Czytaj książkę: «Тени Империи»

Глава 1. Бал на краю ночи

«Слишком поздно».

Андреевский дворец никогда не умел молчать: даже ночью оставались шаги караула, голоса дежурных лакеев, скрип половиц под ногами торопливой прислуги.

Но теперь он звучал иначе. Из дальнего конца галереи доносились топот множества людей и короткие команды.

Часовой за дверью не двигался.

— Стража!

Ответа не последовало. Император знал, кто сегодня стоял на этом посту. Молодой ефрейтор, фамилию которого он забывал всё время. Кажется, Руднев или Рудин. Зато лицо помнил хорошо: светлые усы, торчащие уши и абсолютно невозможная серьёзность. При виде Императора ефрейтор каждый раз вытягивался так, словно от этого зависела судьба государства.

«Руднев. Всё-таки Руднев».

— Стража! — повторил он громче.

Но ни один пост не отозвался.

Он достал пистолет и направил его на дверь.

За ней послышались быстрые шаги. Константин снял пистолет с предохранителя.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался человек в маске. Прежде чем Император успел выстрелить, нападавший ударил его по руке, и пистолет отлетел в сторону.

Отступая, Константин нащупал висевший рядом канделябр и сорвал его со стены. Металл с лязгом ударил по тяжёлому бронзовому основанию. К его удивлению, канделябр выдержал.

Он оттолкнул нападавшего, но за ним уже были другие.

«Слишком много».

Из дальнего крыла донёсся женский крик, и Император обернулся.

Следом закричал ребёнок, голос которого он узнал сразу. Ещё вечером тот же голос спорил с ним из-за какой-то совершенно незначительной вещи. Константин уже даже не помнил, какой. Помнил только возмущённое: «Но это несправедливо».

Император рванулся на крик, уже не думая о людях, перекрывших ему путь. Он успел сделать всего несколько шагов, когда приклад винтовки ударил его в висок.

Галерея резко накренилась.

Каменный пол оказался перед глазами, и на одну секунду он успел разглядеть оторванную пуговицу собственного мундира.

Потом исчезла и она.

***

За несколько часов до этого главной заботой Андреевского был бал.

Император Константин Абрамов стоял у края тронного зала и наблюдал за последними приготовлениями. Камергер в третий раз проверял порядок представления гостей, лакеи выравнивали серебро на столах, распорядитель оркестра переговаривался с первой скрипкой. Даже свечи успели заменить, чтобы ни одна не догорела раньше окончания вечера.

Он никогда не понимал, почему подготовка к балу требовала такого количества людей. Особенно его самого. Последние двадцать минут он не сделал ничего, кроме как дважды согласился с камергером и один раз разрешил передвинуть вазу. Вазу в итоге вернули на прежнее место.

Император потёр висок. До первого выступления оставалось ещё почти полчаса.

Иностранным гостям предстояло увидеть спокойный двор, знати — уверенного Государя, министрам — семью без разногласий. И никто из них не должен был заметить обратного.

С этим обычно справлялись лучше, чем с вазой.

Анну он заметил сразу.

Старшая дочь вошла в зал с безупречной осанкой, которую Татьяна Андреевна воспитывала в ней годами, поднятой головой и веером, раскрытым ровно настолько, насколько требовал этикет.

Только держала она его обеими руками. В детстве Анна так же вцеплялась в край скатерти, когда собиралась спорить, заранее понимая, что ей не позволят победить. Однажды вместе со скатертью на пол отправилась чашка шоколада. Татьяна Андреевна до сих пор иногда вспоминала тот ковёр.

Она остановилась перед ним и присела в реверансе.

— Отец.

— Анна.

Поднявшись, дочь сразу посмотрела мимо него. У дальней колонны принимали приветствия герцог с супругой.

Константину не понадобилось спрашивать, о чём она собирается говорить.

— Сегодня не надо, — предупредил он.

Анна вернула взгляд к отцу.

— А когда будет надо?

— Когда этот разговор перестанет быть только о тебе.

Она перехватила веер одной рукой. Тонкие пластины тихо щёлкнули.

— Для вас он никогда не был обо мне.

Вот за это он и не любил спорить с детьми. Министр иностранных дел никогда не сказал бы ему ничего подобного. Тот вообще умел не соглашаться с Государем минут двадцать так, что под конец Константин начинал подозревать, будто они с самого начала были одного мнения.

С Анной номер не проходил.

Границы, договоры, тысячи солдат, которых удачный брак способен оставить дома вместо очередной кампании. Он мог перечислить всё это вслух, но не стал. Она и без него это знала и наверняка могла повторить слово в слово.

— Война закончится, — продолжила она. — А этот брак останется на годы.

Он собирался ответить, но церемониймейстер уже поднял жезл.

— Его Императорское Высочество наследник престола, великий князь Константин Константинович, и великий князь Михаил Константинович!

Близнецы вошли рядом. Со спины их по-прежнему можно было перепутать: светлые волосы, один разворот плеч. Когда они были маленькими, Константин различал их хуже Татьяны и никогда в этом не признавался.

Как-то вечером он зашёл в детскую, поцеловал одного из близнецов в макушку и пожелал спокойной ночи Косте.

— Я Миша, — немедленно сообщил ребёнок.

— Я знаю.

— Тогда почему ты сказал «Костя»?

Император остановился.

— Потому что хотел спросить, где твой брат.

Маленький Михаил несколько секунд смотрел на него с явным подозрением, потом показал на соседнюю кровать.

Татьяна, стоявшая у двери, отвернулась слишком быстро, и Константин предпочёл этого не заметить.

Разумеется, теперь было проще.

Цесаревич шёл на полшага быстрее, и Михаил спокойно позволял брату идти первым.

— Ты так и будешь делать вид, что ничего не происходит? — прошептал Михаил, но Император услышал.

Наследник не повернул головы.

— Ничего и не происходит.

— Костя.

— Не начинай.

— Я ещё не начинал.

Цесаревич остановился.

— Тогда и не надо.

Он прикрыл глаза. Сыновья могли выбрать для выяснения отношений конюшню, собственные покои, да хоть половину Империи, но всё равно предпочли тронный зал перед началом дипломатического бала.

Впрочем, если Михаил говорил «я ещё не начинал», спор, скорее всего, продолжался уже довольно давно.

— Константин.

Одного имени оказалось достаточно, чтобы старший из близнецов выпрямился. Михаил отвёл взгляд, скрывая улыбку.

Император уже собирался подозвать обоих, когда за портьерой у колонны заметил голубое платье. Десятилетняя Александра стояла там, где ей явно никто не разрешал находиться, и прижимала к груди тетрадь.

Он встретился с ней глазами, и Аликс немедленно спрятала тетрадь за спину.

«Будто проблема была в этой книжонке».

Константин посмотрел на часы. Спать она должна была уже почти час. Но Аликс улыбнулась ему с таким невинным видом, что стало совершенно очевидно: самая младшая из Абрамовых прекрасно это знает.

Уголок его рта дёрнулся: по крайней мере, один человек в этом зале опасался только того, что отец обнаружит очередное нарушение распорядка.

Он поискал среди гостей Ивана, но не нашёл. Осмотрел пространство возле оркестра, колоннаду, группу молодых офицеров — Ивана нигде не было.

— Где Иван? — спросил он у Цесаревича.

Наследник усмехнулся.

— Опять сбежал. Увидел гостей и решил спастись первым.

— Оставь его, — отрезал Михаил.

Император перевёл внимание на старшего сына.

— Где он?

Улыбка исчезла с лица Цесаревича.

— Не знаю.

Лгал или действительно не знал — Константин пока не решил. С близнецами это вообще бывало трудно: один покрывал другого, а потом оба почему-то покрывали Ивана.

Император подозвал одного из лакеев.

— Найдите великого князя Ивана.

Лакей поклонился, но не успел далеко отойти, когда его остановил дворецкий. Выслушав распоряжение, тот перевёл взгляд на Императора и направился к нему.

— Ваше Величество, великого князя Ивана видели в саду. Он один.

Император нахмурился.

— Прикажите, чтобы возвращался.

Дворецкий уже собирался отойти, когда Константин остановил его:

— Постойте.

Император ещё раз глянул в сторону Александры. Та уже усердно делала вид, что необычайно заинтересована лепниной на колонне.

Иван ненавидел такие вечера. Константин, если уж быть справедливым, тоже. Разница заключалась только в том, что четырнадцатилетний великий князь ещё мог сбежать в сад, а Император — уже нет.

— Просто передайте, что я жду его здесь.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

— И отнесите ему плащ. К вечеру в саду сыро.

Он почти добавил, чтобы Иван застегнул его. Не добавил. Четырнадцать лет всё-таки.

До сада было несколько минут. Он сам мог спуститься туда и привести сына, но оркестр уже начал первые такты, заставляя его остаться на месте.

Дворецкий удалился, уводя с собой лакея. Константин проводил их взглядом и ещё раз посмотрел в сторону окон, за которыми начинался сад.

Почти одновременно несколько человек у парадного входа обернулись. За ними потянулись остальные.

В зал вошла Императрица.

За двадцать с лишним лет Константин Абрамов видел жену в бальных платьях, трауре, дорожной пыли, после родов и во время государственных приёмов, которые она ненавидела. И всё же даже после бессонной ночи или нескольких суток в дороге ей достаточно было выпрямить спину и поднять подбородок, чтобы перед окружающими снова оказалась Императрица.

Однажды Константин попытался повторить этот трюк перед зеркалом. Татьяна застала его за этим занятием и потом ещё весь вечер спрашивала, не желает ли Его Величество потренироваться снова.

На Императрице были сапфировые серьги. Значит, перед выходом она всё-таки нервничала. Татьяна много лет утверждала, что выбирает их совершенно случайно. Константин много лет делал вид, что верит.

Она нашла мужа глазами, и Константин позволил себе улыбнуться. Он уже собирался пойти ей навстречу, когда движение у правой колоннады привлекло его внимание.

Двое офицеров внутренней охраны обменялись взглядами. Один тут же отвернулся, второй поправил ремень. Одного офицера он знал в лицо, второго видел на посту впервые.

«Проверить смену постов после бала».

Что-то в последнее время слишком многое откладывалось именно на «после бала».

Он задержал взгляд на незнакомце ещё на секунду. Форма сидела как положено, оружие было на месте, а сам офицер уже смотрел прямо перед собой. Может быть, новый. Может быть, Константин просто его не запомнил. Внутренняя охрана менялась чаще, чем ему нравилось.

«Всё равно проверить».

Татьяна приблизилась.

— Ты опять считаешь людей, которые тебе не нравятся? — спросила она.

— На этот раз тех, кому не нравлюсь я.

— Получается больше?

Он оглядел зал.

— Значительно.

— Тогда не считай. Вечер только начался.

— Ценный государственный совет.

— Я стараюсь, мой дорогой, — улыбнулась Татьяна.

Жена тихо рассмеялась, взяла его под руку и повела к гостям.

— Улыбайтесь, Ваше Величество.

— Я улыбаюсь.

— Нет. Ты показываешь зубы, — заметила Татьяна.

Он посмотрел на неё.

— Двадцать лет тебя устраивало.

— Каждый год из этих двадцати я надеялась, что ты научишься.

***

Сначала появилась боль в виске. Затем Константин почувствовал, что сапоги волочатся по ковровой дорожке.

Двое мужчин тащили его по галерее, удерживая под руки.

Он дёрнулся и получил удар под рёбра. Воздух вышел из лёгких.

— Всех вместе, — бросил один из мужчин. — Приказ.

Император перестал сопротивляться.

Мимо проплывали знакомые участки дворца: поворот к библиотеке, портрет Павла II, столик с китайской вазой, которую Татьяна годами требовала убрать из прохода. На ковре у лестницы лежал человек в форме внутренней стражи.

Он повернул голову, пытаясь разглядеть лицо, но его уже протащили дальше.

В спальню его втолкнули с такой силой, что он опёрся рукой о край комода.

Татьяна была там. Она сидела возле кровати с прямой спиной и руками, сложенными на коленях. По обе стороны стояли вооружённые люди.

«Жива».

Константин выпрямился.

Татьяна увидела кровь на его лице.

— Костя…

Он шагнул к ней, но ствол винтовки упёрся между лопаток, и Император остановился, осматриваясь вокруг.

На туалетном столике лежала шпилька Татьяны, рядом стоял флакон духов без крышки, а на спинке кресла осталась шаль, которую она наверняка искала перед балом и в конце концов взяла другую. Ещё несколько часов назад всё это имело значение.

Человек у окна развернул лист бумаги.

— Константин Абрамов, вы признаны виновным в предательстве интересов Империи. Собранные свидетельства сочтены неопровержимыми. Приговор подлежит немедленному исполнению.

Татьяна смотрела на мужа.

Он качнул головой: «Не спрашивай. Не перед ними».

Человек с бумагой продолжил:

— О ваших детях позаботятся.

Константин поднял на него глаза, и тот не отвёл взгляда.

«Вот как».

Когда началась стрельба, дети уже разошлись по своим комнатам. Константин не видел ни одного из них с тех пор. Он вспомнил детский крик в галерее. Тот самый голос, который он узнал сразу.

И теперь человек напротив почему-то счёл необходимым сказать, что о них позаботятся. У вооружённого было самое обыкновенное лицо, из тех, что забываешь сразу после встречи. Через час он, возможно, будет сидеть на дворцовой кухне, пить чай и рассказывать кому-нибудь, как всё произошло.

Константин слишком долго прожил при дворе, чтобы не понимать, чего обычно стоят обещания, данные человеку непосредственно перед его расстрелом.

Рядом тихо выдохнула Татьяна.

«Она поверила».

Константин посмотрел на жену.

«Пусть».

Он протянул руку, и Татьяна успела коснуться его пальцев.

Возле кресла валялась раскрытая книга. Один угол страницы был загнут, и по этому загибу Император сразу узнал Александру. Сколько раз он просил её пользоваться закладками, но она каждый раз обещала и снова делала по-своему.

Хотелось, чтобы Александра испортила ещё сотню книг.

Чтобы Иван снова сбежал с очередного бала.

Чтобы Михаил опять прикрыл братьев.

Чтобы Костя снова сначала что-нибудь сделал, а потом пришёл объяснять отцу, почему иначе было нельзя.

Чтобы Анна ещё хоть раз посмотрела на него так, как смотрела вечером, и сказала, что он опять ничего не понимает.

Константин вдруг подумал, что на этот раз даже не стал бы спорить.

Татьяна крепче сжала его пальцы.

И грянул первый выстрел.

Она дёрнулась всем телом. Её пальцы из последних сил стиснули его руку, ногти впились в кожу. Константин успел подхватить жену, прежде чем она сползла с края кровати.

— Таня…

На светлом платье, чуть ниже груди, появилось тёмное пятно. Оно начало быстро расти, пропитывая ткань и расползаясь по складкам. Через несколько секунд горячая и липкая кровь добралась до его руки.

Татьяна попыталась вдохнуть, но вместо вдоха получился короткий хрип. Губы шевельнулись, будто она хотела что-то сказать. В уголках рта выступила кровь и тонкой струйкой потекла по подбородку.

Император прижал её к себе.

За спиной щёлкнул затвор.

Константин посмотрел на жену.

Ещё вечером она смеялась над тем, как он улыбался.

Он успел только сильнее обхватить её.

Прогремел второй выстрел.

Глава 2. Когда город делает первый вдох перед сражением

И эта тишина обрушилась на Владимира фон Брауна.

Он рывком поднялся в постели, жадно хватая воздух. Сердце билось в груди гулко, и даже темнота комнаты не могла скрыть дрожь, пробегавшую по его пальцам.

Пять лет.

Пять долгих лет прошло с той ночи, но порой он снова стоял в том зале среди упавших тел, видел опрокинутые свечи и слышал детский голос, зовущий его по имени из мёртвой мглы, поглотившей императорский мир.

Отбросив одеяло, фон Браун подошёл к окну и распахнул его.

Предрассветный воздух ворвался внутрь.

Некоторое время он стоял неподвижно, позволяя прохладе привести мысли в порядок.

Соседний дом ещё спал. Только в одном окне напротив уже горел свет. Фон Браун давно заметил, что его хозяин вставал неприлично рано. Несколько раз он пытался угадать, зачем, но ничего настолько важного, ради чего стоило вставать в такую рань, придумать не смог. Впрочем, сегодня они проснулись почти одновременно.

Вернувшись к столу, фон Браун встряхнул недопитую бутылку виски и, убедившись, что напитка хватит ещё на треть стакана, налил себе.

Когда-то фон Браун считал людей, пьющих в одиночестве, алкашами. Теперь он старался не судить их так строго.

Он сделал долгий глоток.

— Пять лет, — прошептал он. — А всё так же…

***

Столица встретила фон Брауна стальным холодом.

За слегка отдёрнутой занавеской кареты туман стелился между домами, а экипажи, несмотря на ранний час, уже скользили по мостовой, напоминая призраков. Весь город, чудилось, затаил дыхание, прислушиваясь к чему-то далёкому.

Владимир Карлович отпустил занавеску, скрыв улицу из виду.

В ресторане оказалось пусто. Ни посетителей, ни официантов — только новый Император за дальним столиком в глубине зала.

Княжинский уже ждал его.

Перед ним стояли кофейник, тарелка с холодным мясом, яйца и корзинка ещё тёплого хлеба. Рядом — маленький графин коньяка.

Коньяк фон Браун заметил первым.

Это ему не понравилось.

Поклонившись, советник направился к столику.

— Отсрочка устроена? — спросил Княжинский.

Голос прозвучал мягко, однако Владимир Карлович слишком давно знал Княжинского, чтобы принять эту мягкость за доброжелательность.

— Да, Ваше Величество, — ответил он, тщательно выверяя тон. — Её возвращение можно задержать. Думаю, столице будет проще без того напряжения, которое Её Величество создаёт своим присутствием.

Слово было выбрано намеренно. Княжинский мог вложить в него любой удобный ему смысл, а фон Браун — не выдать собственного.

Император тем временем разрезал яйцо и оставил желток нетронутым. Владимир Карлович наблюдал это уже много лет и всё равно не понимал, зачем тогда вообще заказывать яйца.

В голосе Княжинского промелькнула ирония:

— Лучше бы задержалась навсегда… Хотя, разумеется, Ольга Владимировна бывает полезна. В пределах, которые ей самой, к счастью, не приходится определять.

Удивляться было нечему. Профессия давно научила советника воспринимать подобные фразы с тем же спокойствием, с каким хирург воспринимает запах крови: как неизбежную часть ремесла.

Фон Браун лишь приподнял бровь, показывая, что услышал сказанное, но обсуждать лишнего не намерен.

Княжинский постучал пальцами по столу, и Владимир Карлович машинально пересчитал удары.

— А вот кто не считает своим долгом появляться вовремя, так это Павел.

Фон Браун перевёл взгляд на графин. Потом на кофейник.

«Кофе».

Не глядя на собеседника, Император продолжил:

— Опять не пришёл, и именно в тот день, когда обязан был. Похоже, чувство ответственности просыпается у моего сына исключительно в моё отсутствие.

— Необычно, — спокойно заметил фон Браун. — Мы тоже должны были встретиться сегодня. Полагаю, он ушёл от нас обоих.

— Он уходит от всего, — с раздражением бросил Княжинский.

Павел действительно умел исчезать именно тогда, когда его особенно хотели видеть. Хотя рядом с его отцом Владимир Карлович и сам временами предпочёл бы оказаться где-нибудь ещё.

Советник заметил, как Император слегка подался вперёд. Это был знакомый сигнал, означавший, что разговор переходил из области недовольства в область решений.

— Однако его отсутствие даёт нам возможность открыто поговорить о его свадьбе.

Слово «свадьба» прозвучало так, будто речь шла о затяжной болезни.

— Родители невесты Павла требуют провести церемонию у себя, — продолжил Княжинский.

Он провёл по столу пальцами.

— Требуют, понимаешь? Не просят.

Император заметно похолодел.

— Видимо, их болезненно бледная дочь уже решила, что имеет право распоряжаться моим троном.

Фон Браун видел девушку дважды и никакой особенной болезненности не заметил. В первый раз она даже съела за ужином два куска пирога.

— Если какая-либо семья забывает своё место, — мягко произнёс он, слегка наклонив голову, — ей всегда можно о нём напомнить.

Выдержав короткую паузу, Владимир Карлович добавил:

— Деликатно или жёстко.

Он следил за реакцией собеседника:

— Или найти другую невесту…

Неожиданная улыбка Императора заставила фон Брауна мысленно вычеркнуть последнее предложение. Решение, судя по всему, уже существовало.

— Да… Но именно этот союз нам нужен.

Княжинский откинулся в кресле.

— Мы много лет рубили друг друга на полях сражений. А теперь они сами стоят у нашей двери и кланяются.

В его голосе не было ни торжества, ни радости.

— Скрепить мир браком — лучший способ держать их рядом.

Несколько секунд Император изучал собеседника.

— Пусть улыбаются, называют нас роднёй, но я прекрасно помню, кто скрывается за этими поклонами.

Повисла пауза.

— Это всё те же люди. Просто вместо мундиров они теперь носят праздничные сюртуки.

Советник кивнул.

— Тогда свадьба должна пройти на нашей территории.

Он позволил словам повиснуть в воздухе, прежде чем добавить:

— И она пройдёт.

Княжинский посмотрел на свои руки.

— Хорошо. Я знал, что вы поймёте.

Когда Император поднялся, фон Браун последовал его примеру, сохраняя положенную дистанцию.

— Я поеду во дворец. Сегодня у меня ещё заседание Совета.

— А я останусь, Ваше Величество, — сказал Владимир Карлович. — Мне необходимо отправить несколько распоряжений. К вечеру подготовлю для вас отчёт о планируемых мероприятиях.

В голове уже складывался список адресатов и формулировок, которые будут звучать мягко, но действовать жёстко.

— Вы же знаете, Владимир Карлович, такие деликатные вопросы я могу доверить только вам.

Лишь дождавшись, пока дверь за Императором закроется, фон Браун позволил себе расслабиться.

Почти сразу из боковой двери появился официант. Следом второй. Ещё минуту назад ресторан казался совершенно вымершим, а теперь прислуга начала показываться из своих укрытий, как суслики после грозы.

Владимир Карлович их вполне понимал.

На столе остались недоеденные яйца, остывший кофе и почти полный графин коньяка.

Он посмотрел на часы.

До полудня оставалось три часа сорок минут.

Советник подозвал одного из официантов и попросил ещё кофе.

***

У входа в ресторан выстроился ряд чёрных лакированных карет.

На улице Княжинского сразу окружила охрана. Россомахин ждал поодаль от остальных — молодой, самоуверенный и явно довольный тем, что Государь вызвал сегодня именно его.

В этом человеке Княжинскому нравилось рвение. Честолюбия тоже хватало, как и увлечённости правильными политическими убеждениями. Иногда всё это делало Россомахина непредсказуемым, зато сомневаться в его готовности действовать не приходилось.

Как только карета тронулась, Россомахин первым нарушил молчание:

— Бунтари плодятся быстрее, чем их успевают вылавливать, Ваше Величество… Дворяне шепчутся, рабочие слушают, а проклятые листовки множатся.

Княжинский уловил в этих словах не только тревогу, но и нетерпение.

— Пусть шепчутся, — ответил он. — Шёпот легче раздавить, чем крик. Главное — делать это вовремя. Вы должны понимать, что мыши всегда начинают с писка.

— Мы можем начать зачистки кварталов, — предложил Россомахин. — Ночью и без лишнего шума.

Император ненадолго задумался. Заговор можно было подавить силой, но паника расползалась сама. Стоило людям усомниться, что дворец всё держит в руках, и они начинали искать опору где угодно, только не у власти.

— Начинайте, но с умом. Мне не нужна паника, мне нужен порядок.

Карета двигалась неторопливо. Город расстилался перед ними серыми волнами тумана, а Княжинский смотрел на него как на сложный механизм, обязанный работать без сбоев.

— Листовки всё чаще находят у студентов, — продолжил Россомахин. — Это может оказаться опаснее, чем кажется. У молодёжи слишком горячая кровь.

Княжинский поморщился.

— Горячие головы лечатся холодной дубиной, — отрезал он. — Верните телесные наказания, усильте цензуру. Хватит уже играть в свободу.

— Мы уже начали, — ответил Россомахин и указал в окно.

Император повернул голову.

На обочине полицейский держал босоногого мальчишку за ворот. Тот едва доставал ему до плеча и отчаянно пытался закрыться руками, но каждый новый удар заставлял его снова согнуться. Грязь с мостовой прилипла к коленям, тонкая рубаха порвалась на спине.

Мальчик что-то бессвязно говорил в оправдание, но слова терялись среди шума улицы. Никто не подходил ближе, а движения полицейского оставались размеренными, почти механическими. Он не смотрел на тех, кто проходил мимо, и не искал одобрения.

Княжинский перевёл взгляд на людей вокруг. Одни отворачивались, ускоряя шаг. Другие задерживались на пару секунд, словно пытаясь вычислить, насколько далеко может зайти власть.

Именно эти лица интересовали его больше всего.

Самого Виктора в детстве пороли всего однажды. Ему было лет девять, и к вечеру он уже почти не чувствовал боли, зато прекрасно помнил, за что получил. Он тогда разбил отцовские часы и три дня утверждал, что виновата горничная.

Часы были безобразные. Тяжёлые, с золотым купидоном на крышке. По непонятным Княжинскому причинам отец очень ими дорожил и после той истории приказал восстановить.

Ирония состояла в том, что много лет спустя, когда здоровье отца подкосилось и он почти перестал выходить из своих комнат, часы в конце концов перешли к сыну. Княжинский продержал их в кабинете недели две, а потом велел отнести в малую гостиную. Там почти никто не бывал.

Купидон, насколько он мог припомнить, стоял там до сих пор.

Странно, что он вообще о нём вспомнил.

Боль со временем проходит. Возможно, через несколько лет мальчишка даже перестанет помнить лицо человека с палкой.

Но те, кто стоял рядом, запомнят другое. Они запомнят, что порядок имеет цену.

— Хорошо. Народ должен помнить, что боль — лучший учитель. Но я говорил не о мальчишках на улицах.

Он повернулся к Россомахину.

— Мне нужны показательные взыскания. Достаточно заметные, чтобы остудить горячие головы, и достаточно сдержанные, чтобы не будоражить город. Пусть остальные делают выводы сами.

— Да, Государь. Народ запомнит.

Княжинский уловил в голосе советника странное удовольствие и с внутренним отвращением отметил, что этот долговязый человек, напоминавший богомола, служит не только долгу, но и собственной страсти к жестокости.

Он уже открыл рот, собираясь продолжить разговор, но не успел произнести ни слова.

Мгновение, доля секунды. И мир вокруг содрогнулся.

Взрыв грянул с такой силой, что карету подбросило вверх, перевернуло и швырнуло в сторону.

На миг всё исчезло в оглушительном грохоте. Крики людей смешались с металлическим скрежетом, треском дерева и испуганным ржанием лошадей.

Княжинский ударился о стенку кареты. В груди перехватило дыхание, перед глазами вспыхнул белый свет. Он силился понять, где находится, но вокруг был только дым, огонь и хаос.

Когда зрение прояснилось, он различил перед собой лицо Россомахина. Бледно-зелёные глаза советника смотрели сквозь него неподвижно и пусто. Горло было разорвано металлическим осколком, а по мундиру толчками растекалась густая алая кровь.

Россомахин был мёртв. Это Княжинский определил раньше, чем разобрался, что произошло с каретой.

Он попытался вдохнуть, но в лёгкие ворвался только густой дым. Практически сразу шум вокруг стал отчётливее — сверху с грохотом сорвали дверь, и в искорёженную карету хлынул свежий воздух.

В проёме появились руки охранников.

— Ваше Величество! Держитесь!

Его рывком вытащили наружу.

Ноги ещё плохо слушались, однако сознание быстро прояснялось.

Он огляделся — вокруг горело всё: карета, лошадиная упряжь, ближайшие дома. Одна из лошадей лежала на мостовой, другая билась в остатках сбруи, пытаясь подняться.

Княжинский задержал взгляд на изувеченном животном. Кобыла тяжело втягивала воздух. Её ноздри дрожали, а копыта беспорядочно скользили по камню, не находя опоры.

Он отвернулся.

Кто-то только что попытался убить его посреди столицы и, что было хуже, едва не преуспел.

Рядом оказался один из уцелевших охранников. Княжинский вцепился ему в мундир и притянул к себе.

— Немедленно доставить ко мне начальника Тайной полиции. Сейчас же!

Голос прозвучал низко и хрипло.

Охранники бросились выполнять приказ.

Император остался стоять среди огня в одежде, пропитанной потом и кровью, с разбитыми руками и ссадинами на лице.

Глава 3. Прошлое стучится из темноты

Врач склонился над Княжинским и затянул ещё один узел на повязке.

В императорских покоях догорали свечи, а комната пахла лекарствами, гарью и кровью, и эти три запаха странным образом уживались друг с другом, словно давно привыкли к соседству.

Княжинский молчал.

Случайности он ненавидел. За каждым событием стояла причина, а за причиной — человек. Так было всегда. Именно поэтому власть и отличалась от хаоса тем, что позволяла заранее увидеть движение чужой руки.

Сегодня чужая рука оказалась слишком близко.

Когда врач закончил перевязку, повязка неприятно сдавила висок.

Княжинский глянул исподлобья.

— Ваши руки дрожат не от возраста и не от усталости.

Выдержав короткую паузу, он продолжил:

— От нервов? Или вы решили потренироваться перед цирковым номером?

Врач сглотнул.

— Ваше Величество… это обычное напряжение…

— Напряжение, доктор? — перебил Княжинский с едкой усмешкой. — Тогда в следующий раз начинайте напрягаться после перевязки.

Доктор побледнел.

Дверь слегка приоткрылась, и на пороге появился Фёдор Иванович Роберфорд.

Княжинский поднял голову.

Начальник Тайной полиции выглядел так же, как всегда: полноватый, сутулый, с тяжёлым, неподвижным лицом. Его фигура казалась мягкой и даже неуклюжей, но Княжинский давно научился не доверять этой наружности.

— Вон, — коротко бросил он врачу.

Тот исчез мгновенно.

Роберфорд остановился в нескольких шагах от Княжинского, не приближаясь без приглашения. Из-под нависших век он быстро осмотрел покои, оценивая обстановку. Начальник Тайной полиции носил один и тот же фасон сюртуков столько лет, сколько Княжинский его знал. Менялись цвет, ткань, портные, да и сам Роберфорд успел заметно располнеть, а сюртук каким-то образом оставался неизменно прежним.

Княжинский однажды спросил, не выдаёт ли Тайная полиция своим начальникам форму. На что Роберфорд совершенно серьёзно ответил, что человеку его профессии полезно выглядеть так, чтобы через пять минут никто не мог вспомнить, во что он был одет.

— С вашей внешностью для этого вовсе не обязательно так одеваться, — заметил тогда Княжинский.

Роберфорд промолчал.

Княжинский жёстким движением указал ему приблизиться.

— Докладывай. И избавь меня от предположений.

— Ваше Величество, — начал Роберфорд своим глуховатым хриплым голосом, — по предварительным данным, теракт может быть связан с ростом недовольства среди подданных. Налоги, безработица…

— Налоги были подняты потому, что война истощила казну, — оборвал Княжинский. — И потому, что новая может начаться в любой момент.

От прежней усмешки не осталось и следа.

— Народ должен благодарить меня хотя бы за то, что я прекратил предыдущую.

Он поджал губы.

— Безработица существовала всегда. Либо вы ищете причины там, где их нет, либо кто-то очень хочет, чтобы мы поверили в удобную сказку.

Роберфорд не ответил сразу. Сутулые плечи начальника полиции оставались неподвижными, а лицо по-прежнему ничего не выражало.

— Есть ещё один фактор, Ваше Величество. После мира мы потеряли земли, которые кормили столицу. Товаров не хватает, цены растут. Голодные люди редко бывают благодарными.

Княжинский поморщился. В последнее время Роберфорд приобрёл неприятную привычку сообщать очевидные вещи таким тоном, словно первым до них додумался.

— Мир был заключён на выгодных условиях. Взаимовыгодных. И наш народ обязан это понимать. И ценить.

Не в силах больше сидеть на месте, Княжинский поднялся и направился к окну.

— И всё же… — сказал он уже тише. — Радикалы не бросают бомбы ради хлеба. У таких людей всегда есть цель. Идея!

В глазах Роберфорда мелькнуло что-то настороженное.

— Вы выявили кого-нибудь из нападавших?

— Лишь один охранник из первой кареты остался в живых, Ваше Величество. Он утверждает, что видел одного из нападавших прежде. Много лет назад.

— Имя.

— Он опознал в террористе…

Пламя свечей дрогнуло. Роберфорд продолжил:

— Одного из людей Императора Абрамова.

Княжинский разом отвернулся от окна:

— Ты в своём уме, Роберфорд? Или вчерашняя выпивка и ваши привычные таблетки заставляют видеть то, чего не существует?

Роберфорд слегка покраснел, но лицо его осталось неподвижным.

— Это слова охранника, Государь. Его состояние тяжёлое, но он уверен.

В мутном стекле Княжинский увидел собственное лицо. Морщин на нём оказалось больше, чем ему хотелось бы.

— Абрамов мёртв. Вся его семья мертва. Весь род уничтожен. Я сам видел документы… Никто из них не мог выжить.

— И всё же слухи по столице ходят давно, — осторожно заметил Роберфорд. — О том, что кто-то из старой семьи уцелел. И что у него по-прежнему остались верные люди…

Княжинский коротко рассмеялся.

— Слухи — пища для идиотов. А я не верю в сказки и тебе не советую.

— Вам лучше знать, Ваше Величество.

Едва заметного жеста Императора оказалось достаточно, чтобы Роберфорд удалился так же тихо, как вошёл.Дверь за ним беззвучно закрылась.

Оставшись один, Княжинский опустился в кресло и провёл рукой по повязке. Боль была ясной и реальной. Сквозь свежие бинты уже проступали алые пятна.

— Никто не мог тогда выжить… — вполголоса произнёс он.

Княжинский потянулся к шнурку вызова, собираясь вернуть врача, но остановился.

«Люди Абрамова».

Несколько секунд он сидел неподвижно. Потом всё-таки дёрнул шнурок.

С повязкой следовало что-то сделать.

Глава 4. Утро, которое ещё не знает

Император Константин Абрамов сидел во главе стола.

Утро во дворце начиналось так же, как и многие другие: длинный стол был накрыт к завтраку, за окнами сад тонул в раннем тумане, а белый свет ложился на плечи сидящих. Со стороны могло почудиться, что вся семья существует не в реальности, а в иллюстрации старинной книги.

Константин размеренно резал тост, наблюдая за тем, как нож проходит сквозь хлеб ровно и без усилия. Ломтики ложились на блюдце аккуратно, не оставляя крошек.

Татьяна утверждала, что никто в здравом уме не режет тост на четыре одинаковые части. Он однажды предложил ей назвать количество частей, после которого человек официально перестаёт считаться сумасшедшим. Она сказала — две.

С тех пор Константин иногда резал на четыре просто из принципа.

Лицо Императора сохраняло привычное выражение сдержанной усталости. Он давно привык начинать день с чужих забот и почти разучился замечать собственные.

Рядом Императрица Татьяна Андреевна говорила оживлённо и непрерывно. Казалось, она не без усилий старалась удержать обычный ход разговора:

— Сегодня вечером приедут графы Сокольские… и, кажется, княгиня Келлер, — перечисляла она, загибая пальцы. — И ещё… разумеется, старый Варяжский. Он никогда не пропускает бал, хотя при его подагре…

Константин мягко кивал, и в каждом таком движении был свой тихий ритуал: я слышу, я принимаю, я понимаю.

Анна сидела напротив родителей.

Между ней и остальными будто стояло невидимое стекло. Старшая дочь время от времени посматривала на мать и тут же опускала глаза.

Он вдруг вспомнил, как много лет назад она сидела примерно на этом же месте и прятала под столом котёнка. Тот оцарапал ей обе руки, но Анна терпела до самого конца завтрака, лишь бы его не обнаружили.

Константин понимал больше, чем она хотела показать: вопросы, сомнения, немые просьбы и одновременно понимание того, что ни одна из этих мыслей не может быть произнесена вслух.

По левую руку от Анны расположились близнецы. Михаил говорил быстро и живо. Цесаревич, напротив, отвечал угрюмо и с заметной задержкой.

Чуть поодаль завтракал белокурый и бледнолицый Иван. Он ел механически, не поднимая глаз. И лишь когда дверь приоткрылась и в комнату вошла молодая служанка, мальчик поднял голову. Увидев её, снова уткнулся в тарелку. Он ждал не её.

Самая младшая Александра вела себя так, точно правила приличия существовали для кого угодно, кроме неё. Девочка вставала, крутилась, вытягивала шею к окнам, потом вновь плюхалась на стул.

В какой-то момент она незаметно отодвинула свою чашку к Ивану и придвинула к себе его. Иван молча вернул чашки на место. Александра повторила.

На третий раз Константин заинтересовался.

— Александра.

Девочка замерла.

— Что?

— Я пока ещё не знаю.

Она очень медленно вернула Ивану его чашку.

Он видел, как Императрица качает головой, но не от гнева, а от бессилия.

Константин поймал её взгляд и едва заметно улыбнулся. Татьяна ответила тем самым выражением, которое за двадцать лет брака он научился понимать без слов: только попробуй опять рассмеяться.

Он опустил глаза к своему тосту.

И вдруг комната начала меняться.

Блики на серебре дрогнули, голоса зазвучали глухо, как из-под воды. Император опустил нож и оглядел сидящих за столом: Императрица подняла глаза, Анна замерла, Иван задержал дыхание, близнецы остановились на середине фразы, а Александра перестала двигаться.

И через миг всё застыло — завтрак окончательно превратился в неподвижную картину. А затем появилась едва слышная, но стремительно растущая, как лёд под ногами, трещина.

***

Фон Браун рванулся из сна, как выдернутый из чужого тела.

Дыхание было рваным и горячим, серый рассветный свет больно резал глаза, и он невольно прикрыл их. Сон ещё не отпустил его: лица из прошлого вспыхивали перед внутренним взором с пугающей отчётливостью. Он видел их, слышал голоса, чувствовал запах горячего хлеба и воска.

Фон Браун провёл рукой по лицу, пытаясь стереть образ стола и тех людей, которых пять лет назад унесла ночь. Но образы не исчезали: они жили в его памяти с прежней ясностью.

В дверь постучали.

— Владимир Карлович, — раздалось за дверью. — Его Величество требует вашего немедленного присутствия.

Фон Браун не сразу понял, о каком именно Величестве идёт речь.

Прошлое ещё держало его за горло, в то время как Княжинский уже нетерпеливо тянул за рукав.

Поднявшись, он подошёл к столу.

Карандаш лежал остриём вправо. Фон Браун всегда оставлял его наоборот.

Он несколько секунд смотрел на него, пытаясь вспомнить, пользовался ли им вечером, но так и не вспомнил.

«Старею».

Перевернув карандаш, он налил себе виски и неспешно выпил.

Дыхание постепенно выровнялось.

Глава 5. Рассвет, в котором задают вопросы

Утренний свет пробивался сквозь высокие окна кабинета, ложась на стол и разбросанные по нему бумаги.

Виктор Княжинский сидел за длинным дубовым столом, и по его лицу сразу было понятно, что сегодня сна не было. Но, несмотря на это, в его манере держаться ощущалась пугающая сила человека, который не позволяет себе рухнуть даже тогда, когда должен был бы.

Фон Браун бесшумно закрыл за собой дверь и прошёл вперёд. Рядом с Княжинским он давно научился двигаться тише и говорить меньше, чем думал.

Поклонившись, он задержался в центре комнаты.

— Вы хотели видеть меня, Ваше Величество?

Княжинский продолжал смотреть в бумаги, затем поднял голову. Из глубины кабинета его голос прозвучал низко, глухо:

— Садитесь. Ночь была беспокойной.

Владимир Карлович расположился в одном из кресел, сохраняя привычно прямую осанку.

Кресло оказалось неудобным. Фон Браун бывал в этом кабинете сотни раз и каждый раз удивлялся, зачем здесь держат мебель, на которой невозможно высидеть дольше четверти часа. Впрочем, зная Княжинского, стоило предположить, что именно по этому принципу её и выбирали.

— Это естественно, Ваше Величество. С момента покушения прошло мало времени. Такие потрясения редко проходят бесследно.

Он говорил ровно, стараясь, чтобы интонация не выдала собственного отношения.

— Дело не в покушении, — произнёс Княжинский, проводя рукой по лицу и задерживая пальцы у висков.

Фон Браун слишком хорошо знал его, чтобы принять этот жест за обычную усталость.

— Взрыв — лишь инструмент. Меня беспокоит не он, — продолжил Император.

Владимир Карлович слегка наклонил голову.

— Возможно, вам стоит временно покинуть столицу. На юге мягче климат. Тем более ваша супруга ждёт…

Он знал ответ ещё до того, как договорил. Княжинский не уедет, и не потому, что не понимает опасности, а потому, что считает отступление слабостью.

Сам фон Браун на юг съездил бы с удовольствием. Последний раз он был там лет пятнадцать назад и почти ничего не запомнил, кроме отвратительного вина и женщины, торговавшей персиками возле почтовой станции. Персики были превосходные, да и сама женщина двадцатипятилетнему Владимиру Карловичу тогда показалась весьма привлекательной. Настолько, что на станции он задержался несколько дольше, чем требовала дорога. Кажется, на день, хотя теперь фон Браун уже не был в этом уверен.

— Покой — это роскошь, — перебил Княжинский. — А пока заговорщики не найдены, я не могу позволить себе ни роскоши, ни сна.

Император подался вперёд. Свет лёг на его иссиня-чёрные глаза так, что они начали отливать сталью.

— Начальник Тайной полиции уверяет, что исполнители покушения — лишь пешки. А я хочу знать, кто их хозяева.

Фон Браун не отвёл глаз. Дыхание сбилось, но уже в следующую секунду лицо вновь стало непроницаемым.

— Мы ищем их.

Несколько секунд оба молчали.

За окном проехал экипаж. Колёса несколько раз ударились о камни мостовой, потом звук исчез.

Владимир Карлович подумал, что завтракать сегодня так и не успел. Виски натощак оказался решением несколько менее удачным, чем представлялось четверть часа назад.

Княжинский потянулся к графину на столике и разлил янтарную жидкость в два стакана. Один из них он подал собеседнику.

Фон Браун с сомнением посмотрел на угощение.

«Второй за утро».

Отказываться было невежливо. Да и Княжинский всё равно воспринял бы отказ как начало ненужного разговора.

— Владимир Карлович… Вы слышали слухи о «тайном наследнике» Абрамовых?

Вот он — вопрос, которого он ожидал и одновременно надеялся не услышать.

Фон Браун поднёс стакан к губам, выигрывая несколько секунд.

Пить он не стал.

— Ваше Величество… подобные слухи всплывают ежегодно. Сумасшедшие, самозванцы… пустые слова.

За пять лет Владимир Карлович слышал по меньшей мере о четырёх спасшихся цесаревичах, двух великих княжнах и одном человеке, который объявил себя самим Константином Абрамовым. Последнему было около шестидесяти, и он был рыж.

Почему-то это никого из его немногочисленных сторонников не смущало.

— Пустые… — повторил Император.

Во второй раз это звучало уже не так уверенно.

— И всё же… я хочу доказательств. Настоящих.

— Доказательств?

— Да. Я должен знать первым, что никто из Абрамовых не мог выжить и что они действительно погибли той ночью. Никаких сомнений, никаких скрытых возможностей.

Фон Браун склонил голову.

Утренний сон вернулся совершенно некстати. Не весь — только стол. Белая скатерть, чашки, руки Константина.

Он поставил стакан.

— Ваше Величество, согласно имеющимся у меня данным, тела были уничтожены полностью. Фрагменты… Опознание было невозможным.

Он на мгновение замолчал.

— Но если вы прикажете, я проверю всё ещё раз. Соберу любые сведения, какие только возможно найти. Даже если вероятность этого отсутствует.

Голос Владимира Карловича не дрогнул.

Княжинский тоже так и не пригубил коньяк. Вместо этого он поднялся и направился к секретеру, откуда извлёк несколько сложенных листов.

Фон Браун проводил его взглядом.

Секретер был красивый, но совершенно непрактичный: слишком высокий, с десятком ящиков разного размера и двумя отделениями, назначение которых фон Браун так и не понял. Особенно его занимал узкий ящик шириной с ладонь.

Для бумаг он был мал, для перьев — слишком глубок.

Вернувшись, Княжинский положил листы перед ним.

— Вы можете прекратить эту игру, Владимир Карлович. Я прекрасно знаю, что вы были во дворце в тот день и что вы сделали. Не нужно изображать из себя человека, который прячется за хитростью, а не за умом.

Прозвучало не как обвинение, а как констатация.

Фон Браун не шелохнулся, рассматривая бумаги.

Вот теперь кресло перестало казаться неудобным.

— Мне действительно неизвестно место захоронения. Это правда.

Княжинский смотрел на него так, словно пытался понять, лжёт ли он самому себе так же убедительно, как и другим.

Спустя секунду бумаги скользнули по столу.

— С этого момента известно.

Владимир Карлович опустил взгляд на документы.

Он не спешил брать их в руки. На верхнем листе стояла печать Тайной полиции, в углу — дата. Фон Браун прочёл её дважды.

Потом взял бумаги.

— Сегодня же вы отправитесь в экспедицию, — сказал Княжинский. — Возьмите двоих самых надёжных людей: Маркова и Гвардина. Мне нужен подробный отчёт без домыслов.

«Марков и Гвардин».

Фон Браун мысленно прикинул дорогу, количество лошадей и сколько времени займут сборы. Потом вспомнил, что Гвардин храпит. Особенно сидя.

Княжинский наклонился вперёд:

— И главное… мне нужно знать, как кто-то из «стёртых с лица земли» мог уцелеть. Найдите мне правду, Владимир Карлович. Стране необходимы ответы, а я требую их от вас.

Ветер ударил в окно с неожиданной силой.

Глава 6. Земля помнит больше

Княжинский лежал в широкой холодной кровати, не замечая тепла рядом с собой. За годы власти он понял одну неприятную вещь: ошибочно было думать, что она избавляет человека от одиночества. Чем больше людей вокруг называли его Государем, тем меньше оставалось тех, кто мог просто сказать ему: «Виктор».

Рыжеволосая женщина лежала рядом, устроив голову у него на плече. Правой рукой она лениво проводила пальцами по краю его рубашки, будто давно знала, какие жесты ему нравятся, а какие лучше не делать. На её лице играла игривая улыбка.

Она хорошо изучила его характер. Знала, когда можно заговорить первой, когда лучше промолчать и сколько тепла можно позволить себе рядом с человеком, который привык, что все вокруг ждут его приказов.

Ей казалось, что она понимает границу. Княжинский не спешил разубеждать её. Ему вообще нравилось наблюдать, как люди пытаются нащупать пределы дозволенного. В постели это было особенно заметно: как быстро человек забывает о роли, которую играет, и что именно выдаёт, когда перестаёт за собой следить.

И всё же покой длился недолго.

Раздался ровный настойчивый стук.

Княжинский не вздрогнул, а лишь коротким, небрежным жестом указал женщине на боковую дверь.

Она поднялась и начала одеваться не спеша. Нарочито не спеша.

Щека Княжинского заметно дёрнулась, но он промолчал. Такие мелочи запоминались лучше всего: сегодня — лишняя секунда перед дверью, завтра — лишнее слово, сказанное без разрешения. Люди редко замечали момент, когда переступали черту.

Наконец она вышла, и дверь мягко закрылась, оставив после себя тонкий запах духов.

— Войдите, — бросил он.

Фон Браун держался прямо. Лицо советника было собранным и строгим. На долю секунды он покосился в сторону боковой двери и тут же снова посмотрел на Императора.

Княжинский внимательно рассматривал фон Брауна — советник ждал распоряжений без единого лишнего движения.

— Ваше Величество, — начал он, — всё готово к отправлению. Мы выезжаем сегодня же.

Император коротко, по-военному кивнул и накинул халат. Невысокий рост он компенсировал прямой, жёсткой осанкой.

— Я должен знать обо всём. Если найдут хоть что-то, докладывать немедленно.

Он посмотрел на советника пристально.

— Разумеется.

И этого оказалось достаточно — фон Браун откланялся и вышел.

Любовница вернулась так же тихо, как и ушла. Женщина пересекла комнату, и шёлк её халата едва слышно прошелестел по ковру. Затем она опустилась перед Княжинским на колени, словно никакой заминки не было.

— Удалось задержать Императрицу? — спросила она мягко.

— Да, но это уже не важно.

Она наигранно прищурилась.

— Как же… не важно?

Княжинский не ответил, перестав её слушать. Мысли вернулись к покушению и людям, которые могли стоять за ним.

— Я благодарна за ваше внимание, — прошептала она, проводя тонкими пальцами по его бороде. — Я всего лишь скромная девушка… никому не нужная…

— Скромная? — Княжинский перехватил её пальцы. — Ты никогда не была кухаркой при Абрамовых.

Веснушчатое лицо дрогнуло лишь на мгновение. Она хорошо умела скрывать эмоции, но от Императора не ускользнуло и это.

Женщина отбросила край халата и вальяжно устроилась на кровати.

— Меня никто не замечал… — выдохнула она так тихо, что слова растворились в воздухе. — Тогда и сейчас.

Она ещё не успела договорить, а Княжинский уже поднялся. От прежней улыбки не осталось и следа.

— Мне нужно работать, — произнёс он твёрже. — Уходи.

— Виктор, я всего лишь хотела… — начала она, вставая с кровати.

Освободившись от остатков одежды, она опустилась у его ног, пытаясь смягчить его настроение, но он не взглянул на неё.

Она не сказала ничего такого, что могло его рассердить. Но раздражение уже появилось. Княжинский всегда особенно тяжело переносил не ошибки, а несвоевременность. Даже невинное слово, сказанное не в тот момент, могло показаться ему вызовом.

— Не сейчас. Позже. Когда мне не нужно разбирать дела, которые важнее твоих жалоб.

Она опустила взгляд, подняла с пола шёлковую накидку и вышла, аккуратно притворив дверь.

Княжинский не обернулся и, когда шаги в коридоре окончательно стихли, снова вернулся к документам.

***

Возле одного из флигелей дворца фон Брауна ждали двое.

Марков стоял у стены, сложив руки за спиной. Он выглядел так, будто мог простоять на этом месте ещё несколько часов и не заметить разницы. Гвардин, напротив, уже несколько раз прошёл от кареты к воротам и обратно, не находя себе места.

— Вы уверены, что нужно ехать сейчас? — первым нарушил тишину Гвардин. — Вьюга… дорога плохая.

Фон Браун застёгивал перчатки с привычной аккуратностью. Обычно он делал это медленно, почти машинально, но сегодня пальцы двигались быстрее.

— Мы едем, — сказал он. — Чем раньше начнём, тем лучше.

Гвардин коротко кивнул:

— Как прикажете, господин советник.

Возницы уже держали поводья наготове.

Фон Браун первым поднялся в карету, следом заняли свои места остальные. Дверца захлопнулась, и через мгновение кортеж тронулся.

За окном дворец постепенно исчезал в снежной дымке. Дорога оставалась тяжёлой: колёса вязли в размокшем снегу, а лошади шли медленнее обычного, осторожно выбирая путь.

***

Едва экипаж миновал последние дворцовые ворота, всё вокруг изменилось. Снег постепенно редел, превращаясь в серую кашу на обочинах, а колёса всё чаще проваливались в глубокие следы старых повозок. Лес по обе стороны дороги стоял неподвижно.

Некоторое время ехали молча.

— Странное место, — наконец произнёс Гвардин, понизив голос. — Здесь всегда так тихо?

— Ты что, боишься? — усмехнулся Марков.

— Нет, — слишком быстро ответил Гвардин.

Фон Браун, не вмешиваясь, смотрел вперёд.

Чем глубже они уходили в чащу, тем заметнее он менялся: сидел по-прежнему прямо, но плечи то каменели, то опадали, словно даже ткань сюртука чувствовала напряжение.

Дорога была долгой. Марков молчал, Гвардин время от времени пытался заговорить, но быстро замолкал, не находя подходящей темы. Фон Браун давно заметил, что люди хуже всего переносили ожидание. Особенно тот момент, когда что-то уже должно было произойти, но ещё никто не знал, чем всё закончится. Одни начинали трепаться без остановки, другие задавали вопросы, на которые сами не хотели слышать ответы.

— Вы бы отдохнули, — неловко предложил Гвардин.

Советник перевёл на него взгляд.

— Отдых оставим тем, кто едет искать пустые ответы. Мы едем за правдой.

— Правда редко бывает благодарна тем, кто её находит, — сказал Марков, глядя в окно.

Ответа не последовало.

Фон Браун лишь плотнее запахнул сюртук.

Шум колёс убаюкивал, а бессонная ночь постепенно брала своё.

Сон пришёл почти незаметно: коридор дворца, полоса света из приоткрытой двери, чей-то голос, крик... Он шагал вперёд, почти не чувствуя ног. Тени вокруг двигались неправильно. Где-то рядом кто-то позвал его по имени.

— Фон Браун…

Он моргнул и коридор исчез. Перед ним снова была дорога.

Усилием воли Владимир Карлович подавил дрожь пальцев, стараясь, чтобы спутники ничего не заметили.

***

Когда кортеж достиг места захоронения, солнце уже клонилось к закату. Молодой лес подступал вплотную к дороге. Деревья росли тесно, закрывая собой всё вокруг, и даже свет здесь казался слабее.

Фон Браун задержался на этом месте дольше. Оно выглядело неестественно обычным для могилы людей, чья смерть изменила ход истории.

Это и тревожило его больше всего. Великие события почти никогда не выглядели великими в тот момент, когда происходили. Обычно оставались только место, несколько свидетелей и множество мелочей, которые никто не считал важными.

Местные жители появились быстро — несколько мужиков в простых тёмных одеждах вышли из леса и остановились у дороги. Они говорили вполголоса и практически не смотрели на прибывших.

— Здесь, — пробормотал один из них. — Примерно здесь… тогда было темно… мы торопились… нам сказали, что это срочно…

Он слушал обрывки фраз, а внутри стягивался стальной обруч.

Фон Браун отдал приказ:

— Вскрыть всё до основания. Каждую пядь. И если придётся рубить деревья — рубите.

Мужики приступили к работе, и через несколько часов земля стала похожа на рану — корни рвались с треском, камни ломались под ударами лопат.

Советник не отходил далеко, то и дело возвращаясь к раскопу, чтобы проверить работу с разных сторон.

Приблизившись, Гвардин молча протянул фляжку.

Фон Браун принял её и отпил. Горло обожгло, потом по груди разлилось плотное ровное тепло, возвращающее ощущение устойчивости.

Обычно он избегал чужих вещей. Не из брезгливости, а скорее из привычки всё держать под контролем. Чужие перчатки, чужие ручки, чужие привычки. В каждом таком мелком несоответствии всегда виделось что-то важное.

Но этой ночью он позволил себе отступление.

Сделав второй глоток, хотя первого уже было достаточно, фон Браун рассеянно посмотрел в сторону деревьев и замер. У самого ствола, в стороне от света, стояла детская фигура в белом. Она не приближалась и не отступала.

Стоило ему моргнуть, как фигура растворилась в темноте, едва заметно повернув голову.

— Ваша светлость! — Мужик подбежал, задыхаясь. — Кажется, нашли!

Вернув Гвардину фляжку, фон Браун последовал за ним. Сердце билось уже не в груди, а в горле.

***

Кости осторожно извлекали из земли, одну за другой. Крестьяне обращались с останками с той особенной почтительностью, какую обычно проявляют лишь к умершим родственникам. Никто не разговаривал даже шёпотом, а безмолвие нарушали лишь звон лопат, скрип холщовых мешков и редкие вздохи.

Молча наблюдая за работой, фон Браун дождался, пока все останки перенесут в походный шатёр, после чего вошёл последним.

В неровном свете настольной лампы проступали кости нескольких человек.

Часть останков сохранилась лучше: длинные кости взрослых, более тонкие и хрупкие — ребёнка. Некоторые лежали почти в том же положении, в каком их оставила земля, другие уже перемешались от времени и влаги. На поверхности оставались следы грунта; тёмные пятна земли забились в углубления костей.

По размерам можно было определить немногое, но и этого хватало, чтобы понять, что здесь действительно были похоронены члены семьи.

Склонившись над останками, фон Браун принялся изучать то, что сохранила земля. А сохранила она меньше, чем хотелось бы, но больше, чем предполагали те, кто рассчитывал навсегда скрыть произошедшее. От одежды остались отдельные фрагменты ткани, потемневшие и почти сросшиеся с грунтом. Металл уцелел лучше: застёжки, пуговицы, небольшой элемент украшения.

Каждая находка представлялась ему свидетельством: один фрагмент ткани, одна застёжка, один предмет, который когда-то принадлежал конкретному человеку.

История запоминала имена, даты и битвы, но почти никогда — такие мелочи. Человек мог прожить всю жизнь, а после него оставалась пуговица, треснувшая чашка или письмо с пятном от чернил.

Его размышления прервало появление Гвардина и Маркова, чьи бледные лица выдавали людей, вынужденных произнести то, что боятся услышать.

— Господин советник… — сказал Гвардин. — Это всё… и здесь… меньше, чем должно быть.

Фон Браун замер, а затем вновь перевёл взгляд на останки, будто проверяя не слова Гвардина, а собственное восприятие.

— Вы уверены?

— Да.

Фон Браун ещё раз осмотрел шатёр.

— Значит, где-то их больше.

Лампы дрогнули от слабого ветра, но внутри повисла такая неподвижность, что стало слышно, как хрустит под ногтями засохшая земля.

Он коротко махнул рукой, отпуская остальных.

Оставшись один, он коснулся костей кончиками пальцев. Для осмотра хватило бы секунды, но руку он не убрал.

«Меньше, чем должно быть».

Закрыв глаза, советник отчётливо представил их лица: старшая Анна, с твёрдым взглядом, умная, внимательная; близнецы Константин и Михаил, один вспыльчивый, другой рождённый для трона; младший Иван, замкнутый мальчик, живущий на грани; и маленькая Александра…

Шумно втянув воздух, фон Браун открыл глаза.

На стенках шатра тени вытянулись, складываясь в очертания тел — одно вытянутое и неподвижное, другое согнувшееся, третье маленькое, детское. Эти силуэты он различал отчётливее, чем собственные руки.

Стоило ему накрыть останки тканью, как тени исчезли, оставив после себя лишь пустоту шатра.

Спустя несколько минут советник оказался снаружи.

Лес вокруг стоял в полной темноте: ни ветра, ни шороха. Мороз крепчал, и снег под ногами отзывался сухим хрустом.

— Марков.

Тот подошёл почти сразу.

— Кто из местных знает, что именно мы искали?

— Никто. Им велели только показать место.

— А что нашли?

Марков посмотрел в сторону раскопа.

— Видели все, кто работал.

Другого ответа он и не ожидал.

— До нашего отъезда никто из них не должен покидать это место.

— Думаете, станут говорить?

— Обязательно.

Он оглядел людей у раскопа. Обычные крестьяне, случайно оказавшиеся рядом с чужой тайной. Но достаточно было одному из них добраться до деревни, другому — до уездного города, и находка переставала принадлежать тем, кто её обнаружил.

— Никаких посыльных. Никаких писем. Заплатите им вдвое.

— А потом?

Фон Браун помолчал.

Марков ждал продолжения.

— Пока об этом знают несколько человек, мы можем контролировать информацию. Но как только она попадёт в местную полицию или газеты, начнут задавать вопросы. А за вопросами последуют люди, которым понадобятся ответы.

— Какие ответы?

Фон Браун очень медленно повернул к нему голову.

— Марков, если мне придётся ещё и вам объяснять, почему отсутствие одного тела в могиле этой семьи должно остаться между нами, дальше вы со мной не поедете.

Марков выпрямился.

— Понял, господин советник.

— Надеюсь.

Он дал понять, что разговор окончен.

Каких-то несколько часов назад эта могила была лишь точкой на карте. Теперь под тонкой тканью лежало прошлое, которое он слишком хорошо помнил живым.

И тогда память вернула его в другое время, во дворец, где свет ложился на мрамор, в коридорах звучал смех Анны, близнецы спорили, перебивая друг друга, Александра убегала от нянек, а светловолосый Иван стоял у колонны и слушал взрослых.

Глава 7. Пять лет до настоящего. Обещанная судьба

В тот летний день утро во дворце выдалось ясным, редкая роскошь для времени, когда над Империей чаще стояли тучи, чем показывалось солнце. Сквозь высокие окна столовой лился золотой свет, и старое здание дворца будто решило подарить семье Абрамовых несколько часов покоя.

Константин Абрамов не верил в подарки судьбы, но сегодня решил не искать дурных предзнаменований.

Император сидел у окна и смотрел на сад. Рядом с женой строгие черты его лица становились мягче. Он молча слушал, как Татьяна Андреевна излагала свой план, лишь единожды кивнув ещё до того, как она договорила.

— Он будет прекрасной партией, Костя, — сказала она, легко коснувшись его руки. — Мой троюродный племянник воспитан в лучших традициях высшего света. И его семья контролирует порты, которые нам сейчас очень нужны.

Константин посмотрел на неё.

— Значит, всё-таки не только Анна.

— Конечно, не только Анна. И ты это прекрасно понимаешь.

— Анне будет хорошо. Гораздо лучше, чем здесь.

«Лучше, чем здесь… Здесь — это во дворце? В воюющей стране? Рядом с нами?» — мысль неприятно кольнула.

— Она увидит мою родину. Ту, откуда меня когда-то увезли к тебе. Ты ведь и сам был там.

На губах супруги появилась тёплая улыбка.

— Для девушки её положения это настоящий рай.

Он улыбнулся в ответ. Судя по всему, решение Татьяна уже приняла, и теперь оставалось лишь сделать его общим.

— Если ты уверена, Таня… — он ненадолго замолчал. — Значит, уверен и я.

Он поднялся.

— Можешь позвать Анну. Думаю, это в первую очередь нужно обсудить с ней.

Императрица сделала знак фрейлине, и дверь отворилась.

Когда Анна неторопливо вошла, Константин задержал взгляд на дочери. Он вспомнил, как ещё недавно старшая дочь смеялась в этом же зале, не думая о политике и о долге. Сейчас перед ними стояла взрослая женщина. И в этой ранней зрелости было что-то тревожное — как стекло, с виду прочное, но готовое треснуть от малейшего удара.

Императрица велела закрыть дверь. Анна подошла к матери, и Татьяна Андреевна взяла её за руку.

— Дорогая, — начала Императрица ровным голосом, которым объявляют уже принятые решения. — Мы нашли для тебя чудесную партию.

Она выдержала короткую паузу.

— Мы искренне считаем, что ты уже готова к замужеству. А моя родина станет поистине прекрасным местом для будущей герцогини.

Дочь замерла. Константин заметил, как напряглись её плечи.

— Партию?.. Герцогиней?.. — в голосе Анны появилась дрожь, но она сразу же овладела собой. — Мама… я люблю нашу страну.

Она запнулась.

— Я не хочу уезжать.

Анна отвернулась.

— Это… разобьёт мне сердце.

Император внутренне поморщился, прекрасно зная, что сердце являлось слабым аргументом в государственном деле.

— Анна, таковы обычаи, — произнёс он строже, чем хотел. — Ты старшая в роду, а твои братья ещё молоды.

Он говорил как Император, зная, что если заговорит как отец, то непременно уступит. Анна лишь покачала головой.

— Это ваша окончательная воля?

Она посмотрела сначала на мать, затем на отца.

— Если да, то я должна предупредить, что тогда буду вынуждена уйти в монастырь. Лучше так, чем жить вдали от дома.

Императрица резко взглянула на мужа и порывисто поднялась.

— Глупости, Анна! — Её голос стал жёстче. — Ты говоришь, как ребёнок.

Она сделала шаг к дочери.

— Этот союз нужен всем. В конце концов, ты дочь Империи и служишь ей.

Анна не произнесла ни слова.

— Твоя обязанность — подавать пример братьям, а не ставить всех нас в затруднительное положение.

Константин посмотрел сначала на жену, потом на дочь.

— А если моё сердце принадлежит стране? — прошептала она. — И только ей.

Константин шагнул вперёд, позволяя себе в эту минуту быть не правителем.

— Война — не лучшее время для свадьбы, Таня… Может быть, стоит подождать.

Императрица отошла к окну.

— Нет, отступать нельзя. Нам нужен этот союз.

Анна посмотрела на отца.

Константин встретил её взгляд и вдруг пожалел о собственных словах. Не потому, что хотел взять их назад, — наоборот. Теперь дочь ждала от него продолжения, а он уже понимал, что дать ей его не сможет.

— Значит, всё уже решено? — спросила она.

— Нет, — ответил он слишком быстро.

Татьяна Андреевна повернулась к мужу.

Взгляд Анны скользнул к матери, затем снова вернулся к нему. Константину этого оказалось достаточно.

— Если вы уже выбрали для меня жизнь, хотя бы не делайте вид, что спрашивали моего согласия.

Он хотел возразить. Сказать, что ничего ещё не решено, что он действительно намерен поговорить с Татьяной, что у них есть время. Но каждое из этих объяснений сейчас прозвучало бы обещанием, которого он, возможно, не сможет выполнить.

Анна больше ничего не сказала. Не попрощавшись с родителями, она развернулась и вышла. Дверь за ней тихо закрылась.

Дочь ошиблась лишь в одном: окончательного решения пока действительно не было. Во всём остальном она поняла его правильно.

— Она напугана, — произнёс он наконец. — И имеет на это право.

Татьяна Андреевна осталась стоять у окна.

— Она молода и потому склонна путать чувство с долгом. Но это проходит, а нам не стоит потакать таким глупостям.

— Не уверен, что это просто прихоть.

Императрица наконец обернулась к мужу.

— Костя, война не оставляет нам роскоши ждать. Ты сам говорил, что на западном фронте боеприпасов хватит только до зимы.

— Говорил.

— Южные проливы закрыты. Северный путь почти перерезан. С востока везти слишком долго. Остаются их порты.

Константин посмотрел на жену.

— И герцог.

— И герцог, — подтвердила Татьяна. — Его семья может открыть нам порты и железную дорогу до нашей границы. Но они не станут рисковать нейтралитетом ради одних обещаний.

— Зато ради родства с Императорским домом станут.

Татьяна ничего не ответила. В этом и не было необходимости.

Каждый новый доклад с фронта напоминал Константину о том, что никакого равновесия давно не существовало.

— Думаю, самое разумное — пригласить герцога на бал. Осенью, к её именинам.

— Так скоро? — Император поднял брови. — Хотя бы до зимы?

— До зимы мы ждать не можем, — непреклонно ответила она. — Ты снова будешь во дворце. И присутствие всей семьи создаст нужный фон. Если к тому времени мы договоримся о помолвке, первые поставки успеют провести до того, как северный путь закроется окончательно. Неофициально это будет праздник, а фактически — представление будущего союза свету.

Константин молча прошёлся по комнате.

— Анна не будет этому рада.

— Редко кто радуется своей судьбе заранее. Зато потом привыкают.

— Но тебя никто не заставлял…

На лице Императрицы промелькнула едва различимая улыбка. Константин хорошо знал её — при посторонних Татьяна себе такой не позволяла.

Она приблизилась и провела ладонью по его гладко выбритой щеке.

— Ты тогда был молод, красив и влюблён в меня, — резюмировала она. — В таких обстоятельствах принуждение ни к чему.

Она убрала руку, и улыбка исчезла.

— Наш брак — исключение, лишь подтверждающее правило. В большинстве случаев союз держится не на чувствах, а на расчёте. И в нынешней ситуации нам нужен именно он.

Император перестал улыбаться.

— Анна станет частью этого расчёта.

— Анна всегда и была его частью, — мягко ответила Татьяна Андреевна. — Просто раньше мы этого не проговаривали вслух.

Он глубоко вздохнул.

— Ты понимаешь, что мы делаем с ней?

— Я понимаю, что, если мы этого не сделаем, — тихо констатировала жена, — с ней могут сделать гораздо худшее. История не щадит тех, кто колеблется.

Константин посмотрел в окно: сад по-прежнему был залит ярким солнцем.

В его голове решение уже складывалось, как военная операция: логично и неизбежно.

— Бал, — произнёс он. — Именины… Осень…

— Да. Пусть это выглядит как традиция. Никто не должен видеть давления.

Татьяна ждала. По её лицу Константин понял: возражения закончились, теперь выбор был за ним.

Император прикрыл глаза, а когда снова поднял их, перед Татьяной Андреевной стоял уже не отец, а Государь.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Подготовь двор. Осенью мы продемонстрируем, что будущее уже выбрано.

Он всё ещё надеялся, что когда-нибудь Анна поймёт, почему он согласился. Простит ли — другой вопрос.

***

В своей комнате Анна долго сидела неподвижно, зная, что стоит ей пошевелиться — и удержать слёзы уже не получится. Собственная комната, обычно служившая убежищем, сегодня только мешала дышать.

Когда раздался стук, она вздрогнула, и по щеке скатилась первая слеза.

Фрейлина вошла осторожно, понизив голос ещё до того, как заговорила. Анне не понравилась эта осторожность. С ней уже говорили так, будто случилось непоправимое.

— Ваше Высочество… вам письмо, — прошептала фрейлина, протягивая конверт обеими руками.

Она торопливо смахнула слезу рукавом.

Пальцы подрагивали, но стоило ей увидеть знакомый почерк с лёгким наклоном вправо, как дыхание сбилось.

Она тут же вырвала письмо, поспешно разорвала конверт, пробежала глазами первые строки и замерла. Руки перестали дрожать.

— Можешь идти.

Оставшись одна, Анна подошла к зеркалу и внимательно изучила отражение. Глаза ещё оставались покрасневшими после слёз, но причёска не растрепалась, корсет по-прежнему подчёркивал фигуру, а лёгкий румянец смягчал черты лица.

Этого оказалось достаточно.

Анна расправила плечи.

***

Оглядываясь по сторонам, Анна осторожно ступала по холодному мрамору. В этот час дальняя часть дворца почти пустовала, но даже случайная встреча могла потом обернуться ненужными вопросами.

Она не торопилась. У каждого поворота сначала прислушивалась и только потом шла дальше. Несколько раз приходилось останавливаться, пережидая далёкие шаги, пока они не стихали в другой галерее.

Ничего необычного в этом не было. Дворец жил даже ночью, и Анна давно научилась различать его звуки: знала, когда мимо проходит караул, когда где-то торопится служанка, а когда просто хлопнула дверь и можно идти дальше.

Главное было не встретить никого лишнего.

Она свернула в следующий коридор и наконец позволила себе идти быстрее.

Сегодня ей особенно хотелось поскорее добраться до нужного места. После разговора с родителями мысли путались, и всё сказанное матерью продолжало звучать в голове. Герцог, замужество, отъезд…

Но здесь, вдали от освещённых комнат и чужих глаз, всё это уже казалось не таким неизбежным.

Анна миновала ещё одну галерею и вошла в полутёмный зал. Света в нём хватало лишь на то, чтобы различать дорогу между колоннами.

Теперь можно было почти не опасаться случайной встречи. Сюда редко заходили даже днём, а в такой час — тем более.

И всё же при каждом шорохе хотелось обернуться. За последние месяцы это вошло в привычку.

«Ещё немного».

Она успела пройти лишь половину зала, когда одна из теней впереди шевельнулась.

Анна замерла.

Тёплые и уверенные руки сомкнулись у неё на талии.

Она вздрогнула лишь на миг, а затем ладони сами легли ему на плечи.

Он повернул её к себе и поцеловал осторожнее, чем ей хотелось.

— Аня…

Через плотное сукно мундира она чувствовала быстрые удары его сердца. Анна невольно улыбнулась: значит, он ждал её так же нетерпеливо.

Она прижалась ближе. Пальцы скользнули вверх, к шее, и задержались на щеке.

Он снова тихо произнёс её имя, а тёплая рука легла ей на спину, чуть ниже лопаток.

Анна потянулась к шнуровке корсета, медленно освобождая один узел за другим.

Он накрыл её пальцы своими и на мгновение остановил. Анна подняла на него глаза, но руки не убрала. Тогда он сам подхватил шнурок и продолжил начатое ею, осторожно, не торопясь.

По коже пробежала дрожь. Анна спрятала лицо у него на груди, вдохнув запах древесины и табака.

Она знала, что должна следить за временем. Скоро её отсутствие заметят, придётся придумать объяснение, вернуться в свои покои и снова вести себя так, как от неё требовали.

Но не стала, выбрав крепче прижаться к нему.

Глава 8. Пять лет до настоящего. Два лица одной тени

Цесаревич любил охоту не ради добычи, к которой привык давно. Ему нравился короткий миг перед выстрелом, когда всё вокруг переставало иметь значение, кроме цели.

Во дворце так не получалось. Там замечали каждый его шаг, запоминали слова, искали подтекст во взглядах. Иногда Константину казалось, что окружающие уже знают, каким Императором он должен стать, и только его самого забыли спросить.

Здесь не спрашивал никто.

Под копытами ломались тонкие ветви, в кронах беспокойно перекликались птицы. Константин ехал впереди и не оборачивался. В том, что Михаил держится позади, можно было не сомневаться. Младший брат поступал так с детства: никогда не лез первым, не спорил за право вести, не пытался отнять чужое внимание. Порой Константину хотелось нарочно замедлиться, чтобы просто посмотреть, что сделает Михаил, если перед ним внезапно никого не окажется. Но, разумеется, он ни разу этого не сделал.

— Ты опять слишком разогнался, — донеслось сзади.

Константин усмехнулся, не оборачиваясь.

— А ты опять слишком медленно едешь.

— Я еду следом за тобой.

— Значит, это твоя ошибка.

— Одна из многих.

Между деревьями мелькнул олень, и всё лишнее исчезло.

Константин вскинул ружьё раньше, чем егеря успели подать знак.

Выстрел прокатился между стволами.

Олень сделал ещё несколько шагов, передние ноги подломились, и тело тяжело ушло в траву.

«Попал».

Короткого удовлетворения хватило ровно до того момента, пока рядом не остановился Михаил.

Брат спешился и осмотрел добычу.

— Снова раньше всех, — заметил он. — И без расстояния.

Константин опустил ружьё.

— Зато не промахнулся.

— Это твой любимый довод.

— Потому что он работает.

— Пока да.

Уголок рта Михаила дрогнул. Константин уже знал, что сейчас последует замечание, которого никто не просил.

— Бывает, что за спешку платят дороже, чем за промедление.

— А бывает, что пока ты думаешь, олень уходит.

Михаил посмотрел на лежащую в траве тушу.

— Этот, кажется, был готов подождать.

Константин позволил себе улыбку. Подобная фраза от наставника вызвала бы раздражение, от отца — желание немедленно доказать обратное, но с Михаилом было хуже. Он не поучал, а просто и естественно произносил вслух то, о чём Константин сам успевал подумать за секунду до.

— Когда-нибудь я возьму тебя на охоту и запрещу разговаривать.

— Ты каждый раз так говоришь.

— Когда-нибудь получится.

Цесаревич перекинул ружьё удобнее и первым направил лошадь обратно.

На этот раз Михаил снова оказался позади, так было привычнее.

***

К дворцу они вернулись уже в сумерках. Последний свет ещё держался в высоких окнах, но Константину хватило одного взгляда на знакомый фасад, чтобы лес остался позади вместе с той редкой свободой.

Быстрым движением он спрыгнул с лошади, передал поводья слуге и стянул перчатки.

Михаил спешился следом и, проходя мимо, протянул ему вторую перчатку.

Константин посмотрел сначала на неё, потом на собственную руку.

— Где ты её нашёл?

— Там же, где нахожу всё, что ты теряешь.

— Я её не терял.

— Конечно. Ты просто оставил её в лесу навсегда.

Константин забрал перчатку.

— Именно поэтому ты мне и нужен.

— Наконец-то признался.

Во дворе его сразу окружил привычный шум: принимали оружие, егеря перекликались со слугами, наставнику уже докладывали о результатах охоты. Константин намеренно перестал различать отдельные голоса.

Он уже направился к дворцу, рассчитывая добраться до своих покоев прежде, чем его успеют чем-нибудь занять.

— Ваше Высочество.

Константин остановился.

«Разумеется».

Наставник протянул ему гербовый конверт.

— Её Императорское Величество просит вас незамедлительно явиться в гостиную.

Константин посмотрел на печать. Можно было не вскрывать. Подобные конверты от матери практически никогда не приносили новости, а чаще напоминали об обязанностях, о которых он и без того прекрасно помнил.

— Просит? — Он покрутил конверт в руках. — Как мило. Значит, сегодня будет разговор о моём воспитании.

Рядом Михаил приподнял бровь. С братом вообще редко требовалось договаривать до конца.

— Или о твоём опоздании.

— Я не опоздал.

— Ты должен был вернуться час назад.

Константин повернулся к нему.

— И давно ты считаешь время за меня?

— Примерно с тех пор, как понял, что сам ты этого делать не собираешься.

Михаил стал серьезным.

— Хочешь, я схожу? — спросил он.

Предложение было заманчиво удобным. Настолько, что правильнее всего было бы немедленно отказаться. Но он не смог.

— В прошлый раз ты говорил, что это в последний раз.

— Я передумал.

— Так быстро? — усмехнулся Цесаревич. — Ты становишься удивительно гибким. Мать будет довольна.

— Я гибкий ровно настолько, чтобы тебе не пришлось объяснять потом, почему ты в который раз сказал лишнее.

Константин улыбнулся.

— Ты ждёшь, что я буду умолять?

— Простое «пожалуйста» уже было бы началом.

Константин театрально вздохнул.

— Пожалуйста, о мудрейший из нас, избавь меня от очередного разговора о выдержке, долге и правильной осанке.

Михаил покачал головой:

— Ты неисправим.

— Зато предсказуем.

— Это сильно облегчает мне жизнь.

— Не заметно. Ты постоянно чем-то обеспокоен.

Михаил посмотрел на него дольше обычного.

— Есть причины.

— И большинство из них, полагаю, я?

— Большинство? Нет.

Константин прищурился.

— Какая щедрость.

Михаил уже собирался уйти, но остановился:

— Если меня будут отчитывать за твоё поведение, я расскажу всё.

— Передай, что я глубоко раскаиваюсь.

— Во всём сразу?

— Не преувеличивай. Только в том, о чём она уже знает.

На этот раз Михаил действительно улыбнулся, а затем исчез за дверями дворца.

Ещё мгновение Константин смотрел вслед брату с привычной усмешкой. Но как только двери закрылись, улыбка исчезла.

Они привыкли считать подобные случаи шуткой между братьями — Михаил заменял его на скучных встречах, Михаил спасал его от материнского недовольства, Михаил делал то, что Константину не хотелось делать. Но всё чаще в такие моменты Константин ловил себя на странном ощущении: вместе с облегчением приходила тревога, которой он не хотел давать название.

***

В гостиную Императрицы Михаил вошёл Цесаревичем. Судя по тому, как равнодушно скользили по нему взгляды, никто не заметил подмены.

Михаил держал голову чуть выше обычного, копируя порывистую походку брата и ту особую жёсткость в плечах, которую за годы научился воспроизводить почти без усилий.

С походкой было сложнее всего. Константин всегда входил в комнату так, словно уже знал, зачем пришёл, даже когда понятия об этом не имел.

Императрица подняла глаза на сына. Эту манеру он хорошо знал — именно так смотрели на наследника.

— Анна снова бунтует, — начала она. — Она не до конца понимает, что своими капризами может разрушить союз, который мы строили поколениями. Если она погубит наше дело, ответственность ляжет в том числе и на тебя как на будущего Императора.

Михаил кивнул.

Императрица перелистнула лежавшие на столике бумаги и продолжила:

— Ты поговоришь с ней и объяснишь, что долг важнее чувств. Монастырь — это не романтическая выходка, а сырые стены и промозглые кельи. Ты её будущий Государь, и Анна обязана тебя слушать.

— Да, матушка, — ответил Михаил, точно воспроизведя интонацию Цесаревича. Он специально чуть опустил плечи и склонил голову.

Главное было не добавить ничего от себя. Константин непременно добавил бы — и именно поэтому брат сейчас стоял здесь вместо него.

Императрица всмотрелась в его лицо.

— Прекрасно. Как прошла охота?

— Удачно, — спокойно ответил он. — Но сегодня мне повезло меньше.

— Меньше? — Она удивлённо приподняла бровь. — Ясинский только что рассказывал о лосе. Или это был олень?

Михаил задержал дыхание, незаметно вытирая вспотевшую ладонь о полу мундира.

— Был зверь, да, — кивнул он. — Слишком близко вышел. Мне не пришлось целиться. Такое трудно назвать настоящей удачей.

Императрица удовлетворённо откинулась в кресле.

— Добыча есть добыча. Главное — результат.

Она поправила манжету перчатки и добавила уже мягче:

— Тебе стоит чаще бывать рядом с Ясинским. Он хвалил твою выдержку.

— Передам ему благодарность, — ровно произнёс он.

Выдержку Константина сейчас хвалили Михаилу. Оставалось надеяться, что брат хотя бы оценит иронию.

Она ещё раз внимательно изучила сына, словно сверяя что-то про себя:

— И не откладывай разговор с сестрой.

— Разумеется.

Он поклонился и вышел в коридор.

За дверью Михаил ослабил воротник, но воздуха всё равно не хватало. Первый раз за бесчисленные подмены ему захотелось снять с себя не только мундир.

***

Цесаревич медленно прошёл вдоль комнаты. За годы он настолько привык к её порядку, что обычно переставал его замечать. Благородные ткани, охотничьи трофеи, карты на стенах, мебель, расставленная с навязчивой симметрией, — ни одна вещь не оказывалась здесь случайно.

У письменного стола Михаила он задержался. Книги стояли ровно, бумаги были собраны в аккуратную стопку. Константин провёл пальцем по краю столешницы. Если бы брат завтра вдруг уехал, отсюда толком нечего было бы забирать. Эта мысль и раньше его озадачивала. Михаил жил здесь с ним с детства, но так и не присвоил себе полностью ни одного угла. Ни безделушки, оставленной без причины, ни вещи, которую хранят вопреки её бесполезности.

Константин однажды подарил ему бронзовую фигурку лошади исключительно потому, что пустой стол раздражал уже его самого. Через неделю фигурка исчезла. Михаил уверял, что просто переставил её в более подходящее место. Где находилось это место, Константин так и не выяснил.

Он двинулся дальше, невольно усмехнувшись тому факту, что на собственной половине комнаты подобная сдержанность заканчивалась.

Резное дерево, оружие в чеканных ножнах, карты в тяжёлых рамах. Он подошёл к одной из них и поправил сбившийся угол. Карта прекрасно висела бы и без рамы, а оружие не стало бы хуже без чеканки. Он это знал и всё равно выбрал именно такие.

Цесаревич оглянулся на половину брата и поймал себя на неожиданном наблюдении: брату было достаточно знать, кто он, когда Константину всегда требовались доказательства.

Константин ходил от окна к столу и обратно, привычно перебирая пальцами ножны охотничьего ножа. Михаил задерживался, и с каждым новым кругом ожидание раздражало сильнее.

Он мог бы сам пойти к матери. Мог и сегодня, и в прошлый раз, и ещё раньше. Но всякий раз находилась вполне разумная причина отправить вместо себя Михаила.

Разумеется, дело было не в страхе. Михаил просто умел говорить с ней иначе.

Константин остановился у окна. Во дворе уже зажигались первые огни, один за другим обозначая дорожки и подъезды.

За спиной послышались шаги. Он вздрогнул и резко обернулся.

— Ну?

Михаил остановился у порога и принялся расстёгивать мундир. Не спеша, пуговицу за пуговицей.

— Твоя мать чуть меня не поймала.

Константин сразу улыбнулся.

— Наша мать.

— Нет. После сегодняшнего — твоя.

— Что случилось?

— Она спросила про охоту.

— И?

Михаил наконец посмотрел на него.

— И я сказал, что мне сегодня повезло меньше.

Константин несколько секунд молчал.

— Ты забыл про оленя?

— Я его не убивал.

— Но сегодня ты был мной.

— Спасибо, я понял это примерно в тот момент, когда она спросила, был ли это лось или олень.

Константин рассмеялся.

— И как ты выкрутился?

— Сказал, что он вышел слишком близко и мне почти не пришлось целиться.

— Неплохо.

— Знаю.

— Даже похоже на меня.

— Вот это как раз меня и беспокоит.

Константин отвернулся от него. Мундир сидел безукоризненно — пожалуй, слишком хорошо для вещи, которую брат носил вместо него.

Наблюдение ему не понравилось.

— Всё как всегда, — ответил Михаил. — Анна, монастырь, долг, семья. Ничего нового.

Константин фыркнул и опустился в кресло.

— Значит, всё идёт как надо.

Он произнёс это нарочито легко и сразу осознал, что переигрывает.

Михаил не сел.

Константин подождал, но брат продолжал стоять напротив. Эту его манеру он терпеть не мог: Михаил умел молчать так долго, что собеседник начинал объясняться без единого заданного вопроса.

На этот раз Константин решил не доставлять ему такого удовольствия.

— Что?

— Ничего.

— Миша.

— Я молчу.

— Вот именно.

Брови брата приподнялись.

— Теперь тебе мешает даже это?

— Когда ты так молчишь — да.

На мгновение между ними вернулось что-то привычное, почти детское. Но Михаил не улыбнулся.

— Вот это меня и удивляет, — произнёс наконец Михаил. — Почему ты снова просишь меня говорить с матерью вместо себя?

Константин поднял на него глаза.

— Потому что ты умеешь слушать. И потому что тебя она пока ещё слышит. Или тебе больше нравится, когда я прихожу к ней и превращаю разговор в очередное сражение?

— Это твои обязанности, — ответил брат. — Ты наследник, и рано или поздно тебе придётся самому вести такие разговоры.

Улыбка появилась и исчезла.

— Ты говоришь так, будто я об этом забываю.

— Иногда именно так и выглядит.

Пальцы легли на резьбу соседнего кресла. Он медленно провёл ими по дереву, выигрывая несколько секунд. Ответ у него был. Но не тот, которым он собирался делиться.

— Ты прекрасно знаешь, что у меня есть другие дела.

— Настолько важные, что ради них ты снова позволяешь мне занимать твоё место?

Константин резко повернулся.

— Не преувеличивай.

— Разве?

Михаил сделал шаг вперёд.

— Ты просишь меня говорить с матерью, просишь объяснять её решения Анне.

Раздражение Михаил обычно прятал лучше. Сейчас оно выдало себя в резкости следующей фразы:

— И всё это время ожидаешь, что никто не спросит почему.

Константин помедлил с ответом.

— Есть вещи, о которых не кричат в коридорах дворца.

— Тогда скажи мне здесь, наедине.

— Михаил…

— Нет.

Одного этого слова хватило, чтобы Константин мысленно перестал искать очередную отговорку.

— Я всегда помогал тебе хотя бы потому, что ты мой старший брат. А ещё потому, что знаю тебя лучше остальных, но даже я больше не хочу идти вслепую.

Константин усмехнулся, но Михаил не поддержал его.

Это было непривычно. Обычно хотя бы один из них оставлял другому возможность свести разговор к шутке.

Михаил посмотрел на него с явным вызовом.

— Если это очередной твой ход, я должен хотя бы понимать, на каком поле мы играем.

Несколько секунд Константин молчал. За долгое время тайна успела обрасти таким количеством осторожности, что теперь любое лишнее слово казалось опасным.

— Возможно, — произнёс Константин наконец, — однажды я скажу тебе больше.

Он помедлил.

— Возможно, покажу.

Михаил кивнул.

— Хорошо.

Он направился к выходу, но на полпути остановился.

— Но разговор с Анной тебе всё равно предстоит.

Константин промолчал.

— И я больше не стану подменять тебя собой, пока не пойму, ради чего ты снова отступаешь.

Брат не повысил голоса и не вложил в последние слова ни упрёка, ни злости. От этого они попали точнее, чем Константину хотелось признать.

— Миша.

Он остановился, но не обернулся.

На языке вертелось что-нибудь привычное, насмешливое, способное вернуть их обоих туда, где всё ещё было просто. Константин так ничего и не сказал.

Цесаревич отвернулся к окну. Снаружи дворец продолжал жить заведённым порядком: по галерее проходили слуги, из соседних покоев доносились голоса, внизу перекликалась прислуга.

С Михаилом ему никогда не приходилось следить за каждым словом, но сейчас Константин хотел только одного — чтобы брат поскорее ушёл.

Глава 9. Пять лет до настоящего. Первый жест

За дворцом тянулся парк, в котором дышалось куда легче, чем в мраморных залах. Свежий воздух, тишина и редкая возможность остаться вдали от бесконечных уроков казались подарком.

Но даже прогулка по парку требовала разрешения. В четырнадцать лет это казалось особенно несправедливым: достаточно взрослый для шпаги, но недостаточно — чтобы самому решить, куда идти. Очередное замшелое правило.

Наставник Ивана — Юрий Владимирович Ясинский — двигался размеренно. Несмотря на возраст, шпагу он держал твёрдо — куда твёрже, чем князь свою.

— Стойка, Ваше Высочество… — бормотал старик. — Ноги. Ноги — это корень. Без корня удар пустой… Ещё раз.

Иван попытался выпрямиться, но плечи снова ушли вперёд, а рука на эфесе дрогнула.

— Не спешите, — произнёс Ясинский, прищурившись. — Вы всё время спешите, будто боитесь опоздать.

— Я не боюсь, — быстро ответил Иван.

Старик усмехнулся, но без насмешки, скорее устало.

— Конечно. Наследникам вообще не положено бояться. Им положено побеждать.

Он шагнул ближе и бережно поправил положение локтя Ивана.

— Но шпаге всё равно, кто вы, — добавил он. — Она слушается только тела. А тело не любит, когда им командуют через страх.

Иван сжал зубы и атаковал.

Удар вышел резким, но неточным. Ясинский легко отбил его, не меняя положения ног.

— Видите? — заметил он. — Вы бьёте не туда, куда смотрите. Всё думаете о том, что будет после.

— А разве не так нужно? — вспыхнул Иван. — Меня с детства учат думать наперёд.

Ясинский ненадолго замолчал, затем опустил шпагу.

— Думать — да, — проговорил он неторопливо. — Но есть вещи, которые нельзя прожить заранее. Первый шаг. Первый выбор. Их либо совершают, либо нет. А если слишком долго просчитывать последствия, кто-то другой обязательно сделает это за вас.

Иван взглянул на наставника исподлобья.

— Вы говорите так, будто это не просто схватка.

— Так и есть, — кивнул Ясинский. — Это учебный бой. Здесь видно, кто привык ждать удара, а кто живёт с пониманием, что он неизбежен. Первые выживают. Вторые… чаще становятся историей.

Он сделал шаг назад и устало выдохнул:

— На сегодня хватит. Мне нужно передохнуть.

Ясинский отвернулся, давая ясно понять, что разговор окончен.

Иван ещё несколько секунд стоял, а затем неожиданно для самого себя пошёл не к дворцу, а в сторону старых аллей.

Миновав клумбы, он нырнул между кустами и вскоре оказался у полузабытого крыла дворца, куда обычно заглядывали только слуги. Здесь пахло хлебом и копотью, и он сразу отметил, что в его собственных покоях никогда не пахнет едой.

Иван остановился на пороге и вдохнул полной грудью. Он уже собирался вернуться, потому что великому князю не пристало находиться здесь, когда услышал мелодию. Тонкую, тихую, но удивительно чистую.

Он пошёл на звук.

***

В летней кухне кружилась стройная загорелая девочка с длинной каштановой косой через плечо. Иван прикинул, что она примерно его ровесница, хотя, возможно, чуть старше.

В руках у неё была щётка, но обращалась она с ней совсем не по назначению — то подхватывала, как веер, то взмахивала над головой, словно танцевальной лентой.

Девочка негромко напевала и, похоже, была совершенно уверена, что здесь никого нет.

Иван замер у стены, не решаясь обозначить своё присутствие. Колосок во рту он держал на манер сигары, потому что так собственное лицо казалось ему взрослее, особенно если слегка прищуриться.

Девочка скользила между столами, задела бедром лавку, сама рассмеялась своей неловкости и продолжила танцевать. Стало интересно, долго ли человек может быть таким, когда уверен, что на него никто не смотрит. Иван даже не помнил, когда сам в последний раз был уверен в подобном. Наверное, поэтому смотреть на неё оказалось так интересно.

Он и не заметил, когда перестал перекатывать колосок между зубами. Нужно было либо уйти, либо наконец дать о себе знать, но оба решения казались одинаково неудачными.

Иван наклонился вперёд, и девочка заметила движение.

Щётка выскользнула из её рук, задетый стол дрогнул, а глиняный кувшин качнулся и разбился о каменный пол. От последовавшего грохота Иван вздрогнул и тут же почувствовал себя виноватым, хотя ничего не сделал.

Она ахнула и упала на колени, торопливо собирая осколки голыми руками. Она двигалась с такой отчаянной поспешностью, что Иван не сразу понял причину. Она боялась не разбитого кувшина.

Он подошёл ближе.

Девочка вскинула голову и, не успев подняться, неловко поклонилась. Несколько секунд назад она танцевала со щёткой и смеялась сама с собой. Теперь же смотрела на него снизу вверх широко раскрытыми карими глазами, ожидая неизвестно чего.

Приоткрыв рот, она запнулась:

— Пр-простите, Ваше Высочество… я…

Дальше слова утонули в страхе.

Но прежде чем Иван успел ответить, из задней двери кухни появилась широкоплечая кухарка с раскрасневшимся от жара лицом. Она держала мокрую тряпку, поднятую словно плеть.

— Ах ты безрукая!.. — начала она.

Кухарка уже замахнулась тряпкой, ещё не разобравшись, что произошло. Но, заметив Ивана, она тут же опустила руку и растянула губы в приторной улыбке.

— Батюшки! Ваше Высочество, простите, что такая неуклюжая девчонка вас потревожила!

Она слегка поклонилась, не выпуская девочку из виду.

— Я уж её…

Девочка не отступила и не попыталась оправдаться, только сильнее прижала руки к груди.

Иван посмотрел на осколки, затем на поднятую тряпку кухарки. Дальше думать было не о чем.

Он сел прямо на каменный пол и принялся собирать кувшин.

Женщина застыла.

— Ваше… Ваше Высочество! Нельзя! Это не… не ваша работа!

— Я разбил. Значит, я и уберу.

Ложь получилась неожиданно простой. Возможно, потому что он ни секунды не чувствовал себя обманщиком.

Кухарка раскрыла рот, как будто все слова, которые она когда-либо знала, разом исчезли.

А кареглазая девочка робко улыбнулась. Сначала одними глазами и только затем уголками губ.

Глава 10. Пять лет до настоящего. Девочка, которая не знала правил

Поджав ноги под подол платья, Александра сидела на ковре. Спину она держала прямо — иначе настоящее чаепитие не получалось.

Она неторопливо расставляла сервиз и старалась растянуть это утро как можно дольше.

Детская была залита мягким светом. Он ложился на фарфоровые блюдца, крошечные чашечки с золотой каёмкой и гладкие лица кукол, рассаженных полукругом.

— Нет-нет, — сказала она ласково, поправляя голову одной из кукол. — Вы же леди, а леди так не сидят.

Кукла, разумеется, не возразила.

— Вот и хорошо.

Александра удовлетворённо улыбнулась.

— Видите? — Она посмотрела на остальных. — Совсем не сложно, если постараться.

Она подвинула чашку на столике, потом ещё немного и наклонила голову.

Нет. Всё-таки криво.

Ещё немного.

Вот теперь правильно.

Было очень важно, чтобы расстояние между чашками оставалось одинаковым, чтобы ручки смотрели в одну сторону, и чтобы никто не опоздал.

С правилами вообще не было никакой закавыки, если придумываешь их сам. Если же какое-нибудь правило становилось глупым, его всегда можно было поменять.

— Наконец-то можно пить чай, — подытожила она.

Но леди Адель с бантиками всё-таки опоздала. Александра рассадила уже всех остальных и только теперь заметила, что та осталась лежать на подоконнике.

— Ой.

Схваченная кукла села к остальным.

— Леди Адель, — обратилась она к кукле, наклоняясь ближе. — Вы опоздали.

Она задумалась. Выгонять гостью с чаепития не хотелось.

— Впрочем, нет. Это часы сегодня идут медленно. Значит, вы пришли вовремя.

Так было гораздо лучше.

Довольная своей находчивостью, девочка взялась за следующую куклу.

— А вы, — продолжила она уже строже, — смотрите в окно. А сейчас нужно не в окно. Сейчас у вас гости.

Она вздохнула, подражая взрослым.

— Иногда так трудно, — призналась она куклам. — Если за всеми не следить, всё сразу становится… неправильным.

Вообразив, что наливает чай, Александра осторожно наклонила пустой чайник и задержала его в воздухе, опасаясь пролить невидимую каплю.

— Осторожно, — прошептала она самой себе.

Она поправила чашку ещё раз.

Дверь тихо открылась.

— Аликс, милая, — мягко позвала няня. — Твоя матушка ждёт тебя.

Несколько секунд она не отвечала, надеясь, что, если не обернётся, то время остановится.

Наклонившись к ближайшей кукле, она быстро прошептала:

— Я ненадолго. Вы ведь подождёте?

Няня подошла ближе.

— Александра.

Девочка вздрогнула, повернулась, и на её лице тут же появилась та самая послушная улыбка, которая обычно нравилась взрослым.

— Иду я, иду, — отозвалась она.

Поднявшись, она расправила платье и позволила няне взять себя за руку.

У двери Александра всё-таки обернулась. Вдруг за это время что-нибудь случится? Леди Адель опять опоздает или кто-нибудь опрокинет чашку.

— Я вернусь. Пожалуйста, никуда не уходите.

Куклы остались сидеть неподвижно.

***

Стоило войти в гостиную Императрицы, как Александра сама выпрямила спину и перестала теребить юбку.

Она присела в реверансе, сосредоточившись на двух вещах сразу: не наступить на подол и правильно сложить ладони. Почему нельзя было просто сказать матери «доброе утро», оставалось совершенно непонятно.

Мать подошла и поцеловала её в лоб, и все правила сразу стали неважными.

Александра тут же прильнула к ней. С матушкой так разрешалось, по крайней мере пока рядом не было гостей.

— Аликс, — начала Императрица ровно, но мягче обычного, — сегодня нам нужно поговорить о твоём образовании.

Пальцы Александры принялись выводить узоры на голубой ткани платья. Пока руки были заняты, можно было позволить себе ещё несколько секунд молчания.

Императрица сделала вид, что не замечает этого жеста.

— В восемь лет Анна знала три языка. И ты должна её догнать, потому что и от тебя будут ждать не меньшего.

Почему ей обязательно нужно было догонять Анну? Вот ещё глупости. Анна была Анной, Александра — Александрой.

— С завтрашнего дня с тобой будет заниматься фройляйн Штриц. Чистописание, арифметика, основы истории, языки… Всё, что положено.

— М-мм, — рассеянно протянула Аликс, будто речь шла вовсе не о ней.

Она слегка потянула нитку на рукаве, тестируя, насколько та поддаётся.

— Аликс. Я с тобой разговариваю.

Александра вздрогнула. Пальцы замерли, и она подняла глаза на мать.

— Я знаю, что тебе это не понравится, — произнесла Императрица тише. — И знаю, что ты не привыкла, когда тебе что-то навязывают.

Нитка на рукаве натянулась до предела.

— Но ты должна понять одну вещь, моя девочка. В этом доме никто не растёт просто так. Даже ты.

Губы Александры дрогнули.

— Я не хочу, — выпалила она.

«Вот. Всё-таки ляпнула».

Мать выпрямилась.

— А я и не спрашиваю. Моя обязанность — подготовить тебя к жизни, а не сделать счастливой именно сейчас.

Рука Императрицы церемониально коснулась её волос, и Александра замерла.

— Ты умна, Аликс. И очень упряма. А это опасное сочетание, если его не направить.

«Опасное».

Вот ещё. Никакая она не опасная. Просто не хочет делать всякую ерунду только потому, что так положено.

— Фройляйн Штриц начнёт занятия уже утром. И я ожидаю от тебя благоразумия.

Александра кивнула. Продолжать было бесполезно. Матушка уже всё решила, а взрослые особенно любили правила, которые придумали сами.

Оставалось сделать такое лицо, будто Александра тоже со всем согласна. Обычно этого хватало.

В этот момент открылась дверь, и девочка сразу узнала шаги отца.

— Папа!

Она вскочила и бросилась к нему, запутавшись на ходу в собственном подоле.

— Моя дорогая… Ты уже занята чем-то важным? Что за красивое платье!

Александра тут же принялась вертеться перед отцом, демонстрируя подол и рассказывая про чаепитие с леди Адель, перескакивая с одного на другое и вспоминая главное уже после того, как начинала следующее. При нём не приходилось помнить, куда девать руки и достаточно ли прямо она сидит.

Императрица жестом подозвала няню.

— На сегодня достаточно.

— Я ещё папе не показала, как моя кукла…

Александра надула губы.

— Вы сможете показать завтра, Ваше Высочество, — мягко напомнила няня.

Александра нехотя выпустила отцовскую руку.

«Завтра» являлось одним из тех взрослых слов, которыми обычно заканчивалось всё интересное. Но папа никуда не уезжал, а значит, завтра действительно существовало.

***

Огромные полотна предков смотрели со стен так внимательно, что Александре становилось не по себе. Особенно один усатый прадед в красном мундире. Усы у него торчали в стороны, а сам он смотрел так, будто Александра лично была виновата во всех бедах Империи.

От этого хотелось держаться ближе к няне.

Коридоры дворца тянулись длинными высокими галереями. Они шли мимо кабинетов, где вполголоса обсуждали войны и налоги, мимо закрытых дверей, из-за которых тянуло табаком и доносились тихие мужские голоса.

Косички подпрыгивали у неё на плечах, и Александра старательно обходила чёрные мраморные вставки на стыках белого мрамора.

— Я не хочу учиться, — после долгого обдумывания выпалила она. — Учиться скучно. И фройляйн наверняка тоже скучная. Наверняка худая, сухая, как старая вобла, и всё время говорит: «Александра, сядьте прямо». И буквы скучные. Всё это!

— Вы её ещё даже не видели, — напомнила няня.

— Ну и что? Вот увидите. Такая и будет.

— Все дети учатся, — терпеливо напомнила няня. — Даже царские.

Александра не планировала капитулировать так скоро:

— Если бы я была Императрицей, я бы издала закон о том, что девочек нельзя заставлять учиться. Им можно будет только играть, гулять и делать то, что они хотят. И этого будет достаточно.

Прозвучало с такой уверенностью, будто указ уже лежал на её столе и ждал подписи.

Няня усмехнулась.

— Чтобы стать Императрицей, Вашему Высочеству для начала неплохо бы окончить хотя бы курс истории.

— История пишется теми, кто правит, — немедленно возразила Александра. — Так говорит отец. Государь — Божий помазанник и не обязан сидеть над книгами, как гимназист.

— Возможно, — мягко согласилась няня, — но вы, между прочим, пятая в очереди на престол.

Александра не моргнула.

— Закон о том, что Императором должен быть мальчик или старший ребёнок, — глупость, — перебила она. — Глупость и старьё. Его придумали люди, которые боялись перемен.

Няня покачала головой.

— Мне кажется, мир устроен несколько сложнее, чем вы думаете.

— Нет, — уверенно ответила Александра. — Мир просто ленится меняться.

Ответ показался ей настолько очевидным, что спорить дальше было незачем. Взрослые вообще любили называть сложным всё, что не хотели менять.

Она зашагала дальше.

Няня попыталась улыбнуться, но улыбка получилась странной. Александра задержалась на ней лишь на секунду. Наверное, опять решила, что княжна сказала что-нибудь неприличное, а это можно было пережить.

Гораздо важнее было вернуться к куклам. Там всё ещё можно было устроить правильно, а главное — никто не мешал менять правила, если старые оказывались глупыми.

Глава 11. Те, кто помнит ночь

Граф Дмитрий Волгин не спешил садиться. Он остановился подальше от стола, как делал всегда последние пять лет.

В подвале было сыро, пахло камнем и ламповым маслом, но здесь дышалось легче, чем наверху, где существовали мраморные залы, яркий свет и псы Княжинского. Здесь были низкий потолок, осевшие стены и те, кому безопаснее было оставаться в тени.

Тусклая лампа на столе выхватывала из темноты лишь руки, края рукавов и напряжённые подбородки. Большего и не требовалось.

Он хорошо помнил ту ночь. Тогда он ещё носил форму с гербом, служил не режиму, а короне и приносил присягу не человеку, а династии. Когда дворец Абрамовых вспыхнул, он был среди тех, кто пытался прорваться внутрь. Их не пустили, а уже через несколько часов спокойный и собранный Княжинский вышел на балкон с траурной повязкой на рукаве и объявил Империи готовую версию произошедшего.

— По нашим данным, — тихо, но зло произнёс один из присутствующих, высокий и худой, — Княжинский должен был сидеть в другой карете, а наследника там не было вовсе.

Взгляд Волгина скользнул по говорившему. Страх он понимал, но не любил, когда им начинали оправдывать собственные решения.

— В итоге мы рисковали зря. И теперь власти знают, что мы существуем. Они будут искать нас всех.

— М-дас… Сведения были от надёжного источника. Значит, кто-то ошибся. Либо кто-то решил сыграть свою игру. И тот, кто виновен, понесёт наказание, — ответил Волгин.

Граф повернулся к карте, затем посмотрел на сидящих за столом.

Княжинский выжил, и это означало, что скоро снова начнутся репрессии. Так было после первого покушения, так было после взрыва в Арсенале. Каждая попытка ударить по власти заканчивалась площадями и бесконечными арестами. Теперь будет не иначе.

— Удобно, Дмитрий, — зло усмехнулся тот же человек. — Кто-то подсунул нам ложь, а теперь просто «понесёт наказание»? А мы потеряли одного из организаторов, двоих схватили.

— Он любит делать боль публичной, — бросили из тени. — Чтобы остальные запомнили.

Волгин кивнул.

— Те двое действительно ничего не знают, — сказал Волгин. — Они не свяжут нас между собой и не выведут наверх.

Он помолчал.

— Они сделали свой выбор. Как и все мы. Просто у одних выбор заканчивается риском, а у других — смертью.

Высокий мужчина шагнул ближе.

— Мы были так близко. Я слышал его голос и чувствовал дыхание.

Перед глазами Волгина всплыл другой образ: светловолосый мальчишка с прямой спиной и упрямым нравом. Он видел его несколько раз — на военных учениях, ещё подростком. И если этот мальчик был жив…

— Он закроется, — продолжал высокий. — Усилит охрану. Во второй раз подобраться к нему будет гораздо сложнее.

— Ну-с… Вот здесь многие и ошибаются.

Волгин подался вперёд, и лампа разделила его лицо надвое.

— Все думают, что власть становится сильнее, когда вокруг неё больше дверей, замков и штыков. А получается наоборот. Она перестаёт слышать, что происходит за стенами.

Он ненадолго замолчал, глядя на закрытую дверь.

— Мы подберёмся. Только не тем же путём. Когда власть закрывается, она начинает гнить изнутри. А гниль, как ни прячь, всё равно однажды выходит наружу.

Пока остальные спорили, Волгин молча подтянул к себе карту.

Через пять лет люди повторяли версию Княжинского так, будто никакой другой никогда не существовало: диверсанты, пропавшие тела царской семьи, чудом уцелевший новый Император — эту историю все уже знали наизусть. И каждый раз, когда Княжинский говорил о порядке, Волгин вспоминал дворцовый двор, залитый кровью.

— А человек, который подставил нас, ответит. Но сначала я хочу знать, зачем он это сделал. Убить виновного — дело нехитрое. Понять причину — сложнее.

Волгин задумался.

— М-дас… В таких делах ошибка и предательство часто выглядят одинаково. Разница только в том, что первое иногда можно исправить.

Лампа мигнула.

— А если уже поздно что-либо исправлять? Мы и так уже перешли черту, — прошептал кто-то.

Черту перешли пять лет назад, когда все позволили одной версии стать единственной. С тех пор Империя словно жила с плохо сросшимся переломом. Снаружи всё оставалось прежним: люди работали, чиновники подписывали бумаги, солдаты несли службу. Но стоило задеть прошлое, и боль возвращалась. Всё чаще в разговорах всплывало невозможное: «Настоящий наследник… живой…». Волгин не позволял себе верить в это вслух, но собирал каждую крупицу информации. И если наследник Абрамовых действительно выжил, то сейчас он был опаснее любой бомбы. Потому что его появление могло оказаться для Княжинского страшнее тысяч вооружённых мятежников.

Волгин выпрямился.

— Княжинского можно убрать. Невелика наука — убрать одного человека. Но без законного наследника мы получим только новый хаос.

Волгин оглядел присутствующих:

— Но нам нужен не хаос. Нам нужна легитимность и доказательство того, что история Княжинского — ложь.

Он сделал паузу.

— А если он жив, нам не стоит бросаться на поиски по всей стране. Человек в его положении всё равно не сможет скрываться вечно. Рано или поздно он проявится через доверенных лиц или через попытку связаться с теми, кому ещё можно верить.

Дмитрий обвёл всех взглядом.

— И наша задача — не метаться, как перепуганные мальчишки. Создать сеть, укрепить позиции и ждать сигнала. Когда он появится, мы должны оказаться ближе к нему, чем Княжинский и его шавки.

Волгин сцепил руки за спиной.

— Именно поэтому мне не нужны ни споры, ни личные счёты. Каждый здесь что-то потерял. Если начнём считать, кому Империя должна больше, до наследника мы не доживём.

Один за другим присутствующие коротко кивнули. На этот раз никто не спросил, сколько ещё людей придётся потерять.

Глава 12. Когда тень доживает до рассвета

Владимир Карлович фон Браун стоял в стороне и наблюдал, как по насту переносят аккуратные ящики, обитые грубой тканью.

Снаружи они выглядели обычно, но их содержимое не давало ему покоя.

Он подошёл ближе и лично проверил каждую верёвку и каждый замок, привычно дёргая крепления и убеждаясь, что всё закрыто как следует. Чужому «всё в порядке» фон Браун не доверял и предпочитал удостовериться сам.

Именно в этом, как он считал, и состояла разница между хорошим исполнителем и человеком, которому доверяют решения. Первый делает то, что ему сказали. Второй заранее думает, что произойдёт, если что-то пойдёт не так.

— Владимир Карлович, — негромко окликнул его Гвардин.

Гвардин кутался в шинель в нескольких шагах от него.

— Донесение подготовить? Или отправим курьера вперёд?

Советник на мгновение замер.

— Нет. Никакой бумаги.

Гвардин нахмурился.

Окружающие принимали сдержанность фон Брауна за преданность режиму и безупречную службу Княжинскому, и он не видел причин разубеждать их.

— Но… вы же говорили, что Его Величество будет ждать объяснений.

Самые опасные предложения нередко исходили не от врагов, а от людей, которые искренне хотели сделать всё правильно. Гвардин был хорошим солдатом, но плохим игроком.

Фон Браун внутренне улыбнулся, прекрасно зная, как Его Величество читает отчёты: между строк, под строками, сквозь них.

Он посмотрел на Гвардина прямо.

— Именно поэтому я доложу всё лично. Некоторые вещи… — он выдержал паузу, — вообще не должны существовать в виде отчёта.

Гвардин кивнул, не споря.

— Забыть всё, — бросил фон Браун, протягивая мужикам монеты. — Вы нас не видели. И того, что откопали, тоже.

Один из них нерешительно переступил с ноги на ногу.

Фон Браун заметил это сразу.

Человек мог просто испугаться или мог хотеть спросить лишнее. А мог уже прикидывать, кому рассказать о том, что произошло сегодня. Такие люди редко понимали последствия своих слов.

— Так это… кто ж такие-то? Не похожи на наших-то… Говорили, будто каторжники, но кому ж они понадобились-то…

— Они и были, — отрезал фон Браун. — Дальше знать вам не положено.

— А ещё говорят, будто…

— Говорят слишком много, — оборвал он, не повышая голоса. — А потому удивляются, что говорить больше нечем.

Крестьяне замолчали, а монеты быстро исчезли в ладонях.

— Закопаете как велено. И забудете, — добавил советник.

Они закивали, уже без попыток что-либо уточнять.

Фон Браун направился к карете. Берясь за ручку, он увидел испуганные взгляды крестьян.

На мгновение он представил, как один из них через неделю рассказывает об этом в трактире, не придавая значения собственным словам. Потом кто-то пересказывает услышанное ещё кому-то. А затем история попадает к человеку, который уже знает, что именно нужно искать.

При нынешнем порядке вещей такая цепочка могла закончиться куда хуже, чем простой разговор.

Он сделал вид, что ничего не замечает, и захлопнул дверь.

Кортеж из двух карет тронулся с места, оставляя позади наст и притихших мужиков.

***

Первые часы пути Марков и Гвардин ехали молча. Фон Браун не знал, сговорились они или просто оба решили, что сегодня рядом с ним лучше не говорить лишнего. Его устраивало и то и другое. Он всё равно не собирался разговаривать.

Не обращая никакого внимания на спутников, он разложил на коленях бумажные «скелеты», состоящие из донесений, протоколов, показаний дворцовой стражи.

Обратная дорога давалась значительно легче. За время, проведённое в городе, мороз окреп, и снежная каша на тракте успела схватиться. Колёса больше не вязли, карета шла ровнее и почти не сбавляла хода.

Но лошадям всё равно требовался отдых, поэтому к полудню пришлось остановиться у придорожной станции.

Пока кучера занимались упряжью, путники вошли внутрь небольшого трактира при станции. Хозяин, едва увидев их, тут же засуетился: освободил лучшую комнату, а как только они расположились за столом, сам несколько раз заглянул проверить, как идут приготовления, и отправил кого-то за свежим чаем. Через несколько минут на столе появились хлеб, холодное мясо и сыр.

Фон Браун сначала хотел отказаться. Дорога впереди была ещё долгой, а время, как всегда, казалось слишком коротким. Но потом всё же сел за стол вместе с остальными.

Он заметил, что Гвардин сначала взял хлеб, потом потянулся за ещё одним куском, а Марков, наоборот, почти не притронулся к еде.

Кто как держит чашку, кто первым садится за стол, кто благодарит прислугу, а кто даже не замечает её присутствия — всё это говорило фон Брауну о человеке больше, чем тщательно подготовленная речь. Такие мелочи он всегда запоминал непроизвольно. Иногда совершенно незачем: о Маркове и Гвардине он и без того знал достаточно. Но привычка давно перестала спрашивать, нужна ему эта информация или нет.

Гвардин, закончив с хлебом, некоторое время молчал, но всё же не выдержал:

— Вы уверены, что ошибка невозможна? Может, в списках значатся не все тела.

Фон Браун не поднял головы.

— Я видел отчёты, — ответил он сухо. — Четырежды. И, в отличие от некоторых, имею привычку читать дальше заголовка.

Марков слегка наклонился вперёд.

— Но если одного нет… значит, либо тело уничтожено, либо…

— Либо вы слишком спешите с выводами, — перебил фон Браун.

Он отложил вилку.

— Одна пропущенная запись ещё не делает мёртвого человека живым.

Повисла короткая пауза.

Фон Браун посмотрел сначала на Маркова, потом на Гвардина.

— Данные могут быть неполны, — сказал он. — Архивы горят, списки теряются, исполнители ошибаются. Это называется реальностью, Марков. Всё остальное — лишь ваши домыслы.

Советник демонстративно сложил бумаги.

— Пока у меня нет окончательного ответа, да и вам он не нужен. Его Величество не поощряет лишнего любопытства. Ваше положение рядом со мной держится на том, что в нужный момент вы оказались в нужном месте и проявили преданность. Этого достаточно.

Он выдержал короткую паузу, давая обоим понять, что сказанное касается каждого.

— Не стоит осложнять себе жизнь вопросами, которые вас не касаются.

Марков быстро переглянулся с Гвардином, и оба молча кивнули.

Фон Браун снова открыл бумаги.

Через полчаса они снова были в дороге.

***

Ближе к столице фон Браун первый раз за долгие ночи позволил себе откинуться назад. Дорога уже привела их к окраинам города, и тяжесть последних недель впервые ненадолго отступила.

Он достал карманные часы, раскрыл крышку и посмотрел на стрелки. До города оставалось немного.

Фон Браун прикрыл глаза, и первой в памяти всплыла рука той женщины: сбитые костяшки пальцев, небольшая царапина у большого пальца, тонкий след старого пореза, который она, кажется, даже не замечала. Потом вспомнилось простое, застиранное, явно не новое платье. Он вспомнил, как она раздражённо отводила волосы с лица, как прикусывала нижнюю губу...

Веки мучительно тяжелели и слипались. Фон Браун проваливался в рваный полусон, и перед ним снова появлялись детали: кружево, тесная убогая комната, разбитые пальцы, которыми она проводила по его лицу снова и снова…

Сквозь сон до него доносился мерный стук колёс и скрип осей. Карета покачивалась на неровной дороге, унося их всё ближе к столице.

Карета резко дёрнулась и остановилась, отчего всех внутри швырнуло вперёд.

Фон Браун ударился виском о стенку и открыл глаза.

За окном была застава, и снаружи стояла странная, неправильная тишина: ни окрика, ни шагов, ни обычной суеты.

Марков очнулся, выпрямился и потянулся к двери:

— Что за…

Договорить он не успел — дверь кареты вырвало наружу одним рывком.

Внутрь ворвался морозный воздух. Фон Браун увидел человека у самой подножки. Марков начал поворачиваться к незнакомцу.

В проёме показалось чёрное дуло пистолета.

И прогремел выстрел.

Голова Маркова запрокинулась, а тело осело мгновенно, будто из него выдернули опору.

Кровь густо брызнула на тёмную обивку. Несколько капель попали фон Брауну на щёку.

Гвардин вскрикнул тонко, почти по-детски. Он шарахнулся в угол кареты и потянулся за оружием.

Второй выстрел оборвал этот звук, и он рухнул рядом, так и не успев его выхватить.

Фон Браун инстинктивно отшатнулся и пригнулся. Несмотря на происходящее, движения оставались точными.

Марков завалился набок, перекрыв часть прохода. Гвардин сползал по сиденью напротив.

Из открытой двери продолжало тянуть ледяным холодом, а внутри смешались запахи пороха, крови и сырого дерева.

Фон Браун поднял глаза на человека у подножки.

Наконец ствол пистолета повернулся к нему.

Советник не отвёл глаз. В голове всплыли лица из той ночи — светлые волосы, знакомые черты, образы, от которых он так и не сумел избавиться.

Грянул третий выстрел.

Глава 13. Когда умирают тени

Сырой воздух пах мокрой землёй, металлом и плохо заметёнными следами.

Княжинский вдохнул глубже, чем следовало, и тяжёлый, не желающий отпускать запах въелся в кожу. Он неподвижно стоял несколько секунд, и даже это было для него непривычно долго.

Пальцы дрогнули, когда он провёл рукой по остывшей поверхности кареты. Там, где металл разорвали пули, лак был холодным и шероховатым. Ощупывая пробоины, он задерживался на каждом рваном и неровном отверстии.

«Такие не оставляют случайные бандиты».

Рядом держался Роберфорд, прямой, точно вбитый в землю кол.

Княжинский видел, как тот выравнивает дыхание, как держит подбородок, но глаза начальника полиции выдавали тревогу.

За его спиной замерли двое бледных помощников. Судя по их лицам, оба прекрасно понимали, что здесь достаточно одного неверного слова, чтобы карьера, а возможно, и жизнь оборвались так же внезапно, как жизни тех, кто лежал внутри.

Княжинский не отрывался от кареты, от бурых подтёков на лакированных бортах и перекошенной двери, едва державшейся на нижней петле.

— Открывайте.

Голос Императора прозвучал низко, но спокойно.

Роберфорд кивнул, и один из людей рванул дверцу. Та не поддалась сразу. Дерево жалобно скрипнуло, металл креплений выгнулся, и только после второго рывка дверь окончательно сорвалась с петель и тяжело упала на землю.

Внутри в беспорядке лежали наваленные друг на друга тела. Пробитые головы, беспомощно разбросанные руки, кровь, стекшая по стенкам кареты густыми полосами и уже начавшая тускнеть.

Княжинский переводил глаза с одного лица на другое, пока не остановился.

Его он узнал моментально: по одежде, по ширине плеч и по привычно вывернутой руке. Даже мёртвый фон Браун не мог лежать иначе. После смерти в нём сохранялась та же жёсткая, неудобная геометрия.

Его лучший советник — жестокий, полезный, знавший весьма многое и проживший удивительно долго.

Княжинский сделал шаг ближе. Сомнений в том, кто перед ним, уже не было, но он продолжал рассматривать мёртвого.

Что-то в этой картине не сходилось. Лицо советника изуродовал выстрел, но положение головы казалось неправильным. Фон Браун всегда чуть клонил её вправо — старая привычка, которую Княжинский замечал сотни раз. Теперь голова была неестественно запрокинута в другую сторону.

«Пустяки — последствия удара и теснота кареты».

Он не стал наклоняться ниже. Кто-то явно перестал понимать границы дозволенного.

Княжинский сглотнул.

— Как… это… произошло?

Каждое слово упало в воздух, как удар ледяного молота.

Роберфорд прокашлялся. В наступившей тишине это вышло неприлично громко.

— По нашим данным, Ваше Величество… постовые нашли карету на заставе. Лошадей нет, следов не осталось. Предположительно, это было быстрое и профессиональное нападение.

Княжинский слушал, не моргая.

— Цель?

Он не повернул головы, и Роберфорд невольно покосился на трупы.

— Не установлена. По первичному осмотру… ничего не пропало.

Княжинский круто повернулся к нему. Этого хватило: Роберфорд осёкся и отвёл глаза.

— Карета должна была двигаться без остановок, — тихо произнёс Княжинский. — Почему она стояла на заставе?

Роберфорд опустил голову.

— Ответа пока нет, Государь.

В тишине слышался только ветер, проходивший сквозь пробоины.

Княжинский неторопливо выпрямился.

— Где вторая карета? — спросил он ровно. — И останки?

Роберфорд моргнул, потом ещё раз. Его глаза непонимающе скользнули в сторону.

— Ваше Величество… о какой второй карете идёт речь? Никаких останков не найдено. Карета была только одна — эта.

Княжинский долгую секунду изучал его лицо, не отвечая.

— Поразительно, — произнёс он. — Начальник Тайной полиции, а видит только то, что лежит у него под сапогами.

Роберфорд побледнел.

— Государь, наши люди…

— Ваши люди, — перебил Княжинский, — умеют шумно докладывать и быстро путаться в деталях. Но искать не умеют.

Он шагнул вперёд, сокращая расстояние.

— Если бы карета была одна, — произнёс Княжинский с насмешкой, — неужели вы полагаете, что здесь остались бы следы двух упряжек? Или всерьёз думаете, что я отправил троих самых преданных мне людей на прогулку, чтобы подышать воздухом и полюбоваться просторами державы? Они ехали с конкретной целью. И то, за чем они ехали, исчезло.

Выдержав короткую паузу, он добавил:

— А вы стоите передо мной и рассуждаете о том, сколько карет вам показали.

Челюсть начальника полиции сжалась.

— Фёдор Иванович, — продолжил Княжинский тем же ровным голосом, — пришло время объяснить вам то, что вы должны были понять сами.

Он остановился так близко, что Роберфорду пришлось поднять голову.

— Мой лучший советник сегодня погиб не случайно. Он работал над делом Абрамовых. И что особенно занятно, слухи о них принесли мне именно вы. Именно вы принесли мне эти цифры, но, когда пришло время сложить два и два, предпочли не считать.

Княжинский ненадолго замолчал.

— Это уже не недосмотр, Фёдор Иванович. Это отсутствие системного мышления. И если вы ещё раз скажете мне, что «ничего не найдено», я начну искать людей, которые умеют находить.

Губы Роберфорда дрогнули, а Княжинский вновь покосился на обезображенное тело фон Брауна, после чего с силой ударил ладонью по оставшейся раме дверного проёма. Глухой удар прозвучал как выстрел.

— А тот, кто это сделал… — его голос стал настолько тихим, что практически растворился в воздухе. — Пожалеет, что когда-либо родился.

Глава 14. Пять лет до настоящего. Трещина в короне

Слова, которые Цесаревич готовился произнести, никак не складывались, и всё же он сделал шаг вперёд.

В общей гостиной Анна стояла у окна спиной к входу. Она держалась прямо и не оборачивалась, всем видом показывая, что не намерена начинать разговор первой.

Константин приблизился, но сестра не шелохнулась, лишь плечи её слегка напряглись: она слышала его приближение.

— Анна, — начал он, останавливаясь в нескольких шагах. — Мама и отец просят лишь…

— Перестань, — оборвала она и повернулась.

В её глазах стояли не слёзы, а злость.

— Я знаю, зачем ты здесь.

— Затем, что ты отказываешься с ними говорить.

— Нет. Затем, что им удобнее говорить через тебя.

Он нахмурился.

— Ты драматизируешь.

— А ты повторяешь их слова, — спокойно ответила она. — Как всегда.

Константин вздохнул.

Он хотел ответить, что понимает, но понимал ли? С детства им внушали, что долг не выбирают. Он как воздух — ты не решаешь, дышать или нет, ты просто дышишь.

— Мне казалось, именно ты всегда сознавала свой долг, — произнёс он, стараясь удержать спокойствие. — И принимала то, что брак — такая же часть нашей судьбы. Это в какой-то мере наша броня…

Он вспомнил уроки в детской гостиной: предрешённые союзы, имена, соединённые линиями.

Анна уставилась на него в упор:

— То есть ты правда удивлён, что твоя «кроткая» сестра вдруг отказалась покорно кивать?

Она приподняла бровь.

— Меня хотят выдать за человека, которого я не знаю, и ты ждёшь благодарности? И не делай вид, будто сам поступил бы иначе. Предложи тебе родители брак «во имя долга», и ты бы первым искал способ улизнуть.

Служанка приоткрыла дверь, замерла на пороге и, не смея войти, тихо исчезла.

Анна прошла к дивану и села на край.

— Я уже не наивная девчонка, которая в четырнадцать лет думала, что брак — это огромная честь. Теперь я вижу больше. И не хочу, чтобы какой-то незнакомый мужлан взбирался на меня каждую ночь только потому, что «так надо».

Он не нашёлся с ответом.

— Анна… — он понизил голос. — Есть ли на это веская причина? Настоящая?

Он и сам не знал, зачем спросил. Может быть, надеялся услышать имя, конкретную угрозу, хоть что-нибудь, что можно представить родителям как довод.

Сестра пожала плечами.

— Моя причина — я сама, Костя. И, поверь, этого достаточно. Я не хочу уезжать на чужую землю и учиться любить по приказу. Не хочу, чтобы меня передавали из рук в руки ради выгодного договора.

Она смотрела на него прямо, без колебаний.

— Да, возможно, такие браки бывают удачными. Возможно, кто-то со временем привыкает, но это их выбор, не мой… Я не мечтаю становиться чьей-то графиней или герцогиней. И я уже достаточно взрослая, чтобы не утешать себя сказками о том, что «потом всё наладится». Потому что не может что-то наладиться, если тебя продали как кобылицу на ярмарке.

Эти слова ударили неожиданно больно, потому что она была права. И одновременно не права — их не продавали, их использовали. Наследник не станет исключением.

Константин уже видел, как отец всё чаще смотрит на него не как на сына, а как на продолжение власти. И знал, что не за горами тот день, когда его собственный брак станет таким же пунктом стратегии.

Но сегодня речь шла о ней, и он опустил глаза: ни один из заготовленных доводов больше не казался убедительным. Сказать «это необходимо» означало признать, что её слова ничего не стоят, сказать «я на твоей стороне» — предать родителей.

Анна отвернулась к окну. Похоже, больше она ничего говорить не собиралась.

Он хотел приблизиться, положить руку ей на плечо, сказать несколько слов как брат, но не сделал этого и лишь поклонился.

***

Константин закрыл за собой дверь и несколько секунд стоял неподвижно. Хуже всего было не то, что Анна спорила с ним, а то, что практически на каждый её довод ему нечего было возразить.

Он должен был исполнить волю родителей, вернуть сестру к «разуму» и закрыть вопрос, а вместо этого вышел от неё с ощущением, будто сам побывал в роли обвиняемого.

Не разбирая дороги, он продолжал быстро шагать по коридору. Лишь бы не думать о том, что Анна впервые посмотрела на него не как на брата, а как на представителя власти. Он намеренно не замечал слуг, склонявшихся по пути, и едва не прошёл мимо Михаила, прислонившегося плечом к мраморному постаменту.

Разумеется, наблюдающий и не вмешивающийся.

— Долго же ты, — негромко буркнул Михаил, выпрямляясь. В голосе звучала лёгкая улыбка, но и тревога, которую он не умел полностью скрывать. — Ты же обещал… показать мне то самое место. Твоё новое увлечение. Помнишь?

Константин едва дёрнул плечом. Сейчас было не до того, потому что гремящие внутри слова сестры перетягивали на себя всё внимание.

— Да, — выдохнул он. — Помню.

Михаил окинул его быстрым взглядом.

— Судя по лицу, разговор прошёл прекрасно.

— Замолчи.

— Я ещё даже не спросил.

— Вот и не начинай.

Порывисто развернувшись, Константин зашагал дальше по коридору.

Михаил последовал за ним. По шагам за спиной Константин безошибочно узнавал его привычную неторопливость.

— И перестань плестись.

— Я не плетусь.

— Ты идёшь в трёх шагах позади.

— Потому что ты убегаешь от разговора с сестрой.

Константин резко обернулся.

— Я ни от кого не убегаю.

Михаил спокойно сократил расстояние между ними.

— Тогда идём.

Вскоре Константин бросил на брата колкий взгляд, который Михаил встретил абсолютно спокойно. Это спокойствие раздражало, наверное, потому, что в присутствии Михаила собственное раздражение всегда казалось Константину немного чрезмерным.

Он отвернулся и продолжил путь.

Брат просто оставался рядом. И Константин с некоторым неудовольствием признал, что именно это ему и было нужно.

Не разговаривая, они прошли длинные переходы, спустились по боковой лестнице, миновали пустые фойе. Дворец постепенно менялся: парадность уступала место закулисью, позолота — тёмному дереву.

Где-то по дороге Константин обнаружил, что больше не спешит. Шаг выровнялся сам собой, а напряжение в плечах отпустило.

— Ты говорил с ней? — тихо спросил Михаил, когда они спускались по последней лестнице.

Константин помедлил: он не любил, когда его читают.

— Говорил, — коротко бросил он.

— И?

Он нахмурил брови.

— Ты всё-таки начал.

— Я довольно долго держался.

— Недостаточно долго.

— Я ждал три коридора и две лестницы.

Константин покосился на него.

— Ты считал?

— Мне было нечем заняться.

Несмотря на себя, Константин усмехнулся.

— Она решила, что имеет право выбирать.

— Иногда это не самое плохое решение, — осторожно произнёс Михаил.

Константин замер на полушаге.

— Не могу поверить, что слышу от тебя, будто долг — лишь условность! — В голосе прозвучала жёсткость.

Михаил смотрел прямо.

— Я считаю, что долг труднее всего тогда, когда идёт против сердца.

Слова Михаила заставили его замолчать. Если Анна окажется права, то однажды и он сам может оказаться перед таким выбором. И что тогда?

— Мы не можем позволить себе роскошь сомнений, — произнёс он, и собственная уверенность показалась не слишком убедительной.

Братья прошли ещё несколько шагов, пока впереди не показалась боковая дверь Императорского театра. Константин оглянулся и толкнул её. Навстречу тут же потянуло пылью, бархатом и старым деревом.

Театр принадлежал к немногим местам во дворце, где от него ничего не требовали прежде, чем он успевал войти.

Константин переступил порог и услышал за спиной шаги Михаила.

Сегодня он впускал сюда брата без колебаний.

***

Михаил выбрал кресло чуть в стороне от брата. Отсюда хорошо просматривалась сцена, но ещё лучше просматривался профиль Константина. Именно ради второго он и сел здесь.

На сцене в мягком свете репетиционных ламп оживала Марго. Михаил видел её десятки раз и знал, почему публика считала её лучшей актрисой Императорского театра. Даже сегодня, на репетиционной сцене, она играла так, что пустой зал переставал казаться пустым.

Но Михаил не следил за спектаклем.

Константин сидел, подавшись вперёд. Пальцы старшего брата лежали на подлокотниках, а сам он не отрывался от сцены.

Сначала Михаил решил, что брат просто увлечён представлением, но быстро заметил другое: Константин заранее знал, где остановится актёр; за мгновение до смены света переводил взгляд на нужную часть сцены и едва слышно шевелил губами перед некоторыми репликами. Один раз его пальцы нетерпеливо сжались на подлокотнике за секунду до того, как исполнитель запоздал с выходом.

Михаил медленно откинулся на спинку кресла, понимая, что Константин не смотрел спектакль — он следил за тем, насколько точно исполняется то, что уже существовало у него в голове.

«Вот оно».

Раньше Михаил лишь догадывался, замечая искру в глазах брата, когда речь заходила о театре. Лёгкое нетерпение на заседаниях, чрезмерную оживлённость в закулисных разговорах. Константин привёл его сюда не ради одобрения и не для того, чтобы похвастаться актрисой или новой постановкой. Цесаревичу просто надоело скрываться.

Марго вышла на авансцену.

— Она прекрасна, — негромко произнёс Михаил, наклоняясь ближе. — Неудивительно, что ты… зачастил сюда.

Константин позволил себе улыбнуться.

— Очевидное — это то, как она держит паузу, — ответил наследник со спокойствием в голосе. — Видишь? Все затаили дыхание.

— Я вижу, как ты на неё смотришь, — парировал Михаил.

— Ты должен смотреть на сцену.

— Я и смотрю. Просто представление оказалось не там, где я ожидал.

Константин повернулся к нему.

— Я начинаю жалеть, что привёл тебя.

— Нет. Ты начинаешь жалеть, что я всё-таки пришёл. Это немного другое.

Константин хотел возразить, но лишь коротко рассмеялся.

В его лице не было раздражения, только усталость от притворства.

— Марго — часть, Миша. Важная и яркая. Мне она нравится, но дело не только в ней.

Он кивнул в сторону сцены, где уже меняли декорации.

— Посмотри шире: свет, музыка, люди, которые знают, когда выйти и когда замолчать. Всё это собирается в одно целое. И я могу этим управлять.

Михаил нахмурился.

— Управлять чем… театром?

— Да. Именно. Миром внутри этих стен, — уточнил Константин. — Здесь всё держится на моих решениях.

Михаил выпрямился в кресле: разговор уходил куда-то глубже обычной братской болтовни.

— И что? — спросил он уже без улыбки. — Ты хочешь, чтобы это стало… чем? Забавой?

— Нет, — Константин покачал головой. — Я хочу этим жить.

Он говорил просто, без пафоса.

— В Совете я один из многих. В кабинете — наследник, который учится. А здесь я создаю и строю с нуля. Ошибаюсь, переделываю, добиваюсь.

Он посмотрел на Михаила прямо.

— Здесь я свободен. Понимаешь?

Михаил помолчал, всматриваясь в лицо брата.

— Да, — сказал он наконец. — Только это совсем не то, чего от тебя ждут.

— Я знаю, — ответил Константин. — Именно поэтому ты мне и нужен.

Михаил опустил взгляд на сцену.

— Опасная фраза.

— Почему?

— Обычно после неё я оказываюсь перед матушкой в твоём мундире.

Константин улыбнулся.

— На этот раз ничего подобного.

— Ты так говоришь, будто это должно меня успокоить.

— Должно.

— Тогда продолжай. Возможно, со временем получится.

Михаил смотрел на профиль брата, освещённый слабым отблеском сцены. Он видел в Константине талант, страсть и силу, но вместе с ними различал отказ.

Михаил заставил себя улыбнуться мягче обычного. Так было проще поддержать брата и не выдать собственную тревогу.

— Я не осуждаю…

Договорить он не успел: Константин просиял искренне и по-мальчишески.

— Значит, ты со мной.

Михаил прикрыл глаза на мгновение.

— Я сказал: «не осуждаю».

— Это почти одно и то же.

— Только для тебя.

— Но ты со мной?

Михаил посмотрел на него. Вот теперь перед ним снова был тот самый Костя, который сначала решал, куда они идут, а уже потом интересовался, согласен ли брат идти следом.

Непринуждённо Михаил кивнул.

— Я же здесь.

Михаил не сразу заметил подошедшую к ним Марго. Она заговорила о театре, и Константин повернулся к ней.

Михаил замолчал.

Брат спорил с Марго о какой-то сцене, перебивал её, сам же смеялся и продолжал доказывать своё. Наблюдая за ним, Михаил видел, как постепенно меняется лицо Константина. Раздражение, с которым тот отвечал ему до этого, исчезло, глаза заблестели.

Таким Константин бывал, когда разговор действительно был ему интересен.

«А если он действительно откажется?»

До сих пор Михаил старался не воспринимать эти слова всерьёз. Престол всегда принадлежал Константину — так же естественно, как имя, которым его называли с рождения. Можно было ненавидеть обязанности, пропускать занятия, исчезать в театре, да даже спорить с отцом, но в конце концов ему предстояло стать Императором.

Вместо сцены Михаил увидел пустой тронный зал. Совет, растерянно переглядывающийся в ожидании решения. Вопросы, на которые некому отвечать.

И следом навалилась мысль похуже:

«Если он откажется, кто останется?»

Ответ был слишком очевиден.

— Ваше Высочество?

Голос Марго вернул его в театр.

— Простите?

— Я спросила, на чьей вы стороне.

Михаил перевёл взгляд на Константина. Близнец уже ждал ответа.

— Боюсь, в вашем споре у меня нет безопасной стороны.

Марго рассмеялась, и грудь её приподнялась под тканью платья, а у глаз собрались тонкие складки. Она была невероятно красива, и в другое время Михаил наверняка задержал бы на ней взгляд дольше. Но даже её прелесть сейчас не могла вытеснить навязчивые мысли.

— Очень дипломатично, — заметила она.

— При дворе этому учат раньше, чем танцевать.

Марго улыбнулась.

Константин продолжил рассказывать ей о театре. Михаил слушал его, изредка вставляя реплики. Мысли были уже далеко отсюда.

Глава 15. Пять лет до настоящего. Выбор, за который платят

Анна сидела на краю кровати, комкая в кулаке покрывало. Она выдохнула, поднялась рывком и прошлась по комнате, пытаясь стряхнуть с себя наставительный тон брата.

Княжна остановилась у зеркала и, наклонившись ближе, процедила:

— Анна, ты должна проявить благоразумие… Анна, думай о долге… Анна, не нарушай приличий…

Она издевательски склонила голову, точно копируя манеру брата, и изобразила надменный жест рукой:

— О да. Великолепно быть наследником престола. Нет никаких забот, кроме собственных капризов. Можно приказывать, можно решать, можно ломать чужие жизни, любезно называя это заботой.

Анна стиснула край туалетного столика и уставилась на себя в зеркало.

— Он может позволить себе всё. А я? Я всего лишь удобная фигура, которую передвигают, как выгодно: сегодня «для Империи» и «для союза», завтра — «для будущего рода».

Она отбросила влажную прядь с лица.

— А что, если у меня своё будущее?

Вернувшись к кровати, она не стала садиться, а вместо этого выпрямилась и расправила плечи. Её лицо смягчилось. Подумалось о человеке, рядом с которым ей не приходилось быть инструментом для достижения чужих целей. В груди дрогнуло то единственное чувство, которое она позволяла себе тайком: жажда быть нужной.

Подойдя к зеркалу, она начала приводить себя в порядок: выпустила прядь волос, подтянула чулки, поправила линию корсета.

— Я выбираю себя, — прошептала она. — И его. Даже если за это придётся заплатить.

Быстрым и уверенным шагом Анна покинула комнату.

Слова Константина уже растворились в воздухе, как нечто далёкое и несущественное.

Сейчас её ждал он. И, гордо подняв подбородок, она пошла ему навстречу.

***

Комната была тёплой, даже душной. Под тяжёлым одеялом сохранялось тепло, а в воздухе смешивались запах сигар и нагретого дерева.

Анна лежала на боку, подперев голову ладонью. Простыня сбилась к талии, волосы рассыпались по подушке, и несколько прядей липли к щеке.

Сигару она держала между пальцами неумело, больше играя с ней, чем собираясь курить.

Он повернулся к ней, молча забрал сигару и затянулся. Дым отвёл в сторону, как делал всегда, чтобы не попадал ей в лицо.

Анна проследила за этим знакомым движением и улыбнулась, придвинувшись ближе и обвивая его шею руками. Ладонь скользнула по плечу, задержалась на тёплой коже.

После разговора с братом особенно хотелось убедиться, что хотя бы это у неё никто пока не отнял.

Она прижалась к нему и закрыла глаза. От него пахло табаком и чем-то знакомым, чему она давно перестала искать название.

Ей мало было просто лежать рядом. Хотелось чувствовать его вес на матрасе, дыхание у виска, тёплую руку на своей спине.

— Уже поздно, — сказал мужчина шёпотом. — Ещё немного, и начнут искать с собаками.

Анна забрала у него сигару и потянулась к пепельнице на столике. Пришлось привстать, и простыня соскользнула ниже. Она уже собиралась подтянуть её, но заметила его взгляд.

— Что? — спросила Анна с улыбкой.

Вопрос остался без ответа.

Простыню она так и не поправила.

Несколько секунд Анна ещё улыбалась, глядя на него. Здесь было так легко забыть, что за дверью существовал дворец, а вместе с ним родители, Константин и разговор, который весь вечер не выходил у неё из головы.

Улыбка постепенно исчезла.

— Сегодня… — начала она и замолчала. Провела пальцем по краю простыни, собираясь с мыслями. — Сегодня был ужасный разговор.

Он сразу посерьёзнел.

— Они… — Анна глубоко вдохнула. — Они хотят выдать меня замуж за иностранца и увезти отсюда. После слов Кости это стало окончательно ясно. Со мной распоряжаются как вещью, которую можно просто взять и перенести.

Она говорила всё быстрее. Ещё минуту назад ей казалось, что здесь она сможет забыть обо всём, но стоило начать, и злость вернулась.

— Я не смогу жить там! — Анна повысила голос. — Им всё равно, что я чувствую. Им всё равно, что я уже сделала свой выбор!

Она резко села и теперь уже подтянула простыню к груди. По щекам потекли слёзы.

— Я не уеду, слышишь? — Она перешла на крик. — Никогда. Могут лишить титула, свободы, семьи, но тебя — тебя я не отдам!

В порыве отчаянной верности она поцеловала его руки, плечи, губы.

— Скажи, что ты со мной, — прошептала, прижимаясь лбом к его лбу.

Он сжал её крепче и произнёс:

— Мы что-нибудь придумаем. Я клянусь тебе, Аня. Мы что-нибудь придумаем.

Анна закрыла глаза и уткнулась лицом в его грудь. Она слышала, как его сердце бьётся ровно и уверенно, и этого пока хватало, чтобы поверить: всё будет не так страшно.

Его руки скользили по её плечам и спине, медленно и осторожно. Каждое его движение, каждое дыхание отзывались в ней.

— Не отпускай… — прошептала она едва слышно.

Продолжая обнимать её, он улыбнулся.

Лёгкий шум простыни, скрип кровати под их весом — всё это стало частью ритма, в который вошли они оба.

— Я здесь, — сказал он.

Её голос дрожал, но вместо страха в нём уже ощущалась решимость:

— Я… я больше не хочу думать о них, — сказала она, вжимаясь лбом в его плечо. — Только о тебе.

Он провёл пальцами по её запястью, потом по щеке.

— Есть только мы, — повторила она, и её дыхание смешалось с его.

Он слегка откинулся назад, не выпуская её.

— А если завтра… если завтра они придут? — Она не поднимала глаз.

— Завтра мы подумаем о завтрашнем дне.

Анна кивнула, и стянутый в груди узел понемногу ослаб. Она наконец позволила себе обмякнуть и затихнуть в его руках.

В этой комнате не было приказов или долга. Здесь пока существовали только они.

Он провёл ладонью по её волосам и коснулся губами её лба. Анна позволила себе закрыть глаза. Рядом с ним всё, что ждало снаружи, на несколько минут перестало иметь значение.

***

Когда всё стихло, Анна лежала рядом и слушала его ровное, убаюкивающее дыхание. От него всё ещё шло тепло, и Анне особенно не хотелось вставать. Именно поэтому пора было уходить.

Она осторожно выбралась из его объятий, чтобы не разбудить. Ей захотелось снова прилечь рядом, но она сдержалась и поднялась.

Анна одевалась торопливо, поглядывая на кровать. Затянула платье, насколько смогла сама, собрала волосы и на ощупь нашла под кроватью одну из туфель.

Мужчина спал, а его лицо было спокойным и беззащитным. В этом покое странно было всё: мир вокруг, оказывается, мог быть простым и ясным, без масок и приказов.

— Я вернусь, — прошептала она, обещая не столько ему, сколько себе.

Анна двигалась по коридору уверенно, обходя знакомые скрипящие половицы и держась подальше от освещённых участков.

Фигуру у стены она не заметила. Человек не шевельнулся, даже когда княжна прошла совсем рядом.

Через некоторое время дверь снова открылась, и из комнаты вышел молодой мужчина. Он задержался на пороге, быстро осмотрел коридор и двинулся в противоположную сторону, так же стараясь не попадать на свет.

Наблюдатель дождался, пока стихнут и его шаги.

Глава 16. Пять лет до настоящего. Когда не хватает воздуха

Иван не спал почти всю ночь. Он поднялся ещё до официального подъёма, потому что лежать на месте не было сил. Его тянуло туда, где несколькими днями раньше он услышал тихую девичью песню, простую и наивную, но с тех пор не выходившую из головы. И хотя это было нелепо и непозволительно, он всё же шёл.

Запыхавшись, Иван добрался до летней кухни, к тому самому углу стены, за которым тогда стоял, точно деревенский мальчишка, а не сын Императора.

— Глупо… — тихо сказал он себе. — Просто глупо.

Пока он ждал, каждый проходящий слуга заставлял его отступать глубже в тень. В эти минуты он чувствовал себя странно: одновременно смешным и по-настоящему живым.

«Если кто-нибудь увидит…»

Мысль оборвалась сразу же, как только появилась она.

Девочка несла поднос с аккуратно сложенной посудой. Она двигалась легко, точно между подносами и посудой было больше воздуха, чем в залах дворца.

Выждав паузу, чтобы не испугать её, он шагнул вперёд.

Она стояла к нему спиной, но обернулась так быстро, что едва не выронила поднос. Иван успел перехватить его, и их пальцы коротко, случайно соприкоснулись.

— Осторожно, — предупредил он быстрее, чем подумал.

Девочка тут же отдёрнула руки и присела в неловком реверансе.

— Простите, Ваше Сиятельство… то есть Высочество…

Иван посмотрел на оказавшийся у него в руках поднос и едва не улыбнулся.

— Перестань. Я не для этого пришёл.

— Спасибо… за тот кувшин, — выдавила она, не поднимая глаз. — Меня бы наказали.

— Это был мой промах, — ответил Иван. — Я просто исправил его. Ты ни в чём не виновата.

Он сказал это тише, по-дружески, но девочка всё же подняла настороженные глаза.

— Вам что-то нужно? Я могу позвать кого-нибудь из старших.

Иван свёл брови.

— Мне не нужно никого звать. Я хотел поговорить с тобой.

— Со мной?

— Да.

Её голова недоверчиво качнулась.

— Князья не разговаривают просто так. Им всегда что-то нужно.

Иван задумался. В книгах князья тоже редко появлялись без причины. Обычно после них начинались войны, свадьбы или что-то вроде этого.

— А если я исключение?

— Тогда это ещё хуже, — серьёзно нахмурилась она. — Значит, потом всё равно окажется, что я всё сделала не так.

Он вгляделся в неё. В её голосе не было дерзости, только привычка к чужой воле.

— Как тебя зовут?

— Марья.

— Марья, я правда не собираюсь тебя подставлять.

Она по-прежнему не верила, но отвечала уже смелее. Мать умерла прошлой зимой. Отец остался в деревне, без возможности бросить хозяйство и младшего брата. Марью отправили к тётке, служившей при дворцовой кухне. Спала она вместе с ещё тремя девочками в маленькой комнате над хозяйственным корпусом, вставала затемно и никак не могла привыкнуть к тому, что здесь постоянно кто-нибудь кричит.

— Иногда я бегу в сад за корпусами, — добавила она. — Там хоть тихо.

— Я бы хотел его увидеть.

Марья замерла.

— Зачем?

— Потому что ты говоришь о нём так, будто это единственное место, где тебе спокойно.

Она посмотрела на него с сомнением.

— Если нас увидят вместе, мне не поверят, что вы просто гуляли.

В коридоре послышались быстрые шаги.

— Это она… — прошептала Марья, побледнев.

Иван едва успел отступить за угол, когда в коридоре показалась кухарка.

Та разразилась длинным списком поручений. Марье оставалось лишь послушно кивать.

Когда женщина ушла, Иван выглянул из-за угла.

— Я пойду с тобой на прогулку.

Глаза Марьи округлились, то ли от ужаса, то ли от восхищения.

— Нельзя. Меня накажут. И вас…

— Меня — вряд ли, — усмехнулся он. — Я же князь.

Она нахмурилась.

— Вот именно.

Он спокойно встретил её недовольство.

— Я обещаю, что с тобой ничего не случится.

Марья промолчала, теребя край фартука. По её лицу было видно, что она не верит в простоту его слов.

Но она не уходила. Иван заметил, как девочка на секунду посмотрела в сторону парка.

***

Сумерки сгущались, и вместе с ними нарастало волнение. Иван шёл к арке, где дворец сходился с парком, стараясь не ускорять шаг.

Марью он заметил раньше, чем она его. Она стояла у арки, маленькая на фоне темнеющего парка, и переминалась с ноги на ногу. Стиснутые перед собой руки и чуть поднятые плечи даже издалека выдавали её волнение.

Ивана кольнула мысль, что она может уйти, и шаг его сбился. Возможно, разумнее было повернуть назад…

Но тревога отступила так же быстро, как появилась, и он вышел к свету нарочито легко, с самой очаровательной улыбкой, которой с детства прикрывался перед людьми.

Марья шумно выдохнула, увидев его: значит, тоже боялась.

— Я боялась, — сказала Марья.

Иван кивнул, и улыбка сама сошла с его лица.

— Я тоже.

И это было правдой.

Парк принял их темнотой и запахом сырой земли. Здесь Ивану дышалось легче, как всегда вдали от каменных стен и чужих глаз.

Он говорил о травах, листьях, стеблях, и слова текли сами собой. Это было его надёжное убежище: знания, книги, названия. В них он прятался с тех пор, как научился читать и думать.

Рядом с ней неожиданно было спокойно.

Когда она призналась, что никогда не говорила с князем, Иван улыбнулся и неожиданно для себя пожелал, чтобы она вообще забыла это слово.

— Ты совсем не такая, как я думал.

Он сказал это легко, не придавая словам веса. И только когда Марья вспыхнула до корней волос, спохватился — прозвучало неожиданно прямо.

— Потому что ты хорошенькая и умная, — добавил он тише.

Марья остановилась так внезапно, что он едва не прошёл вперёд.

— Так не говорят, — прошептала она, глядя в сторону.

— Я говорю, — упрямо повторил Иван.

Она покосилась на него:

— А вы всем так говорите?

— Нет, — ответ вышел чересчур быстрым.

Марья вскинула брови.

— Значит, мне особенно повезло? — В голосе мелькнула лёгкая насмешка.

Иван смутился едва заметно:

— Я сказал то, что думаю.

— Опасная привычка, — заметила она тихо. — За такие слова можно и ответить.

— Я отвечу, — констатировал он.

Она внимательнее вгляделась в его лицо, словно пыталась понять, не шутит ли он.

Потом всё-таки отвернулась и пошла дальше по тропинке.

Ивану нравилось, как она на него смотрит, без робости и без заискивания.

Они углубились в заросли, и Иван, спеша сменить тему, принялся показывать растения одно за другим, объясняя, какие листья годятся для отвара, а какие лучше не трогать. Теперь он говорил увлечённо, живо, забывая о тоне и титуле.

Марья слушала внимательно, но время от времени бросала на него быстрые взгляды.

— Откуда вы всё знаете? — наконец спросила она.

— Из книг, — ответил он просто, с лёгкой, виноватой улыбкой. — Мне часто не разрешают выходить, и вместо этого я читаю.

Марья вдруг повернулась к нему и с неожиданной игривостью поднесла к самому носу яркий алый цветок.

— А это что?..

Иван не сразу разглядел, что именно она держит.

А потом мир разом сузился.

Сладкий, густой запах ударил в нос, и тело среагировало раньше мысли.

Воздух исчез.

Грудь стянуло железным обручем. Он попытался вдохнуть и не смог.

Паника вспыхнула мгновенно, животным рывком.

«Нет».

Горло опухало изнутри, невидимая рука перекрывала путь воздуху. Он отшатнулся, но было поздно. Пальцы вцепились в ворот рубашки, бессмысленно, отчаянно, точно ткань могла вернуть дыхание.

Он слышал её голос, далёкий, как сквозь воду.

«Сказать. Нужно сказать».

Но язык не слушался. Воздух не входил, а без него слова были невозможны.

Иван опустился на колени, потому что ноги перестали держать. Мир качнулся, края потемнели. В ушах глухо и тяжело билось сердце. Боли не было, но собственное тело снова перестало ему подчиняться. Снова слабый и беспомощный.

«Паскудное тело».

Марья тянулась к нему. В её глазах была вина.

«Ты не виновата».

Он хотел сказать это, но из горла вырвался только хрип. Лёгкие горели, каждый новый вдох превращался в судорогу. Руки рвали траву, не от злости — нужно было за что-то держаться.

Марья шептала:

— Дышите…

Он пытался, но не получалось.

Звуки становились глуше, перед глазами темнело.

И среди этого хаоса мелькнула неуместно спокойная мысль:

«Только не при ней».

Он увидел, как она сорвалась с места.

— Я сейчас! Я кого-нибудь приведу!

Её шаги быстро удалялись в темноту.

Иван стоял на коленях в мокрой траве, упираясь ладонями в землю и пытаясь сделать хотя бы один полный вдох.

Глава 17. Пять лет до настоящего. Прощание с детством

Александра сидела на ковре, обняв колени, и смотрела в одну точку.

Рядом, на низком стульчике, устроилась няня. На ней было привычное серое платье с белым воротником. Волосы, уже тронутые сединой, были туго собраны на затылке. Александра знала наизусть и маленькую складку между её бровей, и мягкие руки, пахнувшие кремом и чем-то сладким, и то, как няня одёргивала юбку перед тем, как сесть.

Она привыкла к ней настолько, что почти не представляла своих дней без её голоса.

— Дитятко… — тихо сказала няня, — я тоже буду скучать. Но уже сегодня приедет новая гувернантка и учитель. Тебе пора становиться взрослой. Пора…

— Я уже кем-то стала, — упрямо пробурчала Александра, не поднимая головы. — Я Аликс. И мне нужны только вы.

Няня улыбнулась, явно не желая спорить с Александрой в эту минуту.

— Мне и так пришлось задержаться, ты же знаешь. У твоих братьев и сестры няни уходили в восемь лет. А тебе уже десять. Ещё год я сумела выбить… но больше уже не получится.

Александра отвернулась рывком, и губы её сжались в тонкую линию.

Поднимать глаза было нельзя: она знала, что точно заплачет.

— Не смотри на это как на разлуку, — мягче продолжила няня. — Смотри на это как на ворота в большой мир. Ты вырастешь красивой, умной, настоящей леди.

— Не хочу! — выдохнула девочка, глядя в пол. — Хочу, чтобы всё было как раньше.

Няня неспешно поднялась и направилась к выходу.

Но прежде чем дверь открылась, Александра сорвалась с места, подлетела к ней и обхватила её за талию.

— Ну, ну… — Няня погладила её по голове. — Перемены сначала страшат, но потом оказываются важнее всего.

Александра всхлипнула, но не отпустила. Больше всего на свете ей хотелось стоять так вечно.

***

Каждый шаг Александры по дворцовым коридорам звучал удивительно громко. Она старалась ступать тише, но лишь сильнее ощущала себя здесь лишней.

Няня шла рядом, но не держала за руку. И от этого становилось только тяжелее — раз не держит, значит, дальше нужно было идти самой.

У кабинета Императрицы они остановились.

Дубовая дверь выглядела высокой, широкой и враждебно чужой. Щель под ней тянулась тонкой чёрной линией, за которой начиналось нечто другое. Александра старалась не смотреть. Но чёрная полоска под дверью всё равно притягивала внимание. В детской она бы давно решила, что там прячется какая-нибудь мерзкая тварь, и позвала няню проверить. Здесь даже бояться полагалось молча.

Няня опустилась перед ней и аккуратно поправила воротничок.

— Запомни. Слушай внимательно, не спорь попусту и держи спину ровно…

Александра кивала, раз положено кивать. О манерах, уважении и долге она слышала уже столько раз, что сейчас слова няни сливались в равномерное жужжание.

Она снова посмотрела на ручку, на тёмную щель у пола. Если смотреть достаточно долго, наверное, можно было бы услышать, что происходит по ту сторону. Но там было тихо.

Няня сжала её руку чуть сильнее, чем нужно. Захотелось вцепиться в неё по-детски, изо всех сил, так, чтобы не отпустили. Но Александра сдержалась.

— Хорошая девочка, — прошептала няня. — Всё будет хорошо.

Александра глубоко вдохнула и сделала шаг, но у самой двери остановилась и обернулась. Няня всё ещё стояла там.

Она хотела спросить, что будет, если она не справится, но распахнувшиеся двери не оставили ей возможности произнести хоть слово.

***

В кабинете Императрицы Татьяны Андреевны стояли две женщины в одинаково строгих платьях.

Одна, новая фрейлина, была чужой и ещё безликой.

Другой оказалась фройляйн Штриц, та самая.

Александра не улыбнулась и не поклонилась так низко, как подобает. Она лишь сделала короткий, сухой реверанс и вызывающе кивнула. Это был её незаметный протест. Если уж её привели сюда, то она хотя бы не станет выглядеть благодарной.

— Присаживайся, — сказала Императрица.

Голос матери был твёрдым, в нём звучало удовлетворение: всё наконец встало на свои места, и младшая дочь вот-вот войдёт в нужное русло.

Александра опустилась на край стула, но ступни остались болтаться в воздухе. Она спрятала руки под складками платья, чтобы никто не увидел, как они дрожат.

Фройляйн Штриц заговорила чётко и ровно, с лёгким, едва уловимым акцентом:

— Раз обучение начинается поздно, нам придётся нагнать программу. К шестнадцати годам великая княжна должна владеть всеми дисциплинами, положенными её титулу: арифметикой, иностранными языками, чистописанием…

Слова сыпались, и Александра лишь фрагментами улавливала смысл: нагнать, должна, положено.

Она подняла на учительницу глаза, изо всех сил стараясь спрятать ужас.

Шестнадцать лет казались чем-то невероятно далёким, а перечислять предметы фройляйн Штриц, похоже, могла до самого вечера. Александра уже решила, что Штриц — редкостная зануда. И имя у неё было подходящее: Штриц. Будто ножницами по бумаге — штриц, штриц, штриц.

— Я счастлива, — продолжала Штриц, — что судьба привела меня именно сюда. Наши взгляды с вашей матушкой на дисциплину совпадают.

Александра покосилась на мать. Заступаться за неё будет некому.

Подтверждая её мысли, Императрица кивнула.

— Я жду от Александры результатов не хуже, чем у Анны в её возрасте. Но… — Она помедлила, прежде чем продолжить. — Придётся прикладывать не меньше стараний.

Имя сестры прозвучало как укол и очередное сравнение. Плечо Александры дёрнулось.

Императрица отвела глаза, а губы Штриц сложились в тонкую, как надрез, складку. Добра от этой женщины ждать не приходилось, и это читалось яснее любых слов.

— Мама… могу я уйти? — спросила она. Слова пришлось выталкивать через ком в горле.

— Иди, — разрешила Императрица тоном, дававшим понять, что дальнейшее присутствие дочери здесь уже лишнее.

Александра поднялась. Шаги были ровными, спина прямой, голова опущенной. Выходя, она не оглядывалась, но губы предательски сжимались. Внутри кипело всё в кучу: злость, стыд, страх перед новой гувернанткой, обида на Анну за сравнение.

Няня ждала снаружи. Увидев Александру, она сразу поняла, что разговор прошёл плохо, но ничего не спросила.

По коридору раздались торопливые шаги, и в следующий миг из-за поворота выскочил взъерошенный, бледный молодой слуга. Он остановился с разбега, едва не поскользнувшись на гладком полу, и поспешно склонился в глубоком поклоне.

— Ваше Величество… Его Высочество Иван… найден в парке… без чувств… он не дышит…

У Александры внутри всё оборвалось. Продолжения она уже не слышала, остались только рваные обрывки: найден… без чувств…

Она отступила назад, ногти впились в ладони; она не заметила даже, как няня прикрыла рот рукой.

Татьяна Андреевна застыла лишь на долю секунды. Лицо её окаменело, и она стремительно двинулась вперёд.

Дворец ожил: двери распахнулись, слуги бросились в стороны. Всё вокруг смешалось в одно движение. А Александра осталась стоять на месте, оцепенев от страха за брата.