Czytaj książkę: «Не надеющаяся»

Глава 1

Боль…

Это первое чувство, с которым я просыпаюсь каждый день. У боли нет видов, но всё же её делят на три основных вида: ноцицептивная, нейропатическая и психогенная. Мне как главному счастливчику достались все.

Ноцицептивная, или проще говоря, физическая, досталась мне от моего папаши-наркомана, который пытался стащить мои сбережения. Физической силы мне не досталось, поэтому этот раунд я проиграла. Трудно сопротивляться человеку ростом сто семьдесят три сантиметра и весом сто пятьдесят килограммов, но я пыталась: со стороны это выглядело так, будто великан сражается с гномом. Можно было просто сдаться и не сопротивляться, но это была бы не я. Всеми своими сорока семью килограммами я пыталась защитить свои деньги, чтобы просто свалить из этого ада, но, как я уже сказала, я проиграла. Проиграла так, что две недели была в коме, а после восстанавливалась четыре недели. Но это было прекрасное время, несмотря на боль. Я спокойно засыпала и просыпалась, зная, что меня никто тут не тронет и никто из папашиных друзей не попытается вломиться ко мне в комнату. Я кушала каждый день и знала, что здесь у меня будет еда завтра, и через день, и через два. Здесь была стабильность, в отличие от дома. Хотя сложно назвать домом то место, где я живу. Но так было не всегда.

Когда-то дом был домом с любящими родителями, двумя детьми и собакой. Раньше мы жили во Флориде: у нас был шикарный дом у океана, шикарная машина, мы ни в чём себе не отказывали. Но всё когда-то заканчивается. После смерти моей старшей сестры Эммы три года назад всё поменялось. Родители пытались оставаться сильными, но из этого мало что вышло. Отец погрузился в работу с головой, там же пристрастился воровать лекарства и ушёл в зависимость. Ну а мама... Она просто этого не выдержала, подала документы на развод и уехала в неизвестном направлении, ничего не оставив. Отец, лишившись работы, стал продавать вещи из дома, а когда всё ценное закончилось, начал занимать — и так мы лишились дома и прежней жизни. После Флориды мы с отцом переехали в небольшой округ Напа, в крошечный прибрежный посёлок, название которого — Маунт-Вью-Бей — осталось только на старых картах. Здесь у воды пахло солью и рыбьей требухой, а не лавандой и дорогим парфюмом. Сюда ссылали тех, кому не хватило денег на жизнь среди вечных виноградных лоз.

Здесь у отца остались родственники, они нам и предложили дом, в котором мы сейчас и живём. Дом покрашен в светло-зелёный и серый цвет, по всему периметру расположен небольшой белый забор. Тут же есть небольшие кусты с белыми розами и гортензиями. Если снаружи кажется, что в доме царит любовь и порядок, то внутри всё не так. Со входа ты попадаешь в сквозную прихожую с выходом на небольшой задний двор. Справа от входа расположена лестница на второй этаж: там спальня отца и моя, ванная и туалет. Слева от входа — гостиная, объединённая с кухней. В гостиной стоит истёртый диван и письменный стол, напротив дивана — телевизор, наверное, единственное, что отец ещё не продал и что осталось от прежней жизни. Все стены испачканы разводами крови и чем-то ещё, чего я не хочу знать, а если обои и есть, то они остались с времён прошлого века.

Но, как я уже сказала, я счастливчик. После физической боли наступает нейропатическая — это боль из-за сбоя в нервной системе, проще говоря, периодически в рубец на моём бедре простреливает боль, как будто в кость загнали раскалённую иглу. Врачи говорят, что она временная, но, зная себя и как мне везёт, я думаю, эта боль со мной надолго, очень надолго. Чтобы эта боль мне не мешала, приходится пить антидепрессанты, а чтобы купить антидепрессанты, мне приходится зарабатывать деньги. Поэтому после школы и по выходным я работаю у мистера Брауна — в небольшом ресторанчике итальянской кухни «Территория 1986».

Но вернёмся к моей последней боли — психогенной. Она выражается постоянной болью в голове, с которой я живу уже три года. Она возникла из-за смерти сестры и усилилась, когда мир окончательно рухнул. Эта боль всегда со мной, днём и ночью, ежедневно и ежечасно; боль никогда не уходит, даже после сессии с психиатром, где я притворяюсь, будто всё прошло и я смирилась с её смертью и со всем, что происходит в моей жизни. Но это всё маска, маска «я прекрасно справляюсь», которую носит Оливия, которая надеется на лучшее и живёт. Но под маской суровая реальность: там Оливия вся в шрамах и больше не надеющаяся на счастливое будущее.

Глава 2

Открыв глаза, смотрю на часы. Они показывают семь утра. Аккуратно, чтобы не причинить себе боль, спускаю свои ноги с кровати и осматриваю свою комнату. По сравнению со стандартными комнатами моя кажется совсем крошечной, будто я и правда живу в чулане. Здесь нет ничего лишнего, в самой комнате поклеены обои бирюзового цвета — это была моя покупка с первой зарплаты в ресторане. Около окна, которое выходит на задний двор, стоит односпальная кровать, застеленная кремовым старым пледом. Рядом с кроватью стоит письменный стол со стареньким ноутбуком. Это единственная роскошь, которая осталась лично у меня от прошлой жизни. В ногах кровати стоит небольшой комод для вещей, который по чистому везению кто-то выкинул на помойку. Оглядываю дверь и вижу, что замок не закрыт, и по какому-то чуду ко мне никто не заглянул этой ночью. Видимо, вчера после смены в «Территории» и часовой пробежки до дома я настолько выбилась из сил, что рухнула на кровать и отключилась.

— Твою мать, — прошептала я.

Пульс повышается, в глазах темнеет, и я на ватных ногах потихоньку иду к двери, чтобы задвинуть щеколду и закрыть замок на ручке. Прислонившись лбом к двери, начинаю потихоньку сползать на пол, стараюсь не шуметь, ведь каждый шум может привести к неизбежному. Сев на пол, уже не сдерживаю слёз. Я плачу, плачу по себе, плачу по той жизни, которой больше нет, плачу от боли, которая стала моей кожей за эти три года, и незаметно для себя проваливаюсь в темноту.

Такую прекрасную и понимающую меня, в ней нет боли, нет страданий, в ней я всё ещё жива, в ней вся наша семья.

Просыпаюсь из-за шума за дверью и задерживаю дыхание.

— Эээээй, — сказал незнакомый мне голос. — Держи внутри себя всю свою дурь и не смей на меня блевать.

— Джеймс, посмотри на себя, в кого ты превратился. — До боли знакомый женский голос говорит моему отцу.

Отец что-то невнятно пробубнил и рухнул, видимо, на кровать.

— Вот чёрт, надо его, наверное, перевернуть, чтобы он не сдох.

— Не сдохнет. Посмотри, где он живёт и в кого он превратился: такие, как он, уж больно живучие. Такое дерьмо, как он, живёт долго.

Дальше я слышу тихие шаги, которые идут от отцовской спальни к моей комнате.

— Лив, детка, выходи, я знаю, что ты там. У тебя сегодня выходной, и я видела твою куртку на вешалке.

Выпрямившись, я открываю дверь и бросаюсь в объятья. Зои стоит около моей комнаты и ждёт меня.

— Тихо. Тихо, девочка, я рядом. — Шепчет мне Зои в волосы.

Зои — младшая сестра моей матери, она единственная, кто заботится обо мне, и единственная, кто остался из родственников матери. Она работает пресс-секретарём знаменитой женской группы и постоянно в разъездах. Именно поэтому она не взяла меня с собой: несмотря на то что ей тридцать один, у неё нет постоянного жилья. Зои выглядит как модель, сошедшая с обложки журнала. У неё длинные светлые волосы до талии, которые ей и моей матери достались от их отца, огромные глаза цвета свежей зелени, обрамлённые чёрными длинными ресницами, чуть вздёрнутый нос и губы, пухлые и ярко-красные. Она одета в джинсовые шорты с кедами и белый топ с кружевами на лямках. По сравнению с ней я выгляжу как нищенка, хотя я ею и являюсь. Мои волосы пепельного цвета, доходят до подбородка, ведь иметь длинные волосы — это непозволительная для меня роскошь, да и за короткую стрижку менее удобно ухватиться, чем за длинные волосы. Глаза цвета грязи, обрамлённые густыми ресницами, прямой нос, незаметный по сравнению с моими пухлыми губами. Ноги у меня короткие, да и ростом я средненькая сто шестьдесят один сантиметр, хотя бы но попа и грудь уж сильно акцентируют внимание на моей персоне. Спасибо генетической лотерее хотя бы за мою внешность.

— Лив, почему ты мне не написала или не позвонила? Я думала, ситуация стала чуть менее острой, когда мы с тобой разговаривали. — Сказала Зои чуть слышно.

— Он забрал мой телефон и продал, сказал: «Такое дерьмо, как ты, не достойно телефона». — Сказала я и вздрогнула, когда из спальни отца вышел мужчина.

На вид ему было около тридцати лет. Кожа его была цвета молочного шоколада, глаза большие и тёмные, такие же, как и брови. Нос прямой и квадратная челюсть. Он был одет в простые тёмно-синие джинсы и простую чёрную футболку, на ногах были простые найки.

— Эй, Лив, познакомься, это мой друг, Мейсон! — Сказала Зои, и её щёки вдруг порозовели.

— Привет! — Сказал Мейсон и протянул мне свою руку. — Зои много рассказывала о тебе, Оливия. — Голос у Мейсона был приятный, чуть ниже и с приятной хрипотцой.

Чем ближе Мейсон подходил к нам, тем сильнее чувствовался его одеколон. Он пах свежестью и морским бризом, который я помню с детства.

— Лив, меня зовут Лив. — Сказала я и улыбнулась уголком губ.

— Хорошо, Лив. — Сказал Мейсон и улыбнулся в ответ.

Их появление для меня стало лучиком солнца в этой яме с дерьмом, в которой я почти утонула. Их чистота, настроение и внешность резко контрастировали с этим местом. Их аромат не вписывался в атмосферу этого места, даже язык не поворачивается назвать это место домом.

— Что вы тут забыли? — Спросила я их, закрывая свою дверь на новый амбарный замок и положив ключ в свои штаны.

— Я пыталась тебе дозвониться, но мне ответил какой-то баран и сказал, что Лив здесь никаких нет, а если бы и была, то сидела бы уже на его члене. — Сказала Зои и поморщилась. — Поэтому я приняла решение приехать к тебе и узнать, как ты. — Сказав это, Зои потянулась ко мне и укутала в своих объятиях. От неё вкусно пахло вишней с нотками миндаля. Её запах отличался от запаха, царившего здесь. Нынешний аромат, если его можно так назвать, благоухал кислым молоком и лекарствами с нотами хлорки, которой я пытаюсь хоть как-то отмыть всё это дерьмо.

Выскользнув из объятий Зои, я забегаю в ванную к своему тайнику с лекарствами. Знаю, было бы безопасней хоронить таблетки у себя, но кто знает, чем может обернуться, если их найдёт мой отец; а так есть вероятность, что он их возьмёт, то я хотя бы останусь жива. Таблетки я спрятала в корзине с грязным бельём. Навряд ли кому-нибудь из друзей отца или ему самому захочется рыться в его грязном белье. Спрятать у отца было безопаснее. Если эти идиоты и решат обшарить дом, то они не готовы рыться в белье своего друга, но в вещах его дочери — пожалуйста. От одной только этой мысли хочется блевать, что я благополучно и делаю в унитаз. Запив свои таблетки водой из-под крана в ванной, я привожу себя в порядок, расчёсываю волосы, умываю лицо и чищу зубы. В своё отражение я стараюсь не смотреть, я давно перестала себе нравиться. Когда-то лицо, полное счастья, стало выглядеть измождённым, щёки впали, круги под глазами стали меньше, но всё же их заметно. Прячу таблетки обратно в корзину, закрываю дверь в ванную и иду к комнате отца.

В комнате отца стоит одна двуспальная кровать и шкаф с его вещами. Постельное бельё валяется на полу, рядом с его ботинками, которые все в грязи и дерьме. Сам он лежит в растянутой майке с пятнами крови и расстёгнутых джинсах, на которых в районе паха мокрое пятно. От отца, которого я помню, не осталось ничего. Когда-то Джеймс Смит был звездой медицины. Он работал в престижной больнице хирургом. Он спасал жизни в таких ситуациях, за которые никто не брался. Его уважали и любили. От его внешности многие сходили с ума, а мужчины завидовали ему. Конечно, отец был подтянутым и спортивным, когда-то он без отдышки мог пробежать около 20 километров, а сейчас даже и метра пройти без неё не может. Некогда стильная причёска сменилась на сальные пряди, доходящие до плеч. Волосы цвета вороньего крыла сменились на волосы с проседью. Идеально выбритое лицо стало лицом с бородой до груди. От аромата чистоты и следа не осталось; запах, который его сопровождает, пахнет мочой, рвотой и лекарствами. От прежнего Джеймса Смита осталась лишь биологическая оболочка, гниющая и мёртвая, и то скоро сдохнет.

Закрыв дверь, я спускаюсь по лестнице на первый этаж. Чувствую онемение языка и прилив сил и понимаю, что таблетки начали действовать. Спустившись, направляюсь к кухне, открываю ящики и ищу что-нибудь перекусить. Заглядывать в холодильник смысла нет, ведь он сломался и единственное, что в нём находится, — что-то, покрытое плесенью. Ставлю чайник и наливаю себе чаю. В дальнем углу шкафа для посуды нахожу пару конфет. Боже, спасибо, сегодня завтрак удался. С кружкой чая я направляюсь к заднему дворику, где сидят Зои и Мейсон. Они о чём-то болтают, грудь Зои тяжело поднимается, и щёки с шеей начинают краснеть, Мейсон её обнимает и наклоняется, чтобы что-то прошептать ей на ухо. Со стороны неловко наблюдать за ними, но в то же время интересно. Значит, просто друг, да, Зои? От этой мысли я ухмыляюсь — и, видимо, вслух, потому что все действия прекращаются и они отстраняются друг от друга. Я иду к ним с ухмылкой на лице. Интересно-то как!

— Извините, что помешала, я не хотела. — Говорю я с извиняющимся видом.

— Всё в порядке, Лив. — Отвечает мне Зои и похлопывает рядом с собой по лестнице. — Садись, мы как раз говорили о тебе. — Сказав это, Зои отворачивает взгляд от меня к Мейсону.

— А то как же, — говорю я, садясь. — Ведь именно так выглядит диалог мужчины и женщины, когда они говорят о девушке, чья жизнь хуже смерти. — Беру и открываю конфетку и смотрю на птицу, улетающую с нашего двора. Лети, птичка, хоть кому-то повезёт выбраться отсюда.

— Кхм, я, наверное, пойду. — Говорит Мейсон, вставая. — Вам есть о чём поговорить, а я пока посмотрю новости. — И уходит в комнату.

Оставшись наедине с Зои, мы сидим в тишине и смотрим, как деревья начинают потихоньку скидывать свою листву, что в свою очередь означает приближение осени. Осень — прекрасное время. Осенью природа погружается в мрак и грязь, она чем-то похожа на мою жизнь. Однако природа сменится и наступит зима, чистая и новая, а моя жизнь останется в осени, в грязи.

— Скоро начало учёбы, — говорит Зои и поворачивается ко мне. — Последний год, да, Лив? Последний год, и всё изменится, ты уедешь отсюда, как и планировала, да? — От её слов пошли мурашки. Она смотрит на меня с надеждой и ждёт ответа, которого я не могу ей дать. Я не уверена, что проживу ещё один год. Я ставлю кружку рядом с собой и поворачиваюсь к Зои. В её глазах я вижу слёзы, слёзы переживания, заботы и надежды, только вот эти слёзы должны быть не у моей тёти, а у моей матери, которая кинула меня, кинула нас на произвол судьбы и умчала куда-то в поисках лучшей жизни.

— Знаешь, Эйвери звони… ла. — Почти шёпотом произносит она. — Она инте…

— Мне не интересно. — Перебиваю её я. — Мне не интересно знать о человеке, который меня оставил и который знает, как я живу и что я прошла. — Вскакиваю на ноги, начинаю ходить взад-вперёд.

Разговоры о моей матери вызывают у меня боль, раздражение и злость. Боль испытывает та маленькая девочка, которую бросили и оставили. А раздражение и злость испытывает нынешняя я. Моя мать, Эйвери Смит, — женщина очень красивая. Они чем-то похожи с Зои: обе красивые как модели, у обеих большие глаза и густые чёрные ресницы, длинные волосы и стройная фигура, только вот глаза — если у Зои они цвета свежей травы, то у матери они цвета чистого неба. Эйвери не работала, она была домохозяйкой, которую обеспечивал муж. А та в свою очередь обеспечивала уют и заботу дома. Многие люди завидовали родителям. Крепкий брак, знакомство со школы, и даже беременность мамы в пятнадцать лет не омрачала их союз.

— Она переживает. — Продолжает Зои.

— Переживает?! — Останавливаюсь и начинаю кричать. — Если бы она переживала, забрала бы меня, а не оставила тут гнить заживо и умирать каждую секунду!

— Были обстоятельства…

— Обстоятельства?! — Кричу я, но тут же понижаю голос, чтобы не разбудить чудовище наверху. — Не должно быть никаких обстоятельств для того, чтобы оставить своего ребёнка! — Сказав это, понимаю, что плачу. Вытираю слёзы рукавом от свитера и сажусь рядом с Зои. Беру свою кружку чая и делаю глоток. Жидкость обжигает и согревает. Немного помолчав, поворачиваю голову к Зои и говорю:

— Если приехала поговорить об Эйвери, то можешь уезжать, мне нечего сказать тебе больше. — Собираюсь встать, но Зои берёт меня за руку и сажает обратно.

— Нет, прости, я не хотела тебя расстраивать, просто передала, что хотела сказать Эйвери. — Зои открывает небольшую сумку, лежавшую у неё на коленях, и достаёт оттуда телефон и зарядку и передаёт их мне.

— Держи и даже не смей отказываться, детка. Я должна знать, что у тебя всё в порядке, и ты сможешь мне позвонить в любую секунду. Там есть мой номер и номер Мейсона, поэтому звони в любую секунду.

Дальше она достаёт из сумки конверт и его тоже передаёт мне.

— А это деньги на учёбу. Купи себе всё, что нужно к школе, и еды купи, а то совсем худой стала… При порыве ветра улетишь как шарик, и потом ищи тебя. — Говорит Зои и улыбается.

Мы обе встаём и направляемся к выходу, следом за нами идёт Мейсон. Дойдя до их машины, мы останавливаемся, и я поворачиваюсь к Зои лицом.

— Спасибо и прости меня, что накричала на тебя. — Опускаю я лицо к груди.

— Эй, Лив, посмотри на меня. — Она берёт мой подбородок и поднимает его. — Всё в порядке. Я понимаю. Я люблю тебя, и мне очень жаль, что я не могу сделать большего для тебя. — Зои притягивает меня к себе и шепчет на французском: Même la nuit la plus sombre prend fin.¹ И целует меня в макушку. Мейсон обходит машину и машет мне рукой.

— Увидимся, Лив. — И садится на водительское сиденье.

Я уже собираюсь поворачиваться, как окно со стороны Зои открывается, и она говорит:

— Ой, забыла, Лив, возьми. — Она протягивает мне новые наушники для телефона. Машет мне на прощанье и уезжает. Я потихоньку поднимаюсь к себе в комнату, открываю замок и забираю его внутрь, закрываю за собой дверь и проверяю замки. Руки начинает трясти, и внутри я чувствую пустоту. Возвращаться за чаем смысла нет, ведь он уже остыл, как труп на заднем дворе нашего дома. Устраиваюсь удобно на кровати, втыкаю наушники сначала в телефон, потом в уши, включаю музыку — и впервые я чувствую себя собой, свободной и легко дышащей. Хоть это и иллюзия.