Czytaj książkę: «Хозяин Вороньего мыса»

Пролог

Британия, апрель 1806 года

Гроза разыгралась не на шутку. Блеск яркой молнии, сопровождающийся громовым раскатом – и небо раскололось на две половины. Из трещины хлынула вода.

Ливень шел всю ночь, не переставая, превращая дорогу к монастырю в грязное месиво. Сам монастырь, изредка освещаемый молнией, казался в ночи темной неясной громадой. Он был спящим, безмолвным, но тусклый огонек, мерцавший в одном из окон первого этажа, выдавал в нем присутствие жизни. Всякий, заглянувший в это окно, стал бы свидетелем странной сцены. В комнате, освещенной лишь одной свечой, за столом сидела крупная женщина в одежде настоятельницы. Лицо ее хранило суровое выражение, между бровей пролегла глубокая морщина. Возраст женщины определить было сложно: ей можно было с равным успехом дать и тридцать, и пятьдесят лет. Она строго смотрела на двух своих посетительниц. Одной из них была женщина средних лет в грубой крестьянской одежде c разбитыми сабо на ногах. Наряд ее явно не соответствовал погоде. Рядом с ней сидело странное существо. Девочка лет семи жалась к женщине, словно желала слиться с ней. Ребенка била мелкая дрожь, то ли от холода, то ли от страха.

Женщина держала на коленях узелок. Мокрые пальцы вцепились в него с такой силой, что костяшки побелели, хотя украсть этот узелок здесь было некому, да и содержимое его едва ли стоило подобных опасений.

– Как вас зовут? – спросила настоятельница.

– Мэри Марш, матушка.

– А ребёнка?

Девочка подняла голову. До этого она смотрела на тёмную полоску воды, медленно расползавшуюся от материнских башмаков по каменным плитам. Её собственные ноги были босы. Мать сняла с неё чулки ещё у ворот, выжала их и сунула за пазуху, а теперь Нелл боялась пошевелиться: под скамьёй было темно, и ей казалось, что холод поджидает именно там.

– Элинор, – ответила мать. – Мы её Нелл зовём.

– Я тебя спрашиваю, дитя. Ты умеешь говорить?

– Умею.

– Сколько тебе лет?

– Семь. Только я уже большая.

Мать быстро провела ладонью по её мокрой голове.

– Она может и воду принести, и вымести. Не думайте, что я вам совсем бесполезную привела. Шить пока плохо умеет, но научится. Я её учила, только…

Она замолчала. Под пальцами у неё выбилась из узла полоска серой ткани, и она принялась заправлять её внутрь, словно именно это сейчас требовало всего её внимания.

Настоятельница посмотрела на босые ноги девочки.

– Сестра Агнес, найдите ей что-нибудь сухое.

До этой минуты Нелл не замечала второй женщины. Та сидела сбоку, возле очага, в котором едва тлели угли. Теперь она поднялась, и девочка увидела, что у неё на рукаве пришита заплата, очень аккуратная, почти квадратная. Почему-то от этой заплаты стало не так страшно.

– Снимем платье, – сказала женщина. – А то ты нам здесь лужу устроишь.

Нелл ещё крепче вцепилась в материнскую юбку.

– После, – попросила Мэри. – Пусть пока со мной побудет.

Сестра Агнес не стала спорить. Она принесла шерстяное одеяло, обернула им девочку и присела перед нею.

– Ноги тоже спрячь. Обе. Одной мало.

Нелл послушалась. Мать смотрела на неё, не мигая, и от этого взгляда страх вернулся, хотя под одеялом уже становилось теплее.

– Мужа вашего нет в живых? – спросила настоятельница.

– С осени.

– Родных?

– Есть сестра. У неё своих пятеро. Она нас пустила, сколько могла.

За окном прогремело, и огонёк свечи резко наклонился. Нелл вздрогнула. Материнская рука легла ей на плечо, но не притянула к себе, как бывало прежде, а только осталась лежать, тяжёлая и неподвижная.

– Я работы не боюсь, – продолжала Мэри. – Но вместе с девочкой меня не берут. У мистера Хоббса на ферме я жила до Рождества, пока его жена не сказала, что лишний рот ей ни к чему. А потом… Вы не подумайте, она не больная. Просто давно досыта не ела.

– Вы просите принять её в школу?

Мэри опустила голову.

– Мне нечем платить.

– И вы знаете, как мало у нас места.

– Мне сказали, вы берёте помогать по дому. Пусть помогает. За еду. А как подрастёт, может, останется у вас. Монахиней.

Нелл не поняла последнего слова. Она знала только, что речь идёт о ней и что мать старается говорить тихо, но у неё всё равно не получается.

– Я много не ем, – сказала она.

Мэри повернулась к ней так быстро, что одеяло соскользнуло с плеча.

– Молчи, Нелл.

– Я только хлеба. Можно без масла.

Сестра Агнес поправила одеяло, и девочка заметила у неё на большом пальце тёмное пятнышко, похожее на чернила. Женщина некоторое время держала её плечо. Ничего не говорила, только держала.

– В семь лет никто не решает, станет ли ребёнок монахиней, – наконец произнесла настоятельница. – Здесь не покупают будущее за миску похлёбки.

Мэри покраснела. Даже при слабом свете было видно, как пятна проступили у неё на щеках.

– Я не так хотела сказать.

– Знаю.

Это короткое слово заставило её поднять голову.

– Оставьте её до утра, – сказала настоятельница. – Вы тоже переночуете. Агнес, распорядитесь насчёт кухни.

– Мне надо идти, матушка.

– Сейчас?

– На рассвете меня ждут на дороге. Женщина из Уитби обещала взять с собой. Там ищут работницу в прачечную. Если не приду, другой наймут.

Она говорила всё быстрее, а Нелл прислушивалась к шуму воды в водостоке. Вода падала куда-то с высоты, захлёбывалась, снова начинала стучать. Ей вдруг отчётливо вспомнилась дорога сюда: мать несла её на спине через разлившийся ручей, оскальзывалась, сердито велела не дёргаться. Тогда Нелл думала, что они идут попросить еды.

– Мы утром уйдём? – спросила она.

Мэри не ответила.

– Мам?

– Ты побудешь здесь.

– А ты?

Мать потянула за узел. Он не поддавался, разбухнув от воды. Сестра Агнес протянула руку, но Мэри отстранила её и наконец развязала сама. Внутри лежали рубашка, деревянный гребень и старый чулок, завязанный с одного конца. Из чулка она достала маленькую тряпичную куклу.

– Вот. Смотри, я и Бесс взяла. Ты думала, забыла?

Нелл не протянула руки.

Кукла была в коричневом платье, сшитом из того же лоскута, которым мать когда-то надставила собственную юбку. Раньше это нравилось Нелл: получалось, что Бесс тоже их родственница. Теперь она смотрела на куклу и никак не могла сообразить, почему её принесли сюда вместе с рубашкой и гребнем.

– Ты меня оставляешь?

Мэри прижала куклу к груди, словно девочка могла отнять её.

– Здесь тебе будет хорошо.

– Я не хочу хорошо.

– Нелл…

– Я с тобой.

Она выскользнула из одеяла, встала на холодный пол и обняла мать за шею. Мэри тоже обняла её, торопливо, больно, уткнулась лицом в мокрые волосы. От неё пахло дождём и дымом. Нелл знала этот запах лучше всякого другого и потому никак не могла поверить, что мать может сейчас подняться и уйти без неё.

– Я буду работать, – шепнула она. – Правда. Я больше не стану прятаться от миссис Хоббс. И кур не выпущу.

– Знаю, девочка моя.

– Тогда возьми меня.

Мэри ничего не сказала. Только пальцы её ещё сильнее стиснули детскую спину.

Сестра Агнес отвернулась к очагу и долго поправляла кочергой угли, хотя поправлять там было почти нечего.

Позже Нелл вспоминала эту ночь по отдельным кусочкам. Горячая миска, которую трудно удержать в озябших руках. Чужая рубашка, слишком длинная, с узкими завязками у горла. Мать, сидящая рядом на кровати и растирающая ей ступни. В темноте её лица не было видно, но Нелл слышала, как она дышит, и старалась не засыпать.

– Ты ведь утром меня разбудишь?

– Спи.

– Обещай.

Мать наклонилась и поцеловала её в лоб. Нелл почувствовала на щеке что-то мокрое, вытерла рукавом и сердито подумала, что дождь, наверное, проник даже сюда.

Когда она открыла глаза, в комнате было светло. Дождь закончился. На стене дрожало бледное пятно, и кто-то за окном с протяжным скрипом тянул воду из колодца.

На соседней подушке лежала Бесс.

Нелл села, прислушалась, потом соскочила с кровати. Длинная рубашка путалась в ногах. Она выбежала в коридор, не сразу нашла лестницу и едва не столкнулась с сестрой Агнес, несшей таз.

– Где мама?

Женщина поставила таз на подоконник.

– Нелл, у тебя ноги босые.

– Где мама?

Сестра Агнес присела перед нею. Теперь Нелл увидела, что пятно на её пальце было вовсе не чернильным: под ногтем засохла тёмная полоска земли.

– Она ушла рано, дитя.

Нелл оттолкнула её руку и бросилась вниз. Тяжёлая входная дверь оказалась заперта; девочка дёргала за железную ручку, пока ладонь не заболела, потом стала стучать кулаками. За дверью были двор, ворота, дорога. Она помнила дорогу. Если бы ей открыли, она бы нашла.

Сестра Агнес подошла, но не стала сразу оттаскивать её. Стояла рядом, пока Нелл стучала, а потом подхватила, когда у той подогнулись колени.

Девочка извивалась у неё на руках, хватала за рукава и кричала, чтобы её пустили к матери. Сестра Агнес только придерживала рубашку, не позволяя ей сползти с худого плеча.

На лестнице появились две испуганные воспитанницы. Одна уже раскрыла рот, собираясь что-то спросить.

– За чулками, – велела сестра Агнес. – И за башмаками. Живо.

Она прижала дрожащую девочку к себе и понесла в кухню.

Нелл ещё долго смотрела оттуда на дверь. Всякий раз, когда за стеной раздавались шаги, она переставала плакать и поднимала голову.

Глава первая

Впервые Элинор решила покинуть монастырь через три дня после приезда. Она завязала рубашку, гребень и Бесс в прежний узелок, дождалась, когда сестра Маргарет понесёт помои к свинарнику, и выскользнула вслед за нею через хозяйственную дверь. Далеко уйти не удалось. У ворот пасся гусак, с которым новая воспитанница ещё не была знакома, и знакомство получилось таким шумным, что на крик выбежала половина обители.

Вторую попытку она предприняла уже с палкой.

На этот раз сестра Агнес нашла её на дороге: Нелл сидела на камне и вытряхивала из башмака мелкие острые камешки. Башмак был велик, палка мешала, узелок всё время развязывался. Увидев монахиню, она поспешно обулась, но встать не успела.

– Далеко собралась?

– В Уитби.

– Это в другую сторону.

Нелл нахмурилась. Несколько мгновений она разглядывала дорогу с таким выражением, словно та нарочно обманула её.

– А в какую надо?

Сестра Агнес присела на соседний камень.

– Сначала надо поесть.

– Я ела.

– Ты спрятала хлеб в карман. Это не совсем одно и то же.

Нелл прижала руку к юбке. Хлеб действительно был там. За завтраком она не смогла проглотить ни кусочка, но взять его в дорогу показалось необходимым.

Некоторое время они сидели молча. На дальнем поле человек вёл лошадь вдоль борозды; ветер доносил скрип упряжи и запах свежей земли. Сестра Агнес не говорила о благодарности, которой следовало бы исполниться девочке, получившей кров и пищу, и не объясняла, как непослушанием огорчают Господа. От этого было немного легче и в то же время обиднее: Нелл приготовила ответы на все подобные упрёки.

– Она за мной придёт? – наконец спросила девочка.

Сестра Агнес потеребила завязку передника.

– Не знаю.

Нелл посмотрела на неё. До сих пор все взрослые, если не знали ответа, принимались рассказывать что-нибудь другое.

– Ты можешь сердиться, – добавила женщина. – Только ноги-то зачем стирать?

Она развязала узелок, достала рубашку и оторвала от старого подола узкую полоску. Обмотала натёртую пятку, снова надела башмак. Девочка терпела, глядя на её склонённую голову.

Назад они пошли вместе. Узелок сестра Агнес несла сама, а палку Нелл оставила у дороги. Брать её снова не хотелось: слишком хорошо она напоминала о неудаче.

К осени девочка перестала спрашивать о матери. Если у ворот появлялась незнакомая женщина, она всё ещё выбегала во двор, но уже находила этому какое-нибудь объяснение. Ей нужно было принести поленья, позвать сестру-привратницу, посмотреть, не ушли ли куры за ограду. Постепенно исчезла и эта привычка.

В обители Святой Анны жили двенадцать сестёр и почти столько же девочек. Большинство воспитанниц приезжало на несколько лет учиться чтению, письму и рукоделию; за них платили семьи. Нескольких, как Нелл, содержали на пожертвования. Сам дом пожертвовал сёстрам старый католик из соседнего имения, и на стене в трапезной до сих пор висел его портрет: пожилой господин в парике держал руку на книге и, по мнению Нелл, с неодобрением следил за каждой лишней ложкой каши.

Здание когда-то было усадьбой. К нему пристроили часовню, хозяйственные помещения и длинную узкую галерею, в которой зимой пахло мокрой шерстью. За домом находились огород, плодовые деревья и небольшой сад лекарственных растений. Дальше тянулся луг, а за ним дорога уходила между холмами. Море отсюда нельзя было увидеть, но перед ненастьем оно давало о себе знать: над крышей появлялись чайки, и воздух становился солоноватым.

Нелл быстро изучила дом и окрестности. Она знала, какую половицу надо переступать, чтобы не разбудить сестру-привратницу, где раньше других созревают сливы и почему нельзя трогать маленькую латунную коробочку на столе настоятельницы. Последнее знание досталось особенно дорого. В коробочке хранился нюхательный табак.

– Я только хотела понюхать, – объясняла она сквозь слёзы и чихание.

– Что ж, любознательность твоя вполне удовлетворена, – сказала настоятельница и вручила ей ещё один платок.

За годы жизни в обители Элинор много раз слышала, что её характеру недостаёт смирения. Сама она полагала, что смирения у неё достаточно, просто оно редко успевает пригодиться.

В одиннадцать лет она забралась на крышу дровяного сарая за котёнком, который, судя по возмущённому крику, вовсе не желал быть спасённым. Когда сестра Агнес подошла к сараю, на земле уже стояла лестница, а внизу собрались девочки.

– Не смотри вниз! – крикнула одна.

Разумеется, Нелл посмотрела.

Высота, прежде казавшаяся незначительной, вдруг увеличилась. Котёнок вцепился ей в рукав и протяжно завыл.

– Ступай сюда, – сказала сестра Агнес.

– Он не даётся.

– Я с тобой разговариваю. Кот, насколько понимаю, доволен своим положением.

Нелл всё-таки принесла его вниз, но при этом содрала ладонь о край крыши. Сестра Агнес усадила её у окна в маленькой комнате возле кухни, где хранились чистые полотняные полосы, сушёные травы и несколько бутылок с надписями, сделанными крупным уверенным почерком.

– Будет щипать.

– Я не боюсь.

Когда защипало, Элинор изменила своё мнение.

– Не дуй, – велела сестра. – Держи спокойно.

Девочка отвернулась к полке. Между пузырьками стояла глиняная чашка с отбитой ручкой; в ней лежали ножницы. Рядом сушился на нитке пучок каких-то листьев.

– А это от чего?

– От твоих вопросов пока ничего не нашла.

– Я серьёзно.

Сестра Агнес подняла глаза. Убедившись, что девочка и вправду спрашивает всерьёз, она назвала растение и объяснила, зачем его держит. Нелл слушала, забыв о ладони. Потом спросила про соседнюю бутылку. Потом про ножницы.

На следующий день она сама пришла после уроков и предложила вымыть чашки.

Сначала ей доверяли только простую работу. Мыть, сушить, складывать, следить, чтобы в тазу была тёплая вода. Элинор это раздражало. Она хотела немедленно научиться всему, что умела сестра Агнес, и считала перебирание полотна довольно бессмысленной задержкой.

Однажды, торопясь закончить, она сложила ещё влажные полосы в закрытый ящик. Через несколько дней сестра Агнес открыла его и молча подозвала помощницу.

Запах был красноречивее упрёка.

Элинор пришлось всё перестирать. С тех пор она проверяла каждую полосу, прикладывая её к щеке, и сердилась, если кто-нибудь пытался убрать бельё раньше времени.

В четырнадцать лет она просидела свою первую ночь у больной. Маленькая воспитанница по имени Роза металась в жару, скидывала одеяло и звала отца, который находился в нескольких днях пути. Элинор меняла намокшую рубашку, подносила питьё и никак не могла понять, почему Роза, обычно такая тихая, теперь не слушается и отталкивает чашку.

– Она же сама пить просила, – шепнула девушка, когда сестра Агнес вернулась.

– Ей трудно.

– Я вижу.

– Пока видишь, что трудно тебе.

Элинор обиделась. Она не спала почти всю ночь, терпела капризы, а ей ещё и выговаривали. Но потом Роза снова позвала отца, и в этом тонком измученном голосе послышалось что-то настолько знакомое, что Элинор отвела взгляд.

Она перестала убеждать девочку, что та должна вести себя разумно. Просто села удобнее и держала чашку, пока Роза не смогла сделать несколько глотков.

К утру у Элинор затекла спина, на рукаве засохло пятно от пролитого отвара, а Роза наконец уснула. Сестра Агнес нашла помощницу сидящей на полу: так было удобнее положить голову на край кровати, не выпуская маленькую ладонь, вцепившуюся в её пальцы.

После этой ночи в комнате возле кухни для Элинор устроили отдельную полку.

Она училась медленнее, чем хотела, и быстрее, чем предполагала наставница. Сестра Агнес могла рассердиться на небрежность, но никогда не раздражалась из-за вопроса. Знала она многое, а если чего-то не знала, не считала нужным скрывать. В молодости ей довелось ухаживать за больными в доме, где жила её община до возвращения в Англию. Позже она помогала местному врачу; тот, пожилой человек с больными пальцами, охотно брал терпеливую помощницу, способную подолгу придерживать повязку и не падать в обморок при виде крови.

Когда Элинор исполнилось семнадцать, врач позволил ей помогать на перевязках. К концу первого дня она так устала, что на обратном пути опустилась возле дороги и заявила, что больше не встанет.

– Прекрасно, – сказала сестра Агнес. – Будем ждать, пока нас подберут.

– Вы совсем не устали?

– Очень. Поэтому я бы предпочла добраться до дома.

Элинор с трудом поднялась.

Вечером она отказалась от ужина. Потом всё-таки пришла на кухню, когда остальные уже разошлись. Сестра Агнес сидела у стола, выставив вперёд опухшие ноги. Перед нею стояли две миски.

Элинор ничего не сказала. Подвинула одну к себе и принялась есть.

О будущем они заговорили значительно позже.

Воспитанницы обители взрослели и уезжали. Одних забирали родители, другим находили места компаньонок или учительниц. Время от времени в доме появлялись молодые женщины с детьми, и Элинор с некоторым изумлением узнавала в них девочек, с которыми ещё недавно делила яблоки. Ей самой ехать было некуда. Это обстоятельство долго казалось таким естественным, что она почти перестала его замечать.

Настоятельница однажды спросила, думает ли она остаться в общине.

Элинор стояла перед её столом и смотрела на латунную табакерку. За четырнадцать лет та почти не изменилась, только крышка потемнела по краям.

– Нет, матушка.

Ответ прозвучал слишком быстро. Она приготовилась объяснять, просить ещё времени, уверять, что не забыла всего сделанного для неё.

Настоятельница закрыла книгу.

– Хорошо, что ты это понимаешь.

– Вы не сердитесь?

– Мне хотелось бы дожить до дня, когда ты перестанешь принимать любой вопрос за начало ссоры.

Элинор покраснела.

– Я благодарна вам.

– Я спрашивала не об этом.

В саду она нашла сестру Агнес. Та сидела на низкой скамейке и отделяла сухие листья от стеблей. На коленях у неё лежал передник, наполненный сероватой трухой.

– Матушка со мной говорила.

– Подержи-ка корзину.

Элинор взяла корзину.

– Я сказала, что не останусь.

Сестра Агнес ссыпала листья, тщательно отряхнула передник и только тогда посмотрела на неё.

– Это ты мне сообщаешь или утешаешь?

– Не знаю.

– Тогда садись. Будем разбираться.

Элинор села. Ветер шевелил голые ветви яблонь; возле стены уже пробивались первые ростки, и земля была тёмной, сырой. Откуда-то доносился стук: в хозяйственном дворе чинили телегу.

– Я не хочу, чтобы вы думали…

Она остановилась, с досадой отломила сухой стебель и бросила в сторону.

– Что именно?

– Будто мне здесь плохо.

Сестра Агнес отобрала у неё следующий стебель.

– Этот ещё нужен.

Некоторое время они работали молча. Элинор хотелось сказать больше, но слова упорно становились жалкими и неуклюжими. Ей нравилось помогать больным, нравился сад, нравилось просыпаться в доме, где она знала каждый скрип. И всё же иногда, услышав за воротами колёса, она испытывала такое острое желание уехать вместе с незнакомыми людьми, что потом долго стыдилась этого желания.

– Есть одно место, – сказала наконец сестра Агнес. – Я ещё не знаю, подойдёт ли оно тебе.

– Где?

– Вороний мыс.

Элинор повернулась.

О замке она слышала. Здесь вообще трудно было найти человека, который не слышал бы об Эшкомбах, хотя рассказы отличались друг от друга настолько, будто речь шла о нескольких семьях. Было известно, что жена хозяина и маленькая дочь погибли, а сам он после этого тяжело заболел. Дальше начинались подробности, которые каждый рассказчик считал совершенно достоверными.

– Ему нужна сиделка, – продолжала сестра Агнес. – Доктор Фенвик написал мне. Две женщины уехали. Третья ещё там, но ненадолго.

– Он так тяжело болен?

– Он так тяжело обращается с людьми.

Элинор невольно улыбнулась. Сестра Агнес не поддержала улыбки.

– Я говорю серьёзно. Он не ходит. Почти не позволяет за собой ухаживать. Может оскорбить, прогнать, отказаться от еды. Доктор считает, что здоровье его ухудшается от дурного ухода, но человек, которому этот уход предлагают, придерживается иного мнения.

– И вы решили отправить к нему меня?

– Пока я решила с тобой поговорить.

Элинор опустила глаза на корзину. На дне лежал маленький чёрный жук, ещё неподвижный после зимы. Она осторожно подставила ему стебель и перенесла на скамейку.

– Он старый?

– Нет.

– А доктор уверен, что… что я справлюсь?

– Доктор уверен, что ты умеешь слушать, когда перестаёшь говорить.

– Это случается чаще, чем принято считать.

– Вот и хорошо.

Сестра Агнес взяла её за руку. Элинор с удивлением почувствовала холод её пальцев.

– Не соглашайся из благодарности ко мне. И не соглашайся только потому, что тебе хочется доказать, будто ты можешь всё.

Она хотела возразить, но наставница ещё держала её руку, и это заставило помолчать.

– Я могу вернуться?

– Конечно.

Элинор кивнула. Только после этого ей удалось представить себя в незнакомом доме: она приезжает, ставит вещи, спрашивает, где вода и чистое бельё. Всё это было понятно. Всё это она умела.

– Тогда я попробую.

Через неделю, укладывая вещи, она нашла на дне ящика Бесс. От кукольного платья осталась почти одна подкладка, вышитые нитками глаза выцвели. Элинор подержала её на ладони, потом завернула в чистый платок и положила в дорожный сундук.

Гребень, привезённый матерью, сломался много лет назад. Рубашку износили и пустили на тряпки. Узелок тоже не сохранился.

Куклу она всё-таки взяла.

Глава вторая

Северный Йоркшир, апрель 1820 года

За последним поворотом море появилось так неожиданно, что Элинор подалась вперёд и едва не ударилась лбом о край экипажа.

До этого дорога шла между невысокими каменными стенами. За ними лежали поля, кое-где ещё залитые водой; овцы, сбившись в тесную группу, поворачивали головы вслед проезжавшим. Ветер тянул с востока, забирался под плащ, и Элинор уже успела пожалеть, что отказалась от второго одеяла. Но теперь она забыла о холоде.

Море было серым, с зелёными провалами между длинными белыми полосами пены. Оно поднималось к самому небу, и только узкая более светлая черта позволяла различить, где кончается вода. Далеко внизу волна ударила в скалы. Звука почти не было слышно, зато Элинор увидела, как брызги взлетели над тёмным камнем и рассыпались, не долетев до края обрыва.

– Там дом? – спросила она.

Кучер повернул голову. До сих пор он отвечал коротко, но терпеливо, хотя вопросов за последние полчаса было немало.

– Он самый, мисс.

Замок стоял на выступе берега. Две башни, неодинаковые по высоте, соединяла тяжёлая тёмная стена; справа к ней примыкал более новый корпус с высокими окнами. На крыше росла трава. Из нескольких труб поднимался дым, который ветер сразу прижимал к камню, так что казалось, будто дом медленно выдыхает его через щели.

Элинор не сразу заметила сад. Он прятался ниже, в углублении, обнесённом стеной; над стеной виднелись голые верхушки деревьев. Дорога делала крюк, огибая заросшую лощину, и только потом поднималась к воротам.

– Здесь всегда так дует?

– Нет, мисс.

Она обрадовалась.

– Бывает сильнее.

Элинор посмотрела на него. Лицо у кучера оставалось серьёзным, но возле глаз появились складки.

– Вы могли бы сначала сказать вторую половину.

– Тогда вы не успели бы порадоваться.

Его звали Томас Рид. Он приехал за нею утром на крепком небольшом экипаже и сам погрузил сундук, не позволив помогать. У него была широкая спина, аккуратно починенный воротник и привычка прежде смотреть на лошадь, а потом уже на человека, который с ним разговаривал. Элинор решила, что он ей нравится, хотя добиться от него сведений о хозяине оказалось невозможно.

У ворот стоял мальчишка лет тринадцати. Он побежал открывать, на ходу натягивая куртку.

– Опять спал? – спросил Томас.

– Никак нет.

– Тогда застегнись. Вид бодрый будет.

Мальчишка мельком взглянул на Элинор и замер, забыв о воротах. Томас негромко окликнул его, и тот поспешно отступил, покраснев до ушей.

Во дворе пахло лошадьми, сырым камнем и чем-то печёным. Последний запах ободрил Элинор больше, чем она ожидала. Издали замок казался почти нежилым; здесь хлопала дверь, кто-то ругался возле водостока, через двор торопливо шла женщина с корзиной белья. Бельё прикрывали старой простынёй, но ветер всё равно вырывал угол и пытался унести его.

Томас остановил лошадь возле бокового входа.

– Парадную дверь открывают редко, – объяснил он. – Здесь удобнее.

На ступени появилась высокая сухощавая женщина. Тёмное платье, связка ключей у пояса, белый чепец, из-под которого не выбивалось ни волоска. Она оглядела Элинор, задержалась взглядом на её лице и нахмурилась.

Элинор поспешно поправила плащ. На подоле виднелась дорожная грязь, но для такого длинного пути её было даже немного.

– Мисс Марш?

– Да. Добрый день.

– Марта Белл. Экономка. Проходите, вы замёрзли.

Внутри оказалось немногим теплее. За дверью тянулся широкий проход с каменными плитами; в глубине виднелась лестница, направо открывалась дверь в помещение, откуда доносились голоса и стук посуды. Миссис Белл повела Элинор именно туда.

Кухня была большая, низкая, с почерневшей балкой поперёк потолка. У очага стояла полная женщина с засученными рукавами. Она подняла голову, увидела приезжую и вытерла руки о передник.

– Вот и новая, – сказала она.

Потом, заметив выражение лица экономки, добавила:

– Вода горячая. Сейчас чай будет.

– Мисс Марш сперва снимет плащ.

Элинор развязала тесёмки. Пальцы слушались плохо, и миссис Белл помогла, хотя сделала это с таким видом, будто исправляла непорядок.

– Благодарю. Здесь у вас хорошо пахнет.

Кухарка сразу смягчилась.

– Пирог с луком. Если не боитесь.

– Лука?

– Пирога. Томас, сядь, коли пришёл. Нечего стоять над душой.

Экономка поставила перед Элинор чашку, но сама осталась на ногах.

– Сестра Агнес объяснила вам обязанности?

– В общих чертах. Доктор Фенвик обещал приехать.

– Он будет к вечеру. Комната вам приготовлена наверху, неподалёку от комнаты мистера Эшкомба. Колокольчик вы услышите.

Кухарка почему-то перестала резать пирог.

– Если он позвонит, – добавила миссис Белл.

Элинор подняла чашку обеими руками. Тепло немного успокоило её.

– А прежняя сиделка ещё здесь?

– Уехала вчера.

– Понятно.

Понятно было далеко не всё. Элинор хотелось спросить, что случилось вчера и почему женщина не подождала до утра, но в кухню вбежала девушка с красными глазами и заговорила прежде, чем заметила гостью.

– Опять не взял. Сказал, если ещё раз принесу эту дрянь…

Она осеклась.

Миссис Белл выпрямилась.

– Бет, принеси чистые полотенца в малую комнату. Мисс Марш приехала.

Девушка посмотрела на Элинор с откровенным недоверием, потом вдруг спросила:

– А вы надолго?

– Бет.

– Я только…

– Полотенца.

Когда дверь за нею закрылась, кухарка шумно выдохнула и положила на тарелку Элинор такой кусок пирога, словно собиралась накормить её на весь остаток дня.

– Ешьте, пока горячее.

Миссис Белл наконец села напротив.

– Мистер Эшкомб тяжело перенёс утрату, – сказала она. – Порой он бывает несдержан. Я прошу вас не принимать этого близко к сердцу.

Элинор кивнула. На мгновение ей захотелось, чтобы сестра Агнес сидела здесь, рядом, и сама спрашивала обо всём необходимом. Потом это желание рассердило её. Она ведь только утром так уверенно говорила, что справится.

– Мне нужно будет узнать, что он ест, когда спит, какие средства назначил доктор. И где хранится бельё.

– Всё покажу.

– Ещё мне нужен кувшин с водой и таз.

Экономка посмотрела на её руки.

– В вашей комнате есть.

– Нет, я хочу вымыть руки до того, как пойду к больному.

На этот раз миссис Белл взглянула на неё внимательнее.

– Разумеется.

Она отвела Элинор в маленькое помещение возле кладовой. Вода была холодная, мыло скользило, и пришлось долго оттирать пальцы от дорожной пыли. В кухне говорили вполголоса. Отдельных слов Элинор не различала, зато отчётливо услышала собственное имя и вдруг почувствовала себя снова семилетней: взрослые обсуждают, куда её поместить, а она должна тихо сидеть и ждать.

Она вытерла руки досуха и вернулась сама.

– Я готова.

На лестнице их встретил сквозняк. Наверху тянулась галерея, по одной стороне которой висели потемневшие картины. В нескольких местах обои отошли от стены; у окна стояла фарфоровая ваза с давно высохшими ветками. Элинор заметила на столике чистую дорожку среди пыли: какой-то предмет недавно убрали.

Миссис Белл шла быстро, не оглядываясь. Возле поворота она остановилась и указала на узкую дверь.

– Здесь ваша комната. Позже осмотритесь. А это…

Договорить ей не удалось.

Из-за приоткрытой двери донёсся мужской голос:

– Я сказал – убери.

Следом что-то глухо стукнуло, девушка вскрикнула, и на пол коридора вылетела серебряная ложка. Она звякнула о камень и остановилась возле ноги Элинор.

Миссис Белл поспешила вперёд. Элинор оказалась у двери почти одновременно с нею.

Комната была тёмной. Шторы закрывали высокие окна, но между полотнищами пробивался узкий свет. В этой полосе лежали осколки тарелки, перевёрнутый поднос и растекавшаяся по ковру бурая жидкость.

Бет стояла возле стены, прижав к себе руку.

На кровати сидел мужчина.

Первое, что Элинор увидела ясно, была его рука: длинная, жилистая, с напряжёнными пальцами. Она ещё оставалась вытянутой после броска. Потом мужчина опустил её на одеяло.

– Уведите её, Белл.

Голос оказался низким и хриплым. Он не кричал; от этого сказанное звучало ещё неприятнее.

– Вы попали в неё? – спросила Элинор.

Мужчина повернул голову.

Волосы падали ему на лицо. Борода скрывала щёки и подбородок, а в полутьме над нею выделялись только глаза, неожиданно светлые. Несколько мгновений он смотрел на незнакомку, словно пытался понять, каким образом та здесь очутилась.

– Кто это?

– Мисс Марш, сэр, – сказала экономка. – Доктор Фенвик…

– Нет.

Он произнёс это прежде, чем она успела закончить.

– Сэр…

– У меня уже была одна. И другая. Этой тоже незачем распаковываться.

Элинор подошла к Бет.

– Покажите руку.

Девушка послушалась не сразу. На запястье краснела полоса, ниже виднелась маленькая ссадина.

– Горячее?

– Уже нет, мисс.

– Всё равно подержите в прохладной воде. Миссис Белл, вы можете пойти с нею?

Экономка колебалась.

– Я останусь здесь, – добавила Элинор.

– В этом нет необходимости, – сказал мужчина.

Она посмотрела на него.

– Вы не попали бы в неё, если бы поднос остался у неё в руках.

За спиной у Элинор стало очень тихо.

– Белл, – произнёс хозяин. – Закройте дверь. С той стороны. Вместе со всеми, кого привели.

Элинор отошла, пропуская женщин. Миссис Белл задержалась возле неё и едва слышно сказала:

– Я буду рядом.

Дверь закрылась.

Теперь стало слышно, как за окнами стучит плохо закреплённая рама. В комнате пахло остывшей едой, несвежим бельём и дымом. Возле камина стояло кресло с аккуратно сложенным пледом, но подлокотники покрывал тонкий слой пыли.

Элинор нагнулась и подняла поднос.

– Оставь.

– Здесь осколки.

– Я их вижу.

– А я пока нет. Темно.

Она поставила поднос на стол и подошла к ближайшему окну.

– Не трогай шторы.

Рука Элинор остановилась. Она уже успела ухватиться за тяжёлый край; на пальцах осталось что-то липкое от пыли и сырости.

– Мне нужно убрать стекло.

– Это фарфор.

– Значит, фарфор.

Он смотрел на неё с таким выражением, что она вдруг остро почувствовала собственную неопытность. До этого её сердило случившееся с Бет; теперь она стояла в чужой комнате перед человеком, который имел полное право велеть ей уйти. Человек этот был болен, несчастен и явно собирался воспользоваться обоими обстоятельствами.

– Свечу, – сказал он.

– Что?

– Если тебе так хочется ползать по полу, зажги свечу.

На столе действительно стоял подсвечник. Элинор нашла рядом коробку с огнивом. Чтобы добыть огонь, понадобилось несколько попыток; всё это время она чувствовала на спине его взгляд и злилась на собственные дрожащие пальцы.

Потом принесла из коридора щётку и совок. Убирая осколки, она заметила возле ножки кровати нетронутый кусочек хлеба. Тонкий, с аккуратно срезанной коркой.

– Ты глухая? – спросил хозяин.

– Нет.

– Тогда почему ещё здесь?

Элинор выпрямилась.

– Я приехала работать. Условия я обсуждала с доктором Фенвиком и миссис Белл. Когда доктор приедет, мы поговорим ещё раз.

– Ты забываешь, что я хозяин. И могу вышвырнуть тебя отсюда в любой момент.

– Сомневаюсь, – она демонстративно окинула взглядом его длинную фигуру под простынёй. – Вам и встать-то никак.

Слова сорвались прежде, чем Элинор успела их обдумать.

Он замер. В комнате стало тихо, даже рама на мгновение перестала стучать. Элинор увидела, как изменился его взгляд, и горячая волна стыда поднялась от шеи к лицу.

– Простите, – сказала она. – Это было жестоко.

Он продолжал смотреть на неё.

– Я не должна была этого говорить.

– Но сказала.

– Да.

Ей захотелось объяснить, что она рассердилась за Бет, что сама испугалась и что обычно умеет лучше сдерживать язык. Ни одно объяснение сейчас не помогло бы.

Она наклонилась за совком.

– Когда закончишь, уйди, – сказал он.

На этот раз она не ответила.

Собрав осколки, Элинор вынесла их в коридор. Миссис Белл стояла у окна. Увидев её лицо, она поджала губы, но ничего не спросила.

– Ему давно приносили свежую воду? – сказала Элинор.

– Утром.

– Я принесу ещё.

Она спустилась на кухню, попросила кувшин и чистую чашку. Кухарка молча наполнила кувшин, потом положила на небольшую тарелку два ломтика хлеба и кусок холодного мяса.

– Это вам, – сказала она, заметив колебание девушки. – Пирога вы так и не поели.

Элинор поблагодарила, но тарелку оставила внизу.

Когда она вернулась, хозяин лежал, отвернувшись к стене. На её шаги не отозвался. Она поставила воду на столик возле кровати и убрала прежнюю чашку. На дне засох тёмный ободок.

– Здесь свежая вода, – сказала она. – Я оставлю вас до приезда доктора.

Она дошла до двери, остановилась.

– Бет не виновата, что я вам нагрубила. Не надо срывать это на ней.

Он повернулся. Элинор приготовилась к новой резкости, но он только посмотрел на кувшин, затем на неё.

– Закрой дверь.

Она закрыла.

В своей комнате Элинор села на край узкой кровати, не снимая платья. На большом пальце саднило: пока она собирала фарфор, острый край всё-таки задел кожу. Она долго разглядывала маленький порез, потом встала и пошла искать чистую полотняную полоску.

Сундук стоял у стены, ещё не распакованный. Доставая из него бельё, она задела свёрток с куклой. На мгновение ей захотелось снова уложить всё, спуститься к Томасу и попросить отвезти её обратно.

Вместо этого она вынула рубашки и разложила их на полке.

Глава третья

Доктор Фенвик приехал, когда уже смеркалось. Элинор услышала в коридоре шаги, выглянула и увидела невысокого мужчину, снимавшего на ходу перчатки. Миссис Белл несла перед ним свечу. Свет выхватывал то лысеющий лоб, то круглую металлическую застёжку на его сумке.

Он остановился при виде девушки.

– Мисс Марш?

Она кивнула.

– Сестра Агнес говорит, вы растёте быстрее, чем набираетесь терпения.

– Думаю, теперь терпение меня догнало. Расти я давно перестала.

Доктор посмотрел на неё поверх очков.

– Это мы ещё увидим.

У двери спальни он забрал у экономки подсвечник и велел Элинор подождать. Она отступила к окну. В стекле отражался длинный коридор, её собственное лицо, огонёк в руке миссис Белл. За отражением уже ничего не было видно.

Разговор в комнате начался негромко. Потом хозяин повысил голос, и Элинор невольно повернулась.

– Нет, Натаниэль, – отчётливо произнёс доктор. – Об этом я с вами спорить не стану.

Ответа она не разобрала.

Миссис Белл сделала вид, что поправляет фитиль свечи.

Когда Элинор наконец позвали, в спальне горели две свечи. Мужчина полулежал, опираясь на подушки. Теперь было видно, насколько он худ: ворот расстёгнутой рубашки открывал впадину возле ключицы, запястье свободно ходило в широком манжете. Но плечи оставались большими, и от этого худоба казалась ещё заметнее.

На Элинор он не посмотрел.

– Вы останетесь на неделю, – сказал доктор. – За это время познакомитесь с порядком в доме и с теми трудностями, о которых я писал сестре Агнес. Потом поговорим снова.

– Мне никто не писал, – заметил хозяин.

– Вы не отвечали на предыдущие письма.

– И вы решили привезти ответ лично. Вместе с подкреплением.

Фенвик подвинул стул к столу.

– Мисс Марш, садитесь.

Элинор села. Доктор расспросил её о работе в обители, о старом враче, которому она помогала, и о том, что именно ей приходилось делать. Вопросы были короткие и точные. Когда она попыталась рассказать больше, он мягко вернул её к тому, о чём спрашивал.

Натаниэль лежал неподвижно, закрыв глаза. Только когда она упомянула перевязки, уголок его рта дрогнул.

– Надеюсь, вы не собираетесь упражняться на мне.

– Надеюсь, в этом не будет необходимости, – ответила она.

Доктор достал из сумки тетрадь.

В комнате стало прохладнее. Элинор чувствовала сквозняк возле лодыжек, но мужчина сбросил одеяло до пояса, словно холод его не беспокоил. На столике стояла чашка, из которой он, по-видимому, пил: уровень воды понизился. Она поймала себя на том, что обрадовалась этому, и тут же отвела взгляд, чтобы никто не заметил.

Доктор говорил о распорядке, еде, сне. Просил записывать, сколько больной съел и как прошла ночь, не менять назначений без него и сообщать, если появится что-нибудь новое. Из того, что он сказал, Элинор поняла главное: простого средства, которое вернуло бы Натаниэлю способность ходить, у него не было.

Сам хозяин, судя по выражению лица, давно перестал ожидать от врачей чего-либо полезного.

Когда Фенвик закрыл тетрадь, Элинор спросила:

– У него бывают боли?

Натаниэль открыл глаза.

– У него есть язык, мисс Марш.

Она повернулась к нему.

– У вас бывают боли?

Он выдержал её взгляд.

– Бывают.

– Где?

– Сейчас – в голове.

– Я хотела узнать…

Доктор чуть заметно коснулся её локтя. Она замолчала.

– На сегодня достаточно, – сказал он. – Натаниэль, я пришлю человека проверить раму. Здесь невозможно сидеть.

– Тогда не сидите.

– Непременно воспользуюсь советом.

В коридоре Фенвик закрыл дверь и некоторое время стоял, сжимая перчатки. Вблизи он оказался старше, чем показалось Элинор сначала. Под глазами залегли тёмные мешки, на щеке дрожала мелкая жилка.

– Не расспрашивайте его обо всём сразу, – сказал он. – И не обещайте, что непременно поставите на ноги.

– Я не собиралась.

– Хорошо. Он слышал достаточно обещаний.

Элинор помедлила.

– Но вы считаете, что это возможно?

Доктор посмотрел в сторону двери.

– Я считаю, что мы пока не сделали всего, что могли. А он не позволяет сделать и того, что доступно сейчас.

– Сколько времени он…

– Полтора года.

Она знала об этом, но всё равно почувствовала растерянность. Полтора года в одной комнате. За это время в обители успели смениться две воспитательницы, рухнула старая яблоня, Роза уехала к отцу, а Элинор научилась не бояться дороги в одиночку. Здесь же, казалось, только оседала пыль.

– Почему вы решили, что я подойду?

Фенвик снова надел очки, хотя читать уже ничего не собирался.

– Потому что Агнес не стала бы рекомендовать вас из желания поскорее пристроить. Остальное выяснится.

Он ушёл, оставив тетрадь. Элинор раскрыла её на первой странице. Почерк был мелкий, с длинными хвостами у букв. В углу стояло полное имя больного: Натаниэль Генри Эшкомб.

Она прочитала его ещё раз и закрыла тетрадь.

На ужин хозяину приготовили бульон, хлеб и немного рыбы. Элинор сама взяла поднос. Миссис Белл придержала дверь, но входить не стала.

Натаниэль смотрел в сторону камина. Там наконец разгорелся огонь, и комната обрела глубину: стали различимы большой шкаф возле стены, небольшой письменный стол и картина, повёрнутая лицом к обоям.

Элинор поставила поднос.

– Мне нужно поправить вам подушки.

– Они меня устраивают.

Одна сбилась под плечом, другая съехала набок. Он лежал криво, но девушка уже понимала, что указать на это недостаточно.

– Вам будет неудобно есть.

– Я не собираюсь.

Она посмотрела на бульон. Пока его несли, на поверхности успели собраться маленькие золотистые кружки жира. Кухарка, которую звали миссис Прайс, отдала ей поднос с таким выражением, будто вместе с ужином вручала последнюю надежду.

– Здесь можно оставить только чашку, – предложила Элинор. – Без подноса.

– Мисс Марш, вы утомительны.

– Мне уже говорили.

– Судя по всему, недостаточно убедительно.

Она сняла чашку и поставила на столик. Хлеб оставила рядом.

– Я всё-таки поправлю эту подушку. Вам не нужно подниматься, только чуть наклониться вперёд.

Она протянула руку, и он схватил её за запястье.

Элинор не успела испугаться. Сперва её удивила сила пальцев: они сомкнулись быстро и точно, словно никакой слабости в этом человеке не было. Потом стало больно.

– Я сказал – не трогай.

Она смотрела ему в лицо. С такого расстояния его глаза оказались серыми, с более тёмным ободком у радужки. На виске билась жилка.

– Отпустите руку.

Он не отпустил.

Элинор почувствовала, как под его пальцами натянулась кожа, и сказала ещё раз, тише:

– Вы делаете мне больно.

Хватка разжалась.

Она убрала руку, прижала к юбке. На запястье осталось несколько светлых пятен, которые быстро наливались красным.

Натаниэль посмотрел на них, затем снова на её лицо.

– В следующий раз, – произнёс он, – слушай, когда тебе говорят.

У Элинор пересохло во рту. Она хотела ответить так, чтобы он тоже почувствовал боль, и уже знала, какие слова для этого выбрать. Оттого пришлось постоять молча.

– Я буду говорить прежде, чем прикоснусь, – наконец сказала она. – Вы будете держать руки при себе.

Он усмехнулся, но ничего не ответил.

Она отодвинула стул. Нести поднос обратно пока не хотелось: это означало бы, что весь разговор начнётся снова через несколько часов, а бульон окончательно остынет.

– Чашка здесь. Если понадобится что-то ещё, позвоните.

Выйдя, Элинор не сразу закрыла дверь. На столике лежал колокольчик, до которого ему пришлось бы тянуться; она вернулась, подвинула его ближе и только после этого ушла.

В кухне миссис Прайс спросила, поел ли хозяин.

– Пока нет.

Кухарка отвернулась к очагу.

– Рыбу совсем не тронул?

– Я оставила бульон.

– Он и его не станет.

За столом сидели Бет и Томас. Девушка держала ложку левой рукой; на правом запястье белела повязка. Элинор села рядом и попросила показать руку. Ссадина была пустяковая, больше досаждал ушиб.

– Завтра будет синяк, – сказала Бет.

– Наверное.

– Вы не говорите ему, что я жаловалась.

Элинор посмотрела на неё.

– Я не стану.

Томас подвинул ей хлебницу.

– Ешьте, мисс. А то совсем уж несправедливо выходит: он не ужинает, а голодные все.

Элинор невольно улыбнулась. До сих пор она не замечала, как хочет есть.

Миссис Белл пришла позже, когда на стол поставили чайник. Она сообщила, что доктор обещал вернуться через три дня, распорядилась насчёт утреннего белья и, уходя, положила перед Элинор маленькую связку ключей.

– От кладовой наверху. Там полотенца, простыни, свечи. Только дверь потом запирайте: сквозняком открывает.

Ключи были тёплые от её ладони. Элинор спрятала их в карман.

Ночью она долго не могла уснуть.

Комната оказалась удобнее, чем представлялось сначала. Здесь были кровать, умывальный столик, комод и небольшой шкаф. У окна стоял стул. Занавеска шевелилась от ветра, хотя рама казалась плотно закрытой; Элинор подоткнула край сложенным полотенцем, и стало тише.

В сундуке оставались неразобранными книги и швейные принадлежности. Она достала чистый лист, поставила свечу ближе и написала: «Дорогая сестра Агнес».

Дальше ничего не получалось.

Сообщить, что доехала благополучно, было легко. Рассказать о море тоже. Но она знала, что наставница будет искать в письме другое и непременно заметит, если за описанием дороги ничего не последует.

Элинор положила перо.

За стеной что-то стукнуло. Она подняла голову. Сначала показалось, что шум шёл снаружи: ветер дёргал ставню или плохо закреплённую доску. Но затем звук повторился, уже ближе, и послышалось короткое глухое восклицание.

Она надела поверх рубашки платье, сунула ноги в башмаки и вышла со свечой.

В коридоре было пусто. У двери спальни хозяина лежала длинная полоса света. Элинор прислушалась, негромко постучала.

Ответа не было.

Она приоткрыла дверь.

Огонь в камине почти погас. Натаниэль лежал на спине; одна рука свешивалась с кровати, на полу рядом темнело пятно. Элинор поставила свечу, подошла и увидела опрокинутую чашку. Бульон он всё-таки выпил: на ковре была только вода.

– Мистер Эшкомб?

Он резко повернулся. Элинор отступила, прежде чем он успел протянуть руку.

Несколько мгновений он смотрел на неё, тяжело дыша. Потом взгляд прояснился, и лицо сразу стало сердитым.

– Что ты здесь делаешь?

– Услышала шум. Вы уронили чашку.

Он посмотрел на пол.

– Вот и вся трагедия. Можешь идти.

Элинор подняла чашку. Та осталась цела. На одеяле виднелось мокрое пятно; она взяла полотенце, но остановилась, заметив, как напряглась его рука.

– Здесь вода. Я промокну её полотенцем.

Он не ответил. Она осторожно прижала ткань к одеялу. В комнате стоял тяжёлый воздух; на лбу у Натаниэля блестела испарина, хотя его плечи были холодными на вид.

– Вам принести другую рубашку?

– Нет.

– Хорошо.

Она снова наполнила чашку. Пальцы у него дрожали, когда он взял её, и Элинор отвернулась к столу, чтобы не смотреть. Там лежала закрытая книга. Между страниц выступал короткий обрывок синей ленты, слишком узкой для закладки.

– Ты всегда столько разговариваешь? – спросил он.

– Сейчас я молчу.

Натаниэль вернул чашку. Она взяла её, стараясь не задеть его пальцев, но он вдруг спросил:

– Агнес тебя прислала?

– Да.

– Она ещё жива?

Элинор удивлённо посмотрела на него.

– Вы знакомы?

– К несчастью.

Она не удержалась от улыбки.

– Тогда она непременно обрадуется, когда я передам.

Он заметил улыбку, и лицо его закрылось.

– Ничего ей не передавай.

Элинор поставила чашку.

– Вам оставить свечу?

– У меня есть огонь.

Угли в камине едва тлели. Она взяла кочергу, но потом передумала, вернулась за своей свечой и направилась к двери.

– Криво стоит, – сказал он.

Она обернулась.

Натаниэль смотрел на подсвечник в её руке. Воск размягчился, свеча действительно наклонилась, и капля уже ползла к пальцам.

Элинор выправила её.

– Благодарю.

Он закрыл глаза.

Вернувшись к себе, она прочитала единственную строчку письма, снова обмакнула перо и написала, что дом большой, вода далеко, а бельевая кладовая устроена неудобно. Потом рассказала о докторе, миссис Белл и кухарке, которая кладёт слишком большие порции. Упомянула море.

Над последними словами она подумала дольше всего.

«Боюсь, я сегодня была не так терпелива, как вы надеялись. Но мистер Эшкомб выпил бульон. Завтра постараюсь написать вам ещё».

Элинор посыпала лист песком, стряхнула его и оставила письмо раскрытым. Утром надо будет добавить, как прошла остальная ночь.