Czytaj książkę: «Ангелок»

III

Вместо типичных слов раздался лишь усталый вздох. Максиму пришлось самому начинать разговор:

– Алло! Полиция?

На том конце помедлили, словно раздумывая, не положить ли трубку.

– Полиция? – повторил Максим, крепче прижимая к уху смартфон.

– Полиция, – подтвердил угрюмый мужской голос. – Слушаю Вас.

Даже представиться не потрудился. Куда такое годится? Хотя у полицейских, наверное, уже попросту нет сил на формальности.

Максим знал, что творится в отделениях в последнее время – они стали напоминать сумасшедшие дома. Десятки, сотни психов с внеочередными обострениями, подонков и просто придурков повалили туда, наперебой признаваясь в преступлениях. Некоторые признания были правдой, некоторые – плодом нездорового разума, разгулявшегося воображения или слабых нервов. Правоохранительные органы захлёбывались в потоках откровений и фантазий.

Мир съезжал с катушек, причём очень стремительно.

– Меня зовут Максим Олегович Комаров. Я убил человека.

– Да неужели? – хмыкнул невидимый полицейский, и стало ясно, что нервы у него вымотаны до предела.

– Ужели-ужели, – тоже хмыкнул Максим. – Человека звали Владимир Евгеньевич Воронов. Это было не здесь – не в Питере, и не сейчас. Пять месяцев назад в, – он назвал город в соседней области.

– Так и звоните в тамошнюю полицию.

– Думаете, они за мной машину вышлют? – рявкнул Максим, у которого и терпение, и понимание подходили к концу.

– Может, и не вышлют. А Вы сами туда езжайте, если Вам так надо.

– Вы вконец офонарели? Я Вам в убийстве только что признался!

– Ага. Вы у меня восьмой за эту смену, а смена только два часа назад началась.

– Я же говорю правду.

– Все говорят правду. Вернее, говорят, что говорят. У Вас доказательства есть?

Максим растерялся.

– Не знаю. Нет, наверное… Но вы ведь можете проверить, что человек действительно умер. Это вроде как естественная смерть, но на самом деле убийство. Владимир Евгеньевич Воронов, двадцать шесть лет, – Максим повторил название города.

– Некогда мне. Ладно, попрошу кого-нибудь. Как, Вы сказали, Вас зовут? Максим Олегович Комаров?

– Да.

– Если Владимир Ваш среди почивших найдётся, я Вам перезвоню, пропуск на Вас выпишу, приедете к нам в отделение. Явку с повинной оформим. – И полицейский положил трубку.

***

Максим ненавидел ждать, а последние месяцы были сплошным ожиданием, которое прочной леской пронизывало все дела и события каждого дня. Сначала он ждал, чтобы узнать, что произойдёт. Когда стало происходить, ждал, чтобы узнать, чем это закончится. Но быстро понял, что до конца очень далеко – всё только начинается. Максим принялся ждать новостей: они сыпались, будто из рога изобилия, и едва приходила одна, он уже с ужасом думал, какой будет следующая. Становилось хуже и хуже. Он больше так не мог.

Сейчас он и не надеялся отвлечься, надо было просто скоротать время до звонка из полиции, и Максим отправился бродить по городу. Слово «гулять» тут не подходило. Гулять – это что-то лёгкое, приятное, радующее. А он с трудом брёл, таща на себе тяжесть своего преступления и, что даже страшнее, тяжесть последствий, которые непрерывно множились.

Люди вокруг него тоже были не в своей тарелке. Некоторые находились в прострации. Некоторые панически боялись. Некоторых происходящее воодушевляло. Но что чувствовал абсолютно каждый, так это растерянность. Мир внезапно изменился. То, что считалось незыблемым, рассыпалось в прах на глазах. Полиция, армия, передовое вооружение ведущих мировых держав, военные альянсы, международные организации неожиданно оказались бессильны. Непробиваемая крепостная стена превратилась в шаткий карточный домик, который вмиг рухнет, если на него дунет один-единственный человек.

Многие из шедших по улице таращились в гаджеты. Смотрели трансляции, передачи, ролики, статьи – словом, новости. В большинстве кафе и баров, а также в магазинах бытовой техники телевизоры и компьютеры теперь были настроены на новостные каналы. Люди балансировали на тонкой, бритвенно-острой грани между любопытством и ужасом. Многие срывались, и не столь уж важно, в какую сторону – всё равно разбивались о дно пропасти, выстланное безумием.

Находились больные и чудики, утверждавшие, что это они во всём виноваты. Что это они своими действиями, специально или непреднамеренно, привели в мир дьявола, призвали на Землю враждебных инопланетян, открыли портал для монстра из параллельного измерения и т. д. Но Максим знал, что все они ни при чём. Виноват он. Каждая жертва на его совести. А жертв много, Господи, как же много.

Он остановился у витрины магазина, за которой работали телевизоры. На экранах были новости с субтитрами. Очередная международная организация созвала очередной совет безопасности, на котором в очередной раз призывали к немедленным решительным действиям. Но все прекрасно понимали, что никакие действия не помогут, потому призывающие истерили.

Максим пошёл дальше. Нестерпимо захотелось увидеть хоть крохотный лучик света в бесконечно тёмном царстве. Он достал смартфон и вбил в поисковик запрос: «Хорошие новости».

Почему-то первой всплыла новость о том, что за последние сутки по всему миру покончили с собой четыре миллиардера, одиннадцать миллионеров и десять крупных политиков (в общей сложности шестнадцать человек). Видно, решили, что для них это меньшее из зол. Поразительно, до какой степени одурения от страха могут дойти люди, считавшие себя неприкасаемыми и вдруг обнаружившие, что больше никто и ничто их не защитит. Ни власть, ни связи, ни деньги. Ни армия охранников. Ни стены убежищ, способные выдержать ядерный взрыв. Даже спрятаться не получится, по крайней мере, надолго. Нигде не укрыться, ничем не отгородиться, никак не спастись.

Следующая хорошая новость: одиннадцатилетняя россиянка заняла первое место в Юношеском чемпионате мира по шахматам в возрастной группе «до 12 лет». Надо же, кто-то где-то ещё проводит чемпионаты, пусть и не вживую, а онлайн. Фото победительницы прилагалось – миловидная курносая девочка с родимым пятнышком на левой щеке.

Но ни этой, ни последующими порциями позитивной информации Максим проникнуться не сумел. Старался – не получалось. Вдобавок родник позитива перекрыло оповещение с пометкой «Срочная новость».

Без всякой цензуры на экран выскакивали кадры, которые не увидишь и в горячечном бреду. Помесь фильма ужасов с разгаром рабочего дня на скотобойне, только вместо скота – люди. Люди всех возрастов, включая детей. Да что было в голове у родителей, которые повели своих маленьких сыновей и дочерей на корриду в такое время, зная, чем это грозит? Зачем пошли сами? Зачем вообще было устраивать подобное, простите, мероприятие сейчас?

Максиму подумалось, что, возможно, это был протест, отчаянная попытка заявить: «Ты нас не запугаешь, мы будем жить своей обычной жизнью!» Что ж, теперь никто из зрителей и, вероятно, организаторов, не говоря уже о тореадорах и прочих сопричастных, не будут жить ни обычной, ни какой-либо ещё жизнью. Из всех участников корриды в живых остались лишь быки.

– Отчаянный народ эти испанцы, – заметил незнакомый мужчина средних лет, беззастенчиво пялясь в смартфон Максима. – Надо ж удумать – коррида, когда кругом такое творится. Под поезд броситься – и то больше шансов выжить. – Он вздохнул. – Детей жалко…

Да, детей жалко. И этих, и других… И не только детей. Погибли уже миллионы людей, и глупо думать, что среди них не было ни одного невиновного. Беспощадная мясорубка на каком-то этапе начала перемалывать всех без разбора. И включил эту мясорубку Максим Комаров. Она уничтожала людей и не собиралась останавливаться. Впереди намного, намного больше жертв. Их смерти и увечья тоже будут на его совести.

Открыв электронную почту, Максим создал письмо на адрес Матвейчука. Ничего строчить не стал, просто прикрепил файл – свою книгу. Хотел перед отправкой перечитать ещё раз, да понял, что не судьба. Дальше дело за Матвейчуком, он сообразит, как быть. Очень хотелось верить, что написанное не пропадёт втуне. Максим и не верил – на Матвейчука можно положиться. Обидно и горько сознавать, что в газах грядущих поколений ты будешь причиной одной из самых крупных катастроф – не исключено, что самой крупной катастрофы – в истории человечества, но люди должны знать правду. Максим отправил письмо.

И пошёл к ближайшей станции метро. Спустившись под землю, вышел на платформу. И прыгнул под первый же электропоезд.

II

– Не может такого быть, – Матвейчук тряхнул головой и добавил: – Даже в нашей стране. – Будучи главным редактором оппозиционного интернет-издания, он готов был поверить в самую дикую историю о беспределе, но его вера имела границы, очерченные логикой. – Тебя, Макс, дурят.

Максим насмешливо цокнул языком, в светло-голубых глазах, необычно сочетающихся со смуглой кожей и чёрными волосами, мелькнул задорно-гордый огонёк.

– Меня, Дмитрий Сергеевич, обдурить нелегко.

И то правда, подумал Матвейчук. Максим Комаров был одним из лучших его журналистов, да что там – самым лучшим. Человек как будто родился специально, чтобы вцепляться мёртвой хваткой в события и истории, выгрызать факты и разрывать в клочья недомолвки, скользкие формулировки и откровенное враньё. И он не только журналист, он настоящий писатель, просто творит в малом жанре. Пишет так, что зачитаешься. И никакого обмана, никогда. Но сегодня он пришёл и рассказал то, что даже из его уст звучало неправдоподобно. Хорошо, что кроме них в кабинете никого не было.

Матвейчук ущипнул себя за переносицу.

– Откуда у тебя информация?

– От человека, который в курсе событий. – Макс не собирался называть ни имя, ни должность, потому что обещал перепуганному информатору никому его не выдавать. (Слово «информатор» Максу не очень нравилось, оно отдавало чем-то вычурно-неестественным, но определение «стукач» тоже так себе.)

Вздохнув, Матвейчук спросил:

– Человек-то хоть надёжный?

– Ручаться не могу, раньше с ним дела не имел. Но что сумел – проверил, некоторые вещи оказались правдой, это косвенно подтверждает его рассказ.

– В такой сумасшедшей истории от косвенных подтверждений пользы мало. Вынырни из своего рассказа, посмотри на него со стороны. Ты мне тут говоришь, что не в таком уж маленьком городе и не в захолустье, а практически между двумя столицами орудует маньяк. Да такой маньяк, что Чикатило нервно курит в сторонке. Но об этом никто не знает, СМИ ни сном ни духом, а маньяка дружно покрывает вся местная полиция. Сам рассуди: ну не бред ли?

– Бред, – согласился Макс. – Понимаю, что бред, но он может быть правдой.

– Да с чего ты взял?

– Я уже говорил: некоторые мелкие факты подтвердились. Знаю, что в общем и целом это ничего не доказывает, но заставляет задуматься, разве нет?

В закоренелого циника Макс превратился лет через шесть после начала журналистской карьеры, то есть к двадцати семи годам. Сейчас ему было тридцать. Но никакой цинизм не притуплял врождённое чувство справедливости. Информатор мог что-то напутать, в чём-то не разобраться, что-то дофантазировать, мог, в конце концов, тупо наврать. Однако если его рассказ правда лишь на одну десятую, это всё равно кошмар, выходящий за пределы здравого смысла. Кошмар, от которого волосы встают дыбом. Кошмар, с которым нельзя мириться.

Матвейчук опять вздохнул.

– Давай ещё раз, Максим. О скольких убийствах твой человек тебе рассказал?

– О четырнадцати. Но их, скорее всего, гораздо больше.

– Почему вы оба уверены, что это дело одних и тех же рук? Способы, насколько я понял, разные.

– Зато жестокость одинаковая – запредельная. В феврале мужчину голым привязали к дереву в лесу – замёрз насмерть. В марте в городском парке девушку сожгли живьём. В апреле парня-студента стёрли об асфальт.

– Как это – стёрли об асфальт?

– Непонятно. По идее, должны были волочь за машиной, но есть технические несостыковки.

– И никто не слышал? И никто потом не узнал? Похоже на фантазии душевнобольного. Твой информатор на, как говорили раньше, психиатрическом учёте не состоит?

– Нет, по этой части я его сразу пробил.

Матвейчук вздохнул тяжелее, чем в предыдущие два раза.

– Замороженный, стёртый, сожжённая – это апофеоз, или меня удивит что-то ещё?

Макс посерел.

– Ребёнок. Мальчик. Одиннадцать лет. Выпотрошен. Буквально.

Кабинет заволокла тяжёлая тишина. Матвейчук нарушил её не сразу.

– Не верю, что полиция ничего не делает.

– Делает. Приезжает на место, оцепляет, никого не подпускает – мол, несчастный случай, идите своей дорогой.

– А свидетели? А родственники жертв?

– Ни одного заявления подано не было. Даже родители мальчика согласились признать, что сын попал под грузовик. По поводу свидетелей: насколько я понял, их не бывает. Полицию вызывает не кто-то со стороны. Возможно, сам убийца или убийцы.

Тишина снова сомкнулась. Каждый из них думал: неужели такое впрямь возможно? Если да, то в каком мире мы живём?

– Ты вроде сказал, что у твоего информатора и подозреваемый имеется.

– Имеется. Некто Воронов Владимир.

– Важная шишка? – Кем должен быть человек, чтобы замалчивались такие преступления?!

– Учитель.

– Кто-кто?

– Учитель. Преподаёт химию и биологию в обычной общеобразовательной школе.

– Кто родители? – Сомнительно, что сын олигарха и/или криминального авторитета пошёл работать в простую школу простым учителем, но это хоть как-то объяснило бы мощное покровительство.

– Тоже учителя, погибли в аварии. Его воспитывали бабушка и дедушка, и эти уже умерли. В собственности у него только комната в коммуналке. Он поступил на бюджет, на третьем курсе женился, после университета устроился в школу. Комнату сдаёт. Живёт в квартире жены.

– Ничего примечательного.

– И не говорите. Но мой информатор уверен, что Воронов, как минимум, связан со всеми убийствами, а как максимум – и есть убийца.

Матвейчук давно понял, что информатор – кто-то из полиции, но проговаривать это вслух не стал.

– Почему Воронова все покрывают, твой информатор не знает?

– Не знает. – Макс понимал, что начальник понимает. – Он новенький.

– Как он вообще на Воронова вышел? Откуда-то же должны были подозрения взяться.

– Сразу в нескольких делах – улики, указывающие, что Воронов был на месте преступления, но все они благополучно терялись или забывались. Когда мой будущий собеседник не выдержал и поинтересовался, а какого, собственно, хрена, ему прямым текстом сказали: не лезь и не болтай, целее будешь. – Макс немного помолчал. – Парень честный, пошёл по призванию, а не звёздочки да хорошую пенсию зарабатывать. Тыкался с донесениями и жалобами в вышестоящие инстанции, везде одно и то же: отпусти и забудь. Вот он и написал мне.

Максу много кто писал, адрес его рабочей электронной почты секретом не был. Ему присылали самые разные истории – простые, путаные, сложные, банальные, непонятные, с явными недоговорками и откровенно лживые. Историю о покрываемом маньяке Макс сначала классифицировал как откровенно лживую, но всё-таки дочитал. Перечитал. Задумался. Текст был связный, правильный, но не отдающий искусственностью. Складывалось ощущение, что писал человек, старательно подбирающий слова, но не пытающийся что-то приукрасить или надавить на эмоции.

Матвейчук проницательно прищурился.

– Хочешь в командировку попроситься?

– Хочу. Отпустите?

Прищур Матвейчука стал приценивающимся.

– Надолго?

– На две недели.

– Много.

– Меньше нельзя, там разбираться и разбираться.

Как и большинство начальников, Матвейчук не особенно любил отправлять сотрудников в командировки, по крайней мере, за счёт «фирмы». Понимал, что надо, и мирился с этим, как с неизбежной необходимостью, но если можно было обойтись без командировки либо сократить её продолжительность, Матвейчук боролся до последнего. Ему вовсе не улыбалась мысль отпустить журналиста, который пишет лучше и больше всех, на полмесяца. Вся история с мега-маньяком походила на фантазии сумасшедшего. Даже слишком – настолько, что невольно рассуждаешь: уж если бы кто-то выдумывал про убийства, постарался бы изобрести что-нибудь правдоподобнее. С другой стороны, чего ожидать от сумасшедшего? Человеческие заскоки разнообразны и непредсказуемы. Но с третьей стороны, если история – правда, а не выдумка, будет убойная статья, всем сенсациям сенсация. Коллеги по цеху от зависти удавятся. «Вдобавок, может, только мы и осмелимся такое опубликовать, другие – замнут».

Розовых очков Матвейчук не носил отродясь, и мнение о своём издании у него было не завышенное, а объективное. Он не утверждал, что никакая сила в мире не сумеет сломить гордый и непокорный дух их интернет-еженедельника. Однако еженедельник был зубастый и огрызаться умел, что прочувствовали на себе многие, кто пытался угрожать или иначе влиять на издание и его сотрудников.

– Чёрт с тобой, Комаров, поезжай.

***

Макс уже бывал здесь пару раз, но не подолгу – времени хватило лишь на то, чтобы понять, что вживую город гораздо симпатичнее, чем на картинках, которые первым делом выдаёт Интернет. Тут жила бывшая однокурсница Макса, Оля, и не просто жила, а трудилась пресс-секретарём УМВД по городу. Повидаться с Олей он планировал, но сперва надо поглядеть на Владимира Воронова, чтоб получить изначальное – пусть пока поверхностное – представление о вероятном противнике

Как выглядит Владимир, Макс знал, – нашёл того в соцсетях ещё до отъезда из Питера. Светить документами, проходя через школьную охрану, не хотелось, пришлось жертвовать временем – околачиваться вокруг школы, выжидая, пока из неё выйдет нужный человек. Когда нужный человек вышел, Макс нагнал его.

– Извините! Молодой человек!

Воронов впрямь и был молод, и выглядел молодо. Овальное лицо с чётко очерченными скулами, умеренно впалыми щеками, большими светло-карими глазами и по-детски полными губами. Он оказался высоким – примерно одного роста со 185-сантиметровым Максом. На дворе стояла середина мая, люди уже не носили сверхтёплую одежду, делающую любую фигуру если не бесформенной, то стёсанной; телосложение Воронова просматривалось хорошо – худощавый, но крепкий, подтянутый. Впрочем, чужая крепость Максима не пугала, он сам был не из хилых.

– Да?

– Вы в этой школе работаете?

– Да. – Светло-карие глаза смотрели с открытым любопытством.

– И как она? Хорошая? У меня друзья в этот район города собираются переезжать, перебирают варианты, рассматривают все за и против. Попросили меня узнать насчёт школы. А как я узнАю? У самого детей нет, знакомых, чьи дети сюда ходят, тоже нет. Вот, – Максим с притворным простодушием осклабился, – приходится к людям приставать. – И, укрепляя образ недалёкого, но доброго парня, добавил: – Извините.

– Ничего. – Воронов улыбнулся. – Школа у нас хорошая. Ну, не хуже многих. Конечно, сейчас во всех школах проблем хватает, в нашей тоже имеются, но хотя бы педагоги по всем предметам есть. И с детьми все стараются работать, чтоб никакого буллинга. Честно говоря, конфликты между ребятами всё равно бывают, но чтобы кого-то травили – нет. По крайней мере, учителя такого не замечают, а смотрим мы внимательно, глаза не закрываем. – Улыбка оборвалась усмешкой. – Да, вот вам и критерии хорошей школы: педагоги есть и дети в стаи для травли не сбиваются. – Он вздохнул, прям с искренним переживанием за отечественное образование. Встряхнулся, снова улыбнулся и повторил: – Школа у нас хорошая. – Почесал нос. – Мы стараемся.

– Выходит, школу рекомендуете?

– Рекомендую. – Воронов лучился нежностью.

Несмотря на весь свой цинизм, невысокое мнение о людях в целом и твёрдое понимание, что по внешнему виду судить нельзя, Максим подумал, что его информатор ошибся. Что не может быть убийцей человек, который столь трепетно относится к благородному делу обучения и воспитания детей.

– Володя! – окликнула девочка, вышедшая из школы. – Володь!

Она подбежала к ним, и Максима поразила перемена в лице Воронова. Только что бесхитростный энтузиаст рассказывал о любимой школе, и вдруг помрачневший собственник хмуро глядит на свою собственность и ещё хмурее на потенциального конкурента, которого, похоже, внезапно узрел в Максиме. Воронов напрягся, лицо помрачнело и теперь вполне походило на физиономию человека, способного убивать без колебаний.

– Я раньше закончила, так что домой вместе пойдём, – радостно сообщила «девочка».

Поначалу Максим решил, что это ученица, но теперь узнал – жена. Анастасия Воронова. Он видел её в соцсетях, но на снимках она выглядела взрослее, хотя тоже очень молодой. Вживую Анастасия смахивала на школьницу, причём необязательно на старшеклассницу – сошла бы и за ученицу девятого класса. А ведь ей, как и мужу, двадцать шесть, они вместе учились в университете.

Настя Воронова была маленькая, худенькая, с длинными – сейчас распущенными – тёмными волосами, чистой светлой кожей лёгкого золотистого оттенка, ярко-карими, практически чёрными глазами и узким заострённым личиком. Хорошенькая и поразительно милая. Уж на что Максим не привык умиляться, но даже он чуть не перешёл на сюсюканье, когда здоровался.

– Здравствуйте, – вежливостью на вежливость ответила Настя и приподняла брови, как бы интересуясь, кто он такой.

– Я тут для друзей кое-что выспрашиваю, – с преувеличенной застенчивостью объяснил Максим. – УзнаЮ про школу. Вы тоже учитель?

Взгляд Насти сделался настороженным, она перевела его на мужа: чего этому субъекту надо, он что, какой-нибудь проверяющий и выкапывает про нашу школу гадости?

– Друзья у него переезжают, – буркнул Воронов. От улыбки не осталось и следа. – Я так понимаю, хотят выбрать дом, где рядом школа получше.

– Точно, – Макс кивнул.

– Он помогает – проводит опросы. – С каждой секундой Воронов сильнее напоминал тучу. И с каждой секундой туча сильнее наливалась чернотой, наводя на мысли о раскатах грома и, главное, ударах молнии.

Настя улыбнулась, сделавшись похожей на котёнка, щурящегося от солнышка. Солнышко, кстати, впрямь выглянуло – небо прояснялось. Чего нельзя сказать о лице Воронова, там шёл строго противоположный процесс.

– Школа у нас хорошая, – поведала Настя.

– Я ему это уже сказал, – Воронов чуть ли не зубами скрипел. – Пойдём домой.

– Пойдём, – безропотно согласилась Настя, заправляя за ухо прядь прямых волос.

На солнце они вспыхнули каштановым сиянием, но внимание Максима привлекло не это. Когда тоненькая ручка малость высунулась из рукава куртки, Максим увидел на Настином запястье синяк, отливающий желтизной. Не мелкий синячок, а настоящий, внушительный опоясывающий синяк, как будто… нет, не как будто, а скорее всего, кто-то с силой хватал её и держал.

– До свидания, – клацнул Воронов и, взяв Настю под локоть, едва ли не поволок её прочь.

Она аж ойкнула. И бросила Максиму, уже через плечо:

– До свидания.

– До свидания, – сказал Максим им вслед.

***

Рассудив, что прежде чем опрашивать родню погибших, неплохо бы пообщаться с тем, кто больше знает об общей картине, Максим пригласил Олю в кафе. Он хотел вытянуть из неё всё, что ей известно, и не собирался скрывать свои намерения. Она ему нравилась, они отлично ладили, когда были студентами, между ними периодически вырисовывалось нечто околоромантическое, правда, в полноценную романтику так и не вырисовалось. В университетские годы Оля была одной из самых порядочных людей, которых Максим знал. Если в полиции творится неладное, Оля точно не в восторге. Возможно, по неким причинам она не сумеет рассказать, но сумеет намекнуть, в каком направлении рыть носом землю. Предупредит об опасности, если таковая есть. Хотелось верить, что Оля точно не сдаст и не подставит его, но эту веру Максим пока придерживал. Люди со временем меняются, и ему придётся действовать открыто и осторожно одновременно.

– Прекрасно выглядишь, – начал Максим с банального, но честного заявления.

Оля хихикнула, пододвигая свой стул ближе к столу.

– Спасибо. Ты тоже чертовски привлекателен. – Она положила предплечья на столешницу, склонила кудрявую белокурую головку набок. – Давай сразу проясним: ты меня сюда пригласил с романтическими намерениями или с деловыми?

Прояснять сразу Олька любила. Её стремление всё уточнить и обо всём заранее договориться Максима восхищало. Никаких недомолвок, неясностей, несостыковок. Если Оля чего-то не понимала или понимала не до конца, она без промедления спрашивала напрямик. В учёбе, в работе, в отношениях. Даже в сексе. Оля могла согласиться на что-нибудь экзотичное, поставив условие: «Сделаю, но ты подробно объясни – как», или сама подробно объясняла, как ей надо и как ей хочется. Максим считал это классной чертой, но почему-то она же его настораживала, почти пугала. Всякий раз, когда хотелось пожаловаться на запутанную женскую логику, он вспоминал Олю, у которой логика была прямая, как шпала, и прикусывал язык.

– Разве одно мешает другому? – Максим обольстительно осклабился.

– Значит, деловые. Итак, что ты хотел предложить или спросить?

Вот оно, ощущение лёгкого неуюта, привычно охватывающее его рядом с Олей. Её прямота не оставляет возможностей для маневрирования. Но сманеврировать Макс попытался, из принципа:

– Может, у меня романтические намерения на первом месте.

– Может, но сначала ты всё равно захочешь разобраться с делом. – Она выгнула одну из своих умело накрашенных бровей. – Ну?

Максим вздохнул.

– Говорят, нехорошие дела у вас в городе творятся.

– Они во всех городах творятся. Конкретнее.

– Изощрённые убийства, беспрецедентные по своей жестокости.

– Брось ты, прецеденты можно найти практически всегда.

– То есть сами эти убийства ты не отрицаешь.

– Если буду отрицать, ты поверишь?

– Нет.

– Тогда зачем тратить время?

– Почему полиция ничего не делает?

– Полиция делает то, что нужно.

– Скрывает преступления?

– Без комментариев.

– Что вообще творится?

– Ничего, – нарочито неубедительно промолвила Оля. – В Багдаде всё спокойно. У нас тоже.

– Да у вас похлеще, чем в Багдаде.

– Ты там был?

– Нет.

– Тогда не сравнивай.

– Оля, что происходит?

– Ни-че-го.

– Как с этим связан Владимир Воронов?

Её брови взмыли вверх, однако уже через мгновение вернулись на положенное место.

– Ни-как.

– С трудом верится. Он очень похож на человека, который связан с какой-то пакостью.

Олины брови опять поднялись и на сей раз остались на высоте подольше.

– Ты видел его?

– Да.

– Разговаривал с ним?

– Да.

– И что можешь предъявить?

– Мало что, – вынужденно признал Макс. – Кроме странных перепадов настроения и того факта, что Воронов, вероятно, бьёт свою жену.

Оля усмехнулась.

– Раз жена от него не ушла, видимо, её всё устраивает.

Настала очередь Макса орудовать бровями.

– Оль, не мне тебе рассказывать о домашнем насилии, психологии жертв и всяких разных сопутствующих обстоятельствах. Небось, не реже меня с таким сталкиваешься.

Он поразительно чётко вспомнил лицо Насти, увидел ясно- ясно, будто она сейчас стояла перед ним. И ещё яснее представил её в роли жертвы. Почему-то был уверен, что она из того типа жертв, которые до последнего надеются, что их мучитель исправится, убеждены, что он тоже страдает, и жалеют его сильнее, чем себя. И после каждого избиения либо другой мерзости верят: этот раз точно был последним, надо дать ещё один шанс. А уж если урод, который над ними издевается, ещё и просит прощения, объясняет, что просто не сумел сдержаться, и слёзно клянётся, что больше подобного не произойдёт, будут прощать ему что угодно, раз за разом. И ведь не назовёшь жертв глупыми, среди них попадаются очень и очень умные люди. Как они только умудряются увязнуть в этом?

– Макс, откуда у тебя информация? Точнее, от кого?

– Сама знаешь, что не скажу.

– Мой тебе совет: держись подальше от обоих Вороновых.

– Опять же – сама знаешь, что я твоему совету не последую.

– А лучше бы последовал.

– Я собираюсь поговорить с родственниками убитых. Если, мало ли, кто-то позвонит в полицию и нажалуется, прикроешь?

– Нет. Хотя бы потому, что через меня такая информация не проходит. Но если узнаю, предупрежу тебя.

– И на том спасибо.

– Деловой разговор закончен? – уточнила Оля, игриво постукивая по столешнице аккуратными полненькими пальчиками.

– Закончен.

– Тогда предлагаю вернуться к романтической части. Зря я, что ли, ноги брила?

– Изысканные у тебя представления о романтике, – весело отметил Максим.

Они оба знали, что что-нибудь серьёзное и долгосрочное между ними вряд ли завяжется, поэтому можно было ничего из себя не строить.

– Это я ещё не сказала, что сделала депиляцию. Правда, я её регулярно делаю, ты просто появился в удачное время, так что не обольщайся.

***

Стоя возле раковины в ванной, Настя рассеянно разглядывала свои руки. На запястьях пестрели свежие синяки, больше багровые, чем синие. Она включила холодную воду и опустила руки под струю, надеясь, что это поможет избавиться от боли и жжения. На секунду стало хуже, но потом впрямь полегчало.

– Прости, – прошептал бесшумно зашедший в ванную Володя и обнял Настю сзади. – Я не хотел делать тебе больно.

– Я знаю, – пролепетала она дрожащими губами, выключила воду. Попыталась улыбнуться.

Володя развернул её лицом к себе.

– Я правда не хотел. – Наклонившись, он взял одну Настину руку и осторожно прижал к губам повреждённое запястье. – Прости. – Сделал то же самое со второй рукой. – Прости. – Он чуть не плакал.

И Настя тоже чуть не расплакалась.

– Володь, ну ты чего. – Она всё-таки смогла улыбнуться. Встав на носочки, поцеловала его в макушку, нежно погладила по волосам и, наконец, прижала к себе. – Всё нормально. Я в порядке, честное слово.

***

На всю ночь Максим у Оли не остался – сам не хотел, да и она не предлагала. Он вернулся в гостиницу, а утром отправился в невесёлый поход по родственникам жертв. Вернее, по тем, кто лучше всех знал жертв. У замороженного в лесу мужчины не обнаружилось ни родни, ни близких друзей, только коллеги по стройке. И Макс, как ни старался, не добился от тех из них, с кем поговорил, ничего существенного. Григорий Михайлович Гурев, сорок пять лет, рабочий на стройке, сам рассказывал, что разведён и где-то в другом городе есть дети. Выпивал, но сильно не напивался, работу не прогуливал, подшофе мог подраться, но не калечил и его не калечили. Врагов вроде не было. Обычный мужик, короче.

Мать погибшего одиннадцатилетнего мальчика, пропитая вдоль и поперёк – определённо начала бухать задолго до смерти сына, – с истерическим повизгиванием сообщила Максиму, что её Димочка был хорошим мальчиком, самым лучшим, да как же она теперь без него-то.

– Плевать ей было на сына, всегда, – фыркнула соседка-пенсионерка, с которой Максим позже разговорился во дворе. – Он мог сутками домой не приходить, Ирка и не вспоминала. – Соседка покусала губу, о чём-то напряжённо размышляя. Вздохнула. – Нельзя так говорить, но я считаю: оно и к лучшему, что Димка умер.

«Знала бы ты, как он умер», – хотелось прошипеть Максиму. По официальной версии мальчик угодил под грузовик – тоже мало приятного, но и близко не тот ужас, который приключился на самом деле.

– Если у него мать алкоголичка, это ещё не значит, что у него самого хорошей жизни не было бы, – сурово пробубнил Максим.

Глаза соседки непонимающе расширились, затем она махнула рукой.

– Я не про то. Ирка – баба конченая, это да. Но Димка её сам по себе чудищем был, страшно представить, во что бы вырос.

– Почему чудищем?

– Злой был. Других детей постоянно обижал, особенно тех, кто послабее. Славику из второго подъезда чуть глаз не выбил, Юленьке из соседнего дома палец сломал. А уж со зверьём что делал… Однажды вон котёнка поймал да крышкой от консервной банки живот вспорол. Ещё и внутренности выпотрошил.

Как нормальный человек Макс ужаснулся. Как журналист заметил совпадение и задался вопросом, а совпадение ли это. А как писатель подумал, что история заиграла совсем другими красками, сюжет, вполне возможно, перевернулся с ног на голову.

Вернувшись к коллегам Гурева, не очень-то довольным, что их опять отвлекают от работы, Максим спросил, как Гурев относился к животным.

– Никак, – рявкнул один коллега. – Плевать ему было на них.

– Ни во что не ставил, – добавил другой, проходивший мимо. – Я с ним зимой работал, коттедж за городом строили, он двух собак в лесу в мороз привязал. Они на стройку повадились приходить, их подкармливали. Ну Михалыч и… Сказал, всё равно не отстанут; ружья, чтоб пристрелить, у него нет, с ножом мараться не охота. Взял верёвку, поймал обоих кабысдохов, увёл в лес, там к дереву привязал и оставил. А мороз был под тридцать градусов.

– И никто тех собак не отвязал?!

Собеседник пожал плечами, типа, а смысл, да и не наше это дело.

На душе у Макса сделалось гадко.

Он уже не удивился, когда выяснил, что растёртый об асфальт студент-мажор однажды ради развлечения привязал бездомного пса к машине и дал по газам… Приятели студента, явно не менее мажористые, рассказали об этом как о забавном приключении, с ностальгией. Сами-то не видят связи между гибелью несчастного пса и концом своего дружка? А, ну да, дружок ведь «попал под поезд». Впрочем, мажоры оказались не столь уж доверчивыми.

– Фигня это всё – про поезд, – прищурившись, сказал один из них – Игнат. Ладно, он сказал не «фигня», но смысл тот же. И парень чрезвычайно внимательно наблюдал за реакцией Максима. Максиму подумалось, что глаза у Игната нехорошие. – Знаешь что-то?

– Нет.

– Узнаешь – поделись, – велел Игнат.

– Обязательно, – Максим не потрудился выглядеть убедительным.

– Номер мой вбей.

А вот номер телефона это хорошо, это может пригодиться – мало ли какие ещё вопросы возникнут.

***

– Он вас не подкупил, да? – выпалил Максим, едва Оля открыла ему дверь.

– И тебе доброго вечерочка. Заходи. Только разуться не забудь, а потом продолжай пламенную речь.

Максим так и сделал. Пламенная речь продолжилась в комнате.

– Вы покрываете Воронова не потому, что вам кто-то платит. Это не из-за денег и не из страха. Это из солидарности?!

– Во-об-ще не понимаю, о чём ты.

– Понимаешь. Я говорил с теми, кто знал убитых. – Конечно, пока не всех убитых «отработал», и не про каждого из «отрабатываемых» ему рассказали живодёрскую историю, но по косвенным признакам Максим пришёл к выводу, что все жертвы могли измываться над меньшими братьями. – Угадай, что выяснилось?

– Что все убитые мертвы?

– Ха-ха, – саркастически отчеканил Макс. – Что будущие покойники издевались над кошками, собаками и прочей живностью, вплоть до голубей. А потом этих людей убили – примерно теми же способами, которыми они убивали животных.

– Значит, так этим людям и надо. – Оля сложила руки и в фирменной манере изогнула бровь. – Не находишь?

– Не нахожу! – рявкнул Максим. – Нельзя просто убивать людей!

– По-моему, убивают их очень даже не просто. И они первые начали.

Восклицание: «Они должны были быть наказаны по закону!» при всей справедливости было бы верхом наивности. У закона не хватает ресурсов и на то, чтоб разобраться со всеми преступлениями против людей, преступления против животных явно не будут в приоритете, особенно учитывая, что настоящих наказаний-прецедентов для таких преступников раз-два и обчёлся.

– Нельзя убивать людей без суда и следствия! Сейчас он играет в мстителя и держится в рамках, а после съедет с катушек и начнёт убивать без разбору. Оль, Вы уверены, что он ещё ни разу не убил невиновного?

– Уверены.

– Нет, не уверены, вам попросту спокойнее и удобнее так считать. Любой может ошибиться.

– Этот человек не ошибётся.

– Неужели? Он господь-бог? А-а-а, для вас он ангел, мщения. Хорош ангелок, всех чертей переплюнет. Даже если он каким-то чудом всегда будет безошибочно определять виновных, где гарантия, что со временем он не расширит меню? У убийцы не может быть здоровой психики!

– Комаров, а у кого в наше время здоровая психика? – философски вопросила Оля. – Советую на бис: держись подальше от Владимира Воронова и его жены. Это единственный совет, который я могу тебе дать, но он реально ценный. Забудь о них. Не лезь.

– Полезу.

– Хозяин – барин. Но не говори потом, что я тебя не предупреждала. Собираешься гневно хлопнуть дверью или останешься и займёмся сексом?

– Дай подумать.

– Даю тридцать секунд.

– Шестьдесят.

– Неужели такие трудные раздумья?

– Нет, вопрос принципа – не люблю, когда меня ставят в рамки.

– И если ты не можешь их развалить, то должен хотя бы расширить?

– Точняк.

– Ну, размышляй, а я пошла расправлять кровать. С тобой или без тебя, я в любом случае собиралась лечь пораньше.

***

На сей раз Максим остался у Оли ночевать. От неё сразу пошёл к дому Вороновых. Сегодня выходной, на работу им не надо, но наверняка куда-нибудь да выйдут. И хорошо бы, чтоб не вместе. Если выйдет Владимир, Максим рискнёт подняться к квартире, чтобы поговорить с Настей, а если выйдет Настя, ещё лучше – Максим поговорит с ней на улице. Разумеется, схема могла дать сбой на любом этапе по десяткам причин, и параллельно Максим обдумывал более чёткий и надёжный план, однако такой не понадобился. Настя Воронова вышла из дома одна и, улыбаясь, неспешно направилась куда-то (в магазин, но этого Максим знать не мог).

– Настя! – В ответ на её удивлённый взгляд он дружески улыбнулся. – Здравствуйте. Помните меня?

– Да, Вы про школу расспрашивали. Только не помню, чтобы я Вам своё имя называла.

– Вы и не называли.

– Знаю. – Детское простодушие улетучилось с её хорошенького личика. Настя нахмурилась. – Чего Вам надо?

Надо Максиму было посмотреть на её реакцию, чтобы сориентироваться и определиться, как вести диалог дальше. Пока определиться не удалось, придётся посмотреть ещё.

– Вы, наверное, уже поняли, что я не просто так к Вам с Вашим мужем подходил, и что нет у меня никаких друзей, собирающихся переезжать в Ваш район.

Настя, может, до этих слов и не понимала, но теперь кивнула. Максим продолжил:

– По-моему, происходит что-то очень плохое, и вы в этом замешаны. Не столько лично Вы, сколько Владимир.

– Вы ведь не из полиции. – По интонации и не поймёшь, вопрос это или утверждение.

– Нет, не из полиции.

– А откуда?

– Неважно. – Так, девчушка, похоже, в целом адекватная. – Я знаю, что делает твой муж. – Максу показалось, что стоит перейти на более доверительное «ты».

– Мой муж – хороший человек! – воинственно вскинулась Настя. Она подобралась, как маленький храбрый воробушек, готовый защищать своего птенца от голодной кошки.

– Потому что он убивает плохих людей?

– Володя никого не убивает! – Она слишком старалась произнести убедительно, и эффект вышел противоположный.

– Убивает, и ты это знаешь. И ты знаешь, что он опасен, но сама себе боишься в этом признаться.

Настя заколебалась, но ненадолго.

– Слушайте, Вы. Я не знаю, кто Вы, но я знаю, что Вы тоже хороший человек. – Она вздохнула. – Не хочу, чтобы Вы пострадали. Не делайте глупостей, не суйтесь к нам. Откуда бы Вы ни пришли, откуда бы ни приехали, возвращайтесь обратно и забудьте про нас. Так всем будет лучше… Мой муж очень хороший человек! – И она быстро зашагала прочь.

Максим подумал, а не догнать ли её и не попытаться ли убедить с новой силой, но решил, что дополнительная порция убеждений сейчас не поможет. Желаемое он получил: Настя насторожилась, возможно, испугалась, но не удивилась, тем самым подтвердив без того крепкие подозрения Максима.

Он почему-то считал, что мужу об этой встрече Настя не расскажет, да на всякий пожарный стоит подготовиться. За себя постоять Макс сумеет, однако подстраховкой пренебрегать не надо.

Но не подстраховка была главным предметом его размышлений. Весь день Максим невольно думал: может, правы Оля и Настя – не нужно ему в это лезть? Не потому, что иначе будет грозить опасность – опасность его не пугала, а потому, что Воронов делает не такое уж плохое дело. Он уничтожает моральных уродов. Тех, кто издевается над беспомощными, беззащитными, бессловесными и уверены, что не будет никакого наказания. А тут – бац, вот оно наказание-то, причём аккурат по лекалам преступления. В конце концов, практика показывает, что абсолютное большинство тех, кто мучает и убивает животных, рано или поздно принимаются за людей.

Максим был готов отступиться. Забыть об истории, о разоблачении, даже о книге, которую уже планировала написать на основе расследования – одной статьи или цикла статей явно маловато. Эх, какая шикарная вышла бы книга! Однако Максим пожертвовал бы потенциальным бестселлером. Он бы уехал и верил, что поступил правильно.

Но произошло очередное убийство. Вернее, убийства.

***

Максим даже не спросил у информатора, почему тот счёл, что нынешние убийства относятся к череде предыдущих. Это и так было ясно по степени жестокости. Трём подросткам натолкали в горло крысиного яда и оставили умирать.

Полицейские приехали, оцепили место преступления, даже родителей несчастных ребят не пустили. Но родители, видимо, как-то прорвались или узнали иным способом. И Максиму предстояло до конца жизни помнить одну из матерей, бьющуюся в истерике. Она-то не была алкоголичкой, да и наркоманкой вряд ли, её внешность хранила следы постоянной усталости, но не зависимости. И плакала эта женщина не так, как мама Димы Дементьева, которой было без разницы, о чём причитать. Мать подростка ревела, то был звериный рёв и одновременно рёв человека, потерявшего самое дорогое, самое ценное, сам смысл своего существования. Правда, это самое дорогое, видимо, гуманизмом не страдало. Максим даже не сомневался: скоро выяснится, что все трое подростков не отличались добротой к меньшим братьям (и оказался прав: в районе, где они жили, кто-то повадился разбрасывать еду, отравленную крысиным ядом). Но что бы эти ребята ни сделали, они были людьми. Они были почти детьми. А их отравили и, наверное, не один час смотрели, как они мучаются, ползают по пустырю, с которого их не выпускали, и умоляют о помощи… Разве можно так поступать с детьми, да ещё обрекать их родителей на муки вечного горя?

Непосредственно на место преступления – пустырь за гаражами – Максима не пустили. Макс всё равно проскользнул, однако его мигом заметили и не слишком вежливо выпроводили. Но того, что он успел увидеть, было более чем достаточно. Причём речь не только о мерзкой картине на пустыре, но и о персонаже, которого Максим узрел уже после выпроваживания. Подле одного из гаражей, маскируясь под случайного прохожего, заинтересованного странной движухой, стоял Владимир Воронов. Стоял как ни в чём не бывало, в гладеньких джинсах и новенькой курточке, с реально ангельской невинностью на лице. Эдакий святой, случайно спустившийся в наш грешный мир и с тревогой да скорбным осуждением взирающий на происходящее. Воронов тоже заметил Максима и вроде не удивился. Максу хотелось подбежать к нему и без всяких затей бить, долго бить по морде и вообще по всем частям тела, а потом пинать ногами, пока Воронов не истечёт кровью до смерти. Но дай Максим волю чувствам сейчас – сам окажется в каталажке.

К чёрту статью, к чёрту книгу-бестселлер. Только одно теперь имеет значение – остановить Воронова. На местную полицию надежды никакой. Что ж, у Максима есть знакомства повыше, и на уровне федерального округа, и в Москве. И он будет не он, если не задействует эти знакомства, связи, возможности, чтобы расшевелить всех и вся.

Едва оказавшись в своём номере, Максим принялся звонить, писать сообщения и электронные письма. Рассказ его казался диким, он это сознавал, но на стороне Максима Комарова была репутация – некоторым он мог не нравиться, но никто не стал бы отрицать его профессионализм.

Несмотря на поздний час, отклики посыпались с поразительной быстротой. Максиму перезванивали и писали в ответ, и суть всех текстов, устных и письменных, удивительно напоминала совет Оли и Насти: держаться подальше от Вороновых. Серьёзно?!

Сюрреализм какой-то. Поднапряжём воображение и допустим, что человек или банда контролируют полицию небольшого города, ну или полиция добровольно контролируется, разделяя моральные принципы этого человека/банды. (Сомнительная гипотеза, вряд ли абсолютно каждый сотрудник солидарен с Вороновым, да ещё настолько, что готов поставить под угрозу карьеру, профессиональную честь и в теории даже свободу; однако при желании и недюжинной фантазии предположить подобное можно.) Но чтобы у обычного провинциального парня было всё схвачено на самом верху? Схвачено так, что Максиму звонят прямиком из Министерства внутренних дел и настоятельно рекомендуют умерить свою гражданскую активность!

Апофеозом был звонок от Матвейчука, ближе к полуночи.

– Макс, сворачивайся и завтра же обратно, – без предисловий велел начальник. – Командировка закончена. – Он был невероятно зол, не на Макса, а на что-то другое или на кого-то другого, кому не мог противостоять.

Матвейчук не мог противостоять? Да он же никогда никого не боялся, дважды ездил в ночной лес связанным в багажнике и всё равно не менял своих решений. Что должно было стрястись, чтобы Матвейчук пошёл на попятную?

– Дмитрий Сергеевич, что происходит? – взвыл Максим.

– Самому интересно, – яростно выдавил Матвейчук. – Но, что бы ни было, тебе надо вернуться. Ты не представляешь, какие люди мне прозрачно об этом намекнули.

Максим впрямь не представлял – какие люди могли заставить Матвейчука отступить?!

– Дмитрий Сергеевич, я…

– Не спорь, Макс, – неожиданно устало вздохнул Матвейчук. – Ничего не изменится.

– А если не вернусь – уволите?

– Не понадобится. Если ты не вернёшься в ближайшее время, тебя привезут. В пластиковом мешке.

Да кто такой этот Владимир Воронов?!

***

Из двух зол выбирают меньшее. Максим повторял и повторял себе это, но мантра плохо помогала. Если б он видел другой выход – настоящий выход, а не бегство, не игнорирование проблемы, – он бы воспользовался им, а не позвонил Игнату.

Что сам Игнат, что его компания – две девахи и ещё один парень – у Макса вызывали стойкое отвращение. Не просто мажоры, но и конкретные отморозки, ради веселья могут сделать любую гадость, а уж если решат, что должны отомстить за друга, вообще ни перед чем не остановятся. Таких не напугают проблемы с законом (но Максим на всякий случай не стал упоминать о «законной» защите Воронова), такие сначала делают, а потом… да и потом не думают, живут себе спокойно дальше, уверенные, что в случае чего богатенькие родители их отмажут.

– Это точно он? – Игнат спросил как бы между делом, казалось, главным образом он сосредотачивался на том, чтобы обнимать кудрявую подружку.

Максу хватило проницательности услышать не только вопрос, но и угрозу в нём: если обманул – а я узнаю, что ты обманул, – тебе же будет хуже, и ты даже не представляешь, насколько хуже.

– Точно.

Обнимания подружки начали перерастать в лапанье, однако взгляд Игната продолжал до жути целенаправленно фокусироваться на Максе. На мгновение тот особенно ясно, ярко почувствовал, что совершил ошибку, да изменить теперь ничего нельзя – Максим уже рассказал о Воронове.

– Своё получит, – то ли пообещал Максу, то ли решил сам для себя Игнат, поглаживая подружку пониже спины.

Подружка не возражала, публика её не смущала. Ещё бы, если она постоянно носит настолько короткие юбки, то смущение у девицы атрофировалось давным-давно. Что занятно, макияж неброский, почти скромный, но при такой вызывающей одежде на лицо мало кто по-настоящему смотрит. Другая девчонка из их компании была чуть сильнее накрашена и чуть больше одета, ни вид, ни поведение целомудрием тоже не блистали. Второй парень смахивал на статиста из посредственного боевика – двухметровая груда мышц с бычьей шеей, подбородком, напоминающим антресоль, и абсолютным отсутствием интеллекта в глазах и где-либо ещё. Игнат был другим. Тоже высокий, но в ширину поскромнее, хотя плечи солидные; а бёдра узкие, и в целом габариты классические. И лицо классическое – как у статуи: черты красивые, а глаза пустые. Эффектные, тёмно-синие, но пустые. Волосы волнистые и золотистые, как у ангелочка. Ещё один, блин. Пускай эти ангелочки между собой и разберутся. Правда, Игнат вряд ли планирует разбираться с Вороновым в одиночку.

– С расправой не креативить, – напомнил Максим условие, которое выдвинул изначально.

– Как получится, – беззаботно проговорил Игнат, никогда не считавший, что условия обязательно соблюдать, если желаемое уже получено.

Не то чтобы Макса это удивило.

– Не «как получится», а быстро и без ненужных мучений, – процедил Максим.

– Иначе что? – с оттенком насмешливости, но в целом по-прежнему равнодушно поинтересовался Игнат.

– Иначе рассказ о нашем маленьком соглашении появится на сайте, текст редактору я уже отправил, если не попрошу отменить, он всё опубликует. А аудитория у нас немаленькая.

– Писанина ничего не доказывает.

– И не надо, чтоб она что-то доказывала, надо, чтоб она указала на вас. Думаешь, Воронов действует один? То, что он творит, одному человеку не под силу, у него явно есть подельники. – Тонкости формулировки. Максим знал, что есть подельники, которые покрывают Воронова, то бишь работники полиции, но не верил, что есть подельники-соучастники, которые тоже убивают. Уточнять сии нюансы для Игната не собирался. – Им интересно будет узнать, кого благодарить за убитого Воронова. И, если вспомнить особенности всех этих убийств, думаю, благодарить вас будут долго и тщательно.

– Сам-то благодарностей не боишься?

– Чего мне бояться? Я ж себя любимого опишу белым и пушистым – узнал о коварном плане, пытался остановить трагедию, но, увы, был запуган и выслан из города.

– А если я наш разговор прямо сейчас записываю?

– А если я тоже? – усмехнулся Максим. Нашёл, чем пугать, де Сад на минималках. – Это будет ещё одно доказательство вашей вины. Но и статьи хватит, чтобы обеспечить вам весёлую жизнь. Говорю это на случай, если вы вдруг захотите до Воронова потренироваться в убийствах на мне. – Он видел, что достучался до здравого смысла Игната. – Я вам уже рассказал, что он каждый вечер, примерно в одно и то же время, бегает в парке недалеко от дома. Туда и приходите.

– Мужик, – подала голос кудрявая подруга, – а если он тебе так мешает, чё ты сам его не кхр!? – Она провела большим пальцем по горлу.

– Соня, ты чего. – Игнат, наконец, отцепив взгляд от Макса, погладил её по голове и сразу шлёпнул по… ну, не по голове. – Он боится – вдруг менты повяжут? Да и не может он сам, он же честный и благородный. Он в сторонке постоит, посмотрит, да? – И Игнат опять поглядел на Максима.

Тот не стал отпираться:

– Я буду там. Проконтролирую, чтоб вы не увлекались.

***

Петляющая по парку асфальтовая дорожка добротно освещалась фонарями, так что даже со стороны хорошо было видно, что там происходит. В стороне Максим и стоял. Не там, где Воронова поджидали Игнат и компания, находиться подле этих ребят Максиму было решительно противно. Но от них можно отойти, а вот куда отойдёшь от себя? Он уже почти хотел, чтоб Воронов не появился, или чтоб вместе с ним бежал кто-нибудь ещё, или чтоб вдруг отовсюду набежали свидетели.

Но бежал по дорожке только Воронов, один. Он затормозил, когда из кустов выскочил игнатовский амбал, а следом сам Игнат. Соня и безымянная для Максима девица (которую так-то звали Викой) тоже показались, но в бой не рвались.

– Добрый вечер, – настороженно поприветствовал Воронов, сильно сомневаясь, что намерения у незнакомцев благие.

– Кому добрый, кому не очень, – отсутствие эмоций в словах, произнесённых Игнатом, напрягало сильнее самих слов. – Сашка, – он кивнул приятелю, и тот, что называется, кинулся в бой.

Но Воронов оказался не промах. Это было ожидаемо – убийства требовали необычайной физической силы, однако ребята, видимо, посчитали, что вдвоём справятся с любым силачом. По той же причине отказались от огнестрельного оружия – слишком быстро и неинтересно. Наверное, сейчас они изменили мнение.

Под визг девчонок Воронов уложил сначала Сашку, следом Игната. Сам тоже огрёб и по физиономии, и по рёбрам, и под дых, и подсечку ему пытались сделать. Но Воронов устоял, а Сашка с Игнатом – нет. Девицы дали дёру.

Максим видел, как залитое кровью лицо Игната перекосило от ярости. Непроницаемое презрение ко всему окружающему как рукой сняло, теперь это был обычный побитый парень. Который вырубился, за компанию с другом Александром.

– А хотели-то чего? – спросил Воронов, вытирая манжетой кровь с губ и подбородка. Отступил на шаг назад. – Хоть бы… хоть бы закурить попросили. – Он сказал это без издёвки и торжества, вид у него был растерянный и ничуть не ликующий.

Воронов обошёл Игната и Сашу, снова побежал, но через три шага замедлился, а ещё через четыре остановился, согнулся. Не до конца выпрямившись, он подошёл к дереву, а заодно приблизился к Максиму, притаившемуся за другим деревом, неподалёку. Воронов потянулся к поясной сумке, нервными рваными движениями расстегнул молнию и вытащил что-то маленькое и светлое. Макс разглядел – ингалятор. Астматик? По внешнему виду ни за что не подумаешь, да и бегает вон неплохо, а уж дерётся на высшем уровне.

Воронов попытался поднести ингалятор ко рту. Выронил. Наклоняться ему было тяжело, но он наклонился. И тут в дело вступил Максим. Вступил, потому что, как бы ни радовался поражению Игната и Саши, вспомнил рыдающую маму подростка, вспомнил других родителей и близких, шокированных и беспомощных, вспомнил, что убийцы не останавливаются и безнаказанность для них хуже (или лучше?) наркотика.

Подскочив к Воронову, Максим ногой выбил ингалятор из-под протянутой руки Владимира. Тот распрямился, похрипывая, и уставился на Макса. Узнал.

– Ты… ты что… – скрипуче выдавил Воронов и шагнул в сторону ингалятора.

Но Максим опередил – подбежал первым, схватил ингалятор, сунул к себе в карман. Нужно будет потом стереть отпечатки и вернуть в сумку Воронова.

Почему-то Макс не сомневался, что теперь всё пойдёт по его новому, наскоро разработанному плану. Хотя это даже не план, а подвернувшаяся возможность, за которую он ухватился. Как бы там ни было, Воронов сейчас умрёт, Максим и не помышлял, что будет иначе – что могут, например, показаться другие бегуны, или что сам Воронов, собравшись с силами, отберёт ингалятор. Да мало ли что могло сорваться.

Но не сорвалось.

– Чего ты… – Воронов, ещё сильнее пошатываясь, ринулся на Максима, да промахнулся. Максим просто отошёл в сторону. – Отдай. От… отдай!

– Извини. – Максим правда сожалел, но не колебался: прямо сейчас он единственный, кто способен остановить серийного убийцу, маньяка, и не исключено, что такая возможность не подвернётся больше никому и никогда. Если не покончить с Вороновым, в гибели его следующих жертв частично виновен будет и Максим.

Воронов опять попробовал добраться до него, но на сей раз упал. Не на дорожку, а на землю рядом. Кое-как поднялся на руках, перевернулся, привалился спиной к дереву. Прежде Макс не слышал, как хрипит астматик, тем более умирающий. Он и не подозревал, что звуки бывает настолько жуткими. Рука, сжимающая ингалятор в кармане, чесалась. Ведь ещё не поздно отдать Воронову лекарство или самому впрыснуть ему в рот, потом что-нибудь соврать, объясняя свою выходку, или попросту уехать и не возвращаться. Максим до боли в ушах хотел поступить именно так, да не мог.

– Я же… я же… – Воронов попытался протянуть руку.

Он умирал. Но продолжал смотреть Максиму в глаза. До последнего, пока его собственные глаза не закатились.

Максим подождал какое-то время, постоянно оглядываясь (Игнат и Саша уже исчезли, и чёрт с ними). Проверил пульс, убедился, что Воронов мёртв. Вытер и положил в поясную сумку ингалятор. Решил, что вызывать скорую самому – идея не из лучших. Рано или поздно Воронова найдут, кого надо вызовут. Это уже неважно. Важно, что зверских убийств больше не будет.

При мысли о зверствах Максима передёрнуло. Он подумал: почему Игнат и Саша слиняли (точней, почему слинял Игнат, Саша-то ведомый)? Почему упустили шикарную возможность побить лежачего, поиздеваться над обидчиком, который внезапно стал беззащитным? На ум пришёл лишь один ответ: потому что придумали развлечение получше. Понимали, что поглумиться над Вороновым вдоволь Макс им не даст. А отыграться на ком-то надо позарез. Домашнего адреса Вороновых Максим этим уродам не говорил, но узнать – невелика сложность.

Настя!

***

Зря она так легкомысленно открыла дверь. Надо было спросить, кто там, но Настя подумала, что вернулся Володя – ключи потерял или ещё что случилось.

Вместо Володи в квартиру ввалились два здоровенных, пускай и помятых парня, да две девицы без единого внешнего признака социальной ответственности.

– Вы кто? – опешила Настя.

– Свои, – ухмыльнулся Игнат.

– По-моему, вы квартирой ошиблись, свои.

– А по-моему, не ошиблись. Ты же Воронова?

– Да. – Наверно, стоило сказать: «Нет».

– Чаем гостей угости, – холодно велел Игнат.

– Уходите, – пискнула Настя.

– С козинаками, – добавил Игнат, улыбнувшись так, что у неё по спине пробежал холодок.

Что она могла делать? Поплелась на кухню, четвёрка малоприятных гостей – следом.

– Уютненько у вас, – Игнат без приглашения плюхнулся на табуретку.

Соня и Вика последовали невежливому примеру, больше табуреток не было, поэтому Саша остался стоять в углу, делая вид, что садиться и не собирался.

– Вы чего?! – возмутилась Настя, когда Игнат спихнул со стола сахарницу и та с приглушённым звоном разбилась о пол. Сердито поставила чайник обратно на плиту и упёрла руки в бока. – Уходите отсюда!

– Уже бежим, зайка, – промурлыкал Игнат, – уже бежим.

Девицы захихикали, Саша изобразил подобие крутой усмешки.

Игнат намеренно уронил с подоконника горшок с белыми фиалками. Настя смолчала.

– Зая, – Игнат вальяжно закинул ногу на ногу, – а может, ты нас чем-нибудь погорячее чая угостишь? – Не дожидаясь ответа, он вскочил, схватил Настю и усадил на край стола.

Она попыталась отстраниться, но Игнат продолжал крепко держать её.

– Уходите! У меня… У меня скоро муж придёт!

– Это вряд ли, – Игнат грубо взял собиравшуюся отвернуться Настю за подбородок и заставил посмотреть ему в лицо. – Твой муж уже никуда не придёт.

Настя вздрогнула. Закрыла глаза. Глубоко вдохнула через нос, раздувая ноздри. Открыла глаза.

– Что с ним?

– Ты бы лучше о себе беспокоилась, – убийственно ласково посоветовал Игнат под взглядами уже не хихикающих, а завороженных сопровождающих. Начиналось самое интересное.

– Что с Володей?! – прикрикнула Настя.

Крик, показавшийся слишком противным, вывел Игната из равновесия, он отпустил Настю, но лишь затем, чтобы ударить по лицу наотмашь.

Второй раз за вечер Игнат неприятно удивился. Настя не ахнула, не захныкала, не отпрянула, даже не двинулась от удара ни на миллиметр, только её задетые волосы всколыхнулись. А вот кисть Игната от встречи с Настиным лицом вспыхнула болью. Но ему было уже не до кисти. Не слезая со стола, Настя одной рукой схватила Игната за горло и приподняла, а вторую руку выбросила в направлении Саши, рванувшего Игнату на помощь.

– Я спросила: что с моим мужем? – очёнь отчётливо проговорила Настя, неотрывно глядя на Игната. А не на Сашу, из груди которого только что вырвала сердце.

Соня с Викой истошно заголосили.

***

Никаких звуков из квартиры не доносилось, но входная дверь – нараспашку. У Макса ёкнуло сердце. Опоздал! Они добрались до Насти! Забегая внутрь, он ожидал, что в лучшем случае найдёт избитую и изнасилованную до полусмерти Настю, в худшем – её изувеченное бездыханное тело.

Изувеченное бездыханное тело впрямь было, и не одно – целых три. Четвёртое, Викино, более-менее дышало, но его Макс не сразу заметил. Первым делом в глаза бросился валяющийся прямо на столе Игнат. Буквально согнутый пополам в пояснице. Возле стола валялся Саша с натуральной дырой в груди, рядом, в кучке сахарного песка и осколков, лежало человеческое сердце. Недалеко от Саши – Соня с неестественно вывернутой головой. Вика крючилась возле раковины и беззвучно скулила, прижимая ладонь к шее, из которой хлестала кровь.

– Что случилось? – Само вырвалось, Макс понимал, что ответить она вряд ли сумеет. Он опустился на колени и, секунду помедлив, тоже положил одну руку на рану, чтоб зажать хорошенько, а второй полез в карман за смартфоном, чтобы вызвать скорую.

***

– Она умерла до приезда скорой. – Максим покачал головой, облизнул губы. – Но Воронов не мог этого сделать. Не мог! Он к тому времени был… – Максим не договорил, хотя в убийстве Воронова Оле уже признался. Он не стал дожидаться ни скорой, ни полиции, прибрёл к Оле, огорошенный и потерянный, рассказал всё.

Бледная Оля сидела в любимом кресле, схватившись руками за голову.

– Ой, придурок, ой, придурок, – тихо выдохнула она. Максиму было бы легче, если б она на него орала. – Говорили же тебе: не суйся к Вороновым! – Она потёрла пальцами крылья носа. – Но нет, ты же самый умный. Макс, реально, я всегда считала тебя очень умным. Как ты так лопухнулся? Или потому и лопухнулся, что привык быть умным и стал верить, что никогда не ошибаешься? – Она сцепила ладони на затылке. – Ты человека убил!

– А он скольких… – Максим замолчал. Он уже сообразил, но ещё не отваживался произнести даже мысленно, не то что вслух. – Это ведь не он, да? Это она?

– Конечно, не он! – Оля опустила руки на колени. – Да добрее Володьки Воронова человека на свете не было! Я его знаю… знала.

– Друзьями были?

– Скорее хорошими знакомыми.

– Не понимаю. – Максим тоже сел, на диван. – Ничего не понимаю! Как Настя могла четырёх человек разом… Да и другие убийства… Владимира ещё можно как-то представить таким убийцей – он парень высокий и крепкий… Но Настя-то! У неё ж сил не хватит!

– О-о-о, мой дорогой, сил у неё хватит и не на такое. Я бы сказала, что её сил хватит на что угодно.

– Кто она?.. Что она?

– Зачем же средний род? – хмыкнула Оля. – Если ты себе уже настроил теорий про киборгов, инопланетян или шедевры генной инженерии, я тебя разочарую. Настя – человек. Просто этому человеку достался необычный груз.

– Груз?..

Оля дёрнула плечом.

– Про то, как люди веками, если не тысячелетиями, истребляли животных, тебе рассказывать, надеюсь, не надо, наверняка сам знаешь. И ведь это далеко не всегда происходило по необходимости – ради пропитания или самозащиты. Всё чаще это делалось из интереса, для садистского удовольствия. Про то, как некоторые изверги терзают животных, ты опять же не хуже меня знаешь. Столько крови, столько бессловесных слёз, столько мучений, столько боли и бессильного отчаяния, бессильной злобы. Всё это копилось в неведомом мировом загашнике, пока он не переполнился. Его содержимое должно было на кого-то свалиться, и свалилось на Настю Воронову, в девичестве Тимофееву – хорошую добрую девочку, которая всегда очень любила животных.

– И что за содержимое?

– Настя не докладывала, но, насколько я могу судить, прежде всего это сила. Сила, выносливость, скорость всех когда-либо убитых животных и остатки их не дожитых жизней. Прикинь, какой нехилый общаг накопился. Мне кажется, обоняние, слух и зрение у неё тоже о-го-го, но это она может включать и выключать по желанию. Если постоянно видеть, слышать, чуять с остротой миллиардов существ, рехнёшься. Стоит Насте посмотреть на человека, и она знает, обижал ли он когда-нибудь животных, и если обижал, то как. Иногда на неё накатывает что-то вроде видений… Она чувствует то, что чувствует животное, которое убивают прямо сейчас. Или убивали недавно. Перефразирую: Настя видит, слышит и ощущает то, что видело, слышало и ощущало оно, поэтому она безошибочно определяёт мучителя. Усёк, Макс? Она не ошибается, никогда. В отличие от некоторых. Иногда она уже не может сдерживаться и разбирается с живодёрами.

– А вся городская верхушка её покрывает.

– Городская? Максимушка, очнись! Это не уровень города и даже не уровень страны, это уровень всего мира! Весь мир очень, ну очень заинтересован, чтобы Настя Воронова жила себе относительно тихо и спокойно. Да, время от времени срывалась, но держалась в рамках, никого глобально не трогала. Поэтому и её никто не трогал. Её оберегали всеми средствами, не по доброте душевной, а потому, что если она выйдёт из себя, писать пропало можно будет в каждом уголке мира.

– Если у страны есть такое чудо как Настя Воронова, почему её не выставить на всеобщее обозрение? Ею же можно другие страны запугивать, отправлять одну против целых армий. – Максим еле сдерживал нервный смешок. Он не верил словам Оли. О слишком неправдоподобных, невозможных вещах она говорила.

– А если у врага дома кошечка или собачка, которую он холит и лелеет? Настя такого ни за какие коврижки не тронет. А если среди своих есть кто-то, кто, допустим, своего котика пинает? Настя этого кадра вперёд врагов порвёт на ленточки для бескозырок. Нет, о том, чтобы как-то использовать Настю, нечего и мечтать. Радоваться надо было тому, что она согласилась не лезть ни во что масштабное.

– Неужели её не пытались… изолировать, что ли.

– Может, пытались, но, как видишь, безрезультатно. Повторяю: в ней сила и жизни миллиардов существ. Даже если на неё атомную бомбу скинуть, Настя только отряхнётся да дальше пойдёт – по выжженной радиоактивной пустоши.

– Но должен же быть способ её остановить! У неё должно быть слабое место!

– Ага. Было. Одно. – Оля сузила глаза. – И ты его уничтожил. Я бы тебе посоветовала отравиться или как-нибудь ещё безболезненно покончить с собой. Ты видел, на что способна Настя. Представь, что она сотворит с тем, кто убил человека, которого она любила больше жизни. Да так тебе и надо. Гнида ты, Комаров, такого парня загубил. Короче, выметайся отсюда. – Оля посмотрела на большой шкаф. – Да и я, пожалуй, уеду. В деревню, к тётке, в глушь, в Саратов. Подальше отсюда. За тем, что здесь начнётся и не здесь продолжится, лучше наблюдать издалека. – Её взгляд переметнулся обратно на Максима. – Вряд ли у тебя много времени. Рискну предположить, что пока Настя в больнице или куда там увезли Володьку. Игнат и его приятели, думаю, рассказали ей, что ты сделал. Молись, чтобы ты ошибся и Володя оказался жив. Если его спасут, ты сам ещё можешь выжить. Но если он правда мёртв – едва Настя очухается, начнёт искать тебя. И много времени у неё это не займёт, поверь. А теперь проваливай. – «И самой мне надо бы провалить отсюда поскорее. Если Настя придёт сюда, не факт, что она станет разбираться, виновата я или нет. Прихлопнет в порыве горя».

В рекордные десять минут Оля собрала сумку и сбежала из собственной квартиры.

***

Кончать с собой Максим не собирался. Неясно, зачем Оля провела для него передачу «В гостях у сказки», но её рассказ – явный вымысел. Он разберётся, в чём дело.

Вызвав такси, Максим попросил отвезти его в главную городскую больницу. Володя, живой или мёртвый, скорее всего там. Его могли доставить и в другую больницу, но нужно же с чего-то начинать поиски. Если можно так выразиться, повезло – Володю впрямь доставили в главную больницу. Макс заподозрил это, когда на подъезде к учреждению в свете фонарей узрел скопление поразительно дорогих машин, безусловно принадлежащих людям, которые бесплатной медициной пользуются редко. А ещё обнаружилась парочка броневиков. Максим впервые подумал, что в словах Оли могла быть правда – не целиком, разумеется, а лишь частично, но всё-таки…

В нём вспыхнуло почти непреодолимое желание велеть таксисту поскорее уезжать отсюда, мчать прямиком на вокзал, а лучше в аэропорт. Однако Максим это подавил. Вот ещё, чушь.

Он расплатился, вылез из машины. Больница представляла собой группу зданий, и прежде чем успеть задуматься, к какому идти, Максим разглядел нетипичное оживление у входа в одно из строений. Не то чтобы туда толпами забегали или оттуда толпами выбегали, но кто-то постоянно открывал двери, держал их. Да и оба броневика находились ближе всего к этому зданию.

Никто не остановил Максима, он прошагал внутрь. Попал вроде бы в приёмный покой, хотя на данный момент покоем тут не пахло. Никто не кричал, но все суетились, куда-то бегали, что-то друг у друга переспрашивали. На металлическом стуле, последнем в ряду, сидела Настя, абсолютно пустым взглядом пялясь в никуда. А вокруг неё плясали целый мэр и, как Максим позже узнал, главврач да начальник городской полиции. Хором рассказывали, что было сделано всё возможное.

– Анастасия Юрьевна, кто ж знал-то, – сокрушался мэр.

– Такое не предугадаешь, – подпевал начальник полиции.

– Мы уже ничем не могли помочь, – видимо, не впервые повторял главврач, в отличие от двух других «солистов» – не суетливо, а устало. – Он уже был мёртвый.

– Я знаю. – Настя подняла голову, и все трое автоматически отпрянули.

А Настя встала. Подошла к Максиму.

Здравый смысл нашёптывал ему, что нечего бояться эту невысокую, тонкую, хрупкую, девушку. Инстинкт самосохранения орал: «Беги!!!» Максим продолжал стоять. Настя несколько секунд (по ощущениям – лет двадцать) разглядывала его. Положила ему на плечо свою маленькую ладошку, и Максим, не успев моргнуть, оказался на коленях, а Настя ведь ни капли не напрягалась, она словно потянула за верёвочку воздушный шарик.

– Ты хороший человек, – задумчиво повторила она то, что уже говорила ему однажды. – Хороший… Но он был лучше. – Она притянула Максима к себе.

Удивительно, но жизнь перед глазами у него не пронеслась. В голове крутилось лишь: «Не бояться, не бояться, не бояться» и «Пусть будет не очень больно…»

К изумлению всех присутствующих и в первую очередь самого Максима, Настя поцеловала его в лоб. И отпустила.

– Ну, хороший человек, живи с тем, что будет дальше. И не забывай, что в этом виноват ты.

Она развернулась и пошла вглубь помещения.

– Анастасия Юрьевна! – ахнул мэр.

– Анастасия! – присоединился начальник полиции.

– Не надо, пожалуйста! – взмолился главврач, кажется, вперёд остальных сообразивший, что конкретно у неё на уме.

На пути у Насти встали невесть откуда взявшиеся омоновцы. Долго не простояли, быстро оказались лежащими в разных углах. Хорошо ещё, что живыми и без серьёзных повреждений.

По лестнице Настя поднялась на второй этаж, где находились отделения с пациентами. Столько людей, которым больно, плохо. Но некоторые из них сами делали больно, плохо, делали намеренно, получая удовольствие или тупо не задумываясь о том, что у созданий, которых они мучают, тоже есть чувства, что эти создания боль и мучения переносят ничуть не легче, чем люди, что хотят жить не меньше, чем люди, что заслуживают жизни больше, чем многие люди.

– Анастасия, не надо! – не оставлял попыток главврач, отважившийся последовать за ней.

– Тс-с-с, – не оборачиваясь и не замедляясь, Настя прижала палец к губам. – Не кричите, людей разбудите.

Да как будто они сами сейчас не проснутся! Хотя некоторые, наверно, не проснутся, никогда.

– Тили-тили, трали-вали, Как на стрежень выплывали Расписные лодочки, Стенька посерёдочке, – тихо запела Настя.

У Максима, взявшего пример с главврача, он этой песни волосы на затылке встали дыбом. Вроде песенка спокойная, мягкая, а будто под кожу пролезает.

– Баю-баю, детки, Он везёт конфетки. – Настя зашла в первую палату. – Будьте, дети, паиньки, Кто не ляжет баиньки… – Подступила к ближайшей кровати, посмотрела на спящего человека. Отошла к следующей постели. Затем к следующей. – Ну-ну-ну да ну-ну-ну, В набежавшую волну. Гав, гав, гав – собачка, ква, ква, ква – лягушка, – проверив все койки, Настя ушла, никого не тронув, – И-го-го – лошадка сели у окна И глядят, как в речке Бе-бе-бе – овечки, – в следующей палате «пассажиры» первых трёх коек её тоже не заинтересовали, – Му-му-му – коровка, буль-буль-буль – княжна.

«Какие коровки? – недоумевал Макс. – Какая княжна? Какое буль-буль-буль?!»

– И глядят, как в речке Бе-бе-бе – овечки, Му-му-му – коровка, буль-буль-буль – княжна.

Три из шести пациенток уже приподнялись и моргали, не понимая, по какому случаю концерт. Женщина, подле которой остановилась Настя, тоже начала очухиваться, но не очухалась – Настя опустила ладонь ей на горло, надавила и… Всхлип, хруст и непонятный отвратный звук.

– Шёл отряд в дальний путь по реке, Шёл отряд в дальний путь в челноке, – Настя выплыла из палаты, не обратив ни малейшего внимания ни на Макса с главврачом, ни на начинающих понемногу орать «сопалатниц» убитой, – А вожатый девчонку одну В набежавшую бросил волну.

Третья палата, мужская.

– А вожатый девчонку одну В набежавшую бросил волну. Мы плавать умеем, Мы строим и клеим, Ныряем до самого дна, – Настя рассматривала лежащих, опустив голову, длинные распущенные волосы закрывали её лицо. – Не то что вот эта Капризная Света И нежная, словно княжна…

Всхлип, хруст, влажный хрип.

– Нет! – Максим с опозданием метнулся на защиту. И мгновенно побратался с дальней стенкой палаты.

– Не то что вот эта Капризная Света И нежная, словно княжна…

***

– Даже не средневековое, а какое-то беспримерное варварство! – высказывалась ведущая федерального канала, а на заднем плане мелькали кадры – то здания снаружи, то «размытые» цензурой тела внутри помещений или на улицах. – Пока ни одна террористическая организация не взяла на себя ответственность…

– И не возьмёт, – фыркнула Оля.

Максим, поглощённый просмотром телевизора, даже не заметил, что она зашла к нему в номер. Интересно, как проскочила мимо администратора? Хотя, во-первых, это Оля, во-вторых, у всего города есть тревоги куда серьёзнее, чем девушка, желающая пройти к молодому человеку.

– Ты ещё не в деревне, у тётки, в глуши, в Саратове?

– Решила повременить. Раз тебя Настя не убила, значит, меня убивать она точно не станет. А мне бы важные дела в городе доделать. Лишь бы сам город не исчез.

– А потом таки в глушь?

– Не знаю. Когда Настя отсюда уйдёт и двинется дальше, здесь, наоборот, будет безопаснее всего.

– Думаешь, она двинется дальше?

– Не сомневаюсь. Что ей тут делать? Пройдут Володькины похороны, и всё. Как любят говорить в рекламах бестселлеров и блокбастеров, мир содрогнётся. Район вон уже дрожит, область подрагивает, Северо-Запад тоже нервничает. – Оля воззрилась на экран. – Как, по-твоему, долго они смогут рассказывать сказочки про террористов?

– Несколько дней. Неделю – максимум, и то вряд ли. Удивительно, что в интернете ещё ничего про Настю не появилось.

– Даже если появится, это будет восприниматься как полная ересь. На первых порах.

Если Оля смотрела передачу с грустным любопытством, то Макс – с замедленным ужасом. Настя прошлась по родному городу свирепее любого урагана.

– Оль… Как считаешь, она убила только тех, кто… ну, кто сам убивал и мучил?

– Хотелось бы верить.

– Про мясокомбинат слышала? И про птицефабрику? Ни одного человека в живых. А там ведь есть бухгалтеры, уборщицы – люди, которые не имеют отношения непосредственно к… процессу.

– «К процессу». Изящно сформулировал, молодец.

– Только не надо на меня кидаться в стиле долбанутых веганов и гринписовцев а-ля «Да все, кто как-то причастен, даже если просто мясо кушают, – соучастники убийств!»

– Соучастники не соучастники, а я на всякий случай ещё лет пять назад вегетарианкой стала.

– Нельзя всех стричь под одну гребёнку, – продолжал пылать праведным гневом Максим. – Надо же разобраться!

– Как ты? – Злобный холод Олиного тона очень резко контрастировал с недавней напускной беспечностью. – Ты-то, конечно, хорошо разобрался и принял мудрое взвешенное решение – убить человека. Который ни в чём не был виноват. Больше того, он был единственным, кто мог заставить Настю остановиться, кто смягчал её. Вот я – самый обыкновенный человек, и то уже не раз ловила себя на мысли, что, может, и не худо было бы уничтожить всё человечество к ядрёне Матрёне. А Настя, помимо всего прочего, регулярно чувствует на себе, на что способны некоторые представители человечества. Очень удивлюсь, если вдруг выясниться, что у неё никогда не было искушения просто взять и переубивать побольше народонаселения или вовсе извести под корень. А Володька в людей верил. Не в каждого конкретного человека, а в целом – верил, что человечество не безнадёжно, что оно может взлететь до высот, которые прежде никому и не снились, нужно только работать над собой. – Пересказывала Оля типичные идеалистические рассуждения, но каждое слово выплёвывала с такой яростью, будто зачитывала Максу заслуженный смертный приговор. Хотя, казалось бы, смертной казни-то он как раз и избежал.

– Понял-понял. Володя ваш святым человеком был, не то что я.

– Не то что ты, – подтвердила Оля, начисто проигнорировав сарказм.

– Может, биографию его напишешь? – издевательски предложил Макс. – Житие святого.

– Я? Нет, уж если кому про него писать, так тебе. Ты же хотел написать книгу об этом деле. Вот и пиши. Рано или поздно людям понадобятся настоящие, честные ответы, пусть они будут в твоей книге. Хотя бы частично. Про свою роль ты вряд ли правдиво расскажешь. Но про Володьку, про Володьку расскажи правду, он заслужил.

***

Сказки про террористов впрямь продержались недолго, и информация о Насте быстро начала появляться – видео, фото, показания очевидцев. Далее – театр клинического абсурда, кем её только ни выставляли, чего только о ней не сочиняли. Однако даже самые буйные выдумки не были и вполовину столь дикими, как правда. Хотя о том, что Настины действия направлены прежде всего на обидчиков животных, общественность догадалась достаточно быстро. Тех, кто ещё сомневался, убедила резня на Фарерских островах. Так-то резня там происходила ежегодно – традиционная охота на (читай: массовое убийство) дельфинов. Вода у побережья, как и сотни, сотни раз прежде, вновь стала красной от крови, только теперь это была не дельфинья, а человеческая кровь. И крики, слышные по всей округе, временами напоминающие детский плач, теперь были криками людей, в том числе детей. Ну, кто-то решил, что убийство – отличная забава для детишек, а кто-то согласился, лишь поменял местами убийц и жертв.

Весь мир стоял на ушах, бурлил, кипел и вместе с тем сжимался от страха. А Максим сидел у себя в квартире и вносил в единый файл все добытые сведения о Владимире Евгеньевиче Воронове. И официальные данные, и рассказы соседей, коллег, бывших однокурсников, бывших одноклассников, учеников, многие из которых искренне плакали на похоронах любимого учителя…

Оля ошиблась – собственную вину Максим не скрывал, написал обо всём честно. Понимал, что если текст опубликуют, ему несдобровать, но уже смутно сознавал, что выхода своей книги не увидит.

I

Даже когда мучения несчастного животного накрывали Настин разум, ей хватало самоконтроля, чтоб не разнести в пух и прах окружающее пространство. Настя только извивалась, стараясь ничего не лупить, а если и лупила, то саму себя. Вот и на сей раз она, дико ворочаясь, мотая головой, молотила кулаками не по кровати, а по собственным бокам.

– Настя, Настя, Настя! – донёсся голос Володи через марево отчаянной боли, страха и непонимания. – Настёна! Настя! Настенька… – Голос становился не громче, но отчётливее, уже не просачиваясь сквозь пелену, а разрезая её, разметая в клочья. – Настя.

Настю трясло, она тяжело дышала и была мокрой от пота. Понадобилось время осознать, что она в своей постели, а на ней Володя. На ней – в смысле, на Насте, хотя и на постели тоже. Володя сидел поверх Настиных ног, руками держал её запястья.

– Настя… – Он глядел на неё тревожно-тревожно и нежно-нежно.

– Володь…

Он улыбнулся ей, отпустил её руки, перелез на край кровати, но продолжал смотреть на Настю.

– Ты как?

– Я как? – изумилась она. – Ты как?! – Её родителей и сестёр эдакие приступы пугали до полуобморочного состояния, она ж орала, будто её режут (соседи вызывали полицию, пока им не «объяснили», что у Настеньки случаются тяжёлые эпилептические припадки). Это всегда было настолько страшно, что мать с отцом, в конце концов, не выдержали, прихватили младших дочек и переехали на юг, предварительно продав квартиру почившей родственницы, а свою жилплощадь оставив Насте.

– Я-то что? – Володька моргнул. – Не меня же тут колбасило. – Он потрогал её лоб. – У тебя, кажется, температура.

– Да, такое бывает. – Настя вдохнула и выдохнула. – Скоро пройдёт. Я сильно тебя напугала? – Зря она рассказала Володьке о себе. Дальше врать было нельзя – либо говори правду, либо расставайся. А расстаться с ним Настя не могла. Стоило подумать об этом, и сердце словно наливалось раскалённым железом. Но было бы лучше, если б она нашла в себе мужество порвать с Володей. Для него лучше.

– Сильно. – Володя погладил её по щеке. – Я не за себя испугался, если ты от этого расстраиваешься. Я испугался за тебя.

Иногда ей хотелось верить, что он с ней из-за жилья. У Насти пускай и старенькая, да двухкомнатная квартира, а у Володи – общежитская комнатка, её ещё родители купили, когда переехали из деревни (после их смерти в этой комнате Володя жил с бабушкой и дедушкой, которые перебрались в город, а свой деревенский дом вскоре продали, потому что требовались деньги). Обычно девушки убеждают себя, что парни питают к ним искреннюю любовь, а Настя твердила себе, что Володе от неё нужна исключительно квартира. Твердила, убеждала, находила доводы, но напрасно. Она знала его. Знала, как одногруппница, которая видела, что Володя Воронов всегда готов помочь другим и даже врагов не поливает грязью. Знала, как «коллега» – они оба работали с первого курса, чтоб прокормить себя. Знала, как девушка – он вёл себя с ней очень просто и очень заботливо. Знала, как обладательница сверхъестественного чутья – Володя сроду не обижал животных. И людей не обижал, по крайней мере, первым. Он был представителем настолько редкой разновидности человека, что хоть в Красную книгу заноси.

И он любил Настю. Почему-то. Знал ведь теперь, кто она, что она может вытворить и иногда вытворяет, а всё равно любил.

– Мне-то что сделается?.. – Она убрала с лица волосы и застыла, уставившись на свою руку. От Володиной хватки на запястье остался синяк. Настя проверила другую руку – на той синяк тоже имелся. – Ой.

– Прости, – Володя виновато скривился. – Очень больно? Я сейчас лёд из холодильника принесу или мазь.

– Ничего не надо. – Боль, типичная для подобного повреждения, действительно была, и это Настю поразило. В неё, случалось, и из гранатомёта стреляли – ни царапинки, ни зудинки. А здесь обычный человек держал её за руки. – Просто странно.

– Что странно?

– Что бы со мной ни случалось, повреждений на мне никогда не остаётся. А после тебя – вдруг синяки.

– Настька, я нечаянно. Прости.

Она покачала головой.

– Тебе не за что извиняться. Рядом с тобой я чувствую себя нормальной. Не представляешь, какое это счастье.

***

Порой становилось вконец невыносимо. Из-за разрезаемой или рвущейся кожи, из-за отбитых внутренних органов, из-за ломающихся костей и их осколков, впивающихся в тело, из-за десятков других пыток. И из-за совершеннейшей безысходности. В такие минуты Настя боялась, что сойдёт с ума. Убить себя она пыталась не раз и не два, без толку. Но сейчас у неё есть Володя, против которого у неё совсем нет никаких особенных сил, потому что она его любит больше всех и всего на свете. Володя, который может оставить на ней синяки и наверняка причинить любой другой вред…

– Убей меня, – выпалила Настя, заливаясь слезами. – Убей меня, пожалуйста! Ты единственный, кто сможет, Володя! Пожалуйста, убей меня!

В первые мгновения он остолбенел от ужаса. А потом взял в руки себя – фигурально и Настю – буквально. Обнял, продолжая сидеть на полу, куда она, рыдая, опустилась, обхватил ногами, как бы заключая её в кокон, положил Настину голову себе на грудь, стал гладить по волосам, спине и плечам.

– Дурочка. Как же я тебя убью, если я сам без тебя жить не смогу? И вообще, разве убийство – выход? – Он поцеловал Настю в висок. – Всё будет хорошо.

Укачивая её, точно ребёнка, Володя тихонько запел:

– Тили-тили, трали-вали,

Как на стрежень выплывали

Расписные лодочки,

Стенька посерёдочке.

Баю-баю, детки,

Он везёт конфетки.

Будьте, дети, паиньки,

Кто не ляжет баиньки –

Ну-ну-ну да ну-ну-ну

В набежавшую волну.

Гав, гав, гав – собачка,

Ква, ква, ква – лягушка,

И-го-го – лошадка

Сели у окна

И глядят, как в речке

Бе-бе-бе – овечки,

Му-му-му – коровка,

Буль-буль-буль – княжна.

И глядят, как в речке

Бе-бе-бе – овечки,

Му-му-му – коровка,

Буль-буль-буль – княжна.

– Странная песня, – всхлипнула Настя. Она ещё плакала, но уже подзатихла.

– Ага, – согласился Володя. – Дальше и того страннее. Допевать?

– Допевай.

Он поцеловал её в лоб.

– Шёл отряд в дальний путь по реке,

Шёл отряд в дальний путь в челноке,

А вожатый девчонку одну

В набежавшую бросил волну.

А вожатый девчонку одну

В набежавшую бросил волну.

– Вот это поворот…

– Мы плавать умеем,

Мы строим и клеим,

Ныряем до самого дна.

Не то что вот эта

Капризная Света

И нежная, словно княжна.

Не то что вот эта

Капризная Света

И нежная словно княжна. – Он обнял Настю крепче.

– И всё?

– Наверное. Или я дальше не помню.

– Мозгодробительно, однако. – Она сделала то, на что минуту назад не была способна, – улыбнулась. – Тут тебе и запугивание детей, и отсылка к Стеньке Разину, и производственный конфликт… Откуда ты эту песню взял?

Володя тоже улыбнулся.

– Мама мне её пела, когда я маленький был. Может, я, конечно, не совсем правильно запомнил. Может, это вообще две разные песни.

– Не знаю, как насчёт «запомнил», но спел ты хорошо. – Настя ещё дрожала, но это была уже остаточная дрожь. И тело, и разум понемногу расслаблялись.

– Полегчало?

– Да. – Настя собиралась поцеловать его в щёку, промахнулась, и поцелуй пришёлся на подбородок. Тоже неплохо. – Спасибо.

***

Августовским вечером шёл себе по проезжей части мужик. Вроде трезвый, но однозначно в неадеквате. Неравнодушные граждане вызвали скорую, подъехала психиатрическая бригада. Мужика остановили на обочине, а запихать в машину не смогли, как ни старались женщины-медики и водитель. Мужик был крупный, не нападал, однако ж упирался мощно, бормотал что-то бессвязное.

Володя и Настя, просто гулявшие по городу, застали именно эту часть действа – когда медики пытались завести мужика в салон скорой, а он отбрыкивался, цеплялся, за что мог, мычал и протестующе ревел. Уж ему и говорили, что всё будет хорошо, и стыдили, и убеждали, и грозили – толку ноль. Случайные свидетели приостанавливались из лёгкого любопытства, однако почти сразу возобновляли шаг.

– Ну, чего ты? – Володя положил руку мужику на плечо, аккуратно, чтоб тот не испугался и не разозлился. – Как маленький капризничаешь. Врачей надо слушаться, правда ведь?

Мужик снова что-то промычал и уселся на ступеньку машины, вцепившись пальцами в свои нечёсаные волосы. Володя присел перед ним на корточках и мягко спросил:

– Тебя как зовут?

Что удивительно, мужик посмотрел на него почти осмысленно и даже ответил:

– Мишка.

– А меня Володька. Может, внутрь заберёмся, а, Миш?

Настя стояла поодаль и наблюдала. Ей достаточно было ткнуть пальцем, чтоб «Мишка» как миленький влетел в салон. Но тогда б она перепугала человека, который без того не в себе. Володя не пугал, Володя уговаривал, настойчиво и бережно, не сюсюкался, будто с умалишённым, а обращался уважительно, хоть и немного наставительно, словно взрослый к ребёнку.

Володька. Её Володька, которого на практике в школе класс отъявленных хулиганов полюбил, как родного. Володька, который взялся учить играть в шахматы соседскую девочку Аню (забавная такая девчушка, курносая, с родимым пятнышком на левой щеке), потому, что она заинтересовалась, а никто из взрослых, кроме него, интерес не поддержал. Он и поддержал, и подогрел, и, когда понял, что сам Аню больше ничему не научит, помог найти тренера, согласившегося с ней заниматься бесплатно. Володька, который пел Насте странную, но успокаивающую колыбельную, когда ей было совсем плохо.

Володька, который теперь вздрагивает и хмурится всякий раз, когда Настя знакомится с новыми людьми, – он боится, что новый знакомый окажется живодёром и Настя не сдержится. Володька, которому, возможно, скоро придётся бросить каратэ из-за появившихся признаков астмы, хотя в подростковом возрасте его уверяли, что он свою астму перерос. Настя боялась, что возвращение или обострение возникло на нервной почве, а самым нервным в жизни Володьки была она.

– Спасибо, молодой человек, – поблагодарила одна из медиков, когда Михаила таки поместили в салон.

– Хороший у тебя кавалер, – постановила стоявшая рядом с Настей бабулька и вроде бы заговорщически подмигнула.

– Да, – не могла не согласиться Настя. – Лучше всех.

Скорая уехала, немногочисленные зеваки разошлись, Володя вернулся к Насте и приобнял её.

– Домой или ещё погуляем?

– Володя, давай расстанемся.

Он ухмыльнулся, будто она сказала ерунду, бессмыслицу.

– Не, Настя, давай поженимся.

– Я же с тобой серьёзно разговариваю, – Настя закусила губу. Хотелось плакать. Неужели он не понимает, до чего ей тяжело ему такое предлагать?

– А я с тобой, думаешь, шучу? – Он быстро переместился, взял её и поднял на вытянутых руках. – Честное слово, Настька, выходи за меня замуж!

«Нет, не выйду! Не выйду!» – должна была категорически отказать она, но получилось лишь сдавленно прошептать:

– Да зачем тебе я… такая?

– Затем, что никакая другая мне не нужна. – Он повернулся градусов на сто восемьдесят, это было не полноценное кружение, однако добротный полукруг Настя выписала и невольно засмеялась. – Ты честная, ты порядочная, ты добрая – не со всеми, но те, с кем ты зла, сами виноваты. Я это не одобряю, но признаю. А ещё ты сильная, и я не про физическую силу, а про силу духа. Оценила, как красиво сказанул?

– Сильная духом я только потому, что ты рядом.

– Ну и зачем ты тогда меня гонишь? – Он поставил её на ноги и чмокнул в нос.

– Без меня тебе будет лучше, чем со мной.

– Кто сказал?

– Хотя б твоя астма.

– Настёна, не раздувай трагедию. Астма у меня была и до тебя.

– Но до меня она ушла, а со мной вернулась.

– Что там вернулось-то? Парочка полуприступов. Ингалятор всегда с собой, всё будет нормально.

– А если не будет?

– Не будет нормально – будет как-нибудь по-другому, что с тобой, что без тебя. Я от тебя не отстану, не надейся. Думаешь, ты уйдёшь, и в моей жизни прям засияет солнце, засверкает радуга, запоют птички, распустятся цветочки, и никаких проблем от слова «совсем»? Мне и не нужны радуги-цветочки, мне ты нужна, Настёна. Потому и зову замуж. Пойдёшь?

– Пойду, – шокировав саму себя, ответила Настя. Растерянно рассмеялась, прильнула к Володе, обняла его. И позволила себе перестать тревожиться, хотя бы в эти минуты.

Володя тоже обнял её. А люди, проходящие мимо, глядели да умилялись. Какая славная пара. Оба такие молодые, такие трогательные, такие симпатичные. Особенно девушка – чистый ангелок.

Конец

(9 января 2020 года – 12 февраля 2024 года)