто-то вас разыгрывает, что для этого розыгрыша он долго следил за вами, тренировался в подражательстве, гримировался и подбирал одежду. Что дальше? Вероятно, дальше вы бы почувствовали злость. Ну, многих это рассердило бы. Обладающие особо выдающимся чувством юмора, возможно, посмеялись бы. А потом подали в суд на шутника за вторжение в частную жизнь.

Вот что-то такое и переживали сидящие за столом. Им приходили мысли, что это какая-то иллюзия с использованием зеркал, экранов, ИИ и тому подобное. Или, может быть, это какая-то фишка кафе, приветствующего своих посетителей их клонами… или…

Стоящих у лестницы посещали совсем иные предположения. Мысли роились вокруг реальных клонов, роботов, существ из параллельных реальностей или времён и всё в таком духе. Им было легче. Подобное безумие, казалось, было вполне логичным завершением этого прекрасного безумного дня.

Первой пришла в себя Кити с лестницы (пусть это будет Кити 1). Она подошла к паре двойников, сидящих за столом (Кити 2 и Никита 2), и ткнула своё отражение пальцем.

– Ты настоящая?

Кити 2 была ошарашена и возмущена.

– Что?! Что за цирк? Вы кто, и что всё это значит?

Кити 1 подтянула стул от соседнего столика и присела. Никита 1 подошёл и проделал то же самое.

– Ладно, вы, видимо, настоящие. Мы вроде как тоже. Давайте просто все примем этот факт и перейдём к более конструктивному общению.

Но чтобы принять этот факт, вторым понадобилось несколько больше времени. Их психика явно была не подготовлена к чему-то подобному, и потому адаптировалась медленнее. Когда это всё-таки произошло, первые попросили вторых рассказать во всех подробностях о своём дне. Рассказ был довольно обычным и скучным. Они встретились, оторвались от родных, провели время в морском кафе, пошли в парк. К тому моменту дождь закончился, а праздничные народные гуляния продолжились.

В парке они развлекались по полной программе, участвуя в дурацких аттракционах, поедая вкусную и бесполезную еду, воодушевлённо аплодируя незамысловатой концертной программе. Когда все меропиятия закончилось и начало холодать, решили закончить вечер в данном заведении за распитием алкогольных напитков. И тут появились они – первые.

Первые настороженно переглянулись.

– То есть с вами… в вашем мире… ну, то есть… у вас ничего странного и необычного не случилось? – спросил Никита 1, подбирая слова не без усилий.

– Рассказали, всё как было. – Ответил Никита 2.

Походило на сцену из дешёвого фантастического фильма, где двойников играет один актёр, при этом даже не прилагая усилий, чтобы создать в образах хотя бы минимальные различия. Со стороны могло показаться, что один и тот же человек просто говорит сам с собой, если не видеть всей этой сцены, а только слушать. Это впечатление внезапно овладело первыми. Они одновременно затрясли головами в попытке освободиться от наваждения.

Тут Кити (Кити 1) посетила одна любопытная мысль, которую было озвучить ещё сложнее, чем вопрос Никиты. Потому что об этих вещах она никогда не говорила ни с кем. Она даже в собственных мыслях всё это не называла какими-то конкретными словами. И вот теперь спросить саму себя, которая должна бы знать, чувствовать и понимать так же, как и она сама… было затруднительно.

– Слушайте, а вы… вы видите, – она зажмурилась от напряжения и неловкости, – вы видите пустоту и нити? А ещё океан. Вы освобождаетесь от океана каждое утро?

Опасения, надежда и недоверие были написаны на её лице одновременно. А вот на лицах вторых появился сумрак. До этого момента они всё ещё не до конца верили в то, что перед ними их двойники, всё ещё надеялись на какую-то шутку, фокус, розыгрыш. Но теперь, когда было озвучено ЭТО, самое сокровенное, тайное, чем они сами отличались от всех остальных, что могли знать только они, чему в их мыслях и названий-то не было…

Но эта Кити, возникшая у подножия лестницы, решительно обратившаяся к ним, вывернула их нутро наизнанку и назвала самыми точными словами то, что они только переживали, но никогда не пробовали артикулировать. Испуг. Сомнения. Недоверие. Понимание.

Распад мира спускается на тебя постепенно, но осознаёшь ты это сразу и целиком. Даже если тебе кажется иначе, даже если ты видишь его приближение – этого осознания – и можешь описать его шаги, всё это иллюзия. И ты это понимаешь совершенно и в полной мере, как только настоящее осознание приходит и располагается в тебе, не оставляя шанса на откат в наивное прошлое. В мире есть ещё один ты. Это наносит удар по твоей индивидуальности и неповторимости прежде всего. Мы боимся смерти не потому, что за ней неизвестность. Смерть, что своя, что чужая, ужасает нас потому, что это прекращение существования уникальности, механику которой мы не понимаем. Когда ломается компьютер или любимый автомобиль, это неприятно, но не трагично. Мы знаем, как они устроены, мы можем их повторить. Хуже дело, если на компьютере сохранилась уникальная, созданная творческим усилием информация, не имеющая резервных копий. Вот это уже настоящее горе. Доводилось переживать внезапную кражу цифровой техники или пожар, когда исчезает целый массив данных, не сохранённых больше нигде, и их невозможно восстановить? Это действительно переживается почти как утрата близкого живого существа. Но информацию можно попробовать создать заново, хотя бы приблизительно. Поэтому нам жаль, но всё же это мы можем пережить и осмыслить.

А вот смерть – это навсегда и насовсем. Без шанса вернуть индивидуальность или хотя бы что-то близкое к ней. Исчезает нечто неповторимое. И мы никогда-никогда не сможем уже с этим соприкоснуться. Уходит бабушка. И только тогда ты осознаёшь, что теперь навеки вечные тебе недоступны знания о секретном ингредиенте тех самых божественных оладий. Умирает кот. И ты понимаешь, что именно этого выразительного многосложного мявка ты не услышишь больше ни от кого. Уникальность растворяется. В этом ужас смерти, в этом трагедия движения времени. Мы уникальны. И поэтому смерть катастрофична.

Но если твою уникальность скопировали точно один в один?

Это словно твою смерть обесценили и сделали совершенно неважной.

Кити 2 гневно смотрела на своего двойника и старалась подавить рвущееся изнутри возмущение. Ей не удавалось. Наконец она хрюкнула, извергнув наружу мятущиеся эмоции.

– Да!

Это было очень злое, очень яростное «да». «Да» полное ненависти и презрения. Но не к самой себе, ибо теперь было очевидно, что это именно она сама, а не какая-то подделка, а к… к миру, к Вселенной, которые допустили эту немыслимую, невообразимую несправедливость.

Почему первые не чувствовали того же?

Никита 1 как раз размышлял об этом, разглядывая себя из нормального привычного мира. Во-первых, они (первые) пережили сегодня слишком много. Они не чувствовали, не могли почувствовать что вот эти двое за столиком покушаются на их уникальность. Вторые были слишком просты, опыт их слишком банален. Им не угнаться за первыми. Это очевидно. Во-вторых, сейчас вопрос об уникальности для первых как-то слегка отошёл на второй план, потому что на первом плане оказался вопрос о той невообразимой хрени, которая с ними произошла. Никита 1 подумал даже, что они стали старше. Значительно старше, сознательнее и ответственнее, чем вторые. Сама собой вырвалась усмешка. Казалось забавным, что можно так повзрослеть всего за полдня.

– И что, с вашей пустотой, с вашим миром ничего странного сегодня не произошло? – продолжала допрос Кити 1.

Вторые пожали плечами непонимающе, переглянулись. Нет. Всё так же, как и утром.

– Ещё вопросик. – в голосе Кити 1 тоже появилась усмешка, превосходство и даже, пожалуй, издёвка. – А как давно вы в последний раз видели этих… других… ммм… ну, типа… людей? Кроме нас, конечно.

А вот этот вопрос вызвал у вторых полное непонимание. В смысле? В чём подвох-то?

– Ну, вы не заметили, что они все исчезли?

Вторые смотрели на первых ошарашено. И, кажется, начали подозревать, что те слегка не в себе. Кити 2 сделала какой-то неопределённый жест, как бы обводя рукой помещение.

– Что? – не поняла Кити 1, – что это значит?

– Так вот же. – Кити 2 снова указала ладонями на пустое пространство вокруг.

Первые поняли. И даже не слишком удивились.

– Хотите сказать, что здесь сейчас есть… люди… кроме нас?

– Ну дааа…

Вторые были обескуражены.

– Они видят разумных существ. В их реальности ничего не произошло. Никто никуда не исчезал и ничего не вздрагивало. – Кити 1 произнесла это с ошалелой весёлостью, обращаясь к Никите 1.

– Связи порвались для нас.

VI Связи порвались для нас

Проекты можно строить, а можно рожать. Стремиться можно к целям или светлому будущему. Дают надежду синие цветы, голубые платочки и терапевты, намекающие, что травму можно пережить. Уродство выскакивает чёртиком из табакерки, выпучивает кровавые глазёнки и пялится, пялится на тебя, заставляя поверить в свою реальность. Или игрушечность. Какую версию выбрать прямо сейчас? Да и имеет ли выбор хоть какое-то значение?

Пройти проверку временем невозможно. Вместе с временем утекает всё, что мы проверяли, и уже ни в чём нельзя быть уверенным. Иллюзии, которые строит наше сознание и тем паче – бессознательное, побеждают мнимую правду и истину, вытесняют их на обочину, если они вообще когда-либо существовали. Существуют.

Мы можем просто принять какой-то момент нашей жизни за точку отсчёта. Рождение, осознание, взросление, травму, смерть, важные решения. Не так уж принципиально, что это будет. Просто мы устанавливаем в своей личной системе координат, что вот это будет оно самое – эталон, достоверность, от которой мы и станем отталкиваться. Что-то меньшее недостаточно убедительно и требует больше фактов, чтобы просто войти в пространство бытия. Что-то большее, а тем более – намного большее – совершенно явно претендует на иллюзорность, но не на объективность и истинность.

Какая может быть объективность там, где трансляция проходит через вереницу искажений априори? Как бы близко, как бы непосредственно мы ни вещали, всегда есть физика, культура, индивидуальные неврологические особенности. Пожалуй, даже телепатия, передача из мозга в мозг образов и мыслей не решила бы эту проблему. Причины вполне очевидны: матрицы интерпретации.

Ты вкладываешь в мир столько, сколько можешь. Бесполезно и глупо рассчитывать на награду или вознаграждение. Скупость Вселенной просто легендарна. Если справедливость и существует, то её очертания и принципы далеки от того, что сконструировали в своём воображении разумные существа.

Весь мир культуры – запутанный плод коллективного воображения и бесчисленных искажений трансляции и неверных интерпретаций. Мы держимся за свои ценности, убеждения, идеи и знания, мы готовы отдавать за них годы и жизни. Но по сути всё это лишь одна большая фантазия, тысячелетиями обретавшая всё более и более фантасмагорические черты, поскольку лепилась разными творцами, и каждый прилеплял к ней что-то абсолютно идиотское по своему идиотскому разумению, усугубляя эклектику.

Мир иллюзии удалялся от какой-то первоосновы всё дальше и дальше. Или же покрывал всё более толстым слоем изначальную сущность мира, до которой теперь уже невозможно докопаться, потому что она обрела собственную геометрию и замкнутую топологию, поймав все разумные существа в ловушку убедительности.

Продать душу дьяволу и докопаться до истины.

Нити паутины пронизывают эту замкнутую топологию, овивают её плотным слоем. Разобрать их все по отдельному волоконцу, расплести, причесать, уложить лёгкими волнами. Для кого-то это немыслимо. Даже не так. Для кого-то, для большинства даже такая постановка проблемы немыслима. Она в каком-то ином пространстве существования мысли, в которое 99 процентов разумных существ не попадают никогда в силу своей природы, а из оставшегося процента девять десятых наталкиваются на стены, выстроенные культурой, не дающие проскользнуть туда, где можно было бы спросить себя о том, что и как здесь взаимосвязано и куда эти взаимосвязи ведут, как глубоко нужно закопаться в фантазию, чтобы найти наконец то, что лежало в её основе. И что до сих пор поддерживает её, на чём она незыблемо стоит во веки веков. Дно, которое несомненно существует, но практически недостижимо. На которое не выйти, потому что для этого пришлось бы соскочить с непрерывно убегающей в прошлое ленты Мёбиуса.

Протокол предписывает молчание. Уважение есть исходная данность, которую игнорировать невозможно. Однако данность не неподвижна, не извечна. Уважение можно взращивать и приумножать. Но его можно и уронить, потерять, исчерпать его кредит. Справедливо ли это в отношении самого себя? Особенно, когда смотришь на себя со стороны.

Первые не без горечи понимали, что их уважение к самим себе, вернее, к собственным двойникам, неудержимо катиться вниз, расплёскиваясь и приближаясь к критической точке, как жизнь игрового персонажа в последней битве с великим босом. Любопытный, кстати, сценарий: встретить у последней черты самого себя.

Почему это происходило так? Почему их отношение к своим двойникам так разительно отличалось от отношения к себе? Дело всего лишь в опыте одного дня? Или в потерянной уникальности? И как вторые должны воспринимать их самих? Но вот здесь-то особой проблемы не было. Вторые считали первых каким-то феноменом, несуразицей, багом реальности. А ещё помешанными или что-то вроде того. Соответственно, с той стороны какого-то серьёзного уровня уважения тоже ожидать не приходилось.

Это такая странная встреча. Более странную странно было бы и представлять. Даже то, что ей предшествовало, не может соперничать. Тот момент, когда самоуважение приобретает новые смыслы. Кто бы мог подумать, что коммуницировать с самим собой столь непросто. Думаете, вы понравились бы себе при личной встрече?

Было здесь и ещё одно чувство. Наряду с чувством превосходства, в душах первых образовались прорехи сразу же, как только они поняли ситуацию. И в эти прорехи стала заливаться зловонная зависть вместе с внутренними противоречиями. Чтобы продолжать быть собой и с гордостью нести своё превосходство, свою уникальность, нужно было принимать то невероятное, что сейчас происходило. Но в то же время в этом невероятном было столько мелких коммунальных неудобств…

Именно они всё больше овладевали мыслями первых. По какой-то причине понадобилось встретить самих себя, не столкнувшихся со всеми этими переменами, чтобы вдруг понять, что перемены с собой несут. У Кити 1 возникли неприятные подозрения.

– Так, вы вообще о чём сейчас? – нетерпеливо спросила Кити 2. Тогда первые поняли, что витают в собственных размышлениях и рефлексии уже несколько дольше, чем допускают лимиты вежливости. Хотя, какая к чёрту вежливость может быть в сложившейся ситуации?

Теперь пришло время первых рассказывать о своём дне. Они мялись, мямлили, с трудом подбирали слова, нехотя договаривая друг за другом оборвавшиеся на полумысли фразы. У их двойников был обычный день обычной жизни, если не считать последней встречи. Как им объяснить, чтобы они поверили, что произошло в здесь и теперь? Как их убедить в том, что те не могут видеть, воспринимать и переживать?

И да, реакция слушателей была ожидаемой: на их лицах читались сомнение и недоверие. Непонятно, правда, почему. Ну, то есть, внезапное возникновение двойников – это норм, с этим можно как-то примириться, и довольно быстро, просто потому что на них можно посмотреть, их можно пощупать. Но разлом (?) реальности на два каких-то параллельных пласта с разными событийными рядами– это уже неподъёмно, потому что невидимо. Или, может быть, они смогли бы поверить, если бы история первых была такой же банальной, как и история вторых, просто немного иной. Действительно, Вселенная в некоей точке бифуркации создала два варианта событий, которые по какой-то причине пересеклись. Человечество уже не раз фантазировало на эту тему. Правда, в центре внимания при этом обычно оказывалась ситуация выбора: какова наша судьба, каковы последствия выбора, что мы теряем, когда выбираем одно, а не другое, и что теряем, когда совершаем противоположный выбор.

На самом деле, постановка вопроса всегда была идиотичной, потому что предполагала наличие конечного числа вариантов. Но, если выбор и существовал, то вариантов никогда, никогда не было два, и даже десять, и вообще какого-то конечного числа. Потому что каждый раз, делая выбор в пользу одной возможности, мы отказываемся от бесконечного числа других возможностей и вариантов развития событий. И такой выбор мы совершаем каждое мгновение своей жизни, каждым своим шагом, каждым движением. Снова и снова множа в геометрической прогрессии то, что и без того было бесконечно.

И стоя в точке бифуркации мы оказываемся не перед реальной проблемой выбора, а перед проблемой выбора реальности или нереальности. Похоже, первые выбрали какой-то вариант нереальности, а вторые – наоборот. Ну, так это выглядело в данный момент.

Была в этой гипотезе одна заморочка, которую ещё никто не видел. Но снова и снова мысленно пробегая по точкам пути сегодняшнего дня, все присутствующие начинали предполагать. Сделать буквально поминутную, а по возможности и посекундную ревизию предложила, как ни странно, Кити 2. Они снова стали проговаривать все события дня шаг за шагом, параллельно. По всему выходило, что всё шло совершенно обыденно и одинаково ровно до того мгновения, когда в мире исчезли причинно-следственные связи для первых. Они сами ничего не совершили, чтобы вызвать это. Вроде бы. Они вели себя абсолютно так же, как и вторые. Точь в точь, шаг в шаг, слово в слово, насколько это можно было вспомнить.

Значит, либо никакой точки бифуркации не было, и тут что-то другое, либо это была точка бифуркации чья-то ещё. Но расхождения после неё были разительными. Не просто для мира, но и для них самих. Обе пары ясно видели, насколько разными они стали за столь короткое время. Чей-то чужой выбор превратил их в совершенно разных разумных существ?

– И что вы собираетесь делать? – спросил Никита 2, уже имея некоторые сомнения относительно доступных им вариантов действий. Им всем. Потому что было ясно, что они каким-то образом связаны.

– Для начала пойдём по домам и попробуем поспать. Я очень устал. – ответил Никита 1.

Всем было очевидно, что перед ними определённа дилемма.

Раз они видят друг друга и могут взаимодействовать, находясь в одном пространстве, значит… и домой пойдут две Кити и два Никиты. Если каждый пойдёт домой к себе. И никто этого не обсуждал, но всем показалось, что это был бы странный и неправильный вариант. Не близнецы должны быть вместе, а те, кто находится в одной реальности. Почему?

Кажется, важно сохранить целостность и неприкосновенность уникального опыта. Они как будто попали в квест. И это было условием решения. Не ключом, но условием. И, что удивительно, вторые тоже это чувствовали. Они объясняли это себе иначе. Но такой вариант оказался и для них несомненен. Собственно, другой и не рассматривался.

Было решено, что первые отправятся в квартиру Кити, а вторые – в квартиру Никиты. Также был заключён договор о том, что посещать одну и ту же квартиру одновременно первые и вторые не могут. Договорились, что другую квартиру можно будет посетить в один час днём – в обеденный перерыв. В это время можно будет взять необходимые вещи и всё в таком духе.

У обеих пар был одинаковый набор вещей с собой. То есть в каждой реальности предметы существовали, они удвоились, как и сами разумные существа. Но вот сидеть здесь и сейчас им приходилось на отдельных стульях. Будто в этой точке пространства, когда они попали в неё одновременно, предметы этого места слились сами с собой, со своими двойниками. Поэтому было логично предположить, что, приди они одновременно в любую из квартир, там бы не оказалось двух наборов личных вещей. Набор был бы только один. Но если они станут посещать это место в разное время, то и судьба вещей разойдётся, они удвоятся и разделятся.

И это вело к ещё одной проблеме: чем дольше мир будет пребывать в таком расщеплённом состоянии, тем больше его варианты будут отличаться друг от друга, потому что первые и вторые, действуя разными способами, двигаясь по разным траекториям, будут менять свои реальности в разных направлениях всё больше и больше. К чему это в конце концов приведёт? Интересный вопрос. Не отдалятся ли версии настолько, что первые и вторые уже не смогут встречаться?

Ответов на все эти вопросы не было. Да и вопросы конструировались на основе гипотезы, ничем не подкреплённой и не доказанной. Но всем нужно было просто пойти отдохнуть, чтобы переварить события дня, чтобы прийти в себя и подойти к проблеме с новыми силами.

Договорились на завтра встретиться здесь же в то же время, чтобы обменяться информацией и поразмыслить о дальнейшем плане действий.

Поскольку первые уже поужинали и вообще-то собирались уходить, когда встретили вторых, то они решили уйти прямо сейчас.

Кити и Никита вышли на улицу и медленно пошли к машине.

– Как думаешь, зачем мы их встретили?

– Зачем? В твоём представлении, у всего этого есть какая-то цель? Всё это чей-то замысел? Чей же?

Кити не ответила. Она не знала. И предположений у неё не было. Но ей казалось, что это встреча именно «зачем», а вовсе не «почему». Как будто простого «почему», вот этого привычного протягивания причинно-следственной связи было в этот раз недостаточно. Вероятно, потому что эту причинно-следственную связь, уходящую в прошлое, она не видела. Собственно, вторые вообще были не привязаны к предметам их реальности нитями паутины. Они были парадоксальными тёмными пятнами в этом сплетении голубого свечения. В будущее нити тянулись, но какие-то блёклые и неуверенные, готовые растаять в любую минуту. Ей казалось, что они бледнеют с каждым шагом, и метров через тридцать просто перестанут существовать.

Что случилось тогда со связями? Куда они делись?

Кити молча смотрела в окно автомобиля. Ей уже не казалось странным и удивительным, что в соседних машинах, едущих по дороге, нет разумных существ. Абсурд набрал обороты, раскрутился по полной. И теперь пришло время ему укладываться в какие-то логические конструкты, чтобы не свести наблюдателей с ума.

Странно, но Кити помнила очень хорошо момент, когда реальность вздрогнула, а что было непосредственно перед этим, как будто растворилось из её воспоминаний. Она знала, что тогда произошло, если это слово вообще применимо в отсутствие времени, движения и причинно-следственных связей, но не могла вспомнить. Ни картинку, ни телесные ощущения, ни переживание ужаса, с каким она не сталкивалась никогда в своей жизни. Всё это просто исчезло из памяти. А на месте этих воспоминаний были какие-то номинальные данные, будто прочитанные в энциклопедии. Сухие, сжатые. Выжимка самой существенной информации, без цвета, вкуса и запаха. Только то, что нужно знать.

– Никита, – протянула она уныло и напевно, – а ты помнишь тот… миг, – она запнулась, – когда не было причинно-следственных связей?

Ответ последовал не сразу.

– Вроде бы. Не знаю. То есть, я знаю, что это было. Но… но вызвать в памяти это как образ не получается.

– Вот и я, – немного невпопад подхватила Кити.

Подумалось, что без причинно-следственных связей реальность не встраивается в память. Память не хранит какие-то отдельные запечатанные ячейки с локальными независимыми воспоминаниями. Она держится на причинно-следственных связях. А может быть, вдруг пришло ей в голову, только в памяти эти связи и существуют. И то, что не содержит в себе таких связей, из памяти выпадает. Но ведь они всё же знают о том, что это было. Похоже, что всё, что было как бы до, и всё как бы после связано с самим этим моментом. Связи отсутствуют только внутри него.

Она представила себе что-то вроде светящегося голубыми тонкими длинными иглами шара в темноте. Но посередине этот шар из игл-нитей, представляющих собой причинно-следственные связи, паутинки света, посередине этот шар рассекала надвое абсолютно чёрная поверхность, в которой не было никаких светящихся игл. Они в неё не входили, не пересекали её. Эта поверхность была встроена в структуру, но сама структуры не имела.

Какой странный образ.

Память, её связь с причинами и следствиями. Интересно. Кажется перспективным и потенциально продуктивными. Какая-то богатая, наполненная идея. Она вертелась и вертелась в голове, но никак не хотела обретать чёткость и определённость. Структура в размышлениях о структуре терялась всё больше. Кити поняла, что начинает засыпать.

Перед её внутренним взором возник океан. Она его так ясно представила. И даже ощутила лёгкий укол сожаления. Что-то вроде чувства утраты. Всё-таки он появлялся каждую ночь столько лет. А теперь его нет.

– Мы не сказали им, что океан исчез.

– Разве? – удивился Никита. – Точно не сказали? Мне кажется, мы говорили.

В полузабытьи пролетающие мимо огни казались совершенно обыденными и волшебными одновременно.

– Можешь музыку включить?

Заиграл какой-то лёгкий и не особо навязчивый рок, но со смыслом, хотя осознавать его сейчас она была не в состоянии. И это всё вместе: ночь, автомобиль, музыка, огни за окном, скорость, наваливающееся забытье – воскресили то волшебство, которое приходило к ней очень иногда. Пустота начинала мчаться. Она не просто была, она летела и развивалась, открывая свою динамику и красоту. Словно прорываешься через осознание, и пустота превращается в поток. Ощущение этого потока похоже на чувство ветра. А ветер всегда казался ей атрибутом свободы. Или вестником. Или знаком. Ветер потока пустоты на всём существе, запах и звук свободы. Настоящесть. Есть осознание и пустота. Это как прояснившееся стекло, с которого стёрли напотевший туман. Начинаешь видеть реальный мир. Но поток – это не просто реальность, это настоящее. Настоящее. Мир, который не притворяется миром. Мир как он есть.

– Настоящесть. Никита. Настоящесть. Смотри, нити возникают тогда, когда свет сливается в движении.

Она лепетала тихо и невнятно. Было сложно уловить даже звуки, не то что смысл. Но с третьего или четвёртого раза он услышал, а может и не услышал, а как-то почувствовал, что она имела в виду. Взгляд стал скользить, дорога убегала из фокуса. Да, вот они нити света, в которые превращаются пролетающие за окном фонари. И это в самом деле чертовски похоже на паутину в пустоте. Связи – это движение? Светящиеся точки, которые проносятся мимо нас на огромной скорости? Но там же вечность? Там нет времени как такового. Там нет движения. Что куда движется? Что? И… и когда для нас исчезли все связи, что это было? Вселенское движение прекратилось.. движение через какое-то недоступное нам измерение?

Настоящесть. Верно. Вот это чувство настоящести рождалось практически исключительно в быстром движении. Возможно, это не было оно по существу, а было лишь воспоминание о настоящести, которую они всегда чувствовали, ощущали, но не могли осознать, потому что это где-то за пределами.

– Кити, не засыпай…

Но она уже размеренно посапывала. Никита вытащил из её сумки ключи. Он был уверен, она была бы не против. Поднялся и открыл двери. Дверь подъезда, дверь в квартиру. Потом спустился и аккуратно, чтобы не разбудить, отнёс спящую наверх. В этом было столько естественности и правильности, сколько не было никогда в его жизни. Вспомнились вторые. Интересно, что сейчас происходит между ними? Есть ли у них шанс стать настолько же близкими? Он в это не верил.

Шаг через порог в тёмную прихожую. Где тут выключатели? Неизвестно. Из глубины прихожей сверкнул зелёный кошачий взгляд и тут же исчез. Глаза привыкали к ночи. И постепенно вокруг вырисовывался замысловатый фрактальный узор, написанный едва заметным свечением. Это были не нити. Это было что-то в самой квартире: на её стенах, на полу, на мебели. Очень трепетное и нежное свечение.

Повсюду светились грибы.

VII Повсюду светились грибы

Этого можно было и не заметить, можно было принять за зрительную иллюзию, остаточные явления на сетчатке глаза. Но не в этот день. Сегодня всё имело значение. Каждое даже самое крошечное отклонение от обыденности могло обернуться чем угодно, поэтому Никита стоял, аккуратно держа на руках Кити, смотрел в темноту и ждал. То, что он видел, не исчезало, а проявлялось всё отчётливее. Было похоже, что светящиеся организмы на стенах ждали посетителя, чтобы засиять в полную мощность. Через пару минут грибы стали видны совершенно отчётливо. Ни о какой иллюзии или обмане зрения не могло быть и речи. Они существовали. Их было много. И это совершенно точно было что-то странное и необычное.

В бледном белесовато-синем свечении стали различимы очертания прихожей, коридор, двери в комнаты. Он осторожно прошёл, толкнул одну, потом другую дверь. За второй оказалась небольшая спальня с широкой кроватью. Опустить девушку на постель, снять с неё обувь и сумку – это оказалось не так уж легко и заняло минут семь. А когда внимание снова обратилось к светящейся поросли вокруг, свет стал ещё явственнее и ярче.

Сидящее на краю кровати разумное существо мужского пола созерцало красоту, осыпавшую стены, пол и даже потолок маленькой комнатки. Рядом сидел кот, поджав под себя лапы, и, казалось, ничего не замечал: ни незнакомца, ни россыпи свечения вокруг. Было похоже на эффект детской игрушки – проектора ночного неба. Никита вспомнил, что примерно на седьмой день рождения ему дарили подобный. Проработал он недолго, но за свою короткую жизнь успел щедро отсыпать маленькому существу много волшебства. Можно даже сказать, что именно благодаря этому устройству знакомство с волшебством и произошло. И, быть может, произошло оно именно для того, чтобы сейчас можно было безошибочно опознать происходящее и ни секунды не сомневаться. Это не могло быть обыденностью, не могло быть привычной банальной повседневностью. Конечно же, это было волшебство.

Чувство благодарности, никогда не проявлявшееся с такой силой, накатило и уютно согрело то место, где живёт сердце. Весь этот день приходила время от времени приятная прохлада. Она казалось уместной и нужной именно в те секунды и в тех ситуациях. Но сейчас правильным и нужным было разливающееся по телу тепло благодарности. Благодарности за прошедший день, за встречу с той, которую столько лет мечтал найти, но всё не решался, за невероятное, ради которого рождается каждый из нас, но с которым сталкиваются только единицы из единиц, за понимание, за приключение, и за красоту, которая светилась вокруг прямо сейчас.

Разумное существо женского пола заворочалось на своём ложе, что-то тихонечко простонало. Никита обернулся и увидел взгляд огромных глаз, полный удивления и восхищения. Она не понимала, на что смотрит и где находится, но всё это было так удивительно нежно, трепетно. Словно сама Вселенная обнимала и гладила по волосам, убаюкивая в своих надёжных верных руках.

Подняться с кровати, подойти к стене и потрогать свечение. Оно мягко пружинило в ладони. Шляпки грибов напоминали упругие резиновые мячики или раздутые зефирки маршмеллоу. Но их свечение начинало ощущаться издалека, сантиметров за пять-за семь до самих грибниц. И ощущалось как… как тепло, но иначе. Может быть, как упругий поток энергии, едва ощутимый ветерок или слабые струи воды. Ни одно из этих сравнений не могло точно передать ощущений. Они казались абсолютно новыми и незнакомыми.

Страха не было. Разве может быть опасным то, что так красиво? Да, может быть – ответила она сама себе, но всё равно не испугалась. Потенциальная опасность сейчас была настолько менее значима, чем открывшееся чудо, что её можно было опустить как величину, стремящуюся к нулю.

Дверь тоже была покрыта маленькими светилами. И за дверью было то же самое. По всей квартире, на всех поверхностях. Присмотревшись, можно было обнаружить удивительное разнообразие форм. Светящиеся грибы были большими и маленькими, отдельно стоящими и образующими крупные сростки, с идеально округлыми шляпками и опущенными вниз полями, с шляпками замысловатых форм, с полями поднятыми вверх, некоторые светились интенсивнее, другие совсем слабо, были различия даже в оттенках: от ослепительно белого до глубокого синего, едва различимого в темноте. Внимательное изучение этой удивительной колонии выявило, что грибы и их сростки образуют ещё более крупные конфигурации витиеватых изысканных форм. Несомненно, это были фракталы. Пересечения нескольких фракталов разных форм. По меньшей мере трёх.

Светящаяся флора захватила и прихожую, и входную дверь. Но за дверью, в подъезде всё заканчивалось резко и без намёка на переход или буферную зону. Растительность отрезало буквально словно по линейке. Кити долго всматривалось в то место, где всё заканчивалось, хмурилась, трясла головой, несколько раз потрогала сростки грибов в разных местах проёма входной двери.

– Что там? – Никите было плохо видно из-за её спины. Он изо всех сил пытался разглядеть хоть что-то, вытягивая шею и наклоняясь, нарушая, казалось, законы физики и физиологии.

– Они как будто срезаны.

Действительно, у некоторых грибов (если это грибы) не было шляпок, которые должны были бы оказаться за пределами квартиры. Их словно скосили серпом, острым и точным.

– Что это? – Кити развела руки, пытаясь охватить всё пространство квартиры. Это был тот же жесть, что и у её двойника в кафе, когда та пыталась показать, что зал наполнен другими разумными существами.

Отвечая сама себе, она пожала плечами и повертела головой. Жест незнания, непонимания и недоумения.

– Вопрос глупый, но я уточню просто для протокола: утром и прошлой ночью всего этого великолепия здесь не было, верно?

– Конечно нет.

Постояв в темноте ещё пару минут, они решили предпринять что-то, провести эксперимент, чтобы больше узнать о светящейся грибнице. Достаточно было просто поднять руку и нажать на включатель. Загорелся желтый свет в прихожей, не очень яркий. И они оба ахнули от неожиданности. Грибы не исчезли, но словно втянулись в стены и превратились в собственные двумерные проекции на плоскости. Голубые контуры, белая заливка. Своеобразные, необычные, изысканные обои, не более того. При свете никто бы не распознал здесь подобие живых организмов. Просто рисунки на стенах. Очень славные и милые. Но всего лишь рисунки.

Кити протянула руку, ожидая встретить плоскость, и отдёрнула её в удивлении. То, что выглядело плоскостью, на самом деле ею не являлось. Нарисованные грибы были вполне трёхмерны и тактильно воспринимаемы. Пришлось подойти поближе, почти влипнуть в стену носом, чтобы изучить этот странный феномен во всех деталях. Но третьего измерения не было видно, как ни верти головой, как ни пытайся проникнуть внутрь бетонных плит и штукатурки. Грибы выглядели плоскими, но тактильно ощущались очень даже выпуклыми. Никита повторил все опыты за Кити. И тоже остался в полном недоумении.

– Зато можно на электричестве сэкономить.

После выключения света непонятная иномирная растительность не сразу засветилась ярким светом. Она снова постепенно набирала силу, прежде чем достигла прежней интенсивности свечения. Казалось, что теперь, после манипуляций с освещением, грибы не только излучают свет, но ещё и двигаются: слегка покачиваются, как будто приседают и снова вытягиваются на своих ножках. Только сейчас стало заметно, что некоторые из них растут строго вверх, а другие – перпендикулярно тем поверхностям, на которых находятся. Это добавляло общему рисунку причудливости.

– Чувствую себя Алисой в стране чудес. – пробормотал Никита.

– А я гусеницей, накурившейся кальяна.

Очень странно и очень красиво. Но Алиса в стране чудес просто перестаёт удивляться в какой-то момент. Лимит эмоций на текущие сутки был исчерпан. Нервные системы разумных существ оказались настолько перегружены, что уже не выдавали ни страха, ни ужаса, ни удивления. Организмы были не в силах мобилизоваться, тела неспособны продуцировать кортизол и адреналин. Спать. Нужно поспать, чтобы дать мозгу возможность разобраться со всей той информацией, которая обрушилась на них сегодня. Кто знает, возможно чудо боготехники сможет найти какие-то ответы, какие-то решения, сопоставив безумие прошедшего дня с обыденностью всех предшествовавших ему дней.

Спящей в своей постели Кити и удобно устроившемуся на диване в гостиной Никите снились в эту ночь абсолютно удивительные сны. Такие сны в обычной жизни сами по себе стали бы источником небывалого стресса. Но теперь только так и можно было справиться с пережитым.

Их сон был общим. Или это просто были два очень похожих сна. Единение воспринималось совершенно естественным, и было даже как-то странно и непонятно, почему до сих пор приходилось существовать порознь. Во сне они сказали об этом друг другу. Сказали как-то без слов, как это бывает в сновидениях, когда знание просто распространяется, просто существует и пребывает в умах сновидящих. Только так и должно распространяться знание, разве нет? Да, полностью согласен. Это не исключает ошибок передачи и интерпретации, но сводит их к минимуму.

Тропинка вилась по сельскому пустырю и была хорошо видна в свете полной луны. Они двигались к одинокому обветшалому дому на окраине. На окраине чего? Никаких других домов видно не было. Но они знали, что здесь есть поселение, и что этот дом – на окраине. Он был деревянным. И пах деревом. Старым некрашеным деревом. Дом довольно внушительный, комнаты на три, а то больше. Отяжелевший, и потому покосившийся от времени. Они шли именно к нему. К нему, а не в него. Дом что-то знал и должен был передать знание.

В окнах темно. В слабом свете доски и брёвна казались зеленоватыми, с болотными разводами и лишайниками на гниющих боках. Резные наличники кое-где ещё сохранили остатки голубой облупившейся краски. Голубой цвет как будто преследует их.

Они вошли в дом. Нет. Они оказались в доме. И там не было темно. Дом изнутри выглядел как пещера. Её каменные стены светились и были сплошь покрыты маленькими кристалликами в форме грибов. Кити дотронулась до одного из них и вскрикнув отдёрнула руку. Поднесла к глазам: на пальце выступила крупная капля крови. Грани кристаллов оказались острыми, как скальпель, а кровь – это определённо была кровь – тёмно-тёмно-синей. Такого глубокого синего цвета они как будто никогда не встречали. Его глубина затягивала. Не могла не затягивать. Просто естественное обычное её физическое свойство. Этот водоворот синевы захватил их и понёс всё дальше вниз. Но Кити схватила себя за руку, а потом та, схваченная за руку, схватила и Никиту, и первая вытянула их обратно в пещеру, потому что здесь они не закончили дела. Никита поднёс ладонь к стене светящихся кристаллов и с опаской остановился, но потом всё же решительно двинулся дальше. Его пальцы вошли в это свечение и исчезли, а за ними – и всё его тело. Просто нужно идти через другое измерение. Заходи, тут полно места. Уютно и тепло. Кити пошла через другое измерение и оказалась в небольшом кармашке (как раз для тел двух разумных существ) тёмно-синего цвета. Но этот тёмно-синий цвет был совсем иным. Тот предыдущий был теплее, чуть ближе к зелёному и больше похож на густую жидкость или туман. А этот синий не имел глубины, а только приятную бархатистую поверхность, и казался более холодным. Или наоборот? Больше уходил в красный, постепенно становясь фиолетовым. Но это и есть более холодный? Или всё совсем не так.

В этом бархатном тёмно-синем кармане измерений было уютно и тепло. Поначалу. Но потом постепенно надвинулось чувство пещеры. Хоть на стенах натянут бархат, за ним прячутся каменные неотёсанные глыбы, полные холода и безразличия. Кити и Никита жались друг к другу, стараясь согреться, но ничего не получалось, Вселенная нападала на них своим равнодушием, будто пытаясь вытолкнуть из тёплого уютного кармашка. Так похоже на рождение. И мы как близнецы.

Тёмно-синяя бархатная пещера выплюнула двоих обратно в свет и кристаллические грибы. Среди которых лежали на полу, на стенах, на потолке десятки младенцев. Некоторые – в розовых кофточках и зелёных ползунках, а другие в льняных бежевых рубахах и кофейного цвета штанишках. Младенцы внимательно следили за вновь прибывшими широко раскрытыми глазами. Было жутковато, потому что младенцы улыбались. Улыбались одними этими своими огромными глазищами. Причём, недобро, с издёвкой или лёгким презрением. Один из розово-зелёных сказал взрослым голосом, спокойно: «Не наступи». Кити опустила глаза и увидела, что её ступня, огромнейшая ступня, превышающая размерами всё остальное тело, зависла над полом, на котором лежат десятки младенцев. Те уменьшились до размеров личинки, но их стало столько, что уже и не сосчитать. Никита и Кити озирались вокруг в совершеннейшем ужасе, в то время как младенцы один за другим начинали истошно орать. Этот ор сотрясал пещеру, кристаллы и саму Вселенную.

Кити открыла глаза и оказалась в своей спальне. Вокруг было темно. Грибов на стенах не оказалось. И всё пространство, вся пустота была заткана нитями. Мириадами нитей. Но все они были чёрными. Кити попыталась встать, однако нити придавливали её к кровати. Она пыталась продраться сквозь эту преграду, пока нити слипались, образуя единую клейкую чёрную массу, в которой вязли руки, застревали пальцы, которая затекала в нос и уши, залепляла глаза. Кити стала орать что есть мочи: теперь понятно, как образуется океан. Это всего лишь погасшие нити причинно-следственных связей. Погасшие, утратившие жизненность и подвижность, слипшиеся в один большой ком. Никита орал из соседней комнаты, что тоже понял это сейчас, но теперь, видимо, океан поглотит их и убьёт, чтобы тайна исчезла вместе с ними.

Им вместе пришлось зажмуриться и крепко-крепко сцепить ладони, чтобы включить грибы на стенах. Те вспыхнули и засияли, а в свете комнат уже снова была пустота – чёрная липкая масса исчезла.

Кити была огромной и упиралась головой в потолок синей комнаты. Она сама была чёрной, как исчезнувшие липкие сгустки. Пришёл испуг, что сгустки стали ею, но потом она поняла: этого не может быть, ведь она внутри слишком подвижна, а липкости совсем нет. Она продолжала расти, и её будто питал голубой свет грибов. Никита, такой же огромный и такой же чёрный, заглядывал в окно с улицы. Кити в панике подумала, что ей тоже нужно оказаться там, иначе она разрушит свой дом, и тут же обнаружила себя рядом с Никитой, заглядывающей в комнату через окно.

На этом сон как бы устал. Он не прервался и не прекратился, но стал ленивым и безынициативным. И в нём, казалось, часами ничего не происходило. Они продолжали висеть перед окном и смотреть внутрь. Они были всё такими же чёрными на фоне синего неба. А комната светилась голубым. Они смотрели и видели, как растут грибы, как грибница прорастает в стены всё глубже и глубже, как захватывает весь дом, а потом и соседние дома. Но только здесь в её квартире грибные тела выходят наружу. И только здесь их можно видеть. И видимы они только им – Кити и Никите.

Эта мысль очень освежила и взбодрила сновидящих, потому что они осознали, что дома вокруг полны других разумных существ. Вернее, их сумрачных силуэтов. Полу-люди, полу-тени лежали в своих кроватях, спали, смотрели телевизоры, бродили по комнатам и коридорам, ели, разговаривали. И всё это случалось в прозрачности пустоты, которую прекрасно можно было видеть насквозь. Все эти существа были. Они были здесь. В их сне или на самом деле?

Время проснуться.

В окно било яркое солнце. Грибы превратились в рисунки на обоях. За окном всё выглядело почти как обычно. И звучало как обычно. Никита подошёл, отдёрнул занавеску и стал внимательно наблюдать.

– Там никого нет. Я уже проверила.

Он кивнул, подошёл к столу и присел.

Что ж…

Если у нас тут всё как и раньше, хоть и без разумных существ, значит нам нужно как-то приспосабливаться. Никита, будто не отдавая себе отчёта, распахнул дверь холодильника, покрытую бело-голубым грибным узором, достал пакетик кошачьего корма и задумчиво выдавил содержимое в кошачью миску. Кот глянул осуждающе. Но за что он осуждал нового жильца, понять было невозможно. Впрочем, никто и не пытался.

Нам всё ещё нужны деньги, значит придётся работать и зарабатывать их. Но можем ли мы ходить на работу, где каждый день будут появляться вторые? Нет. Два разумных существа скептически помотали головами. Можно сказаться больными. Если это всё ещё срабатывает в мире, полном машин и механизмов. Или просто перейти на удалёнку. Сейчас, после пандемии, это практически факультативная возможность. Стоит просто высказать желание.

Вся первая половина дня была потрачена на вот такие вот организационные моменты. Их нужно было обдумать, потом провернуть. Любопытно, что автоматы отвечали значительно быстрее, чем разумные существа. Всё благополучно разрешилось всего за несколько часов.

В обед, по договорённости со вторыми, они покинули квартиру Кити, сгоняли к Никите, набрали там всяких нужных вещей, вроде зубных щёток, белья и любимого ноутбука, и вернулись обратно, надеясь, что Кити 2 тоже успела обернуться за это время, потому что час, назначенный для встречи, ещё не настал. По пути домой оба поняли в какой-то момент, что в квартире Никиты не было грибов. Любопытно. Нужно будет об это подумать.

Потом началпсь работа. И это было максимально странно. Ни Кити, ни Никита не понимали, для кого они делают то, что делают прямо сейчас. Ситуация выглядела идиотской до полного безумия. Их заказчиков не существовало, их боссами были машины, цифровые сети, роботы. Но текущие заказы никуда не делись. Виртуальные боссы велели всё доделывать и сдавать в срок.

Ощущение очень мутное и болезненное. Нечто похожее переживаешь, когда умирает кто-то близкий, умирает, возможно, по твоей вине. И ты уже не можешь ни извиниться, ни исправить что-то. Просто принять. Но как это сделать? И ты продолжаешь жить на автомате, делая вид, что всё как обычно, игнорируя чувство утраты и иллюзорный образ умершего, то и дело всплывающий на периферии восприятия. И ты замыливаешь собственные мысли до тех пор, пока почти не забываешь. И тогда это странное неприятное чувство, сродни тошноте, это слабое, но непрестанное беспокойство наконец уходит в чёрные глубины бессознательного. Или тёмно-синие?

Кити остановилась и уставилась в окно.

– Никита, как думаешь, какого цвета бессознательное?

Она не кричала, но говорила громко и раскатисто, чтобы было слышно в соседней комнате. Через несколько секунд он появился в дверях.

– Тёмно-синего?

– Мы с тобой ТАМ были? Ну, ночью.

Никита пожал плечами, постоял ещё немного и ушёл в гостиную. Оба остались с ощущением, что одни и те же мысли они продолжают думать одновременно даже тогда, когда не находятся в одном и том же контексте. Поначалу это казалось милым и забавным, таким знаком судьбы. Но теперь начинало настораживать. Насколько вообще это продуктивно? Две головы лучше, если каждая из них мыслит самостоятельно и независимо. Если две головы думают как одна, то особого толку от этого нет. Как им рассоединиться? И почему они так соединились? Это очень странно.

Кити вдруг вспомнила про чёрные сгустки погасших причинно-следственных связей, из которых рождается океан. Это было во сне. А что на самом деле? Может так и есть?

Никита опять появился в дверях. По его лицу было ясно, что пришёл он с той же самой мыслью.

Погасшие причинно-следственные нити рождают океан. Нити исчезли, а потом появились снова. Но океан исчез и больше не появлялся. Сегодня утром им не пришлось сопротивляться его натиску. Сон был таким же чистым и свободным, как и явь.

Отработанные причинно-следственные связи. Нити – следы светящихся точек, рождаемые движением наблюдателя. Два набора разумных существ, живущие в разных «измерениях», но пересекающиеся в одном пространстве. Светящиеся грибные фракталы, уходящие корнями в какие-то иные миры.

Необходимо собрать всё это воедино.

VIII Необходимо собрать всё это воедино

Все мы заложники эффекта гусёнка. Всем нам кажется, что прошлое лучше настоящего. Мы мечтаем о прекрасном совершенном будущем, но достичь его никогда не сможем именно потому, что раньше трава была зеленее и небо голубее.

И на этом основании в молниеносно меняющемся мире вырастает и ширится старческий снобизм. Ещё с тех пор как «собрать все книги бы да сжечь» старшему поколению кажется, что младшее делает что-то не так. С тех пор, как скорость качественных изменений превысила скорость обновления человеческого капитала, старшее поколение перестало понимать младшее и оказалось не в состоянии наградить его достаточно ценным опытом.

Знать классические произведения прошлого, явления культуры и истории, на которые ссылаются более поздние произведения и в целом тексты – это образованность и признак высокой культуры. Но быть в курсе величайших произведений современности и читать отсылки к ним – это пошлость, дурной вкус и быдлячество.

Мир, созданный разумными существами, давно стал уже чем-то большим, чем просто творение своих творцов. Он ускорился настолько, что начал репродуцировать и даже совершенствовать себя сам. И разумные существа… оказались в ловушке своих созданий. Они уже просто не поспевали за новыми образцами и нормами, за рождающимися каждодневно обновлёнными технологиями мышления и передачи опыта.

Условные родители к концу первой четверти XXI  века стали повсеместно и в один голос ныть о том, что современные дети глупы, необучаемы, неспособны воспринимать и усваивать информацию, а тем более – что-то исследовать, творить, изобретать. Да, мир гаджетов, тотального доступа к глобальной паутине и социальных сетей породил поколение, не умеющее знать. Но в этом была не их вина. Вина была как раз-таки старшего поколения, которое не умело справиться с новой реальностью и встроить в неё адекватные способы обучения, которые бы позволили сохранить классику без покушения на существование современности.

Беда была не в том, что дети пользовались социальными сетями и информационными технологиями, а в том, что их родители не умели делать это же в рамках и целях педагогического процесса. Им виделась в изменении когнитивного функционирования расы разумных существ Земли глобальная катастрофа. Но были ли такими же катастрофами создание языка в далёком прошлом, появление письменности? Ну а распространение печатного слова и повальная образованность, считай, и вовсе уничтожили род разумных существ на планете. И тогда мир Интернета и микроэлектроники просто стал этапом агонии, а не новой болезнью, с которой пока не смогли справиться.

Или же всё было наоборот: эволюция вышла на новый виток, создавая не только новые возможности для разумной расы, но и новые преимущества, позволяющие конкурировать в соревновании за выживание с другими видами.

Если мозгу не нужно хранить терабайты информации, то, может быть, он будет направлять высвобождающиеся ресурсы на что-то другое? На какие-то процессы, например. И вместо того, чтобы информацию просто хранить, мозг станет её анализировать и перерабатывать, не откладывая на потом в надежде, что появятся новые данные и новые инструменты.

Где и в какой момент произошло это переключение? У кого произошло? Какая мутация потребовалась для такого перехода? И как давно… она произошла? Не сейчас. Не сегодня. Эволюция должна была подготовить плацдарм. Чтобы использовать вновь открывшийся потенциал информационной эпохи, к моменту её начала нужно было иметь в запасе уже армию тех, чьи мозги работают иначе. И величайшие умы планеты, если бы подумали об этом пару секунд, готовы были бы держать пари, что так всё и случилось.

Первая четверть XXI века внезапно стала эпохой осознанности. Отовсюду слышались призывы рефлексировать, осознавать, проговаривать свои чувства и мотивы. Раса разумных существ пыталась справиться со стрессом переизбытка навалившейся на неё лавины информации. И нет лучшего средства от безумия, чем осознавать и анализировать, анализировать и рационально взвешивать каждое своё движение, внешнее или внутреннее.

Осознанность – рационализация или наоборот? Интуиция и существование в потоке приобрели не меньшую популярность и распространение. И зачастую осознанность стояла где-то рядом с ними: карт бланш синтезу рацио и того, что принято было всегда считать чем-то более низким и вторичным (по крайней мере, в одной части света) – иррациональной (иными словами, плохо осознаваемой и плохо контролируемой) части разумного существа.

Осознанность иррационального начала в самом себе и дозволение и ему функционировать, выполнять предписанные природой функции, стало величайшим, поистине величайшим достижением эпохи, над которым, впрочем, многие насмехались и иронизировали, воспринимая как очередное глупое увлечение домохозяек и нытиков, которым просто нечем заняться.

А на самом деле это просто открыло шлюзы психики. Она уже очень давно умела то, что стало востребовано сейчас как никогда: перерабатывать немыслимые массивы информации мгновенно без вывода и этой информации, и процесса переработки на уровень осознавания. Осознанность – способ сохранять здоровье. Способ освободить иррациональное и бессознательное от шелухи повседневности, которая мешает думать достаточно быстро.

Компьютеры начали перегонять разумных существ в скорости. Они уже почти мыслили. Или даже мыслили. Пока что для этого требовались невероятные мощности. Но сам процесс уже был запущен. Поэтому в эволюционной борьбе особенно активизировались те процессы, которые были связаны с когнитивной сферой и обработкой информации.

Мозг становился меньше. Потому что нужно было меньше координировать. Механика движения требует сложного аппарата управления. А вот обработка информации куда экономичнее. И на самом деле, самый продуктивный путь – создать огромный мыслительный орган, в котором все мощности будут направлены на переработку информации. А на координацию понадобится столько же, сколько и одному крошечному разумному существу. Ну, почти столько же.

Огромный мозг, пережёвывающий информационные потоки всей планеты и всей Вселенной. Но если он един, то координировать ему нужно только самого себя. Где и как он мог бы родиться? Что бы он собой представлял? А главное, как бы он осознавал сам себя?

Не раз лучшим и худшим умам разумной расы приходило прозрение о том, что весь мир может быть лишь чьей-то иллюзией. Не живём ли мы во сне великана и не закончится ли всё то, что кажется нам немыслимо долгим, в тот миг, когда великан проснётся? Не есть ли вся сложность Вселенной лишь переплетение нейронных связей в гигантской нервной системе, в которой мы только импульсы, время существования которых – наносекунды?

А что если изначально это было не так, но могло стать так в какой-то момент? Эволюция шла и шла, выбирая пути – и упрощения, и усложнения. И не могла ли она зайти туда, где возникала единая мыслительная сеть, гигантский орган мышления и существования психики? Каков был бы материальный субстрат такого органа, продолжило бы нечто существовать вне его, или же он стал бы воплощением солипсизма, но не изначального, а порождённого? А с другой стороны, чем порождён изначальный солипсизм?

Эволюционные переходы… могут же происходить в одночасье? Если им кто-то помогает. Какая-то технология. Опасность технологичного мира именно в форсировании эволюции. Неразумные разумные существа наивно верят в то, что всесильны и всезнающи. Они начинают вторгаться в те сферы реальности, которые пока ещё закрыты для них. Но эволюция ждать не будет. Не умеет. Ей ведь всё равно, чем всё закончится. Как говорится, отрицательный результат тоже результат. Переход, спровоцированный технологическим вторжением в сферы недостаточно познанные. Резкий эволюционный скачок, мутации, запущенные или непосредственно осуществлённые техногенными манипуляциями, может быть, даже с самим геномом. И кстати, не обязательно с геномом разумных существ.

Но это приятный фантастический сценарий, в котором разумные существа, хоть и нехотя, хоть и случайно, всё-таки оказываются хозяевами жизни и творцами будущего. Но… пока что им не удавалось обыграть природу. Даже по недосмотру. Даже из чистого везения.

Культура всегда была когнитивным инструментом. Всегда важнее всего было то, как мы познаём, как обучаемся и как думаем. Пирамиды, оружие, географические открытия, системы счисления, изобретение пороха, открытие электричества и электронов – всё только стороны когнитивности. И изначально род разумных существ действовал в этом процессе большими массами. Мало на что был способен отдельный индивид, как бы он ни был умён и интеллектуален. Разумная раса думала, мыслила родами, цехами, нациями, всем миром. Контексты и дискурсы – когнитивные цепи, в которых даже самый мелкий и жалкий ум являлся необходимым звеном. Эволюция… глупо было мыслить её в пределах биологической ограниченности. Она давно уже действовала на ином уровне. С того момента, когда существа, далеко ещё не разумные, стали образовывать истинные социальные общности, создавать сигнальные системы, ворочать информацию не в одиночку, а группами, содружествами, конгломератами.

Информация – двигатель эволюции. И изнутри, и снаружи. ДНК – древнейшие хранилища информации, от сохранности и динамики которых зависело всё. И потоки информации, обрушивающиеся на живых существ каждодневно в самых разнообразных формах…

Вы уверены, что информации в последнее время стало больше? А может, она просто обрела иные формы? Эволюционные трансформации привели к тому, что форма информации упростилась… или наоборот… контейнировалась и стала более простой в обращении…

Когнитивные карты – примитивизация мышления, попытка схематизировать несхематизируемое. Первые звоночки, первые мутации. Просто отбросить то, что не укладывается в схему. Исчезнет ли оно? Ничто никогда не исчезает. Отсечённое просто уложится в другие схемы. А потом разные схемы сложатся в схемы побольше и посложнее. Ведь так работает ЭВМ. Так работает и мозг. Так работает… может работать… и система следующего уровня. Сеть… информационная сеть. Это точно верхний уровень?

Начало смеркаться. Только тогда они опомнились. В этих рассуждениях пролетело много часов. И чуть не прошло время, когда нужно было выдвигаться на встречу. Обоих беспокоило тусклое приглушённое предчувствие. Они будто видели, чем всё это закончится. Не сегодня, а через дни или недели. Вторые будут исправно приходить на встречи поначалу, будут делиться информацией и проявлять заинтересованность. Но в их существовании ничего особого не будет случаться, ничего не поменяется. И скоро они привыкнут к существованию своих двойников, убедятся в их идиотизме и бессмысленности. Устанут, в конце концов. Начнут пропускать встречи, давать всё меньше деталей. А потом в какой-то момент предложат прекратить, потому что непонятно, к чему это всё. Их жизнь простая и вполне обыденная. А первые её только нарушают, усложняют. Просто исчезните, ребята.

Им и так хотелось исчезнуть. Или чтобы исчезли те. Ехать на встречу с самими собой – это было настолько душно, что в автомобиле запотели стёкла и Никите приходилось поминутно протирать лобовуху.

Город жил своей жизнью. Он будто вошёл в какой-то размеренный ритм. Вчера, сразу после того, как реальность вздрогнула, движения было мало, ритм почти не считывался, не воспринимался. Но постепенно мир раскачивался, набирал обороты. И вот теперь шестерёнки вертелись совершенно привычно, не протормаживая и не проскальзывая, не останавливаясь. Чётко и бесперебойно, как швейцарские часы.

То кафе ожидало их внешне никак не изменившись. Они прошли и сели за тот же столик, заказали у робота-доставщика какую-то мелочь. Вторые опаздывали. Зелень на стеллажах явно процветала. За окном на внешнем подоконнике воробьиная стая громко ссорилась и боролась за место под луной, не замечая тёмно-серую кошку, которая следила за ними с ленцой, но не без интереса.

Вторые опоздали на семнадцать минут. И Кити начала, даже не здороваясь.

– Я хочу переехать. Я откажусь от квартиры и перевезу все свои вещи к Никите.

Неплохое решение, на самом деле. Тогда эта локация будет в полном и безраздельном владении первых.

– И, думаю, тебе (она обращалась к Никите 1) стоит сделать то же самое. Ну, то есть наоборот.

Этот вопрос уладили. Но он не был первостепенным. Что в жизни вторых, что случилось за эти сутки? Было ли что-то странное?

Странного ничего. Всё как обычно, если не считать стремительного развития отношений, чему поспособствовало появление двойников. Ни исчезновения других разумных существ, ни появления светящейся поросли на стенах.

Ничего странного для них. Но это было странно в здесь и теперь. Им дали головоломку с определёнными входными данными. Вернее, их посадили внутрь этой головоломки. Всё здесь должно было иметь какой-то смысл, какое-то значение. И если всё-всё остальное, что они обсуждали сегодня полдня, выглядело частями целого, пока что непонятными и необъяснимыми, но всё же как-то связанными, присутствующими во всей этой схеме для чего-то, то двойники… двойники, в мире которых не происходило ровным счётом ничего, что могло бы намекнуть на решение, на разгадку, вообще не вписывались в происходящее. Совершенно непонятно, зачем они здесь нужны.

Либо это было избыточное условие в текущей задаче, либо наоборот – чего-то пока что не хватало. Значит, нужно ждать.

И они уговорились ждать.

Но отсутствие кое-чего было очевидно прямо сейчас: во всей этой головоломке или задаче не было главного – вопроса. Что, собственно, им нужно найти? Что будет считаться ответом? Или правильнее задаться вопросом «чего они сами хотят?»

Чего хотят Кити 1 и Никита 1?

Они хотят вернуть океан и толпы разумных существ на улицы городов мира? Допустим, что это возможно. Или же им достаточно будет просто понять, что произошло? И что тогда дальше? И зачем?

Вопрос «зачем?» всегда окрашивал в траурные тона любое начинание. Но раньше как бы маячила надежда, что ответ на этот вопрос в какой-то момент всплывёт во всей этой суете, или в многообразии знаний, скопившихся в умах миллиардов разумных существ. А теперь… теперь казалось, что решение должно открыть возможность качественного перехода, иначе «зачем?» будет звучать совсем глухо и безнадёжно.

Именно это не давало им покоя всё время. Это чувство делало уютный дом неуютным, прятало тревогу в мирных тенях городских улиц. Если решение не откроет новую дверь, то тут… как в ловушке. Как в крысином лабиринте.

Они снова думали это вместе. Считай, хором. Одновременно им пришла и следующая мысль: Нужно разделить наши мышления. Было похоже на то, что мысли просто текут сквозь пространство, что они уже вложены туда кем-то, направлены или запущены волнами или эфиром. А их собственные мозги просто работают как приёмники, настроенные на одну волну. И они слышат одно и то же в одно и то же время.

Это было и бесполезно, и пугающе, и болезненно. Словно приходилось существовать в головах друг у друга. К такой степени интимной близости ни один из них не был готов. И теперь казалось, что к такому в принципе невозможно быть готовым. Это, кстати, ещё одна составляющая головоломки. Или же… так было всегда?

Никита и Кити переглянулись. Почему им не пришло в головы спросить об этом вторых? Сами они никак не могли припомнить, как там оно было до. Потому что это «до» было слишком кратким. Если бы мысли и приходили им одновременно, было недостаточно опыта, чтобы отследить это и осознать.

Жаль, что вторые уже ушли. Нужно будет поинтересоваться у них завтра. А с другой стороны, они не выглядели ни испуганными, ни озабоченными чем-либо кроме существования двойников. Не было похоже, что их как-то гнетёт возможное единомыслие. Да и такого взаимопонимания, как у первых, между ними не наблюдалось. Но спросить всё равно нужно.

Поскольку мысли думались совершенно синхронно, оба они уже знали, что сейчас будут делать. В конце концов, они обследовали только город, да ещё Интернет в какой-то степени. Почему бы не глянуть, что там дальше. У Никиты есть старая дача за городом. Вот туда они и поедут, там заночуют, а завтра вернуться обратно.

В авто их мысли всё ещё крутились вокруг синхронности мышления. Если они мыслят одновременно и идентично, то зачем разговаривают? Этот вопрос озвучила Кити. Привычка? Не исключено. А ещё, когда проговариваешь мысли вслух, они звучат по-другому, поэтому в них может открыться или возникнуть что-то новое. И знаешь, это ведь означает, что сновидели мы тоже вместе.

Похоже на то, что мысли наши – как бы и не мысли, а открытый выход в некий поток информации или информационную реальность. Мы просто движемся в ней, пропуская сквозь себя. Осталась ли за нами вообще хоть какая-то творческая функция? А познавательная? Или мы просто приёмники и ретрансляторы?

Было решено поэкспериментировать с расстояниями и проверить, сохраняется ли это странное единомыслие при удалении друг от друга. Или же, если они просто стали выходами в некую информационную реальность, то в разных точках пространства они и информационные потоки будут улавливать разные? Это казалось многообещающим и продуктивным.

Кити даже не заметила, как город остался позади. Сначала их сопровождали яркие огни трассы, но потом авто выехало на маленькую двухполосную дорогу дачного посёлка, а ещё дальше на грунтовку. И вот тут уже стало совсем мало света. Вокруг стояли одноэтажные домики чёрными массами на синем небе. Звёзды сияли удивительно ярко, как никогда не сияют в городе. Никита следил за дорогой, а Кити смотрела в небо, и потому увидела там плывучие звёздочки: спутники и самолёты. Ну надо же, даже самолёты летают. Ей очень ясно представился пустой салон самолёта, в котором только снуют разные роботы между рядами. И в кабине пилотов пусто – воздушным судном управляет автопилот. Такая сюрреалистическая картина. И только сие видение заставило осознать, насколько всё это может быть ирреально. Если разумных существ нет нигде. Никого, кроме них двоих. Пустые поезда и самолёты, корабли большегрузы в морях и проливах. А что там на космической станции? Тоже только машины.

На глаза, вперенные в небо, медленно набегали крупные слёзы. Никита остановил машину у очередного тёмного дома. Ему не нужно было поворачиваться и смотреть на спутницу, ведь те же мысли и осознания пришли и к нему.

– Мы совсем одни. Понимаешь? Мы совсем одни.

Она плакала. По-настоящему, всхлипывая, как маленький ребёнок, но негромко, без демонстративности. Потому что демонстрировать свои обиды тут было некому.

– Будем искать. Вероятность, что больше никого не осталось… – он понимал, что собирается сказать ничем не обоснованную глупость, потому что у них нет никакой достоверной информации о вероятностях в той системе, в которой они оказались. Но ему самому нужно было это произнести и услышать. – Вероятность, что остались только мы, ничтожно мала. Уверен, есть и другие как мы. Уверен. Будем искать.

Ночь благоухала. Пахло весенним разнотравьем. Уже цвели разные растения и даже завязались некоторые ягоды. Природа буйствовала, где могла. Стоило дать ей совсем незначительное послабление, и жизнь захватывала всё, что было пригодно для жизни. Ещё одна деталь паззла: исчезли только разумные. Или правильнее сказать: самые разумные? Ведь грань уже давно оказалась размыта. Дельфины и некоторые обезьяны так близки. А может, просто чуть иные.

Было непонятно, жизнь успокаивает или ещё больше тревожит. По крайней мере, она убаюкивала и звала к привычными природным ритмам. Нужно спать, чтобы завтра начать сначала.

IX Начать сначала

Жизнь была бы куда проще и интереснее, если бы каждому из нас рассказывали правила игры в самом начале. Но существование – это бесконечная череда головоломок, решений для которых нет. И даже теми решениями, которые найдены поколениями до нас, никто не спешит делиться. Это что-то из ненависти, зависти и злости: мы страдали, значит и вы должны страдать – будущие поколения. Сами должны набивать шишки и отыскивать свои способы справляться с реальностью. Эта злость делает нас изворотливыми и адаптивными, но и заставляет терять десятилетия, прежде чем освоим хотя бы минимальные базовые правила существования в мире материальном и социальном. И вот вместе с десятилетиями упущены силы и энергия, которые могли бы быть потрачены на настоящий прогресс, действительное движение вперёд. Когда ты путём проб и ошибок выясняешь, как всё это работает, у тебя уже не остаётся никакого ресурса, чтобы двигаться по минному полю. Хочется просто остановиться на отысканном в постоянной кровавой борьбе островке безопасности и тихо дожить до смерти, сводя мучения к возможному минимуму.

Попадая на следующее поле игры, мы всегда оказываемся не подготовленными. Никто не рассказывает всей правды. Да и возможно ли передать то, что разумное существо чувствует, когда впервые влюбляется, когда оказывается отвергнутым, когда порождает себе подобного, когда навеки теряет кого-то из тех, чьё существование вблизи стало давно привычным или было для него изначальным. И ты идёшь по этому полю и думаешь, что уж ты-то обязательно расскажешь всем правду, вскроешь все стороны бытия как они есть, без прикрас и односторонности. Но годы проходят, на борьбу с тёмной стороной уходит всё больше и больше сил. И когда наступает время рассказать обо всём, то сил уже нет совсем. И всё кажется не таким уж важным. Все страдания стоят не больше, чем радости. Всё это одинаково бессмысленно.

Сеть ловилась здесь очень плохо. Видео-ролики продвигались на пару секунд, а потом замирали на пятнадцать, а то и двадцать. Что они хотели найти в сети? Какие-то ответы или подсказки. Контент продолжал появляться. Всё. Тексты, рисунки, видео, статьи, новости, гайды, инструкции. Но везде, где в кадре были разумные существа, возникали сомнения в подлинности съёмки. Вернее, можно было быть вполне уверенными в том, что это не съёмка, а генерация ИИ. Очень правдоподобная. Пожалуй, обыватель бы не смог отличить от обычной картинки. Но специалист распознавал дипфейк по некоторым особым признакам. Все они тут были. В каждом видосике, в каждом фото. Художественное творчество почти всё так же было ии-шное. Ещё выходило незначительное количество контента, поставленного на таймер несколько дней назад. Но поток машинного продукта замывал всё это и растворял до полной невидимости.

Существовала надежда, что есть ещё такие как они. Так что первым делом был снят ролик, в котором они рассказывали о себе, о том, что с ними произошло, что они переживают. Они попытались представить, по каким фразам и тегам стали бы другие искать похожих на них. Затем начался поиск. Но по прошествии четырёх часов никаких результатов не появилось.

Они не говорили об этом вслух и старались даже в мыслях себе не признаваться, поскольку мысли их по-прежнему были синхронны, но каждый надеялся наткнуться на какое-то объяснение, разгадку, на правила игры. Им хотелось верить, что у происходящего есть координатор, который всё это направляет и регулирует. И что этот координатор на третьи сутки удосужится довести до сведения игроков правила игры. Если, конечно, это игра. Пусть это будет игра! Жестокая, бессмысленная, садистская, нарушающая все права. Но если это игра, то значит из неё можно выбраться. Вот только пешкам не объясняют правила шахматной партии.

Было ощущение, что происходящее начало превращаться в рутину. Ничего странного не происходило с того момента, как они обнаружили светящиеся грибы на стенах квартиры Кити. То есть, странное конечно происходило. Но оно было всё то же самое, что и вчера. Ничего нового. В этом смысле.

Борьба с сетью утомила. Поэтому было принято решение провести эксперимент с расстоянием и единомыслием. Каждый включил диктофон. От одной точки они начали расходиться по прямой в разные стороны, проговаривая и фиксируя свои мысли. Также время от времени они ставили пространственные метки, вроде воткнутых палок или небольшой кучки камней, о чём также делали запись, чтобы потом можно было примерно определить расстояния, на которых они друг от друга находились.

Точка расхождения. Начало движения. Кити.

Это всё началось будто бы ни с чего. Всё было совершенно как обычно, как всегда. Утро. Праздник. Я бы с удовольствием провела выходной дома. Но предки вытащили меня на празднование в центр. Как всегда я расправилась с океаном. Как всегда наблюдала пустоту и связи. Обыденность. Праздник, наполненный обыденностью. Единственное, чем этот день отличался от других – встреча с Никитой. Может ли быть это случайностью? Именно тогда мы встретились после стольких лет. Именно тогда он решил подойти ко мне и выдернуть меня из толпы, а не просто дать мне пройти мимо. И в этот же день мир сломался. Или он не сломался? Я же понятия не имею, что с ним случилось. Кто знает, сломался ли он или наоборот – пришёл к какой-то своей изначальной норме. Суть изменения не совсем понятна. Вот исчезли причинно-следственные связи, потом реальность вздрогнула, а затем оказалось, что куда-то делись все разумные существа, кроме нас двоих. А потом ещё мы встретили клонов самих себя. Именно такую же парочку, которая прожила этот же день, но иначе. И для них встреча не станет каким-то знаком, каким-то переходом из вереницы обыденных подчинённых лишь причинно-следственным связям событий, не станет случайностью. А ведь и правда. Случайность существует там, где не работают причины и следствия. Последовательность прервалась случайностью. Но сейчас… не пойму, простираются вновь появившиеся причинно-следственные связи в прошлое до случайности? Кажется, где-то я могу их проследить. Как будто наша встреча – основная связь. Через неё совершенно определённо проходят пучки нитей. Но только ли через нас? Не понимаю. Есть ощущение, что моя способность видеть связи ослабла. Или же ей мешает что-то. Или сами связи стали слабее и мутнее. А не может ли быть, что они продолжают тянуться лишь по инерции, а на самом деле теперь их уже не существует. И тогда… тогда здесь всё возможно? Всё возможно, если Бога нет. Всё возможно, если причинно-следственные связи не существуют. Но как это использовать? Как этим управлять? Как это подчинить себе? Мы встретили двойников. А потом ещё светящиеся грибы. И сон, в котором океан предстал липкой массой потухших отработанных причинно-следственных связей. Когда тухнут причинно-следственные связи? Через какой-то промежуток времени? Нет, невозможно. Я могу… я могла проследить паутинки нитей до большого взрыва. Но океан всё равно существовал. Может быть, связи умирали тогда, когда никто их не видел, не смотрел на них, не обращал внимание или не принимал в расчёт? Сложно в это поверить. Мне всегда казалось, что я вижу бесконечное поле связей. Что охватываю взглядом их все. Все. Ничто не ускользало от моего внимания. Просто что-то было ближе, что-то дальше, что-то важнее, а что-то отходило на второй план. Тогда как же? Откуда они взялись эти погасшие сгустки? Или это просто фантазия сна? Нет, не может быть. Это было слишком достоверно. А что, если эти отжившие связи – из другой Вселенной, из другого мира? Или… или из другого времени. Вдруг все они из будущего, в котором причинно-следственных связей больше не существует? Или как раз из того момента, когда они все перестали существовать. Того единственного момента… Или… или… а вдруг система причинно-следственных связей своя для каждого отдельно взятого индивида?! И вдруг липкий океан образуется, когда эти системы не используются их носителями? Или когда носители умирают… Ладно, допустим. Но как во всё это впутались мы? Не потому же, что мы видим эти связи? Не может быть, что их видим только мы. Это в общем-то противоречит той идее, что я высказала только что. Так не хочется выдвигать теорию мессии и избранничества. Это было бы слишком примитивно и … как в комиксах. Впрочем...

Точка расхождения. Начало движения. Никита.

Это всё началось без всяких предпосылок. День начинался совершенно обыденно, как всегда. Утро праздничного дня. Я бы с большим удовольствием поработал дома, потратил это время на что-то полезное. Я освободился от океана, подёргал за нити причинно-следственных связей, последил, как пробегают по ним электрические заряды. А потом стали названивать друзья, припоминая мои обещания провести время вместе. Я нехотя отправился в центр. Это было слишком скучно. Когда мы научились праздновать? И вообще переживать праздники? Где-то между переходным возрастом и взрослостью? Было настолько как всегда, что мы смогли вынести друг друга не больше пары часов. И всё бы закончилось как обычно, если бы я не заметил в толпе Кити. И вот тут началось необычное: почему-то я решил не проходить мимо, а наконец-то заговорить с девушкой, которая мне была интересна много лет. Любопытно, что я не впервые встречал её в городе. Но никогда раньше не пытался вступить с ней в контакт. Что изменилось? Не имею понятия. И нити причинно-следственных связей запутываются в такой клубок, что не разобрать. Меня словно что-то толкнуло тогда. Это было важное решение. Я почувствовал всем нутром. Случайность? Нет. Это точно не она. Это как будто что-то, что должно было случиться. Что-то, к чему я шёл всю предшествующую жизнь. И кажется теперь вполне закономерным, что именно в тот день всё это и случилось: исчезнувшие на мгновение нити связей, тот холодный ни с чем несравнимый ужас, содрогание реальности, исчезновение разумных существ. А потом эти двойники. Всё изменилось, будто сработал какой-то тумблер, переключатель. Мы были этим переключателем? Был ли в этом какой-то высший замысел? И когда он возник? Непосредственно перед случившимся? Или весь мир с самого начала своего существования шёл именно к этому? Что за фатализм? Хотя, с другой стороны, если причинно-следственные связи однозначны, то фатализм неизбежен, потому что при всей иллюзии выбора, выбора нет, путь един. И значит всё так и должно было случиться? Или нет. Ведь связи исчезли на время. Появились, да. Сейчас они вроде в порядке. Но когда они исчезли, что это было? Тотальная перестройка мира, как будто. Чем это могло быть вызвано? У меня чувство, что это как раз то, что мы должны выяснить. И оставлены мы здесь для того, чтобы выяснить. Кем оставлены? Я что, верю в высшие силы? Или в некоего игрока? Похоже, я цепляюсь за эту веру. Всё говорит мне, что нужно идти по другому пути размышления и поиска ответов, но я предпочитаю ту дорожку, в конце которой брезжит смысл. Или замысел. Самое странное во всём этом – встреча с двойниками. Допустим, мы избранные или что-то в этом роде. И у нас тут есть какая-то миссия, как бы пошло это ни звучало. Но зачем двойники? Что они должны нам показать, на какие мысли натолкнуть. Как же не охота сегодня с ними встречаться. Это кажется таким бесполезным. Что там мы у них хотели спросить? Про океан? Что у них с океаном. Интересно, каково это жить в океане, никогда не оказываясь лицом к лицу с пустотой и светящейся сетью причинно-следственных связей? Эта чёрная липкая масса из сна… она кажется навеянной чем-то. Мне знаком этот образ. Эти чёрные плотные капли, набегающие на погасших нитях, похожие не то на латекс, не то на жир. Это… как в «Метро...». Точно! И чем там всё закончилось? Как и всегда: тем, что разумные земляне оказались идиотами. Вот только в нашей ситуации идиотизм – это причина или следствие? Кажется, что это мы сломали Вселенную. Или может не Вселенную, а только Землю и её окрестности. Или Ноосферу. Любопытно. Идея про Ноосферу особенно отзывается. Все эти информационные потоки, лавины и Марианские впадины информации. Могла ли Ноосфера не справиться со всем этим? Или справиться, но каким-то вот таким непонятным нам способом. Чёрт. Постоянно забываю, что мы с Кити здесь остались одни. Предположительно. Всё ещё продолжаю мыслить категориями социума. Впрочем, учитывая, что всё функционирует практически так же, как и раньше, можно сказать, что социум никуда не делся. Только субъекты стали другими. Не знаю, можно ли назвать их субъектами. Забавно. Вся система продолжает функционировать, хотя тех, для кого и кем она создавалась, практически нет. Социальная структура продолжает работать, хотя социум исчез. Это… даже не кажется мне парадоксальным. Это просто какая-то квинтэссенция нормы.