Czytaj książkę: «Сказки Черного рынка»

Там, где заканчивается сказка и начинается реальность,

происходит что-то на грани остросюжетного триллера.

Предисловие

Все, что ни делается, что ни говорится – все намеренно.

Все совпадения случайны, но неизбежны.

Слово

Сегодня мне захотелось приготовить на ужин нечто изысканное. Для того, чтобы придать своим блюдам особую пикантность, мне не хватало некоторых деталей: специй, соусов, особого вида соли и еще какого-нибудь секретного и внезапного ингредиента. Ну, знаете, кайенский перец в кофе или свеклы в шоколадный пудинг.

Я выхожу из своего дома, плотно закрывая дверь – ни к чему мне незваные гости, я предпочитаю только званых. Прохожу знакомой дорогой и сворачиваю в темный переулок. Мало кто знает, но в непримечательной подворотне, где-то между лесной грядой и бескрайним космосом, уже много лет как раскинул свои палатки Черный рынок. В нем можно приобрести что угодно – от почтовых марок до духовного просветления, все зависит от количества монет в вашем кошельке и вашего же умения торговаться. Лично я на Черном рынке всегда нахожу все, что мне нужно, но часто возвращаюсь домой с тем, что не нужно.

В темном переулке тихо, тесно прижавшиеся друг к другу крыши скрывают этот проход даже от вездесущих богов. Я иду, а каучуковые каблуки глухо стучат по мощеному проулку. Запах сырости и спертости прочно заседает в носу, и уж точно он не покинет это место ближайшие пару дней. Несмотря на утренний час, – золотой рассвет для любителей рынков – я никого не вижу, бреду в одиночестве, а в голове прокручиваю список покупок.

Сворачиваю в нужный поворот и вижу кузнечный шедевр всех эпох – вывеска «Черный рынок» на черном кованном полукружье поверх литой маркизы и гостеприимно распахнутые ворота в десяти сантиметрах над землей. Я переступаю ограждение и погружаюсь в песню низких цен и самых свежих овощей.

Первые лавки меня не интересуют, ведь там всегда ломят цену. Здороваюсь со завсегдатаями, соглашаюсь, что день сегодня хорош. Углубляюсь, глазея по сторонам. Торгаши и их товар глазеют на меня. Кое-кто смотрит на меня особо пристально, и я понимаю, что не могу сопротивляться этому гипнозу.

– Что за диковинная вещь? – спрашиваю торговку, бабушку лет ста восьмидесяти при хорошем освещении.

– Зеркало из драконьей чешуи, – улыбается бабуля, обмахивая зеленый перламутр чешуи.

– В каком же месте это зеркало? – наклоняюсь, но не заглядываю, надеюсь увидеть отражение окружающей местности в этом «зеркале».

– А ты загляни, – подначивает бабуля.

Перевожу на нее скептичный взгляд. За кого она меня принимает?

Сказание первое: «Не покушайся на то, что имеет свою жизнь»

Жила и, как водится, была принцесса. Дни свои она проводила согласно обывательскому представлению – среди роскоши в неизмеримом гедонизме. Однако, среди правдивых домыслов существовала та действительность, что была недоступна понимаю обывателей и отличалась от домыслов – в перерывах между довольствованием жизнью, принцесса то и дело ломала голову над тем, как всем царством лучше жить. Сама она обладала качествами, присущими девушке закаленного характера, но вот чего ей не хватало, так это упорства. В детстве венценосные родители часто обесценивали все ее труды, что привело к тому, что, став взрослой, стоило ей взяться за какое-либо дело, она почти сразу его бросала, если не удавалось достигнуть мгновенного результата. И тогда, с имеющейся у ней рациональностью и критичностью мышления, принцесса благоразумно рассудила, что ей требуется муж, способный целеустремленностью своей пересечь все миры от начала и до конца.

Объявила принцесса о желании своем разделить монаршие обязанности и взять в супруги того, кто сможет доказать свою полезность. Для того, чтобы отсеять исключительно красивых, исключительно хитрых, исключительно меркантильных и прочих исключительных, она призвала всех желающих пройти испытание.

– Кто жаждет моей руки, отправляйтесь в горы за западным ущельем, отыщите пещеру, в которой таится дракон. Одолев дракона, из его чешуи сделайте зеркало и принесите его мне, – сказала она с высоты своей башни.

Дракон, обитающий в указанной пещере, отличался мелкостью, и чешуя его была словно рыбья – мелкая и колючая, а на одно зеркало для принцессы как раз ушла бы вся драконья шкура от носа до хвоста. Дело весьма кропотливое и сложное, а если учесть драконий жизнелюбивый нрав и чудовищную скорость, которую он мог развивать на своих крохотных крыльях, то ситуация складывалась почти неразрешимая.

Среди отважных воздыхателей нашлись совсем юные и приближающиеся к благородным сединам. Были среди них рыболовы и плотники, скотоводы и писари, аристократы и незаконнорожденные пасынки. И каждый из них пребывал в уверенности, что сразить дракона, не превосходящего размерами облезлого кота, не составит никакого труда.

Шли женихи день и ночь, пока не достигли подножья гор. В пути они все передружились, сбились в компании, периодически задирая друг друга и нещадно принижая, возвышая при этом самих себя. В целом, атмосфера царила дружественная и беззаботная. Выделялись особенно несколько женихов: мясник на третьем десятке жизни по имени Конарь, солдат кавалерии с ни разу не бритой бородой Минчик, да бравый лесоруб по имени Прох. Сколько годов было Проху никто не мог дознаться, глянешь на него слева – совсем юн, глянешь справа – уже почтенен, снизу – в самом расцвете сил, а сверху не разглядишь – так высок, что никому не дотянуться.

Еще один день и одну ночь шли женихи по горной тропе, подбираясь к пещере. В пути уже назрел раскол между единомышленниками – общая цель так их сблизила, что разделила, сделав каждого самим за себя. Невеста ведь одна, не может же она сразу всех взять в мужья.

Так с горы скатился пастух, следом за ним отдал богам душу иконописец. Пропал без вести следопыт, скончался от удушья библиотекарь. Печальная участь не обошла стороной писаря, гвардейца, дозорного, скотовода, повара и владельца лавки специй. Женихи таяли, не добравшись до пещеры.

Осталось от силы пятнадцать женихов, добравшихся до пещеры. Встали они у ее порога, вглядываясь в холодную темноту, да пытаясь услышать или учуять ее обитателя.

– Кто первый пойдет? – спросил солдат кавалерии Минчик, почесывая бороду.

– Я пойду, – отвечал мясник Конарь. – И не таких зверюг разделывал, что мне эта белка с чешуей.

– Ну иди, – пробасил лесоруб Прох, усаживаясь на холодные камни, вымазанные в золе. Даже сев, он возвышался выше остальных так, что невозможно было разглядеть его сверху.

Ушел Конарь, растворившись в темноте пещеры. Шаги стихли, не доносилось даже шумного дыхания отважного мясника. Шла минута, другая, все не возвращался мясник.

– Ну, пойду я, – вызвался тушитель пожаров.

Никто не препятствовал, но не успел войти он, как навстречу ему из темноты выбрел тот самый мясник, держа в руках за хвост крылатую ящерицу, потрясая ей, как самым ценным мясом в своей карьере.

– Вот оно! Быть принцессе моей! – воскликнул он, разглядывая мелкие чешуйки на костлявом туловище.

– Не может быть! – загомонили женихи, ведь по законам любовных историй только самый последний мог одолеть дракона и стать законным супругом. Где это видано, чтобы испытание так быстро заканчивалось?

– Но там есть еще драконы, – сознался мясник. – Идите, если хотите. Так будет честно. Каждый сделает свое зеркало и преподнесёт принцессе. Она уже выберет, кто из нас ей по нраву.

Как говорилось, женихи сдружились между собой, и оттого поступок мясника не показался странным. По очереди каждый заходил в пещеру и неизменно выходил с тушкой в руках. Драконы отличались по цвету, чешуя одного была зеленой, другого красной, третий обладал шкурой с переливами лунного камня.

В конце концов, пятнадцать женихов вошли и вышли из пещеры и каждый обзавелся тушкой дракона. Уселись они кружком, примериваясь подручными средствами, чтобы освежевать волшебное создание.

Шел час, другой, третий, женихи соскабливали чешую, – кто ножом, кто киркой, кто вовсе зубом – натягивали кожу на дощечки, пытаясь выжать из своих потуг правдоподобное зеркало. Случалось и так, что кто-то портил чешую, и тогда оплошавший вновь уходил в пещеру, чтобы вернуться с новой тушкой.

Так прошел день и одна ночь, сменился еще один день, перешедший в ночь, женихи сновали туда-сюда, пробуя создать зеркало раз за разом. Рядом с ними уже скопилась целая гора из освежеванных дракончиков, но зеркало не выходило даже у Проха, которого все – не вслух конечно – заочно считали победителем.

В конце концов, лесоруб Прох оправдал мнение о себе, у него получилось достойное зеркало из чешуи, переливающееся от изумрудного до сапфирового. Обрадованный, воодушевленный, Прох потряс зеркалом и собрался было в обратный путь, но изумленно застыл, увидав в чешуйчатом зеркале свое отражение.

Тем временем юная принцесса разменяла шестой десяток своего одинокого существования. Да и не принцесса она уже была, а давно королева. Не обзаведясь наследниками, она передала трон своему приемному дитю.

Что же стало с женихами, отправившимися в пещеру за драконом для зеркала из чешуи? Ведь было их так много, а по законам любовных испытаний самый умный и отважный да должен был вернуться.

Нет, не должен. Законы этому миру не писаны, а охота на драконов незаконна.

Из пещеры выходил каждый, но никто из нее так и не вышел.

***

Отхожу от лавки, как от греха подальше. Бабка бесстыдно попыталась увлечь меня в сети своего барахла, но для меня ее уловки все равно что детские забавы.

Увы, будучи человеком искушенным ко всему красивому, заостряю внимание на соседней палатке.

– Что это за книга? – тыкаю пальцем на толстый фолиант в тесненной коже.

– Весьма интересная, – с охотой отзывается торговец, заложив руки за спину. Усы его покачиваются, указывая направление ветра. – Открыв ее, вы становитесь ее частью.

– Неинтересно, – пожимаю плечами и разочарованно морщусь.

– Вы не поняли, – вскидывает брови торговец. – Вы попадаете внутрь книги.

– А в чем особенность?

– В том, что вы должны сами придумывать сюжет. Вы и писатель, и герой.

– И о чем эта книга будет, тоже мне решать?

– Безусловно!

И все же, для меня это не представляет интереса. Я и так в своей жизни и герой, и писатель, зачем мне еще одна жизнь? С этой бы справиться.

– Ну а эта? – киваю на соседнюю потрепанную книгу.

– Гримуар первой ведьмы, – торговец вздыхает со странной грустью, словно эта первая ведьма он и есть. – Сожженной на костре, утопленной в воде, закопанной в землю, сброшенной с горы.

– Вы меня обманываете!

– Ничуть.

Сказание второе: «Знания – не тьма»

Не жила, но была маленькая девочка, имевшая в родстве мать, да удочеренно-усыновленный скот, в теплое время года обретавшийся в свободном кочевании по лесу, а в холодное в теплом стойле. Маленькой девочке, а звали ее Асалуг, наказывалось матерью скот этот пасти, мыть, поить и водить с ним задушевные беседы. Для чего требовалось последнее? Таково было наставление матери и было таковое не одно.

– Дочь, учись слышать зверье.

– Зачем, матушка?

– Учись, сказала. Отправляйся в лес на выпас, вечером расскажешь, о чем с тобой говорили овцы и козы.

Асалуг честно пыталась исполнить наказ, но у нее не выходило порадовать мать.

– Дочь, учись различать травы.

– Зачем, матушка?

– Учись!

Асалуг этот наказ давался легче, различать травы – не слышать неслышное.

– Дочь, учись петь и говорить красиво.

– Зачем, матушка?

– Учись, вернешься с выпаса, споешь мне.

Асалуг училась у птиц, подражая их трелям.

– Дочь, учись прясть и шить.

– Зачем, матушка?

– Учись, вечером сошьешь мне платье с искусной вышивкой.

Асалуг из тонкой щепки сделала иглу, а в ушко продела свой золотистый волос, чтобы вышивать им на листке березы.

– Дочь, учись использовать травы. Сочетай их так, чтобы от них была польза.

Асалуг часто травилась, выпивая отвары, по незнанию составленные из неподходящих трав.

– Дочь, учись видеть незримое. Учись призывать дождь и взывать к засухе. Учись подчинять себе зверье. Учись плести лесные тропы. Учись, дочь. Все, чему научишься, записывай в книгу.

Асалуг из года в год носила с собой книгу в берестяном переплете, что подарила ей мать – единственный ее дар, если не считать самой жизни. Мать не подарила Асалуг ни пера, ни чернил, поэтому девочка щипнула льнувшего к ней ворона, а в ладони проковыряла ранку, погрузив кончик пера в выступившую кровь.

– Зачем мне все это знать, матушка? – спрашивала Асалуг, когда из девочки она превратилась в девушку, а из молчаливой послушницы в дотошную строптивицу.

– Чтобы однажды воздать по заслугам тому, кто отнял у меня мою любовь, – отвечала мать, исступленно сминая свой передник. – Однажды монарх затеял войну, а на войну эту сам не пошел, призвав к бойне всех мужчин нашей деревни. Был среди призванных и тот, кого я любила. Мой любимый не вернулся, а монарх же продолжает сидеть на своем троне. Ты заставишь его пожалеть об этом.

– Твой любимый – мой отец? – у Асалуг загорелись глаза.

Асалуг никогда не слышала о своем отце, мать упорно отмалчивалась, какие бы вопросы о нем ни задавала девочка. Она вскоре перестала донимать мать, потому как видела, каких страданий ей стоит только помыслить об исчезнувшем мужчине.

– Ты все сделала, что я говорила? – вопросом на вопрос отвечала мать.

Асалуг положила перед ней разбухшую от исписанных страниц книгу.

– Говорили ли с тобой животные? – уточнила мать. – Видела ли ты незримое, можешь ли призвать дождь и засуху? Сумеешь ли спеть, заворожив всех своим голосом? Сумеешь ли соткать такое полотно, в котором затеряется целое княжество?

Этим утром овцы сообщили Асалуг, что в их шерсти запутались мухи. Духи ветров предсказали Асалуг назревающий дождь, который ну никак не хотелось, а потому она попросила ветер отогнать тучи, а солнце засиять ярче. Утром Асалуг потягалась в пенье с птицами и впервые победила их, оказавшись звонче и мелодичнее. Ковер же, что висел на стене, отображал с удивительной точностью все созвездия, что Асалуг увидела на ночном небе.

– Молодец, дочь, – кивала мать, оглядывая свою дочку. – Ты выросла настоящей красавицей, ума тебе не занимать. Последнее, чему тебе стоит научиться, это вовремя закрывать рот и понимать, когда открывать его можно.

– С чего бы это? – воспротивилась Асалуг. – Я столько всего могу, что и другим не снилось! С чего мне закрывать рот, если я знаю, что это другим следует при виде меня опускать глаза?

Мать замахнулась, ослепляя дочь звонкой пощечиной.

– Делай, что я говорю! – прошипела она. – Не перечь мне, я знаю, как лучше! А теперь марш в свою комнату. Сшей себе самое красивое платье, и завтра утром ты отправишься к монарху и сделаешь то, для чего я тебя растила.

При всем своем выкованном характере, при всех своих чудесных умениях, Асалуг не могла противиться матери. Однако, для себя она решила, что раз матери надо, чтобы она отомстила за отправленного на бойню любимого, так оно и будет. Ведь и сама Асалуг любила этого мужчину, хоть и не знала его. Как может быть, чтобы дочь не любила отца?

Всю ночь напролет Асалуг шила, истыкав в потемках пальцы иглой. До того ее это разозлило, что она вмиг стала видеть в темноте как днем. Мать уже крепко спала за шторой, разделявшей дом на две комнаты. Асалуг вышивала подол, когда на оконную раму села птица.

– Как у тебя получается! Это очень красивое платье, – оценила птица.

Асалуг благодарно улыбнулась.

– Завтра я иду к монарху, – прошептала она. – Я готовилась к этому всю жизнь.

– И шьешь платье под стать в последнюю ночь? Не лучше ли выспаться?

Асалуг дернула нитку, затягивая узелок.

– И зачем же тебе к монарху? – птица прыгала по окну, шелестя оперением.

– Ради моей матушки и моего папеньки. Монарх отобрал у матушки возлюбленного, а у меня отца. Я должна отомстить ему, для этого матушка меня и растила.

– А сама ты чего хочешь?

Асалуг вновь уколола палец, несмотря на ясное зрение. Она созерцала выступившую каплю крови, совсем не чувствуя боли. Вся боль у нее вышла в возрасте десяти-одиннадцати лет, когда по наказу матери она училась танцевать в огне на раскаленных углях.

Под задумчивым взглядом капля дрогнула, собралась в упругий шарик и поднялась над пальцем на несколько сантиметров. Асалуг сжала шар пальцами и растерла его, размазывая красную каплю.

– Я бы хотела познавать дальше. Мне понравилось учиться.

К первым лучам солнца Асалуг надела свое платье, вышедшее будто не из-под руки пастушки, а руки настоящей мастерицы, повелительницы шелков и бархатов. Под одобрительный взгляд матери, Асалуг распустила свои длинные светлые волосы, приплела в них ленты и бусы.

– Что мне делать, матушка? – Асалуг оглянулась на мать, надеясь, что та хоть раз проявит теплоту и заботу.

Мать подошла к ней, положила руки на плечи. Глаза ее поблескивали, на щеках появился румянец, губы расплывались в улыбке.

– Заставь его страдать, дочь. За отнятую у меня любовь, за оставленный груз на моих плечах, – мать сунула в руки книгу в берестяном переплете.

– Как мне попасть к монарху? – Асалуг убрала свою книгу.

– Как? – улыбка исчезла с лица. – Ты не научилась выкладывать тропы, ведущие туда, куда нужно тебе? Бесполезная дрянь!

Оплеуха обожгла щеку, бусы мотнулись вслед за головой, больно хлестанув по носу.

– Я умею! – воскликнула Асалуг в отчаянии. – Я все умею, матушка. И я все сделаю. Ради тебя и моего отца.

– Не говори мне о своем отце, – прошипела мать, чем повергла девушку в изумление. – Уходи, дочь. Я сделала все, что должна была.

Асалуг не умела подчинять тропы. Даже если бы умела, она не знала, в каком направлении ей двигаться. Ушла в лес, дабы не мелькать перед взором расстроенной матушки, и опустилась на пенек, обхватив полыхающее лицо руками.

– Что тебя расстроило? – под ногой юркнуло что-то мягкое и пушистое.

– Куница, – улыбнулась Асалуг, – мне нужно к монарху, но я не знаю, как мне его найти.

– Попроси землю, она приведет тебя.

– Ох, не сладила я с ней. Мать-земля не любит, когда ее тревожат.

– А ты обратись не прямо к ней, а к ее пасынку. Инкубу-домовому, – куница крутилась на месте, заворачиваясь в игривые петли.

– Инкуб-домовой, – повторила Асалуг одними губами. – Инкуб-домовой, дорогу открой мне к монарху!

Земля заворочалась, затряслась и пролегла извилистой тропой сквозь лес за холм и прочь за обозримый горизонт.

– Так мне вовек не дойти, – пробормотала Асалуг. – Быть может, все же попытать удачу и пройти сквозь время и пространство?

– Разве такое возможно? – удивилась куница. – Никогда не слышала, чтобы кто-то такое делал. Хотя и не слышала, чтобы кто-то с куницами разговаривал.

Асалуг побрела по развернувшейся тропе, углубившись в свою книгу. Она много писала в ней, царапая вороньим пером и своей кровью на ее страницах. За многие годы она оставила на листах множество заметок, которые теперь, как она надеялась, помогут ей найти решение.

Асалуг остановилась, когда лес оказался за ее спиной, а тропа уходила дальше за холмы через реку и еще два других холма, упираясь в мрачную кедровую рощу. Девушка вытащила перо, проткнула им ладонь, где образовалось уже с десяток круглых шрамов, и принялась быстро писать.

– Чрез земли покровы, огня переливы, толщи воды и ветра порывы, перенеси меня воля сквозь временные просторы! – пропела она, открываясь незримому и отдавая во всю власть его собственные тело и разум.

Прохлада леса сменилась удушливостью нагретых каменных строений, день сменился ночью, а одиночество компанией. Стоило Асалуг открыть глаза, как она увидела перед собой застывшего в изумлении мужчину с седой бородой.

– Как ты здесь оказалась? Клянусь, ты появилась из ниоткуда! – выдохнул он, глядя по сторонам.

Асалуг тоже огляделась и увидела роскошный сад.

– Ты монарх? – спросила она.

– Монарх, – растеряно кивнул он.

– А я Асалуг, – представилась она, стремительно погружаясь в полную растерянность и глубокий поклон.

Она глядела на монарха и не видела в нем врага. В ее воображении он рисовался наглым, высокомерным, мерзким на лицо, но в реальности она увидела его обычным мужчиной, лишенным какой-либо надменности и жестокости.

В ее власти было воззвать к матери-природе, дабы покончить с этим человеком, да отправиться восвояси, накликать на его голову громы и молнии или же натравить розовый куст, чтобы иглами своими он истыкал монаршее тело. Но Асалуг не находила в себе сил совершить такое злодейство.

– И что же столь красивая девица делает здесь одна? – поинтересовался монарх, возвращая себе былое спокойствие. – Что тебя привело?

– Матушка моя направила к тебе, – созналась Асалуг со вздохом. – Ты отнял у нее любовь всей жизни шестнадцать лет назад. Она не простила тебя.

– Как же звали твою матушку? – нахмурился монарх. – Много тогда любимых мужчин полегло, то было время войны.

– Отчего же ты не полег?

– Если бы я полег, то и все княжество следом за мной ушло. Война была бы проиграна. Таков удел монарха.

– Матушка моя родом из Рахока. Там я росла. Вряд ли ее имя что-то скажет тебе, раз мой отец был не единственным, кто отдал свою жизнь.

– Нет же, скажи, – монарх вдруг пришел в странное возбуждение. – Уж не черны ли ее волосы и не темны глаза?

– Да с десяток таких женщин найдется в Рахоке.

– А нрав ее колюч, как еловые ветви?

– И таких с десяток найдется.

– Дом ее из бруса на берегу пруда?

– Таких там с пяток.

– У крыльца дома ее сирень?

– У пары точно.

– Ставни дома украшены резьбой птичьего танца?

Асалуг удивленно вскинула брови.

– Так ты помнишь ее?

– Да, – монарх опустил голову. – Я правда призвал ее возлюбленного на войну, как и многих других. Увы, она зареклась тогда, что не простит мне этого. Видимо, ты и есть тот зарок.

– Мать растила меня для этого, но отчего-то я не могу решиться.

– Потому что негоже дочери на отца руку поднимать. Оплошала твоя мать, решив, будто ты способна на такое.

Асалуг не могла найти слов после услышанного, а монарх расходился все более гневной речью.

– Она выбрала его, вместо меня, хоть и знала, что уже носила тебя под сердцем. Не от злости я призвал его, а от необходимости, но где женщине это было понять? Она решила, что такова моя ревность. Как ни силился я ей объяснить, но не слышала она меня. И решила отомстить, взрастив мою дочь моей же убийцей.

– Раз теперь все узналось, значит мне не нужно переступать через себя! – воодушевилась Асалуг, и правда чувствуя в монархе странное родство. – Мне так этого не хочется, но и против матушки идти не могу. Но раз ты мой отец, у меня есть оправдание!

– Чему же учила тебя она? Как она хотела, чтобы ты поквиталась со мной?

И Асалуг честно все рассказала, как на духу, ведь как она могла хранить секреты от родного отца?

– Ваха! – выдохнул монарх после услышанного. – Кем же она вырастила тебя, дочь моя? Ну ничего, теперь ты под моим крылом.

Разговор их подошел к концу, как и миновала звездная ночь. Монарх проводил Асалуг в роскошные покои, наказав располагаться ей как дома. Асалуг не могла нарадоваться такому стечению обстоятельств, она желала узнать своего отца как можно лучше.

На утро жизнь пастушки по имени Асалуг изменилась. Проснувшись на шелковых простынях, она как никогда была открыта миру, благодаря его ежесекундно за то, что стала такой, какой есть, что смогла преодолеть этот путь и встретить того, кто мог ее по-настоящему полюбить, а не желать использовать в свою угоду.

Потянулись годы, Асалуг хорошела и умнела, вплетая в свои волосы золотые нити, а на страницы своей книги вписывая новые знания – золоченым пером из соколиного крыла, да специальными чернилами, что всегда теперь находились на ее столе. Не приходилось ей более делить комнату шторой с кем-либо еще, как и не приходилось в страхе вжимать голову в плечи. Первое время Асалуг было не по себе, хотелось известить матушку, да обида все же засела в сердце. Решила тогда она, что если уж дорога матери, то та сама решится ее отыскать. Сама же Асалуг пока решила насладиться новой жизнью.

Монарх правил твердо и решительно, часто прибегая к помощи своей обретенной дочери. Правда, он не нарек ее именем принцессы, но да Асалуг не было до этого дела. Ее любили, не били, ценили и этого ей было достаточно.

Но то ли сама девушка излишне избаловалась, или же обретенный отец осерчал, но сменилось что-то в мироздании, надломилось что-то в отношениях отца и дочери, и отец стал мало отличим от матери.

– Чему ты научилась за эту неделю, дочь моя? – вопрошал монарх, призвав к себе Асалуг.

– От моих слов еда сама становится пригодной для обеда, – отвечала Асалуг.

Пиры в монаршем замке проходили каждую неделю.

– Чем порадуешь меня, дочь моя?

– Я научилась видеть, когда люди лгут.

Темницы монаршего замка наполнились врагами.

– Что на этот раз, дочь моя?

– Я устала, отец. Каждый день я допрашиваю твоих подданых, накрываю столы для сотни человек, чищу норовистых лошадей, готовлю гончих для охоты, предсказываю грядущий день, правлю погоду и лечу твоих приближенных. Я устала отец. Быть может, мы просто посидим да поговорим как отец с дочкой?

Монарх задумчиво покивал и отправил Асалуг в ее опочивальню.

На следующее утро к ней пришли стражи монарха. Девушка обрадовалась, решив, что отец внял ее словам. Какого же было ее удивление, когда вместо стола, сервированного на двух человек, Асалуг увидела бочку, до краев наполненную водой.

– Что это, отец?

– Твое наказание. Ты – порождение злобы и ненависти, взращенное на яде. Таким как ты, порочащим власть богов, да прекословящим воле своего монарха, не место на нашей земле.

– О чем ты говоришь? – Асалуг заметалась в крепкой хватке стражей. – Не ты ли прибегал к моим знаниям?

– Вздор! Монарх знает, что истинная сила только у богов. Люди же, посягнувшие на знания богов, лишь подчеркивают тем самым свое ничтожество.

– Если эти знания подчинились мне, так может они и не для богов, а для людей?

– Отрекаешься от богов? – взревел монарх, отчего Асалуг побледнела. – Мнишь себя лучше их? Нет никого совершеннее богов!

– Я не ставлю себя ни с кем вровень! Я человек, простой человек! – Асалуг отчаянно рвалась, но ее все ближе подводили к бочке. – Отец, остановись! Что, что я сделала не так? Почему вдруг ты стал так зол, с чего стал видеть во мне врага?

– Ваха, – презрительно выпалил монарх. – Одно теперь тебе имя. Ваха – та, что посчитала, будто может знать больше, чем положено! Ты посмела перечить мне, указывать, что делать!

– Я лишь хотела провести с тобой время, отец!

– Ты выказала своенравие, чего я не терплю. Утопите ее!

Асалуг с головой погрузили в бочку и держали ее, пока она захлебывалась. Прошла минута, две, несчетное количество времени, но она оставалась живой.

Асалуг, с одежды которой капала вода, привязали к столбу, обложив его хворостом, и подожгли. Она кричала, пока пламя объедало ее платье, но не трогало ее саму. Она оставалась живой.

Асалуг бросили в вырытую яму и в четыре руки забросали землей. Прошел час или два, как она выкопала сама себя и, жадно глотая воздух, вылезла из ямы, перемазанная черной землей. Она все еще была живой.

Асалуг подвели на край обрыва и, не церемонясь, сбросили вниз. Внизу стояла целая гвардия, назначенная убедиться, что высота сделает свое дело и убьет женщину. Она осталась живой.

Монархом было принято решение заточить ее в подземелье, где она проведет свою проклятую вечность, пока сама не решит убить себя.

– Не будет тебе покоя, отец, – невозмутимо говорила Асалуг, когда монарх, старея день ото дня, приходил к ее темнице. – Издохнешь в муках, в тех, что причинил мне. Ни одного наследника у тебя не останется, весь род твой остановится на мне. И даже после смерти не обретешь ты покоя и каждый, что решит повторить твой путь, будет страдать на этой земле, покуда не будет принята простая истина, что знания – не тьма, а свет. И если бы ты знал, как должно обращаться с собственной дочерью, то мир засиял бы для тебя.

Монарх, изрядно сдавший, не находил слов для ответа. Он боялся собственной дочери, но не мог найти на нее управы. Долго себе он в этом не признавался, считая, что не проклятье, а дар прислала к нему некогда любимая им женщина, породившая от него дитя. Но дар оказался необъятным, все же устрашился монарх своенравия дочери, узрел в ней то зерно, что некогда видел в ее матери. Попытался извести родную дочь, но потерпел поражение – она знала в разы больше него, и знание это не дало ей утонуть в воде, сгореть в костре, задохнуться в земле и разбиться, упав с высоты.

На разных языках имя ее имело разные значения. От «прекрасной» до «дырявый сапог». У разных народов внешность ее воспринималась по-разному, от первой красавицы до жуткой уродины. Но все одинаково к ее имени прибавляли презрительное «ваха», что во всех языках означало «ведьма».

Кто такие ведьмы, откуда они взялись – доподлинно неизвестно. Принято брать за основу одну из первых наиболее убедительных историй, что описана выше.

***

Торговец просит за книгу слишком много и никак не соглашается на мое ответное предложение. Я предлагаю ему обменять его книгу на три таких же гримуара первой ведьмы, – один другого краше – что уже есть у меня, но он отчего-то недовольно фыркает и гонит меня куда подальше.

Понуро иду дальше. Застреваю среди ярких павильонов в цепких пальцах торговцев. Ничего с собой не могу поделать, наваждение диковинных вещей так и манит, заставляя рассматривать все вокруг и крепко держать руки в карманах – того гляди достану кошелек и разбросаю свое золото во все стороны, променяв его на бессмысленное, но такое красивое барахло.

Я иду против потока, меня то и дело толкают, отбивая плечи. Одна особо рьяная дама протаранила меня, даже не извинившись. Думаю, такие дамы для того и приходят, чтобы толкаться, а сумки свои забивают покупками для утяжеления, но никак не для других нужд.

Однако, если бы эта дама меня не толкнула, не увидеть мне еще одной чудесной вещицы. Стоит сказать, что близится лето, а у меня за домом как раз разбит небольшой сад. Я часто приобретаю саженцы, чтобы разнообразить свой участок – в восточном углу у меня разбит Эдем, в южном Ирий, в северном возведены священные горы из редких камней, а западный угол пока пустует.

– Подходите, не стесняйтесь! У меня есть цветы в горшках, вазах, сухоцветы, долгоцветы, экзотические растения, целебные для всех хворей! – суетится молодая торговка с глазами цвета родонита.

– В этом горшке, – показываю на большой черный горшок, – яблоня?

– О, вы разбираетесь в деревьях? – оживляется торговка. – Все считают, что первым деревом была яблоня. Отчасти они правы. Это дерево можно назвать яблоней.

Торговка говорит быстро, уверенно, убеждая меня, что высохшая палка в горшке и правда яблоня. Я смотрю на крючковатые ветки и даже могу представить, как на них зреют багровые плоды. Мне известно, что далеко не яблоня была первой, но мое воображение настолько реалистично рисует раскидистые прекрасные ветви, что охотно доверяюсь россказням торговки.

Сказание третье: «Не нарушай чужие границы»

Если и есть в мире истинные искатели приключений, то родились они непременно в заводи реки Яви, где раскинулся городок, закрытый от всего мира с трех сторон горными пиками, а с четвертой стороны его прикрывало широкое и мерное течение воды.

Отчего именно это место служит местом рождения для самых пытливых искателей чудес мира? Ну, во-первых, так повелось, а во-вторых, именно в этом городке родился тот, кто поставил себе целью повидать не просто мир, но даже то, что находится за его пределами.

– Услышите еще мое имя! Пройду от востока до запада, от Небесных Чертогов до самой Бездны!

– Побойся Бездны, Тре. И вообще, перейди сначала реку, потому как горы тебе уж точно не пересечь, а там уже видно будет как долго тебя хватит!

Но Тре не боялся, а как пересечь реку Явь в самом спокойном ее месте он уже давно спланировал.

С раннего детства Тре любил отправляться с отцом на охоту в горные леса, с дедом на рыбалку, а с братом в соседние города, чтобы сбыть все пойманное с дедом и отцом. Так, с малых лет Тре познавал мир, с искренним интересом распахивая глаза, когда доводилось увидеть что-то новое. Ему нравилось рассматривать дома, храмы, животных, природу, лица и одежды людей. Не меньшее удовольствие он получал, когда ему доводилось услышать новую историю о пока еще незнакомом месте, которое он тут же вносил в свой мысленный список желаний.

Так, будучи в соседнем поселении вместе с братом, Тре впервые услышал, что за горами есть не просто другие города, – это и так было очевидно для Тре – а другие миры, сотканные из эфира и снов. К таковым относили Небесные Чертоги, обиталище созданий солнца и добра, называемых иначе ангелами, потомками Богов Добродетели и Творцов Миров. В противовес им существовал и мир темный, сотканный из тени и страданий. Там, в Преддверие этой обители мрака роились демоны, порождения таинственных уголков Бездны, именуемые Чернобогами-отступниками, чей облик поражал своей схожестью с людьми, но при этом глаза их говорили сами за себя, а еще там зарождались Бесы Низин, плавающие в тенях, дабы вводить людей в кошмары наяву.

Тре до потеющих ладоней хотел сам узнать, что же это за миры такие и не вымысел ли они. Столько у него было вопросов, например, отчего в самой Бездне никто не обитает? Отчего ее относят к темной стороне, когда даже светлые создания в первом миге своем зародились в ее глубинах? Почему Небесные Чертоги не распахнут свои ворота, чтобы каждый живущий на земле мог восхититься чудесным садом? В общем, столько вопросов, а на поиски ответов ему была отведена всего одна жизнь.

А сколько всего можно увидеть, путешествуя от одной стороны до другой? Прекрасный сад Чертогов распростер свои кущи на востоке, темная завеса же скрывала свой мир на западе. Сколько оттенков от белого до черного он сможет узреть, в какие спектры заведет его дорога? Быть может, в пути удастся увидеть людей, чьи дома не на земле, а на деревьях? Тех, чья кожа темна или рук у них по три?

Когда Тре достиг возраста законного неповиновения родительским устоям, он с горящими глазами встал с первыми лучами солнца и, отведав материнской стряпни под ее укоризненные взгляды, взвалил на свои плечи сумку и шагнул за порог.

– Брось эту идею, – ворчала матушка. – Не существует ни Чертогов, ни Преддверия. Вымысел все это.

– Пусть будет так, – Тре улыбался восходящему солнцу. – Пока сам не увижу, не поверю.

– Зачем тебе это? – сетовал отец.

– Чтобы знать, – отвечал Тре. – Пусть не найду Чертогов и Преддверия, но сколько всего увижу, пока буду их искать?

– Коль заблудишься? – хмыкал брат.

– Солнце и тень будут мне ориентиром! – отзывался Тре, от нетерпения у которого зудели ступни. – Я заблужусь только в том случае, если дважды наткнусь на одно и то же место, будь то камень, дом, деревня или даже город.

– Возвращайся скорее, – матушка утирала горькие слезы.

Начался путь отважного Тре, открытого всему миру. Река Явь поддалась легко, как и распростертые на другом ее берегу дороги, уводившие Тре все дальше и дальше от дома.

Поля сменялись лесами, леса деревнями, деревни городами, города морями, моря горами, а горы пустынями. Повидал Тре в своих странствиях чудеса архитектуры, узнал, что такое мода и как отличаются одежды разных народов, с трепетом изучил письмена, наносимые на кожу у людей, говоривших с ним на незнакомом языке. Тре учил песни и сказания, упоенно запоминая каждый удивительный оборот речи. Он не уставал поражаться, насколько восхитительный мир лежал за пределами его родного города, и сколь необычны были повстречавшиеся ему люди.

Тре не вел счет времени, не мог точно сказать, сколько же он провел в странствии, но мог определить этот срок в пять сотен выученных песен, четыре сотни пословиц, двести непохожих друг на друга домов, а еще в восемьдесят шесть горных пиков, тридцать рек и двадцать семь озер, три моря, шесть пустынь, семнадцать пород лошадей, сто различных блюд и пятнадцать пар обуви, которых ему пришлось сменить в дороге.

Тре держал свой путь на восток, ориентируясь по солнцу и чудесному прибору, полученному в дар в одном из селений. Кажется, кругляш с крутящейся стрелкой дал ему не кто иной, как самый настоящий волхв. Волхв таковым себя не называл, но основываясь на собранных описаниях, Тре заключил, что тот старец именно старым колдуном и был.

Странник упругим шагом пересекал густые заросли леса, встречая на пути различное зверье. Каждый раз он останавливался, чтобы разглядеть повстречавшегося незнакомца, легко отличая его от уже знакомой лисы, писца, волка, кабана, оленя, лося, тигра, пумы, рыси, шакала, медведя и других, что поменьше. С большим интересом изучал он и растения, и тем сильнее разгорался его восторг, когда все меньше известных деревьев он встречал в этом лесу. Еще до наступления сумерек Тре понял, что совсем не знает, что за диковинные травы стелются под его ногами, и что за прекрасные кроны закрывают от него небосвод.

Тре представлял себе, что, выйдя к Небесным Чертогам, его встретят мужи и девы неземной красоты в ореоле белоснежных крыльев. Они будут добры и гостеприимны, их наверняка восхитят его мужество и упорство, с которыми он добрался до них. В целом, частично его представление оправдалось, частично же разбились о менее зефирную реальность.

Тре беспардонно пялился на высокие золотые ворота, увенчанные виноградной лозой, светлым металлом обвивающей прутья. Тре достиг Небесных Чертогов вопреки всем сомневающимся.

– Ты не мертв. Что ты тут делаешь, человек? – от лицезрения его отвлек хмурый голос.

– О, я путешественник. И да, кажется еще не мертв, – отозвался Тре, посмеиваясь.

– Как ты сюда попал? – подозревающий неладное прищур строгих глаз приковал Тре к священной земле.

Ангел и правда оказался донельзя статным и прекрасным, и ореол крыльев делал его фигуру еще более внушительной. Тре настолько поглотили эти крылья, что он без стеснения разглядывал каждое перышко.

– Тебя приглашали? – ангел покачивал в руках искусно выкованным мечом.

– Нет, я сам пришел.

– Заблудился?

– Нет, я здесь впервые, – Тре расплывался в улыбке, взгляд ангела становился все мрачнее.

– Ты знаешь, что делают с непрошенными гостями?

– Кгхм, их выпроваживают?

– Небесные Чертоги не место для живых людей, будь ты даже волхв, друид, шаман или свет знает что еще такое. Вот умрешь, и если деяния твои были по совести, то тогда да, а так, топай назад. Тебе тут не рады.

– Вы же дети света, – удивился Тре. – Отчего такие недружелюбные?

– Мировое заблуждение, – фыркнул ангел. – Не пойму, как ты сюда забрел? Кто-то направил тебя, а?

– Нет же, сам шел. На восток.

– И зачем?

– Чтобы увидеть, – пожал плечами Тре, удивляясь, отчего ангел не разделяет его воодушевления. На лице светлого мужа, казалось, написана была вековая скука.

– Увидеть ворота? Ты что, ворот никогда не видел?

– Ангелов.

– Мы тебе что, цирк?

– Вас никто не видел, но все в вас верят. Теперь я смогу сказать им, что верят не напрасно. Вы правда есть.

– Глупая трата времени. Ладно, вали. Нечего тут тебе делать. Скажи спасибо, что сегодня у меня хорошее настроение.

Тре озадаченно почесал затылок, открывая для себя новую трактовку хорошего настроения.

Он счел для себя миссию выполненной – добрался до Чертогов и увидел то, чего раньше не видел. Теперь предстояло отправиться на запад, ведь если есть Чертоги, то есть и Бездна с ее Преддверием.

– Не майся дурью, человек. Возвращайся в свой дом, если по пути тебя не одолеет старость. Ваш век короток, не упускай ни минуты, – напутствовал его ангел, поправляя тонкую кольчугу из белого металла. Та, судя по всему, страшно натирала ему под руками.

– О, мой путь еще не окончен! Теперь я пойду на запад, чтобы увидеть своими глазами Преддверие Бездны.

Лицо ангела исказилось, улетучилось выражение скуки.

– Ты что, смерти своей ищешь? – спросил ангел с неподдельным интересом.

– Нет же. Знаний. Впечатлений. Я ищу все то новое, что способны узреть мои глаза.

– Приходить сюда опасно, а идти в Преддверие и то опаснее. Там ты не встретишь такого дружелюбия, как здесь.

Тре не знал, что дружелюбие бывает и таким.

– Уверен, со мной будет все в порядке.

– Человек, – ангел подошел ближе, возвысившись над Тре на две головы. Тень от его крыльев накрыла странника, обдав смесью теплых запахов – меда, чуть корицы, цветочных полей и весеннего ручья. – В мире есть то, о чем лучше не знать. Я вижу, ты любишь жизнь, так не губи ее почем зря. Преддверие Бездны не место для променада. Там живут… как бы выразиться вашим языком? Головорезы. Вот так. У них нет морали, принципов, нет богов, нет совести, нет сострадания. Завидев тебя, они увидят не человека, а забаву, наполненную кровью. Они истерзают твое тело, а потом примутся за душу, и это если ты еще сможешь приблизиться к ним. Бездна оберегает себя, потому и породила свое Преддверие со всеми зверьми, что топчутся на ее пороге.

– О, ангел, прояви еще дружелюбие! – Тре решил вывернуть болтливость ангела в свою сторону. – Отчего вы так далеко от Бездны, ведь все Первобоги вышли из нее?

Ангел насупился, скрестив на груди руки.

– Ну, думаю, могу сказать, ведь тебе все равно никто не поверит, – смилостивился ангел. – Бездна – пустота, ничто, сплошной хаос. В ней нет ни света, ни тьмы, ни похвалы, ни осуждения. Но так уж вышло, что любое живое существо с большим азартом гонится вслед порокам, чем добродетелям. Дабы не быть лишний раз искушенными, Светлые боги обосновались подальше, а Черным богам и там хорошо, ведь пустота дает им полную свободу на беспредел, поощряя их злую, эгоистичную волю. И ты туда не иди, человек, ты не успеешь поддаться своим порокам, как тебя погубят чужие.

– Спасибо тебе, ангел, – Тре с почтением поклонился. – Но все же, я выбрал свой путь. Я не смогу жить, если в мире останется уголок, в которой я не смог заглянуть. Последний вопрос, ангел. Скажи, как твое имя?

Ангел некоторое время мялся, взвешивая «ничего со мной за это не будет» и «еще чего!».

– Лимаэель.

И Тре отправился в странствие, провожаемый сочувственным взглядом ангела. Честно говоря, сочувствия там было не очень много, гораздо больше смиренного понимая, что дурость смертных людей – один из неискоренимых пороков.

Тре не чувствовал усталости своего тела и гиблости своей затеи. Быть может, усталость была, но он легко прогонял ее ночным сном. Он пересекал просторы от востока до запада, не переставая удивляться разнообразию огромного мира. Правда, что-то стало повторяться, например, языки и наречения, легенды и байки, ритуалы и привычки, но это лишь убеждало Тре в том, что он стал хорошо разбираться в людях, живущих под одним с ним небосводом.

Он по-прежнему не знал, сколько времени провел в пути, но мог точно заверить, что от его родного города до восточных Небесных Чертогов он прошел на несколько гор, лесов, рек, озер и городов меньше, чем выпало на путь от востока до запада.

Нигде надолго не задерживаясь, Тре целеустремленно шел к своей цели, меняя уже тридцатую пару обуви. Голова и лицо его заросли волосами, которые теперь приходилось подвязывать веревочками, руки и ноги покрылись мозолями, само тело стало как будто легче, но плечи при этом отчего-то стали опускаться к земле. Тре нес на себе целый мешок личных вещей, а еще груз впечатлений и знаний, упакованных в его голове, клонящейся вниз.

Не стоит поспешно очаровываться его увлекательным маршрутом, ведь доводилось Тре сталкиваться и с тем, что знать и видеть он бы не хотел. Разбойники, мертвые тела, сожженные поселения, бродяги, загибающиеся от голода, воющие от неизвестных болезней, а еще откровенное хамство и поборничество, нездоровое верование в одну исключительную истину и непринятие чужого мнения. В одном городе его едва не повязали и не отнесли на костер, чтобы сжечь как еретика, в другом в той же самой последовательности, но уже за причастность к черному колдовству, в третьем точно так же, только уже во славу плотоядного божества для хорошего урожая. Тре каждый раз сопутствовала удача, и он выбирался сухим из воды, – за исключением, когда его пытались утопить в угоду морскому божеству – но все же советовать кому-то повторить свой путь он бы стал лишь с большим предостережением.

За плечами Тре остался красочный город, порадовавший его искушенное воображение, где он помылся, поел, выторговал новую одежду и хорошенько поспал перед последним рывком. Тре почти пересек центральные земли и теперь от западного края его отделяла пустошь, растянувшаяся на невиданное расстояние. Но уже глядя на иссушенное желтое полотно земли, он понимал, что стоит на пороге своей цели.

– Там ничего нет, только бескрайняя пустошь, – рассказывал владелец постоялого двора, что по доброте душевной впустил странника. – Никто туда не суется. Говорят еще, на краю пустоши демоны обитают. Ее так и называют – пустошь демонов.

– А вы сами видели демонов?

– Я – нет, но поговаривают всякое.

– Я жил в городке, окруженном горами. В детстве бабка говорила мне, что за горами никого нет. Она ошиблась.

– Это тебе не бабкины россказни, – мужчина крутил в руках тряпку, которой вытирал столы. – У нас тут девки нет-нет да появляют на свет такое, от чего кожа дыбом встает!

Тре взял себе на заметку новое выражение о встающей дыбом коже.

– Например? – заинтересовался он, не забывая про плотный ужин, который выменял за украшения из южных поселений.

– Да рождаются всякие, – пробормотал мужчина, заметно нервничая. Оглядевшись по сторонам, он наклонился к Тре и шепотом произнес: – На вид как человечек, но глаза сплошь черные! Ни зрачка, ни каймы вокруг, ни белка – чернь. А у некоторых бывает, что не два глаза вовсе, а больше. Или вместо ногтей черные когти, или в деснах уже клыки, прямо вот с самого рождения.

– И где все эти младенцы?

– Где-где, – мужчина отстранился, вновь взялся за тряпку. – Да прям там же в пустоши и прикапывают их матери. А потом этих матерей их мужья, которым те с демонами накуролесили.

Конечно, Тре видел уже ангела и не сомневался в существовании демонов, но отчего-то в рассказанную байку не поверил.

– А еще, живет тут у нас одна ведунья. Ее жуть все боятся, но ни разу не сбрехала. Она предрекла, что однажды в пустошь войдет человек, а из него выйдет дерево. И раскинется на пустоши лес, но не благодатный, не спасающий от вечного зноя, а губительный. Лес этот захватит все земли здесь и всех людей, что тут живут и не станет тут ни людей, ни города.

– И в это поверили? – удивился Тре. Он много историй слышал и умел уже отличать байки от правды.

– А ты думаешь, отчего тут так мало людей осталось? – выпучил глаза мужчина.

Тре закивал. В городе, таком большом и пестром, и правда людей по пальцам можно было сосчитать, да только он свел все это к позднему часу.

– Отчего же вы все еще тут?

– Пожрет нас лес, ох пожрет, – бубнил мужчина. – Я почему здесь? Да верю, что не в один миг та гиблая пустошь зеленью обрастет. Успею еще уйти. Да и не пускаем мы туда никого.

– Прямо вообще? – Тре расстроился, ведь такой проделал путь, а уперся в постылую узость ума.

– Вообще. Нам оно зачем? – хмуро проворчал мужчина. – Брешет не брешет бабка, а перестраховаться никогда не мешало. Да и говорю же, нечего там делать, только смерть свою искать.

Солнце еще не взошло, а Тре уже выскользнул с постоялого двора и двинулся вдоль городской улицы, дабы найти местечко, где можно было бы пробраться на желанный запад.

Приютивший его не соврал, хоть и мало было людей, но да часовые стояли на видимом друг от друга расстоянии вдоль выжженной желтой земли, зорко вглядываясь в приближающихся.

Тре смотрел на эту пустошь и не понимал, как вообще возможно, чтобы на этом иссушенном полотне пророс хоть бы сорняк. Центральные земли погодой своей очень напоминали юг, лето тут было долгое и солнечное, но дождливое, зима излишне теплой, хоть и комфортной, осень почти безветренной, а весна ранней и мгновенной. Кто бы ни отвечал в этом крае за погоду, он не оставлял пустоши и шанса на жизнь.

Тре уличил лазейку, воздавая благодарность своей удачливости. Беда была в том, что скрыться в пустоши негде, даже не самый зоркий дозорный увидел бы нагруженную сумкой скрюченную фигуру, топающую по запретной земле. Тогда Тре принял для себя очень важное решение. Он счел, что добравшись до Преддверия, повернет назад и вернется. Так что он схоронил сумку и отправился в путь налегке. Дабы не быть замеченным до того момента, как он преодолеет приличное расстояние, с которого можно будет просто убежать, Тре пополз по пыльной твердой земле, приникая к ней так близко, что едва не содрал себе нос. Предрассветные сумерки только-только занялись, дозорные клевали носом, зевали, широко раскрывая рты и пребывая в убеждении, что никому не достанет глупости сунуться в пустошь демонов.

Утро сменилось днем, день вечером, вечер ночью, уступившей после место новому утру. Тре шел, маясь от знойного солнца. От скинул с себя плащ, оборвал рукава на рубахе и обмотал ими голову, чтобы пот не застилал глаза. Тре чувствовал усталость, не уходящую даже после ночного сна, что был беспокойным и дурным. С трудом передвигая ноги на силе чистого энтузиазма, Тре вглядывался в горизонт, дабы увидеть Преддверие Бездны. Ему казалось, что его начало должно быть увенчано воротами, как и в Небесных Чертогах. Разве что не из золота, а, быть может, из черненного металла или вовсе из костей. Кто их знает, в этом Преддверие, какие архитектурные причуды они проповедуют?

Ни птиц, ни мышей, ни змей или других песчаных гадов, что Тре встречал ранее в пустынях, не привиделось ему. Да и пустошь эта, собственно, разительно отличалась от других. Она словно пришла из другого измерения, какого-то неподвластного и неописуемого, которое Тре также хотел бы увидеть своими глазами. Только не сейчас, как-нибудь позже. Сейчас бы дойти уже, увидеть, а после назад в город, чтобы поесть, попить, отдохнуть.

– Поверни назад, – услышал он голос, пробившийся к его сознанию с трудом. – Людям сюда дорога закрыта.

– Кто ты? Почему я тебя не вижу?

– Тебе не дано меня видеть, пока я сам не захочу.

– Ты демон? – Тре вертелся вокруг своей оси, теряя ориентацию в пространстве, забывая куда шел и откуда.

– Так нас называют люди, но я больше, чем демон.

– Почему ты говоришь мне повернуть назад? Я хочу увидеть. Я видел людей, видел колдунов и помесь собак и людей, видел людей, пьющих кровь, видел людей, уже умерших, но продолжающих жить, я видел людей, на людей не похожих своей красотой, я видел ангелов, теперь же хочу увидеть демонов. Тогда мой путь будет завершен.

– Смелый путь для человека, – с одобрением, коего Тре не услышал от ангела, отозвался демон. – Ценю смелых, но не ценю глупых. Не будь глупым.

– Я должен увидеть своими глазами, – бормотал Тре иссушенными губами.

– Ладно, – сжалился демон. – Я дам тебе увидеть себя, и тогда ты повернешь назад.

– Почему ты так добр?

– Я не добр, но и не зол. Мне чужды эти границы. Я действую по велению собственного желания, потому что я свободен.

– Разве демоны не порождение тьмы?

– Мы порождение пустоты, как и те, кого вы зовете ангелами. Мы все из одного чрева.

– Тогда почему вы такие разные?

– Потому что мы свободны. Они нет.

– Ангел говорил о пороках.

– Быть свободным – порок?

– Вы отбираете чужие жизни. Так ангел сказал.

– Нам их отдают. Жизнь можно или отдать, или забрать. Тот, кто не забирает – отдает. Так мы живем.

– Разве ее нельзя просто иметь? Только свою, не претендуя на чужую?

– Многие так делают. Я так делаю. Такие как я живут в уединении, не соприкасаясь с чужой жизнью. Но вот сейчас ты встал на моем пути, пытаясь пробраться на мои земли. С чего мне сохранять тебе жизнь? Или предлагаешь мне отдать тебе свою?

– Все же, тебе не чуждо милосердие, – Тре через силу улыбнулся. – Предлагаешь мне повернуть назад.

– Я даю тебе шанс.

– Могу я увидеть тебя? Я проделал долгий путь от самых Чертогов.

И демону действительно оказалось не чуждо милосердие. Он показал себя, представ перед замученным Тре в образе молодого юноши до того прекрасного лицом, что и ангел не сравнился бы с ним. Кожа его была белой, как первый снег, длинные волосы, убранные в высокий хвост, в черноте своей отливали синевой. Глаза, вопреки рассказам, не были черны, вполне себе как у обычного человека, разве что неестественно яркого цвета ультрамарина. Он был высок, строен, шелковые одежды украшены золотой искусной вышивкой, а на кожаных сапогах ни следа пыли.

– Ты выглядишь как человек, – поразился Тре.

– Я выгляжу так, когда хочу, чтобы меня приняли за человека, – голос звучал мягко, приятно лаская слух.

– Какой же твой истинный облик?

– Людям не дано его видеть.

Тре различил не белоснежном лбу витой обод, что переливался от белого до алого.

– Обруч на твоей голове, – Тре коснулся своего лба. – Он не обжигает тебя?

– Обжигает.

– Зачем же ты его носишь?

– Зачем человеческий царь носит тяжелую мантию из меха летом?

Демон чуть сощурился, оглядывая Тре сверху-вниз, как диковинную игрушку.

– Твой век подошел к концу. Тебе не вернуться, – сказал он без тени сочувствия или злорадства. Констатировал факт, который Тре и так чувствовал. – Пойдем со мной.

Демон протянул руку, от запястья до локтя обтянутую украшением из тонкой выделки кожи. Тре протянул свою шершавую ладонь и почувствовал смущение и неловкость, когда коснулся подставленной руки. Кожа демона холодила, источая не менее холодный запах, заставляющий проваливаться в бездну. Тре силился понять, что же навевает этот запах? Ангел пах медом и цветочными лугами, залитыми солнцем, а вот демон, вопреки ожиданиям, не пах серной ямой или зловонной низиной. Нет, запах его был благороден, умиротворителен. Так пахли снежные пики и полноводные реки, разбивающиеся о пороги. Так пахли мшистые пни и лунные лучи.

– Скажи, демон, ты много знаешь? – Тре брел под руку с демоном.

– Много.

– Мне поведали, что однажды в пустошь войдет человек, а из него выйдет дерево. Здесь раскинется лес, что поглотит всех людей. Это правда?

– Правда.

– Когда это произойдет?

– Когда твои глаза закроются.

– Скажи, демон, ты знал, что я приду?

– Знал.

– Ты ждал меня?

– Ждал.

– Так почему просил повернуть назад?

– Не просил, а предложил. Я тебя испытывал.

Демон подвел странника к глубокой расщелине, прочеркнувшей желтую землю черной полосой. Он помог Тре опуститься на колени, чтобы тот смог обожженным лицом окунуться в спасительную прохладу, источающуюся из разлома.

– Скажи, демон, – прошептал Тре, но не был уверен, что хоть звук вырвался из его горла, но демон услышал, – как твое имя?

– Можешь звать меня Ингар.

– Почему ты так добр ко мне, Ингар? Добрее, чем ангел Лимаэель.

– Я не добр, человек. Я действую по велению собственной воли. Моя воля, чтобы здесь раскинулся Лес. Ты станешь его первым деревом. Упорством своим ты показал, что из тебя выйдет стойкое дерево. Я даже не спросил твоего имени, потому что деревьям оно не нужно. Моя воля, чтобы ты обманулся, человек, сочтя меня добрее ангела. А, ты уже умер, человек? Как же вы слабы …

Окоченевшее тело напитывалось росой, образовавшейся из разлома. Подпитываясь живительной влагой и солнечными лучами, кожа обратилась в кору, пальцы пустились корнями, зарываясь в обманчиво мертвую землю. Из скрюченного позвоночника вверх выбился побег, продолжая тянуться к небу, пока раскинувшиеся от него кости не обратились ветвями с темной листвой и не образовали тень над разломом. Из остатков крови на ветвях вызрели плоды, вкусив которые можно узнать истории всего мира, песни и сказания, языки и наречия, а еще сколько пар обуви потребуется, чтобы преодолеть путь от востока до запада.

После лес обернется Лесом, и нарекут его Лесом Теней, потому что он поглотит всех людей, живущих в мире, оставив от них только тени.

***

Обещаю вернуться, потому что мне предстоит еще совершить необходимые покупки, а ходить с ростком в половину меня ростом не самое удобное. Будет жаль, если во время моего паломничества по мясному отделу кто-нибудь сломает ветви у моего саженца, а у меня есть серьезное намерение этот саженец приобрести и высадить в своем маленьком саду, прямо в пустующем западном углу.

Но дойду ли я до мясного отдела сегодня? Следующим объектом моего внимания становятся игрушки, хаотичными рядами вываленные прямо на ковре, расстеленном на земле. Торговец вырезает из бруска кукол, ссыпая стружку на скрещенные ноги. Приходится сесть на корточки, чтобы разглядеть весь хлам поближе.

Продавец не обращает на меня никакого внимания, и я упоенно зарываюсь в обилие фигурок, мягких собачек, палочек, мячиков и прочей лабуды. Натыкаюсь на деревянную шкатулку, крышка которой свободно болтается и норовит оторваться. Внутри шкатулки колода потрепанных карт с пестрой рубашкой в ромбик.

– Что это? – сдаюсь я, не в силах понять в чем особенность этой шкатулки.

– Карты Смерти, – отзывается торговец.

– Их можно трогать? – уточняю во избежание инцидентна.

– Да.

Переворачиваю первую карту, надорванную в верхнем углу, затем вторую, заинтересовавшись странным обозначением. На первой – меч, но второй – курица. Ни масти, ни достоинств. Просто картинки.

– И как в них играть? – задумываюсь я.

Торговец ухмыляется.

– Лучше никак. Но если очень хочется, то все просто. Сыграем?

– Откажусь, – охватывает нехорошее предчувствие, потому затыкаю свое любопытство.

– Да шучу я, – откладывает свое рукоделие. – Мозги у меня уже не те, чтобы в смерть играть. Но могу рассказать, коль интересно.

Конечно же, мне интересно.

Сказание четвертое: «Счастье не за горами»

И старый, и молодой, и мужчина, и женщина ходили порой за холм, чтобы вытянуть счастливую карту для своей постылой жизни. Все, кто уходил за холм, не возвращались более в деревню. Все считали, что ушедшим повезло, ведь нет ничего хуже, чем жить в их деревне.

Что же было за холмом? Счастье. А еще, маленький домик, в котором жила не то женщина, не то мужчина, не то старуха, не то подросток. Никто не знал наверняка, ведь те, кто встречался с неизвестным из дома за холмом, более не возвращались в деревню, чтобы рассказать.

Для Гана наступил переломный момент. Ему исполнилось шестнадцать, но уже света в своей жизни он не видел. Больная мать, пьяница отец и двое младших братьев засели на хрупких плечах юноши. И тогда он решил, во что бы то ни стало изменить свою жизнь, урвать счастье и принести его в свой дом, чтобы мать выздоровела, отец одумался, малые перестали быть беспокойными.

Решил Ган, что отправится за холм, а после обязательно вернется, ведь семью он свою любил и счастьем для него было бы, чтобы семья была счастлива.

И вот, в полдень нового дня, после работ по хозяйству, Ган собрался в путь. Дорога близкая, тени не успеют сдвинуться, как он доберется до своей цели. Провожаемый недобрыми напутствиями от болезной матери и горячими проклятьями с хмельной руки отца, без узелка за плечами юноша засобирался из деревни.

– Бросаешь меня, – стенала мать.

– Нет, мама, я вернусь, – заверял Ган. – Ради тебя же и иду, и ради тебя же и вернусь.

– Обманщик, – не унималась старуха. – Вырастила на свою голову себялюбца. Все только для себя хочешь, а обо мне не думаешь.

– Поганец! – сокрушался отец, не очень твердо стоя на ногах и глядя куда-то за спину сына, должно быть, предполагая, что смотрит как раз на него. – Ишь чего удумал! Сбежать захотел? Мы тебя кормили, поили, одевали, а ты вот как решил отплатить?

– Да для вас же стараюсь! – не сдавался Ган.

– Ублюдок! Да лучше бы мамка твоя пузо надорвала, когда тебя носила! Для себя счастья посмел возжелать! А нам что? Нам какая отплата за то, что растили тебя?

Не в силах спорить, Ган решил, что слов старикам будет недостаточно, а потому остается только делом показать, как благодарен им и что на самом деле желает счастья им, а не себе. Пока матушка стенала, умываясь слезами, отец трясущимися руками наполнял очередной стакан, чтобы залить горе, учиненное нерадивым сыном, а младшие, уличив момент, усвистали со двора подальше, Ган выскользнул из дома, притворив осторожно дверь.

Не прошло много времени, как юноша обогнул известный холм и увидал то самое жилище.

Дом отличался от деревенских. Сложенный из камня, с острой крышей и круглыми витражами, казался он каким-то чудом, пришедшим из другого мира. Вокруг дома разбит был сад из роз, гвоздик, лилий и хризантем. Особенно чудными показались Гану лилии багряного оттенка – никогда таких он не видал.

Встретила его женщина, закутанная в белую шаль. Вся она была в белом, от простого платья и туфель, до волос и ресниц. Даже глаза ее были настолько светлыми, что казались белыми. Дама словно никогда не видела солнца, а солнце не замечало ее.

– Зачем ты ко мне пришел? – спросила женщина приятным голосом, окутавшим, словно мед.

– За счастьем! – с воодушевлением ответил Ган, восторгаясь неземным обликом собеседницы.

Он глядел на нее во все глаза и не мог оторваться, но вместе с тем чувствовал в неподвижном лице женщины что-то пугающее, таинственное, заставляющее кровь стынуть в жилах, но в этом он тоже находил определенного рода манящую привлекательность.

– Что для тебя счастье? – спрашивала тем временем дама.

– Здоровая мать, непьющий отец, спокойные младшие, – сглотнув, перечислил Ган.

– Стало быть, мать твоя больна, отец пьет, а младшие твои все время беспокойны? Не будет этого, ты будешь счастлив?

– Да!

– Войди в дом, – женщина отступила внутрь, открывая за собой темное убранство дома.

Войдя внутрь, Ган огляделся. Сразу же заметил, что из-за зашторенных окон дневной свет в дом не проникал, но светом его наполняло множество свечей, расставленных на полках. А под ними вдоль стен заставленные едой и питьем столы, словно вот-вот сюда наведается вся деревня и начнет пировать – настолько ломились столы от угощений.

Царившая прохлада и сырость накрывали блаженным пологом, принося облегчение после знойной жары улицы. Запах же, что полностью завладел этим домом, давил и тревожил, но быстро начал казаться чем-то неотъемлемым, будто бы дом этот не мог пахнуть иначе. Только так.

Гана больше всего поразила не странная обстановка, а сидевшая в дальнем углу девушка, с лицом закрытым под вуалью. Девушка плакала, глухо, протяжно, с подвыванием.

– А чего это с ней? Все ли хорошо? Может, мне зайти потом? – обеспокоился Ган.

Белая дама взглянула на Гана, и по телу его проскользнул холодок.

– Ты уже вошел, – ответила она, садясь за стол, накрытый белой скатертью. Взяла она в руки колоду карт и принялась их перемешивать. – Садись. Сыграй со мной, и будет тебе счастье.

Ган пожал плечами, не сводя глаз со стенающей девицы, и стоило ему сесть напротив Белой Дамы, как девица словно нарочно завыла еще протяжнее, еще заунывнее. Дама же разделила колоду на две равные стопки, одну положила возле себя, вторую возле Гана, обе рубашкой кверху.

– Слушай и запоминай. В этой игре необходимо проявить смекалку и фантазию, а еще дар убеждения, если потребуется. На каждой карте свой рисунок. Игра – сражение. Я кладу карту и говорю, какой удар может нанести изображенный на карте. Ты кладешь карту в ответ, и говоришь, как может защититься и какой удар может нанести твое изображение на карте. Понял?

Ган кивнул, потирая влажные ладони. Игра казалась простой и даже детской.

– Я начну, – женщина подвернула рукав, обнажая белое запястье. Она взяла одну карту, перевернула ее и положила на стол. – Тигр. Тигр выпрыгивает из-за кустов, обрушиваясь на тебя когтями и клыками, впиваясь в твою шею.

Ган схватился за горло, чувствуя, как что-то вгрызается в него. Наваждение было таким реальным, что на миг он пришел в ужас. Но понимая, что в реальности никто на него напасть не мог, встряхнул головой и спешно вытащил свою карту.

– Флакон с ядом. Я вливаю флакон с ядом в пасть тигра, и он умирает, отравленный, – выпалил он, взмокнув всем телом. Дама в ту же секунду положила следующую карту.

– Голубь. Голубь машет крыльями, смахивая капли яда во все стороны. Он атакует, метя клювом в твой глаз

У Гана помутнело в правом глазу. Он часто заморгал, пока сидящая перед ним из двух вновь не соединилась в одну.

– Камень. Я кидаю камень в голубя и попадаю в него насмерть.

– Веревка. Хм, – Белая дама задумалась, проводя пальцем по своей карте. Ган воодушевился, предвкушая быструю победу. – Связываю веревку в лассо, раскручиваю и ловлю камень. Другим концом веревки, обматываю тебя за горло и душу.

Гана накрыл приступ удушья. Дыхание с сипением вырывалось, глаза выпучились.

– Свинья, – Гану стало сложно сосредоточиться.

Что может свинья? Она пригодна только для еды. А еще катастрофически не хватало воздуха, кислород выходил из его легких, но вдохнуть не получалось. Собравшись, он с трудом просипел пришедший на ум ответ:

– Она перегрызает веревку!

– Свиньи не грызут веревки, – возразила дама.

– Грызут! Я сам видел! – заупрямился Ган, и Дама приняла его довод. – А еще, они грызут даже собственных детей. Так что свинья бросается на вас и грызет ваше лицо!

Он заметил на ее лице гримасу страдания, исчезнувшую, когда на стол легла новая карта.

– Мушкет. Я отстреливаю свинью и стреляю в твое сердце.

У Гана кольнуло в груди, сбивая ритм молодого сердца.

– Веер, – сердце бешено забилось, неравномерно ударяясь о грудную клетку. Удары становились так часты, что отдавались в голову, затмевая разум. Ган не мог придумать применения вееру против мушкета. – Я … я …

– Что же? – Дама скрестила пальцы и уложила острый подбородок на них. Громче завыла девица в углу, раскачиваясь взад-вперед.

Ган пугливо заозирался, помутневшим взглядом замечая то огарки свечей, то еду в глиняных горшочках, то сгустившуюся мглу в углах дома. Он не понимал, что же такое с ним происходит, и как возможно, что от простой карточный игры сделалось ему так плохо и больно. Хотелось вскочить, бросить все и убежать прочь за холм, чтобы более не видеть странной Дамы.

– Веером я вытаскиваю из груди пулю, – выдавил Ган, собрав остатки сил. – И острым краем опахала режу вам горло.

В миг наивысшей боли в его голове мелькнуло позорное желание, чтобы белое горло на самом деле прочертил алый разрез. Настолько Ган страдал и боялся, что возжелал тех же чувств для этой женщины.

Но она, казалось, совсем не заметила постыдных желаний на его лице или же такие пожелания в свой адрес были ей не в новинку. Белая Дама удовлетворенно кивнула, потирая свое горло. Ей понравился его ответ.

– Платье. Отрываю рукав и перевязываю им свое горло. Остаток оборачиваю вокруг твоей головы, пока ты не задохнешься.

Не мешкая, Ган схватил очередную карту, но на ней ничего не было изображено. Он испуганно уставился на женщину.

– Пустая карта, – пояснила она. – Ты везунчик. Можешь сам придумать любой предмет.

– Дракон! – воскликнул Ган, восхищаясь своей прозорливости. Против дракона ничто не спасет, так он был уверен. – Он когтями снимает с меня платье и сжигает вас, а потом проглатывает!

– Дракон не может когтями снять что-либо, не нанеся раны.

– Он очень аккуратен!

– Дракон большой, если он может меня проглотить. Его когти располосуют твое лицо.

– Он не такой большой, чтобы ранить меня, но не так мал, чтобы не проглотить женщину!

– Пусть будет так, – женщина открывает карту и кладет ее перед собой. – Колдунья. Колдунья читает заговор, делая себя неуязвимой, а потом по кусочкам сжирает дракона изнутри, пока тот не издыхает.

– Инквизитор! – Ган не мог не упиваться своей удачливостью. – Он сжигает ведьму!

– Она прочла заговор и теперь неуязвима, – напомнила дама.

– Инквизитор не подчинен нечестивой силе, он сильнее колдуньи!

– Но не сильнее ее заговора. Есть ли у тебя другое решение?

Ган захлопал глазами.

– Любое заклятие имеет слабину. Не бывает ничего абсолютного, – воспротивился он, приближаясь к отчаянию.

Неужели так все закончится? Такая безумная игра и такое нелепое поражение. Неужели все его предприятие окончится провалом? Счастье было так близко, но оказалось таким ускользающим. И отчего-то он был убежден, что проигрыш сулит нечто пострашнее, чем простая досада.

– Бывает. Заговор моей колдуньи, – равнодушно ответила Дама.

– Нет! – воспротивился Ган.

– Со мной никто не может спорить. Ты проиграл, юноша.

– Так нечестно!

– Кто тебе мешал придумать дракона, что не поддается колдовству, до того, как я придумала неуязвимую колдунью?

Ган не знал, что на это ответить. В конце концов, смиренно кивнул. Может, и не урвал он себе счастья, но ведь не жизнь он проиграл?

– Я дарую тебе то, зачем ты сюда пришел, – Белая Дама под вой девицы сложила колоду в аккуратную стопку. – Не будешь мучиться ты, глядя на страдания матери, пьянство отца и шкодливость младших. Ни от чего ты больше не будешь мучиться.

– Как же это? – удивился Ган, несказанно обрадованный щедростью Белой Дамы.

– А вот так. В моем мире нет места для мучений. Только покой и забвение.

Завыла плакальщица, надрывая горло, погасли все свечи от дуновения сквозняка. Не успел Ган сообразить, как все перед глазами его померкло.

Колода пополнилась еще одной картой с изображением дракона, не такого маленького, чтобы не смочь проглотить человека, но и не такого большого, чтобы ранить своими когтями.

Ган так и не вернулся в деревню, но да никто его не осуждал – осудили еще в момент, когда он только собрался идти за счастливый холм. Порешили, что парню привалило счастье, вот он и осознал, что в деревне ему делать нечего.

Спустя месяц мать Гана отмучилась и померла, отец Гана спился и помер, а младшие стали вмиг большими, оставшись сиротами, и перестали непослушничать, причиняя беспокойство.

***

Эта вещица навсегда засела в четырехкамерных апартаментах моего сердца. Верчу ее в руках и так и этак, а глазу все приятней и приятней. Только вот в толк совсем не возьму, что же это такое.

– Амулет! – услужливо подсказывает продавец.

Ответ меня совсем не удивляет, даже разочаровывает. Тут что в руки ни возьми – все амулет.

– И для чего он? – все же интересуюсь, чтобы получить хоть какую-то ясность.

– Для дома. Ставите в темное местечко и получаете удачу в дом, – голова продавца болтается на шее, словно шея его сломана.

– Это какое-то божество? – силюсь докопаться до истины, но без особого желания.

Пока разглядываю, в меня врезается миниатюрная дама, виновато ойкнувшая при столкновении. Замечаю на ее лице линии татуировок и лучистые голубые глаза. Девушка уносится с потоком людей, оставив после себя шлейф духов и загадки. Считаю ее появление неким знаком и решаю дать этому торгашу и его товару шанс.

– Смотря с какой стороны посмотреть, – отвечает продавец, забирая из моих рук амулет и поворачивая ко мне левой стороной. – Вот если так, то богиня-берегиня, а если так, – вертит вправо, – то бес-делец. Если снизу поглядеть, то денежный дух, а сверху один в один вестник благости.

Прихожу к выводу, что продавец сочиняет на ходу. Штука, названная амулетом, напоминает собой необработанный булыжник с переливающимися сторонами. Именно эти переливы и заставили мое чуткое к мерцанию света сердце трепетно забиться.

– Откуда же такое чудо взялось? И сколько стоит?

– Стоит столько, сколько весу в нем!

Стоит взять амулет в левую руку – весу в нем на добротного толстого щенка, а взять в правую – легче пера.

– Кажется, вы пытаетесь меня обмануть, – озвучиваю постыдную истину, известную всем на этом рынке.

– Да ни в коем случае! – праведно возмущается торговец и пускается в липкую паутину рассказа.

Сказание пятое: «Вносите предоплату»

При постоялом дворе были строгие правила: «Не убей убиенного» и «Не требуй невозможного!». Второе дважды подчеркнуто, потому как особо хитрые старались нарушить первое правило.

На вывеске, что предшествовала входу на постоялый двор, значился символ молнии из трех черточек. Основателями приюта странников закладывался сакральный смысл в эту руну, ведь олицетворяла она солнце. Что-то вроде: «солнце для заблудившихся во тьме». В окончательном своем варианте двор этот называли «Сол», потому как полная фраза требовала некоторых фонетических затрат, а скупые на слова люди разоряться не хотели.

Проходя под вывеской, можно сразу окунуться в атмосферу грязевых ванн, ведь грязь во дворе не просыхала никогда из-за того, что несмотря на всю поэтичность именования этой дыры, солнце здесь было редким гостем. Основное внимание на себя забирал пятиэтажный деревянный дом – редкая высотность в низинной местности. Пристройки же, предназначенные для приезжих лошадей, местного скота, хранения сена и обязательного мусора, внимания толком не заслуживали.

Итак, пятиэтажный дом, центр вселенной двора, притягивающий к себе странников всех мастей с разных концов необъятного пространства, имел фундамент столь крепкий, что выдерживал не только непогоду, но и страстные события выпивак, гуляк, ревнивцев, изменников, беглецов и просветителей веры. Такая стойкость особенно важна, ведь сейчас как раз шла эпоха распространения новых сортов вин и религиозных течений.

Управитель постоялого двора, некто под именем Аз, на своем веку повидал много, потому и был привыкшим ко всему, кроме вежливого обращения.

– Что вы сказали? – хмурился Аз, не понимая, на каком наречии к нему обращаются.

– Я сказал, господин, простите, не будет ли у вас свободной комнаты? Мне бы ночь провести, – вымокший до нитки юноша топтался перед стойкой, рождая под собой целую лужу.

– Ты откуда такой взялся? – Азу понравилось обращение, но он все еще чувствовал подвох.

– Я из Залесного города. Меня зовут Ладим.

– Как ты сюда добрался, Ладим? – Аз раскрыл толстенную книгу, дохнувшую тысячелетней пылью.

– Путешествую! – воскликнул юноша, топчась в натекшей луже.

– Бродяга, стало быть? – с пониманием фыркнул Аз.

– Легкий на подъем, – улыбнулся Ладим. – Так найдется, где переночевать, да одежду высушить? Льет как из ведра, идти сложно.

– Просил кого-нибудь замолвить за тебя словечко? – Аз углубился в книгу, водя пальцем по шершавой страницы сверху-вниз.

– Нет, – на миг задумавшись, покачал головой Ладим.

– Договаривался ли с кем тут о встрече?

– Н-нет, – еще сильнее задумался парень.

Аз оторвал глаза от книги и взглянул на потенциального постояльца.

– Может, кто сообщил тебе секретное словцо? – Аз понизил голос.

Тон в тон Ладим ответил:

– Нет.

Аз вскинул брови, глядя на него так, словно увидел в первый раз.

– И хочешь тут остановиться?

– Да.

– Уверен?

– Д–да. Не думаю, что у меня есть выбор.

– Вся земля у твоих ног.

– Хотелось бы спать не на земле.

Аз поглядел на Ладима с разных сторон, мыча под нос нечто невразумительное.

– Могу отдать тебе трехдневную комнату, – заключил Аз после исследования. Из-за недоуменного взгляда заселенца, управитель пустился в объяснения: – Ты должен прожить в комнате три дня. Три дня и три ночи. Сегодня первая ночь, а завтра первый день.

– Мне столько не надо, – перетоптанная под ногами лужа загустела. – Только на одну ночь. У вас большой дом, уверен, что-то найдется для меня. Да я хоть здесь могу лечь, если позволите!

– Ты видишь, чтобы хоть кто-то шнырял тут? – Аз обвел рукой просторный коридор. – Нет. Потому что все сидят в комнатах. Таковы правила, если ранее за тебя не замолвили словечко.

– А если бы мне назначили встречу?

– Сидел бы в комнате.

– А если бы знал секретное словцо?

– Сидел бы, но смог выйти, когда захочешь.

– И как мне узнать секретное словцо?

– Кто-то должен захотеть поделиться с тобой секретом. Таковых я здесь не наблюдаю, – Аз захлопнул книгу, взметнув еще большее количество пыли. – Только трехдневный номер и ни минутой меньше. Выдать ключ?

– Сколько же это будет стоить? – Ладим обреченно поморщился.

– Три дня твоей жизни.

– А в золотых?

– Ты оцениваешь свою жизнь в золотых? Хорошо, расплатишься на выходе. Тогда прошу оставить мне надбавку за мой оптимизм, – Аз распрямился, хрустнув спиной. Отвернулся, выискивая на увешенной брелоками стене ключ.

– Я так и не понял, сколько мне нужно заплатить.

– Я же сказал, – Аз ударил ладонью с ключом по стойке. – Цена в три дня твоей жизни. Сдачу не выдаем, послаблений не делаем. Задержишься – заплатишь соразмерно за задержку.

– Понял, – хмуро сказал Ладим, в полнейшем непонимании утягивая со стойки ключ.

Все, что хотелось Ладиму – поскорее снять с себя мокрую одежду и залезть в горячую воду, чтобы выудить из своего вымокшего состояния хоть что-то приятное. О том, в какую сумму эти благости ему обойдутся, он предпочел не думать. Денег у него, как у обыкновенного странника, подверженного хроническим ограблениям, было не очень много, но он знавал и худшие времена. Если не хватит тех монет, что есть у него, за жилье он вполне сможет расплатиться ручным трудом – в «Соле» наверняка нужна была помощь по хозяйству, не даром же дом такой огромный.

Юноша чавкал ботинками по длинному коридору, освещенному свечами удивительно одинакового размера. Стоит сказать, что одинаковы они были и по степени оплавленности, словно их выставляли и зажигали в один момент, секунда в секунду.

Одинаковые в своей красности стены сливались бы с полом, если бы не золоченные дощечки на стыке этих красных плоскостей. Двери, ведущие в комнаты, не отличались оригинальностью, но все же выделялись тем, что были на пару тонов краснее, чем пол и стены. Ладим, интереса ради, взглянул на потолок, предполагая на нем красный на пару оттенков светлее, но прогадал – потолок поражал своей чернотой.

Миновало дверей двадцать, а коридор все не заканчивался. Как ему помнилось, дом «Сол» был необычно высок, но вот ширина его укладывалась в рамки общепринятой нормы, но этот коридор явно взял на себя право доказать обратное.

Когда Ладим сбился со счета дверей, случилось чудо.

– О, вы не подскажите мне, я ищу дверь, к которой подойдет этот ключ, – он протянул повстречавшейся ему девушке в черном глухом платье до пят свой ключ с брелоком.

– Так вот же она, – улыбнулась милая девушка, показывая на дверь слева от Ладима.

– Вы такая наблюдательная, – выдохнул он растеряно.

– Я просто Ижица, – ответила она, удаляясь вдоль по коридору, как лебедь по водной глади (не совершая шагов).

Проводив просто Ижицу взглядом, он отпер заветную дверь, боясь увидеть еще больше красного, хотя казалось, что это невозможно, но облегченно вздохнул, ведь комната его оказалась вполне обычной. Узкая койка, заправленная белым бельем, стол из ясеня, стул из того же ясеня, да дверь в уборную не из ясеня. Ладим тут же проверил отдельную комнату на наличие емкости для мытья, и окончательно успокоился. Его чаяния оказались не напрасны, проливной дождь и безумный коридор остались позади. Можно выдохнуть.

Около полуночи Ладим растянулся на кровати, предвкушая морфеевы блага, но едва закрыл глаза, как кровать сотряслась, как от удара. Он вскочил, озираясь по сторонам, но ничего не увидел. Без страха, но с заметным раздражением, свесился с кровати, предполагая уличить кота или, может быть, пса, мешающего сну. Но не то что живность, даже домового там не увидел.

Просидев несколько минут и убедившись, что тряска прекратилась, Ладим вновь улегся, затылком проминая подушку. Но стоило ему закрыть глаза, как горло сдавило чьими-то цепкими пальцами, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Парень захрипел, слепо пытаясь отцепить чужие руки от своей шеи, но хватал лишь воздух. Он таращил глаза, но видел перед собой лишь светлеющий потолок.

С трудом отыскав в себе силы, Ладим перевернулся на бок и скатился с кровати. Горло его перестало сжиматься, и он с жадностью глотал воздух. На трясущихся коленях пополз к двери, но был остановлен на середине пути – нечто схватило его за голень и потянуло назад. Барахтаясь и ругаясь во все горло, бедняга перевернул стул и стол, обрушив на пол подсвечник и прочее барахло, сваленное на столешницу. С веселым звоном прокатился брелок, увлекая за собой ключ. Нога Ладима высвободилась от тисков. Поджимая колени к груди, он вжался в стену, судорожно дыша.

Будучи молодым и полным сил, парень не боялся отправляться в странствия в одиночку в поисках лучшей жизни. Жизнь находилась, но была немногим лучше того, что у него уже была, потому Ладим неизменно возвращался домой в Залесье, где вынашивал план нового странствия на будущий год. И вот, с наступлением нового года, юноша отправился в очередной долгий путь, надеясь найти для себя пристанище, но пока выходило так, что он находил одни лишь способы распрощаться с жизнью. С другой стороны, кто сказал, что после смерти жизнь хуже?

– Да что ты такое? – просипел Ладим, глядя в зияющее мрачной пастью подкроватье – обиталище ночных кошмаров. – Что тебе от меня надо?

Смешки стали ему ответом. Ладим еще сильнее вжался в стену, жалея, что не остался под дождем, где в услужение ему растиралась вся земля в обозримом пространстве. Лучше бы он провел эту ночь под кустом, чем с неизвестностью, пытающейся вытрясти из него душу.

Дождавшись, когда стихнут жуткие звуки, Ладим робко огляделся. Будучи юношей под стать своему времени, он допускал, что в мире существует нечто непознанное во всей своей глубине, и вполне смиренно к этому относился. Хотя бы потому, что ранее его это не затрагивало и не пыталось навредить. Теперь же, он мысленно метался от одного бога к другому, не зная, у кого просить защиты. Он силился вспомнить хоть один способ уберечься от нечистой силы, что втолковывала ему бабушка, но, как назло, все вылетело из его головы.

– Кто ты? – постарался установить контакт.

– У нас нет имени, – отозвался шепот.

– Расскажи мне о себе, – икнув, предложил Ладим. Дружеское общение еще никому не вредило, так он считал.

Незримый сосед его так не считал.

До самого рассвета некто терзал Ладима, не давая ему сомкнуть глаз. Парень кричал, срывая горло, царапал дверь, ломая ногти, но никто не приходил ему на помощь. К первым лучам солнца Ладим обзавелся синяками по всему телу, кровавыми ссадинами и парой седых прядей.

На утро пришла Ижица и поставила перед изнемогающим жильцом гостевого дома «Сол» поднос с едой и питьем.

– Завтрак в комнату. Он включен в стоимость проживания, – оповестила она, словно и не видела, в каком состоянии находится постоялец.

В другое время Ладим не упустил бы возможности хорошенько позавтракать. Но сейчас, завидев открытую дверь, он потянулся к выходу и почти достиг успеха, но черное платье заградило путь.

– Твоя комната трехдневная. Ты не можешь выйти раньше, – произнесла Ижица без тени сочувствуя.

– Здесь что-то происходит, – прохрипел Ладим. – Я хочу выбраться отсюда.

– Нельзя, – черное платье вышло за порог и захлопнуло за собой дверь. На прощание все же Ижица произнесла: – Набирайся сил.

В полдень Ладима сморил спасительный сон, но даже во сне он видел, как что-то донимает его, полосуя кожу, вырывая волосы и целясь в глаза.

Проснувшись к вечеру и обнаружив себя еще живым, Ладим бросился к двери, долбя по ней руками и ногами. Он кричал, но никто не приходил ему на помощь. С наступлением полуночи его одиночеству пришел конец.

Смеясь и визжа, незримое и непознанное забавлялось с парнем, бросая его в стены, будто тот был тряпичной куклой. Ладим слышал злой смех в унисон с треском своих костей. Сам же кричать был уже не в силах, только молился на разный лад, соединив все ведомые им молитвы в единый молящий поток.

На следующее утро Ладим трясся, забившись в угол. Ноги его превратились в полотно лопнувших капилляров, руки в исполосованное когтями решето, а лицо в бескровное подобие себя.

– Выпустите … выпустите …, – выстукивал он зубами на рассвете.

Ижица вновь принесла еду и воду, не одарив его и взглядом.

На третью ночь Ладим молился всем богам в алфавитном порядке. Комната мучила его, посылая видения и шорохи, изводила его тело, выкачивая жизнь. От рыжеватых кудрей у него осталось седое облако, торчащее во все стороны, от лучистого взгляда лишь мутная пелена, а от сильного тела кожа да кости, несмотря на то что он съедал подчистую то, что приносила Ижица.

Пережив третью ночь, Ладим с нетерпением дожидался, когда сможет покинуть эту проклятую комнату и этот проклятый постоялый двор, лишь по чудовищной ошибке названный солнцем, озаряющим темный путь. Никакого не было здесь солнца, лишь чадящая свеча из вонючего жира.

Ладим с грохотом впечатал ключ с брелоком на стойку управителя. Аз оторвался от своего чтива, поглядев на постояльца поверх круглых стеклышек.

– Мне кажется, – пробормотал Ладим, стуча зубами и замечая свое поседевшее отражение в стеклянной витрине за спиной управляющего, – я отдал больше, чем три дня своей жизни.

– Сдачи не даем, – развел руками Аз.

– С таким отношением вы долго не протянете.

– Многие о нас отзываются хорошо! – Аз взял ключ, отцепил брелок и бросил его в жестяную миску, которую тут же поднял над горящей свечой. – Весь секрет в том, чтобы не заявляться к нам без договоренности. Когда спонтанно, часто все выходит боком. Договоренности, милый человек, договоренности. Вот секрет хорошего отдыха.

Брелок в мгновение растопился, забурлив серебристой жижей. Убедившись, что смесь однородна, Аз полил содержимым на стоящий на стойке блестящий камень. Жижа вмиг впиталась, отчего булыжник заискрил сильнее прежнего.

– Что это вы делаете? – не скрывая омерзения, спросил Ладим.

Управитель поднял на него глаза.

– Плавлю дни твоей жизни, – пояснил он. – Знал бы ты, сколько дней уже в этом амулете! У кого-то они прошли в этих стенах радужно, у кого-то мрачно. От того и такие чудесные переливы получаются на этом камне.

– Зачем? – икнул Ладим, пятясь ненароком к выходу, подальше от безумного управителя постоялого двора.

– Я содержу этот дом, – усмехнулся Аз. – Трачу на него свои годы жизни. Вот и компенсирую свои затраты, да откладываю на будущее. Лишний день прожить всякому хочется!

Ладим уносил ноги навстречу подступающей ночи. Оставаться на постоялом дворе он решительно не хотел. Уж лучше земля станет ему кроватью, а небо одеялом, но ни минуты больше он не подарит дому «Сол».

***

Поддаюсь влечению и втекаю под вывеску «Ароматы Концов Света». В нос сразу ударяет какофония земных запахов, сливающихся в нечто инфернальное и вызывающее чихотку. Тем не менее, стоит мне определиться с курсом и пристроиться к деревянному стеллажу, полки которого уставлены хрустальными флаконами, запахи приобретают некоторую обособленность и приятность.

Пробегаюсь взглядом по этикеткам и предаюсь мучению – какой из флаконов первым поднести к носу. Тут же возникает бойкая девчушка, представляющая собой элиту торгового промысла и истинного бойца барахольных войск.

– По какому случаю выбираете аромат? – частит она, утирая руки о хлопковую юбку. – Повседневный ли или на праздник? Какие ноты предпочитаете? Свежие, фруктовые, терпкие, сладкие, морские? У нас сегодня особое предложение: два аромата по цене полутора.

Не люблю, когда мне лепечут под ухо, потому отхожу от стеллажа и продолжаю свое шествие со шлейфом мускуса и розы. На глаза попадается истертая табличка, дублирующая название всего парфюмерного отдела, но уже с претензионной припиской: «Ароматы Концов Света: в наличии «Техногенная катастрофа» и «Экологический кризис». Ныряю вслед заманчивым обещаниям и погружаюсь в приятный полумрак, тепло обхвативший за плечи. Радуюсь, что мое вторжение осталось незамеченным и приступаю к изучению ассортимента.

Аромат «Таяние ледников» напоминает собой запах весны и талого снега, что не удивительно, но все же приятна теплота нот и некое ощущение уюта, навеваемое парфюмом. «Эпидемия чумы» открывается нотами спелых ягод, но после уходит в приятное послевкусие компота. «Ледниковый период» – аромат холодный, терпкий, с предсказуемым дополнением хвои. Больше по душе приходятся духи «Гнев Богов», что-то есть в них волнующее и влекущее, чем-то схожее со «Смертью солнца». А вот обещанные «Техногенная катастрофа» и «Экологический кризис» разочаровали – плоские и невыразительные ароматы.

Похоже, моя заинтересованность заинтересовала продавца, любезно предложившего свою консультацию в мир ароматизированного апокалипсиса.

– Позвольте предложить кое-что исключительное, – обаятельный молодой человек протягивает мне полоску бумаги, пропитанную пахучим маслом.

То, что попадает мне в нос, вызывает дикую тошноту, резкий голод, а после отчаянное желание постичь нирвану. Дивный запах!

– Мы назвали это «Всемирная депрессия», – поясняет молодой человек, замечая мое восхищение. – На первый взгляд кажется тяжелым, но на деле раскрывается нейтральными нотами и удачно подходит к любому событию.

– Интересное звучание, – хвалю с интонацией бывалого знатока.

– Верхние ноты цветков сирени, вымоченных в нектариновой воде, приправленных ландышевой пыльцой, – распевается торговец. – Средние ноты разбитого сердца и шелкового ириса, окропленного каплями нечестивой крови и, конечно же, базовые ноты эссенции трупных костей и ванили.

– Костей бедренных? – уточняю.

– Грудины! – расплывается в улыбке молодой человек, окончательно завоевывая мое почтение.

– Должно быть, стоят они дорого, – возвращаюсь с приятно пахнущих небес на душную землю.

– Наш уникальный личный поставщик дает нам возможность не повышать цены, – подмигивает мне он, вводя в краску.

И дело тут не в том, что это был мужчина, похожий на женщину, или же старик, похожий на подростка, а в том, что мне откровенно впаривают вещь, в необходимости которой я сомневаюсь и эта внутренняя борьба повышает у меня давление.

– Что же за поставщик такой? – срывается с губ, хоть я и понимаю, что угождаю прямиком в поставленную ловушку.

Сказание шестое: «Обращайте внимание на срок годности»

Глухая ночь. Луна не освещает это место, потому что это потусторонний свет этого места подсвечивает луну. На километры по сторонам никого, но в эти стороны не входят оси «вниз» и «вверх». Проходит некоторое время после полуночи, и из списка сторон выходит ось «слева» с ориентацией от центрального входа.

Двое плетутся по пыльной дорожке, возникнув в этом месте в обход центральных ворот. И дело не в том, что час был поздний и в такое время посещения не полагались. В целом ворота служили не для того, чтобы оградить место от непрошенных гостей, а чтобы не допустить, так называемой утечки из этого места, ограниченного сорока гектарами отведенной площади.

Итак, двое плетутся, копя пыль на своих длинных плащах. На плечах у них набитые мешки, позвякивающие металлическим барахлом в такт шагам.

– Докатились! – ворчал один из двоих. – Променяли благородное учение на позорное зарабатывание денег!

– А есть ты что собираешься? – огрызался второй. – Трактаты свои жевать будешь, да чернилами запивать? Чтобы что-то учить, надо при этом жить.

– Великое заблуждение! – фыркнул первый.

– Неверное лишь наполовину. Мы мертвы лишь отчасти, но та часть, что не мертва, требует еды, да такой, чтобы была не тухлой и без следов разложения.

– Чтобы заткнуть нуждающуюся часть, надо довести до идеала другую часть! И вообще, знавал я одного, кто отрешился от плотских потребностей.

– Кажется, он сделался мертвым.

– В этом цимес!

– Есть грань между преуспеванием в нашем искусстве и банальной смертью. Если голодать, то придешь ко второму, а не первому. И тот, о ком ты говоришь, окостлявился на погосте, но никак не достиг успехов в некромантии.

– Циник.

– Идеалист!

Двое остановились, сбросив свои мешки. Кладбище служило им незаселенным ими самими же домом, в который они периодически вторгались с двумя целями: преисполниться в древнем искусстве мертвецов и поживиться некоторыми вещами, которые можно было запродать подороже, дабы преисполниться в нечто более земном, например, в переедании и бражничестве.

Двое оказались в эту ночь на кладбище по причинам приземленным и отягчающим познавательную совесть.

– Что нам надо? – со вселенской скорбью вздохнул сторонник благородного учения.

– Три женских черепа, детская кисть, – принялся перечислять сторонник плотских потребностей, – кило свежей могильной земли и пять литров костяной жидкости.

– Сколько!? Пять!? Неужели очередная ведьма сошла с ума и решила, что это продлит ее молодость?

– Да не, это для парфюмерной лавки. Бодяжат ее с чем-то, потом продают как самые элитные духи.

– Хоть с берцовых костей, надеюсь? – с мрачным смирением уточнил первый, натягивая на руки длинные перчатки.

– С грудины, – усмехнулся второй. В ответ на возмущенный взгляд добавил: – Накачаем с берцовых. Они все равно ни шиша не разумеют, даже если помочиться им в бутылку и сунуть под видом костяной жидкости.

– Моча воняет, – задумчиво заметил первый.

– Только это и останавливает меня от этой затеи, – вздохнул второй, раскрывая свой мешок.

И все же, эти двое были далеко не единственными на сорока гектарах. Земля полнилась жизнью – если так позволительно сказать – и с особым трепетом поджидала гостей. Увы, первый же упырь, выпрыгнувший из своей припорошенной могилы с яростным оскалом, возвратился восвояси, несолоно хлебавши.

– У, собака, – потрясал кулаком первый. – Развелось падали, ни одного честного мертвеца! Все обманщики под шкурами честных трупов. Скоро совсем без дела останемся. Кого воскрешать, когда в каждой второй могиле упырь зубами кверху лежит?

– Надо совершенствоваться, – отвечал второй, делая над одной из могил пасы руками. – Упыри ведь тоже мертвецы, если не вдаваться в тонкости. Так что попадают под нашу юрисдикцию.

– Ты ему это объясни, – махнул рукой первой, провожая взглядом неровно бредущего упыря.

За первый час праздных бесед о несправедливости мира было собрано около половины из намеченного списка. Двум некромантам осталось отыскать еще один женский череп презентабельного вида, да наполнить бутыли костяной жидкостью.

– Они совсем не понимают, каких трудов стоит добыть те или иные элементы! – надрывался первый.

– Они платят деньги. Их не волнует процесс, только результат.

– Да ничего святого в них нет, – с горечью отозвался первый некромант, глядя в ночную ввысь, где миллиарды звезд сияли непогрешимой святостью.

– Все еще можно помочиться в бутыль, – предложил второй некромант, не особо настаивая на своей идее, но не давая забыть о ней.

– Нет. Какое тогда мнение о нас сложится? Нужно ответственно подходить к своему делу. Но из груди качать не будем, исключительно из берцовой.

Процесс выкачивания костяной жидкости выглядел бездушно обыкновенным. Два некроманта становились над освобожденным скелетом из-под толщи земли, распахивали руки в стороны и низким голосом напевали жуткие слова. Серебристые капли, напоминающие ртуть, образовывались на костях, собираемые после, как роса по утру со свежей травы. Капель было немного, образовывались они в основном на трубчатых костях, более всего на бедренных. На костях же губчатых тоже появлялись капли, но до того были малы в размере и количестве, что слеза мухи показалась бы целым озером.

Некромантам пришлось изрядно поблуждать в поисках скелетов, дабы наполнить бутыли на пять литров. То и дело попадались могилы пустые, явно носившие следы недавнего пребывания, и нередко даже в столь старой части кладбища обнаруживались и могилы свежие, где мертвецы еще не успели сбросить своих телесных одежд.

– А ведь я мечтал стать магистром, – устало вздохнул первый, присев на горку свежей земли.

– Сотни через две станешь может, – отозвался второй, потряхивая в руке бутыль. Два с четвертью литра жидкости уже были собраны.

– Да я уже, – вздохнул первый. – Да только не удается на ноги встать. Приходится вот побираться. Не ценится нынче большая наука. Молодым подавай фееричные легионы мертвецов, вооруженные древними саблями. И ведь они даже не знают, что такое срок годности у мертвеца! И где им понять тонкие связи между миром живых и мертвых? Кому интересно продвигать культ Смерти? Эх, были времена!

Второй некромант сдул с найденной плечевой кости налипшую землю, вооружился ножом и принялся вычищать ее изнутри. Через некоторое время в руках у него оказалась дудка.

– Срок годности – это база, – проговорил он, продувая получившийся инструмент.

– Никто ведь даже не интересуется, все надеются, что пронесет.

– Как-то мне понадобились глаза мертвеца, по неопытности своей не озадачился вопросом годности, – костлявые пальцы прошлись по отверстиям дудки. – И все наперекосяк пошло. Вместо прозрения будущего увидел страсти пенсионного дома. Никогда не забыть.

– Вот-вот! Ну, или скажем, лежавшего больше двухсот лет брать в легион не стоит, – чуть менее костлявые пальцы поскребли черепушку, обтянутую пергаментной кожей. – Рассыпится, трухлявый уже весь скелет-то за такое время становится.

Близился рассвет, а в сумках некромантов не хватало литра костяной жидкости. Незабытая идея все же нашла выход.

Встряхнув заполненную бутыль, второй некромант улыбался, довольный собой. Первый же все еще тяжко вздыхал, но уже с некой долей предвкушения.

Предрассветный час во всех мирах считается часом страшным, беспокойным, опасным для жизни. Еще более жутким этот час считался в местах, где обретаются некроманты в поисках таинственных ингредиентов для своих ритуалов.

– Смотри, детишки, – заулыбался второй.

– О! – отозвался первый, разминая пальцы, обретающие плоть.

Не потребовалось много времени, чтобы искателей приключений встретили двое мужчин приятной наружности в слегка запыленных плащах. Не чувствуя подвоха, группа молодых людей осведомилась о том, как пройти к склепу безымянной королевы, дабы без страха прочесть ее тайное имя, выгравированное на входе в ее усыпальницу.

– Зачем тебе их кожа? – удивился первый, глядя как второй аккуратно складывает пласты кожи.

Второй некромант хорошо постарался и был доволен собой. Раздел нерадивого человека, без преуменьшения, до последней нитки – одни голые кости остались.

– В доме все пригодится! – ответствовал он, бережно укладывая добычу в отдельный карман сумки. То были вещи не для продажи, а для собственного использования. – Жаль двое убежали. У них были задорные глаза.

– И правда жаль. Могли бы получить собственную землю и крышу над головой, как полагается по закону. Место тихое, хорошее. Зря убежали.

С наступлением рассвета двое мужчин, сохранивших приятную наружность, вышли с кладбища, поправляя лямки набитых сумок. Через несколько часов им предстояло встретиться с торговцем, чтобы сбыть собранный товар.

***

Чует мое нутро, что рассказанная история о полях, где покоятся добровольно пожертвовавшие себя на развитие парфюмерной индустрии, – сказка почище услышанных мной ранее. Потому мягко отказываюсь от впариваемых мне духов и удаляюсь, оставляя за собой шлейф недоверия.

Продолжаю свое блуждание, беря курс на вожделенный мясной отдел, но безбожно разбиваюсь об увешанные стенды с оружием. Есть отдельный шик в правильно заточенном остром лезвии, в инкрустированных самоцветами рукоятях, в таящейся силе, заключенной порой в самом неприглядном ножичке.

Услужливые образчики денежного обмана тут же суют мне под нос веер стилетов, а в уши льют баллады об их исторической принадлежности.

– Мне не нужна овощечистка. Тем более в таком количестве, – раздражаясь, отпихиваю самого настырного надоеду в сторону.

– Так ведь Зубы Дракона! – праведно обижается торговец, потрясая стилетами. – Нигде такого не найдете!

– А вы где нашли? – останавливаюсь, давя в себе не менее праведный гнев.

– Так ведь … от деда в наследство осталось, – растеряно моргает торговец.

– Вот если бы сказал, что из пасти, непосредственно, дракона, то может мне и было бы интересно. А так, даже шпажки для фруктов не выйдет из этого, – намереваюсь продолжить свой путь, но ушлый торговец не сдается.

– Так ведь дед оттуда и вытащил их! Прямиком из пасти!

– А сам дед где?

– Так ведь … помер. От старости.

– Вот если бы сказал, что в желудке дракона, то тогда да, а так, не трать мое время.

– Так ведь в желудке от старости и помер!

– А как он тогда эти ножи сделал?

Сраженный наповал безукоризненной логикой, торгаш отстает, оставшись лить крокодильи слезы на свои драконьи зубы.

Порядком на взводе, иду сквозь толпу, не размениваясь на извинения за нечаянные столкновения. Как же меня взрывает, когда прямо на меня налетает чудак. Мы оба валимся наземь, потирая ушибленные места.

Уже через пять минут оттаскиваю этого тарана к стойке с ароматной выпечкой и горячим глинтвейном. Угощаю его сочной самсой и с головой ухожу в его историю, ведь меня хлебом не корми, а дай чью-нибудь историю послушать.

Сказание седьмое: «Следуй своему призванию»

Меня считали погибелью, считали проклятием. Им было невдомек, что это проклятие они сами на себя насылают.

Я приходил, но встречал лишь запертые на множество засовов двери. Я радовался, ведь это означало, что к моему приходу приготовились. Меня ждали, когда никто не ждал и надеялись, что я обойду их дом стороной. Но чем больше замков они навешивали, тем более ожидаемым становился мой приход.

Они изобрели против меня талисманы. Они тратили деньги, чтобы нанять колдуна, способного защитить их от напасти в моем лице. Я не понимал, к чему эти старания, ведь любой их шаг был мне известен.

Я властвовал над их умами и сердцами многие сотни лет. Я переступил через сотни тысяч порогов, под моими ногами скрипели половицы, возвещая о скорой кончине. Они всегда до последнего сопротивлялись, но неминуемо погибали. Мне нравилось смотреть на их тщетные попытки, даже давал им фору, дабы продлить свою радость. Меня ждали, обо мне думали, меня не могли выбросить из головы. Я снился во снах, мерещился наяву, мое имя не произносилось вслух, но трепетало на губах.

Увы, все хорошее рано или поздно кончается. Я продлил свою славу насколько смог, но однажды переступленный мной порог обернулся моим падением.

– Я всего лишь зачитаю волю умершего, – привычно сказал я, стуча в запертую дверь. – Зачитаю и приведу в исполнение. Таковы мои обязанности.

Там за дверью сбивчивое дыхание молодой девушки. Я слышу, как бьется ее сердце, как сужаются и расширяются в испуге ее зрачки.

– Я – Душеприказчик. Открой мне дверь.

Конечно, никто мне не открывает, я знаю, но все же проговариваю ритуальные слова, ведь нет ничего сильнее многолетних привычек. Этими словами я будто бы очищал свою совесть, хоть таковой у меня не было.

Мне встречались широкоплечие мужчины, старики самой безобидной внешности, маленькие дети, голова которых была меньше моего кулака, и хрупкая девушка частая гостья в моем списке. Все, как один, встречали меня кочергой или лопатой, занесенной с непередаваемой яростью. Вслед за оружием физическим, шло оружие мистическое – заклинание ли или амулет, потрясаемый перед моим носом. Все тщетно, это только забавляло меня.

Эта девушка не только не припаслась кочергой, но и добровольно открыла дверь. Я растерялся.

– Я знаю, кто ты, – сказала она мне, глядя сверху-вниз. – Говорю по-хорошему. Уходи.

– Не могу, – улыбнулся я, удивляясь ее красоте. Жаль, но ее глаза носили явственный отпечаток ведьмовства. Ничего не имел против ведьм, но часто они мнят себя всемогущими. – И твое колдовство меня не остановит.

О, как же я ошибался тогда.

– Я не разрешаю тебе переступить через мой порог, – заявила она голосом, сочащимся металлом.

– Я не демон, мне не нужно разрешение, – напомнил я.

Меня часто путали с демонами, так что меня это уже не обижало.

– Ладно, тогда входи, – тут же изменила она свое решение, отступая вглубь дома.

Удивленный, но все же невольно расстроенный, я вошел.

– Знаком ли тебе портной, что жил у колодца? – уточняю я, оглядывая жилище.

Потушенный камин, занавешенные окна – все же, она ждала меня.

– Знаком.

– И ты ему была знакома, – вздохнул я. – Он жаждет увидеть твою душу рядом со своей в посмертной жизни.

– Не думаю, что мы окажемся с ним в одном и том же месте, – фыркнула девушка, скрещивая на груди руки.

– Окажетесь, – мягко улыбаюсь ей, завороженный ее обаянием. – Для того я и пришел, чтобы устроить это.

– Как твое имя? – вдруг спрашивает она.

– Душеприказчик.

– Нет, какое имя тебе дала мать при рождении?

– У меня нет матери, но я понял, о чем ты. Не думаешь ли ты, что я скажу тебе свое истинное имя?

– Я думаю, ты можешь сказать хоть какое-то имя. И вообще, должен же ты быть кем-то рожден?

– Не кем-то. Я рожден из скопления звезд, из их света и тени, – я прошелся по комнате и сел на край стола. – Мне льстит твой интерес, но не льстит его неискренность. Ты тянешь время. Пытаешься нарушить логический ход. Но я уже здесь, в твоем доме. Ты не попыталась сбежать, и стоишь передо мной. Зачем оттягивать?

– Зачем ты это делаешь? – прищурила она свои колдовские глаза. – Зачем забираешь души и обрекаешь их на мучения?

– Такова моя роль в этом мире.

– А ты не думал, что можешь делать что-то другое? Хорошее.

– Думал. Не хочу.

Это могла быть история о странной любви или неземном озарении, изменении собственного предназначения, но этот диалог окончился тривиально – я убил ее, как и было завещано бесславно умершим, горячо влюбленным в эту ведьму. Моя задача выслушать завещание и после исполнить его …

– Прямо вот так? – едва не обжигаю язык горячим глинтвейном. – Кишки наружу, сердце на аорте, глаз из орбиты?

Протаранивший меня Душеприказчик удрученно кивает, болтая в своем стакане напитавшимся вином апельсином.

– Так ведь ты просто берешь души! Зачем так грязно? – недоумеваю я, глядя на него во все глаза. – Просто вырываешь душу и оставляешь тело на совесть земным законам разложения. Зачем самому кромсать?

– Мне нравилось, – отвечает он, пожимая плечами, и продолжает рассказ.

И все же что-то изменилось во мне после того случая. Не проходило и месяца, чтобы я не вспоминал глаза, отмеченные ведьмовской меткой. Ее металлический голос то и дело обращался ко мне, говоря о деяниях хороших. Чтобы угомонить этот голос, я решил, что может и стоит внять ему, хоть раз.

Сначала я экспериментировал раз в полгода. Затем чуть чаще. Закончилось тем, что неизменно раз в неделю я совершал какой-то хороший поступок. Например, когда стенающий в агонии человек приказывал отнять душу у своего ненавистника, я предлагал еще и передать какие-нибудь последние слова близким, живущим далеко от него. На находящихся на пороге смерти это производило интересный эффект – они соглашались.

Со временем замков на дверях становилось все меньше, окна уже не были задернуты так плотно – оставляли узкую полосочку, чтобы по моему лицу определить, с какими же вестями и намерениями я приближаюсь к их дому. Меня ждали, и мне нравилось, что меня ждали.

В конечном итоге, закончилось все тем, что я передавал последние указания погибших их близким.

***

– О, ты все похерил, – заключаю я, разочарованно цыкнув. Понимаю, что это совсем не то, что хотел услышать мой собеседник, но как-то само вырвалось.

– Да, так и есть, – понуро соглашается он. – Так я и оказался здесь. Я перестал чувствовать себя живым. Каждый раз, когда меня звали, я начинал чувствовать, что вот-вот на мне застегнут кандалы и отправят отбывать повинность. Я впал в нечто вроде черного отчаяния и не смог уже из него выбраться.

– Это так ужасно, – сетую я, пододвигая к Душеприказчику еще одну самсу.

Жирные тестовые бока выпечки бликуют маслом, источая притягательный жар. Там, под тонким слоем находится мясо, приправленное секретными специями. Вкус упоительный! Сочное мясо, умеренно жестоковатое, приятно ложится на зуб. Брызнувший сок из лопнувшего теста едва не попадает на носок моего сапога, но ловко отодвигаю ногу, успевая избежать жирного клейма. А глинтвейн, что за чудо здесь глинтвейн! Сладкий, кислый, горький, и такой пьянящий! Чего стоит только цвет – рубиново-красный, как дикие розы, как пролитая кровь. Делаю в мыслях заметку поинтересоваться на чем варят этот напиток здесь – на каком вине и вине ли вообще? Есть что-то в послевкусии нетипичное, что сливается в последствии со мной воедино.

Впрочем, о мясе тоже стоит уточнить. Слишком уж оно сладковато.

– Со временем люди стали требовательны, грубы, – Душеприказчик залпом осушает свой стакан, а я тут же махаю рукой, чтобы ему повторили. – Они кричали на меня, брызжа слюной, если им не нравились вести, которые я приносил им. Они гнали меня метелкой, когда оглашенное мной завещание покойного их не устраивало! При чем тут я? Это они ссорились со своей богатой родней, которая после смерти оставляла им лишь фиговое дерево.

– Тебе стоит взять себя в руки и вернуться в строй, – пытаюсь подбодрить своего собеседника. – Вернуться к тому, с чего начал, к тому, для чего был рожден.

– Не могу. Чувствую себя ничтожеством, – обхватывает салфеткой выпечку. – Кажется, что не смогу уже стать прежним.

– Нужно это преодолеть, – подзадориваю я. – Важен первый шаг, а дальше само пойдет. Мастерство, воспитанное годами, просто так не забывается.

– В этом есть истина, – соглашается мой собеседник.

Наши дороги расходятся, я возобновляю свой путь по рынку, а Душеприказчик продолжает катиться вниз по линии уныния. Мимолетом думаю, что ему как нельзя лучше подошли бы духи из парфюмерной «Ароматы Концов Света» с названием «Всемирная депрессия».

Лишь отойдя на приличное расстояние, разочарованно понимаю, что мой общий вес упал ровно на значение, которым обозначался вес моего кошелька. Моя наивность порой создает мне проблемы, я невольно забываю, что нахожусь на Черном рынке, а тут надо держать уши востро. Хорошо, что у меня есть запасной кошелек, а тот первый, что утек вместе со слезами моего недавнего собеседника, хранил в себе лишь чумные язвы.

И все же, время меня поджимает, близится ужин, а из нужных продуктов у меня ровным счетом ничего, только лишь барахло для сбора пыли в доме. Торговая деятельность в самом разгаре, утренний наплыв поутих, давая волю наплыву дневному, меньшему и более спокойному. В такое время по рядам ходят настоящие знатоки и ценители барахольной выставки – они не торопятся, изучают с неподдельным интересом каждый товар, с особой дотошливостью указывая на любой дефект товара и требуя сбросить цену.

Вливаюсь в это течение, напускаю на себя важный вид и с гордо поднятой головой устремляюсь к очередному шедевру.

– Что за чудесная ваза! – восклицаю, проводя пальцем по ребристой перламутровой поверхности. – Утонченная работа!

– О, не верьте своим глазам! – тут же охотно подбегает паренек, хватает вазу с полки и вертит ее во все стороны. – Не просто ваза, а дух обмана собственным ликом!

– Но это же … ваза, – кошусь на не претерпевшую никаких изменений вазу.

– Приглядитесь, – загадочно молвит парень и подносит стеклянное чудо к самым моим глазам.

Сказание восьмое: «Смотрите на вещи здраво»

Вера бежала домой, комкая в руках подол длинной юбки. Близился закат, а вернуться она обещала задолго до темна. Бежала она, предвкушая словесный и не только нагоняй от отца, но на душе у нее было радостно, вопреки безрадостному прогнозу. Этим летним вечером девушка впервые узнала чувство взаимной любви и не менее восхитительное ощущение, какое бывает, когда втайне нарушаешь родительский запрет.

Окрыленная теплым чувством, на кураже собственной смелости, Вера неслась по дикому полю, цепляя на себя репейник и бодяк. Бежала она с холма, видя уже, как вьется из печной трубы ее дома дымок, как вдруг подвели ее ноги – споткнулась обо что-то и кубарем покатилась вниз, сдирая локти и коленки. К концу пути чертополох приклеился даже к волосам.

Охая и вздыхая, Вера потерла ушибленные локти, с горечью взглянула на изодранную юбку и посетовала на собственную неуклюжесть. А между тем, у самого разбитого колена, сверкая в лучах заходящего солнца, лежала стеклянная бутылка, созданная будто из лунного камня. Вера взглянула на нее и не смогла более оторвать глаз, до того красивой оказалась странная посудина. Недолго размышляя, прихватила девушка находку с собой да захромала в сторону дома, где ждали ее нагоняи.

Промочив слезами всю подушку, Вера среди ночи выдохлась и уснула, видя во сне не отцовский ремень, а нежные руки своего возлюбленного.

На утро Вера с удивлением для себя обнаружила, что все последствия ремня исчезли. И каким-то новым светом преисполнилась ее скромная комната, и на душе стало как-то особенно радостно. Позабытая предзакатная находка стояла на столе и, ловя солнце, отбрасывала на пол разноцветные блики. Вере показалось, что эта емкость идеально подходит для того, чтобы поставить в нее роскошный букет садовых цветов. Жаль, правда, что на их земле самыми миловидными считались лишь васильки, каким-то чудом проросшие среди чахлой капусты и мелкой картошки. И все же, девушка решила нарвать хотя бы васильков.

Выйдя в комнату, служившую и для приемов гостей, и для готовки, и еще спальней отцу, Вера не сдержала удивленного вздоха. Все преобразилось, заиграло новыми красками, наполнилось уютом и даже некой роскошью. Не переставая восторгаться, Вера вышла из дома на скромный участок и еще больше обомлела.

Пионы, астры, дельфиниумы, гладиолусы, лилии, гиацинты, чего только не было, и все разных цветов и форм. Девушка вооружилась ножом и набрала самый роскошный букет в своей жизни. Вернувшись в дом, она обнаружила отца в необычайно приподнятом настроении, чего не случалось с ним вот уже много лет с тех пор, как погибла матушка.

– Дочка! – воскликнул он, расправляя на груди белоснежную рубаху, кой не бывало у него с самого рождения. – Дивный день! Как ты прекрасна!

– И ты, отец, – улыбнулась она, боясь спугнуть наваждение, – словно помолодел! Но откуда у нас эти роскошные цветы? И отчего в доме так чисто и свежо? Неужели ты за ночь совершил какое-то колдовство?

– Я думал, это ты, – распахнул глаза отец. – Но да ладно, боги нас благословили за все года бедности и лишений. Мы заслужили.

Вера вернулась в свою комнату, расположила цветочную композицию в чудной вазе и вдруг странное предчувствие кольнуло ее. Ну не бывает таких чудес просто так и из ниоткуда. Вера росла девушкой сообразительной и не лишенной здравого смысла.

Вытащила она цветы и взяла в руки свою находку. Покрутила ее и так и этак, но не увидела подвоха. Но все же сердце ее стучало все сильнее, словно чувствуя опасность. Однако же, никакого объяснения она не находила, а радость быстро вытеснила нехорошее предчувствие.

Прошла так неделя, а то и две, отец и дочь позабыли о былых бедах, наслаждаясь привалившим им чудом. Огород полнился овощами и ягодами, коровы матерели, принося наивкуснейшее молоко, куры и утки объедались зерном, а после Вера и отец ее до отвала наедались нежнейшим мясом. Отец даже оставил свою кабальную работу, где горбился на чужих полях. Он днями копался в чужой земле, а до своей его руки не доходили, но так было раньше, теперь все по-другому.

В момент, когда мясо на столе стало вещью обыденной, а уют в доме не выветриваемым, Вера отважилась открыто заявить отцу, что давно уже влюблена и желает познакомить его со своим избранником. Как она и ожидала, отец дал добро.

Любимый ее Слав промышлял тем, что за плату чинил обувь. И в этот прекрасный день он занимался своим делом.

– О, мой отец сегодня сам не свой! Думаю, это отличный день, чтобы вам с ним познакомиться! – воскликнула Вера.

Слав ее восторга не разделял, глядел на нее исподлобья и как-то даже хмуро.

– Нрав его переменчив. Думаю, стоит дождаться, когда настроение его не будет скакать со дна до небес. Тогда и познакомимся, – и вновь принялся корпеть над чьей-то калошей.

– Ну ты чего? – насупилась Вера.

– А ты чего? – воззрился он на нее. – Сверкаешь, как ручей весенний.

– Разве же это плохо?

– Не плохо, если не похоже на помешательство. Что тебя так развеселило, Вера?

– Ну как же? По утру я открываю глаза и вижу, как прекрасна моя комната! Выхожу к отцу, а у него глаза сияют! Затем иду во двор, где краше васильков отродясь ничего не цвело, а там поляна ярких бутонов!

Слав смотрел на нее долго и хмуро.

– Никак повредилась, – заключил он. – Откуда на бедной земле взяться роскошным цветам? Они не растут из навоза, им уход нужен. Да и чтобы такие цветы посадить, деньги нужны. Помнится, ты сама говорила, что одной картошкой питаетесь, да капустным рассолом запиваете.

– Все так, но теперь все стало иначе, – и снова Веру кольнуло странное предчувствие, но быстро его она отогнала. – Пойдем со мной, раз не веришь. Сам поглядишь.

Каким бы пасмурным ни казался Слав, все же Веру он любил и на просьбу ее откликнулся. Отложив работу, он пошел за своей возлюбленной к ее дому.

И тут мы поменяем наш вектор повествования, ведь гораздо интереснее наблюдать глазами лица незаинтересованного.

Слав смотрел на свою Веру и не узнавал ее. Хоть она и раньше не обладала формами, но с последними днями совсем отощала. Платье ее, хоть и простенькое, но всегда чистое и аккуратно штопанное, превратилось в обноски. Лицо ее заострилось, и тем сильнее очертились тени на нем, чем ярче стали сверкать ее глаза. Болезненно ярко. Слав переживал за свою подругу, но боялся ранить девичье нутро неосторожным словом.

Шел он покорно, молчаливо удивляясь, как Вера не заметила, что с ее исхудавшей ноги слетел не менее прохудившийся башмак. Слав подобрал его, чтобы отдать потом. Вера же с задорным прискоком продолжала плыть впереди, словно бы и не осталась она на одну ногу босая.

Дом Веры и ее отца Слав знал хорошо. Доводилось бывать ему там, пока отец вкалывал. И помнил он хорошо, что хоть земля их и была скудна на урожай, но всегда была ухожена и избавлена от сорняков; хоть и был их забор стареньким, но все же без единой дыры или торчащего гвоздя; хоть сам дом и покосился от времени, но окна в нем всегда начищены, а шторки отутюжены. В самом же доме было скромно, но по-своему уютно, все на своих местах, для всего была полка, и ни пылинки не было в нем. Помнил Слав и хилую живность – три коровы, пара кур да старая утка. Тощие, но не утратившие животной дружелюбности.

– Идем, – поманила его Вера, сверкая воспаленными глазами.

Она тянула к нему руку, но до того Славу стало дурно, что не захотел он ее касаний. Словно смерть тянула свои костлявые пальцы.

Слав парнем был честным, потому и отбросил такие мысли. Вполне станется, что Вера сейчас в трудном положении, и весь ее внешний вид ничего более, как страшные последствия, которые мало кто может избежать. Переступив через приступ тошноты, Слав улыбнулся насилу и протянул ей свою руку.

– Чувствуешь запах? – самозабвенно восторгалась Вера. – Так цветы пахнут! Пойдем покажу!

Слав сжал зубы и кивнул. Он чувствовал запах увядания и травяной гнили, как бывает от цветов, что слишком долго стоят в тухлой воде.

Они обошли дом, ставни которого почти упирались в землю, а окна затянулись мутью. Вера громко засмеялась, и из дыры в крыше вырвалась стая потревоженных галдящих сорок. Слав промолчал, но про себя помянул о защите бога.

Слав боялся того, что собиралась показать ему Вера. По ее словам – цветущий сад, по его предчувствию – зловонный перегной.

– Где твой отец, Вера? – спросил он, отгоняя приставучих мошек и стараясь не дышать носом, но и боясь широко открывать рот. Смрад шаг от шага усиливался.

– Скот пасет, – беззаботно ответила Вера.

Славу пришлось проявить все свое мужество, чтобы промолчать, но увиденная картина лишь утвердила его в том, что любимая его, прекрасная Вера повредилась умом. И отец ее, судя по всему, тоже.

– Что же вы едите? – прикрыв рот рукавом, спросил Слав.

Грядки с картошкой – далеко еще не пригодной к употреблению – переворошены, перетоптаны, затоплены и боги знают, что еще с ними приключилось. Все, что выходило за пределы скудных картофельных грядок пересохло, одолелось паразитами и поросло буйным сорняком.

– О, так вон там у нас картофель, – охотно показала Вера туда, где в гнилостном компоте виднелась картофельная ботва. – Там морковь и кабачки, там у нас травы, чуть дальше тыквы и ягодные кустарники. Ну как тебе наше богатство? Поверил теперь? Это мы еще до моей оранжереи не дошли!

– Я бы хотел увидеть твоего отца, – выдавил Слав, уповая на то, что отец, быть может, не совсем головой отъехал.

– Отец перестал ходить на работу, теперь целыми днями коровами занимается, – улыбнулась Вера. – Отелилась парочка, он все не нарадуется.

Слав не перечил.

– Иди пока в дом, а я поищу его.

Славу страшно было отпускать безумную одну, но она уже упорхнула, напевая что-то себе под нос.

Отворив дверь в дом, Слав едва не стал жертвой упавшего косяка. Удачно успел увернуться, но быстро понял, что вреда никакого бы не было. Дерево рассохлось и превратилось в труху, упав на пол. Внутри нашелся ответ на то, чем питается его возлюбленная.

Остатки незрелых, уже сгнивших клубней лежали в грязных тарелках. Количество мух равнялось звездам на небе. Паутина сплелась не только в углах, но и по стенам и полкам. Половицы скрипели, местами провалились, обнажая темные провалы подпола.

– Идем! – Слав едва не подпрыгнул, когда в дверном проеме показалась Вера.

Совладав с постыдным желанием просто сбежать, Слав решился дознаться до истины.

– Вера, ты что, совсем за дурака меня держишь? – она ответила ему недоуменным взглядом. – Да дом же вот-вот обвалится. А эта помойка? – он взялся двумя пальцами за краешек тарелки. – Этим же отравиться можно! Неужели вы это ели?

– Что ты такое говоришь? – нахмурилась Вера. – Дом в отличном состоянии, лучше прежнего! А о моем овощном рагу еще никто так не говорил.

– Ты что, совсем не видишь? Какое тут рагу!?

– Вижу, что ты завидуешь, – надулась она. – Идем к отцу или нет? Не вздумай ему такого сказать, он терпеть не станет хамства.

– Идем, – Слав настроился решительно поговорить с отцом девушки, если, конечно, он не в еще более худшем состоянии.

Минуя зловонное поле, они вышли за изгородь, где раскинулась небольшая лужайка, а на ней маленькая заброшенная пристройка, бывшая некогда, возможно, загоном для лошадей или овец. Хоть Слав упорно не замечал поблизости пасущегося стада, Вера вела его именно к этой пристройке. Что с уверенностью Слав мог принять за реальность, так это всеобъемлющий мушиный гул. И нет, то были не слепни, что часто сопровождают скот, то были именно мухи, потому как слепни и оводы не роятся там, где на километр несет падалью.

В нескольких шагах от пристройки Вера остановилась, уперла руки в бока и устремила взгляд вдаль.

– Ну, как тебе наши красавицы? – поинтересовалась она, кивая на поляну.

Слав едва сдержал рвотный позыв. Он вообще едва сдерживался в целом.

– Да как же так, Вера? – пропыхтел он, закрывая лицо руками. – Что же с тобой сталось?

– Я не зазналась! – ответила она. – Можешь ты просто порадоваться за меня и моего отца?

– Чему я должен радоваться, Вера? – простонал он.

– Да вот хотя бы коровам! Гляди какие упитанные, – она махнула рукой. – А вон теленочки, погляди какие они милые. Однажды и у нас будут детки, такие же хорошенькие!

Рвота подступила к самым гландам, Слав с трудом смог удержать содержимое внутри. Он убрал руки от лица и посмотрел туда, куда упрямо указывала Вера, в надежде, что все же этот он помешался, а не она.

– Хорошие, упитанные. Наши, – любовно бормотала Вера.

Три полуистлевшие туши с обнажившимися черепами, в которых кишели белые личинки, зловонили под палящим солнцем.

– А где бараны? – отупело спросил Слав.

Вера охотно указала чуть в сторону. И как он сам не заметил стаю ворон, с кусками почерневшего мяса во рту?

– Где же отец, Вера? – спросил он с отчаянием. Все же выходило так, что и отец ее помешался.

– Да вон же, – она повернулась и зашла за угол пристройки. Слав нетвердым шагом прошел за ней. – Папочка, познакомься, это мой Слав. Слав, это мой отец, почтенный Игнат.

Слав обмер, позеленел, пошатнулся, побледнел, когда его возлюбленная Вера присела возле своего отца и поцеловала его в щеку, чуть выше дыры лопнувшей кожи, обнажившей сколотые зубы.

Почтенный Игнат сидел, прислонившись спиной к пристройке, вытянув ноги и раскинув руки в стороны. Он давно уже так сидел.

– Папа днями напролет пасет скот, – пояснила Вера. – Хочет, чтобы к зиме они хорошенько набрали весу.

– Вера, – сипло произнес Слав, – неужели ты правда не видишь, что твой отец мертв?

– Что ты такое несешь!? – взвилась Вера. Но по ее рукам, с нежностью обхватившим шею отца, он понимал, что она действительно этого не видит и не понимает. – Хватит с меня, завистник! Убирайся прочь! Чтобы духу твоего здесь не было! Нам с отцом и вдвоем хорошо!

Слав попятился, не сводя взгляда с иссохшей мертвой руки, средь пальцев которой все еще держался прут. Не в силах больше бороться с собой, он бросился с поля со всех ног, беря круто в сторону, чтобы миновать гнилой участок и ветхий дом, наполненный мухами.

И все же, пробегая мимо, успел он увидеть, как в мутном окне что-то сверкнуло. Нечто чуждое этому сгнившему месту, переливающиеся стеклянными гранями в цветах лунного камня.

Что стало с Верой? Когда и через три недели почтенный Игнат не явился на работу, пришли по его душу товарищи, дабы узнать, отчего старик забросил работу. Пришли они и первым их желанием было спалить дом. Все же решились проверить, убедиться. Вошли они, порыскали и нашли Игната, уложенного в постель с бережно подоткнутым одеялом. Правда от Игната остались лишь кости. Дочка же его, молоденькая Вера, нашлась на участке, где некогда цвели васильки, что угадывалось по засохшим синим лепесточкам. В скрюченных руках, поддернутых разложением, девушка сжимала чудную посудину, по всем признакам явно дорогую.

Такой красивой оказалась вещица, что кто-то из товарищей под шумок умыкнул ее себе.

***

– Занятно, – комментируя я, но от покупки отказываюсь. – Старательно ограждаю себя от лишнего хлама. Не люблю в доме пылесборники.

Торговец удрученно качает головой, но быстро переключается на нового покупателя, более в его глазах перспективного.

Довелось мне уже положить глаз на книги в самом начале рынка, но тут уже совсем другая история. Настоящий антик! Поправляю шляпу и с пробудившимся одушевлением ныряю в мир пыльных корешков, кожаных переплетов, пожелтевших страниц и выцветших чернил.

– В рукописях, может, есть душа, но слез проливать над ними нельзя – чернила легко растворяются в воде! – тут же встречает меня престарелых лет мужчина, поправляя пенсе на горбатом носу. – Добро пожаловать в дом печатных изданий. Что-то ищите?

– Нечто особенное, – отвечаю, оглядывая уходящие в небо бесконечные стеллажи с древними книгами.

– Здесь все особенное, – заверяет книготорговец.

Перевожу на него взгляд и не могу понять, что же меня так смущает. То ли его идеальный вид идеального дедушки из идеального мира, с этими его белыми пушистыми усами и вычесанной бородкой, или же сверкающие маленькие глазки, что хищно следят за каждым моим движением вертикальным зрачком.

– Что посоветуете? – осведомляюсь я, прохаживаясь вдоль стеллажей.

Снаружи лавка выглядит обычным павильоном, которых уйма на барахолке. Зайдя же внутрь, оказываешься в другом измерении – полки уходят ввысь, теряясь в облачном сумраке, коридоры шкафов образуют лабиринт, за поворотами которого реет прохладная мгла, манящая своей неизвестностью. Стойка же, за которой обретался сам книготорговец, оборудована милым светильником в форме кувшинки, золоченым звоночком и пером в чернильнице. Упоительная картина. Сам же книготорговец в красной атласной жилетке, с продетой в петлицу золотой цепочкой часов, стоит и улыбается. Но что-то в нем не так.

– Чем интересуетесь? – уточняет торговец.

– Реальностью.

– Тогда обратите внимание на этот стенд, – не выходя из-за стойки, он указывает ладонью на полку с бархатными корешками. – Дневники исследователей времен эпохи отрицания божественного.

Вытаскиваю одну из книг и раскрываю на случайной странице. Рукописной, вопреки пышным заверением книготорговца, но до простим ему это.

Сказание девятое: «Не по-божески это»

То была эпоха темная, беспроглядная, напитанная безнадежностью и азартом первооткрывателей. Отчего-то людям в то время мнилось, что они могут стать чем-то большим, чем просто прожигатели жизни. Однако же Лирин не осуждал этих людей, более того, даже отчасти понимал. Легко верить в богов, когда ты с ними на короткой ноге и чуть ли не ежедневно поддерживаешь переписку. Гораздо сложнее, когда боги для тебя недосягаемы и невидимы.

Богов существовало восемь, и уж точно каждый мог выбрать себе какого-нибудь по душе. Никто не навязывал выбор, не принуждал и уж тем более не карал за почитание того или иного. Люди же решили пойти наперекор вообще всему и, быть может, от такого большого выбора решили не выбирать никого.

Насколько Лирин был в курсе и насколько его знания отвечали современным течениям, то почиталось восемь основных божеств без учета богов локальных, обосновавшихся в отдельных провинциях. И к нынешнему пантеону относили следующих персонажей: Богиня Жизни и плодородия, она же Богиня Времен года, Бог Смерти и жатвы, Бог Судьбы и рока, Богиня Случайного провидения и ее брат Бог Неизбежного, Бог-творец, родитель остальных божеств и Богиня-созерцательница, родительница божеств, и Бог Разрушений и войны, тот, кто мог стать прародителем, но от затеи этой отрекся.

Кого же выбрали эти люди? Никого, чтоб им век света не видать! Могли бы, в крайнем случае, вернуться в старым, иначе говоря, Иным богам. Те хоть и приверженцы старых порядков, но все же лучше, чем совсем ничего.

Лирин и еще девять его товарищей сидели в засаде, затаившись среди наметенных сугробов. Всего в каких-то десяти метрах от них, скрывшись под снежной шапкой, вытянулся одноэтажный дом, глазеющий на мир черными провалами окон. Стоило бы выбрать место для наблюдения еще подальше, но да разошедшийся снегопад ухудшал обзор даже ангелам.

– Ну и несет, – вздохнул рядом сослуживец, кажется, Виэль. – Давно такого снегопада не видел.

– В прошлом десятилетии был, – отозвался Лирин.

Что сказать, понятие времени у ангелов сугубо свое.

– А, точно, я и забыл, – шмыгнул носом Виэль.

Сведя огромные крылья над головой, отлично сливающиеся со снежным покровом, Лирин наблюдал за происходящим за окнами. Там, переходя на суетливый бег, сновали люди. Они то и дело врезались друг в друга, роняли какие-то бумаги, махали руками и нервно одергивали лацканы своих белых халатов. Люди такие суматошные. А если еще, не дай боги, одарены даром колдовства, то и вовсе становятся неугомонными.

Белый снег, белые крылья ангелов, белые халаты людей. Все кругом обелело.

– Чего мы ждем? – Виэль заметно трясся от нетерпения.

– Мы ждем ночи, – Лирин смерил его тяжелым взглядом.

– Зачем?

– Люди спят ночью.

Крылась ли во всем этом сакральная магия белого, но с наступлением ночи небо разъяснилось, а выпавший мягкий снег сделался белее прежнего под ярким светом луны.

Лирин поднялся, предусмотрительно оглядевшись. Убедившись, что вокруг никого, махнул своими крыльями, стряхивая снег с себя и со своих товарищей.

– Совет, – сказал Лирин.

Восемь пар ангельских глаз со всем вниманием смотрели на него. Девятая пара же самозабвенно гоняла во рту смолу, да лепила снежки.

– Малин, – обратился Лирин, – соберись. Ты на задании.

– Да все же уже обсудили, – Малин запустила в него снежком и улыбнулась.

На лицо ей можно было дать человеческих шестнадцать лет, но если спросить ее, во что она была одета на момент создания мира, она уверенно ответит, что та сиреневая тога не подходила ей по цвету глаз и потому не стоит вспоминать этот кошмар.

– Ну повтори, – насупился Лирин, не любивший, когда подрывали его авторитет недавно назначенного командира.

– В том здании, – ангел кивнула на одноэтажный барак, – кучка людей, отринувших богов и нашедших смысл жизни в противоестественном. Они издеваются над слабыми особями, надеясь сделать их совершеннее. Кстати, какой именно из богов возмутился? Ну ковыряются там себе люди, и свет с ними.

– Мы должны оберегать завещанные нам души! – высокопарно отозвался Данаэль, самый чопорный из отряда. – Эти люди губят свои души.

– Бог Разрушения, – ответил на вопрос Лирин. На недоуменный взгляд Малин пояснил: – Ему не нравится, что кто-то кого-то губит без его участия. И не в его славу. Он крайне тщеславный, вы не находите?

– Харас вообще странный, – согласилась Малин. – В чем прелесть разрушений? Потом же заново все созидать. Круговорот бессмыслицы. В общем, наша задача ворваться в то здание и воздать по заслугам отступникам.

– Не поминай этого сумасброда всуе, – проворчал Данаэль. – С него станется вмешаться в неподходящий момент и все нам испортить, пусть бы и сам стал зачинщиком этого задания.

– Как-то очень скупо ты пересказала наш план, – фыркнул Виэль.

– Емко! – воздела палец Малин. – И с главной сутью.

– Короче говоря, – вздохнул Лирин, – нам надо войти и освободить всех подопытных. А тех, что учинили все это безобразие, препроводим на беседу. Данаэль, твоя задача хорошенько втолковать им, что боги недовольны. И да, не упоминай, что только одному богу было до этого всего дело. Боюсь, иначе они могут понять все превратно. Не стоит лишний раз увеличивать паству Хараса. Он потом зазнается и покоя всем не даст.

– Есть, капитан! – отчеканил Данаэль.

– Ну и как водится, – Лирин размял плечи, – кровь не проливаем, жизни не лишаем и не сквернословим. Все ясно? На все у нас полчаса. Вперед!

Лирин солдатом слыл бывалым и многое на своем веку повидавшим. Родился он еще во времена сопряжения трех из десяти миров, что, в переводе на доступный язык, означало очень и очень давно. Знавал он и распри внутри Небесных Чертогов, когда совестливый ангел шел на миролюбивого ангела, помнил и бесчисленные войны ангелов и демонов, однако же люди своей извращенностью поражали его всегда. Считалось, что все самое темное люди взяли от демонов, Лирин же, как и многие другие ангелы, считал, что это демоны научились многому у людей. Черные Боги и потомки их демоны, именующиеся также Черными Богами, никогда бы такой ереси не признали, но да факт оставался фактом – люди легко могли дать фору даже самым жестоким демонам.

Здание, казалось, было погружено в глубокий сон. Размеренная тишина разбавлялась ритмичным писком, шуршанием резины и боги знают какими еще звуками. Полумрак не мешал ангелам ступать легко и свободно, ведь глаза их отлично видели и даже если бы в окна не пробивался лунный свет, никто из них бы и не споткнулся. Идя бесшумно, крадучись, десять ангелов тянулись друг за другом, разглядывая обстановку.

По левую руку – окна, по правую – закрытые комнаты. Лирин шел впереди и первым заметил незапертую дверь.

Определенно это был человек. Да, точно. У него было человеческое лицо. Потерянное немного, отрешенное, как иначе называлось – обращенное к богам. Человек топтался посреди неосвещенной комнаты, медленно вращаясь вокруг своей оси, одну руку поджав к груди, второй сминая полы своей ночной сорочки. Руки?

Лирин махнул рукой, приказывая своим ангелам продолжать идти. Сам же сделал шаг, остановившись на пороге комнаты. Вглядывался в темноту и уже начал сетовать на то, что не такое уж идеальное у него зрение. Быть может, люди научились дурачить ангелов?

Руки человека находились в постоянном движении, но не человек ими шевелил. Они подергивались в непрекращающихся конвульсиях, кожа то и дело бугрилась, словно бы нечто живое скользило под ней. Пальцы спазматически принимали причудливые формы, игнорируя наличие у себя суставов.

Лирин сделал шаг, переступил порог. Он поднял вверх ладонь и от нее по комнате распространился мягкий свет. Это должно успокоить человека, расположить дружелюбно и показать, что сам ангел не враг. Человек стоял, не пугаясь и не нападая. Смотрел на богов.

– Как тебя зовут? – мягко спросил Лирин.

Подойдя ближе, он убедился, что со зрением у него все хорошо, да и люди не научились дурачить высшие силы. Дело было в том, что руки человека сминали не перед рубашки, как должно было быть, а спину. Человек стоял спиной к Лирину, но руки, о свет, вот же эти руки перед ним!

Они никак не могли принадлежать ему. Пусть и росли из плечевого сустава, хоть и задом наперед. Осветив их, Лирин невольно сглотнул. Кожа темная, шершавая, бугристая, сочащаяся сукровицей и лоснящаяся от этого. Пальцы длинные, острые, с выступающими костяшками суставов, однако же подвижные, словно черви.

– Лирин! – шикнула Малин, остановившись в дверном проеме. – Отошел бы от этого исчадия.

Машинально кивнув, Лирин попятился. Человек стоял, словно и не было в его комнате непрошеных гостей.

– Что это за бес? – прошептала Малин, утаскивая Лирина подальше.

– Хрен его знает, – сипло ответил он.

– Не сквернословьте! – осадил их Данаэль.

– Место просто срань, – еще тише сказала Малин, непрестанно оглядываясь. – Жутко до дрожи в коленях. А ведь и нет здесь ничего такого. Даже в демонских темницах мне не было настолько не по себе.

– Люди, – протянул Лирин.

– Выпьем по возвращении пару литров сомы? – уличила она момент для интригующей улыбки.

– Выпьем, – охотно выпалил он, и на душе стало чуточку теплее.

Остановилась идущая впереди Лаваэль, заприметив, по всей видимости, еще одну открытую дверь и нечто за ее порогом.

– Не входить! – зашипел Лирин, но любознательная ангел уже приблизилась к порогу.

Рука ли, щупальце или боги знает что еще, обвило женщину, затащив ее в комнату. Хрустнули кости, запоздало раздался сдавленный крик. Все произошло быстро даже для ангельского взгляда, но все же каждый заметил, как от мощного притяжения затылок и пятки ангела соприкоснулись, прежде чем пропасть из виду.

– Стоять на месте! – громче зашипел Лирин, сам с трудом удерживая себя от порыва пойти на выручку.

– Что за хрень!? – Малин зажала ладонью рот.

– Ни шагу дальше! – предостерег Лирин. – Ты! Вернись назад и закрой ту дверь, что мы прошли.

Оказавшийся в самом конце отряда ангел кивнул, отходя назад и запирая комнату с существом со странными руками.

– Ты! – Лирин кивнул стоящему ближе всех к злополучной двери, где секунду назад исчезла Лаваэль. – Закрой дверь, – раздельно сказал он. – Осторожно, быстро, тихо.

Ангел кивнул, но не сказать, что с особым воодушевлением.

Известен ли был ангелам страх или же их взращивали как покорных безэмоциональных воинов света? Конечно же, они боялись. За свою жизнь, за жизнь своих друзей. Ангелы были живыми и умирали они так же, как и живые, хоть и могли порой выдерживать большее. Оставалось надеяться, что Лаваэль умерла быстро.

– Я пойду впереди, вы за мной. Двери не открывать, не заглядывать, – отчеканил Лирин. – Идем осторожно, быстро, тихо.

Проходя мимо той самой комнаты, без препятствий запертой, он услышал какое-то утробное, злое чавканье. Испытав мимолетный суеверный страх, оглянулся на того, кому приказал закрыть дверь. Подбородок парня заметно подрагивал, лицо же его приобрело зеленоватый оттенок.

– Идем по двое, плечом к плечу, – скомандовал Лирин. – Ты, вставай слева от меня. Как зовут?

– Раин, капитан.

– Сколько тебе лет? – Лирин продолжил идти, глядя на синюю стену справа от себя и череду светлых дверей.

– Восемьсот пятьдесят три, – ответил парень, чуть заикаясь.

– Молодой, – вздохнул Лирин. – И как тебя угораздило ко мне попасть?

– Сам решил.

– Ну и тупой же ты, Раин, – фыркнул Лирин. – Тебе разве не говорили, чем занимается мой отряд?

– Говорили, – в голос вернулась твердость. – Но разве даже вы можете сказать, что такое видите каждый день?

Лирин повел плечами, предпочитая промолчать, нежели врать или высасывать красивый ответ из пальца. Его отряд – особое подразделение ликвидации – чаще совершал вылазки в окраины Преддверия Бездны или же на земли, где демоны незаконно обосновались с явно враждебными намерениями. С людьми Лирин взаимодействовал крайне редко, можно сказать, почти никогда. Но началась другая эпоха, более жестокая и изобретательная. Как-то незаметно демоны отошли на второй план. Наверное, происходящее в мире заставляло их в уважении снять шляпы и открыть свои самые лучшие вина, пестуя людскую жестокость.

– Хозяева этого заведения должны быть в конце здания, – проговорил Лирин, краем глаза замечая, что очередная дверь приоткрыта.

Протянул руку и тихо закрыл ее от греха подальше.

– Восемь. Их должно быть восемь человек, – договорил Лирин.

– Целых восемь на эту коробку? – удивился его напарник.

– Они люди, – вздохнул он. – Не путай с демонами.

– Это сложно.

Они почти дошли до поворота, за которым, как они знали, располагались комнаты начальствующих, когда позади раздался резкий вскрик, а следом еще один.

Лирин повернулся, но тут же закрыл голову – ближайшее к нему окно осыпалось осколками, разрезая лицо. Закричал Раин, оказавшись к окну ближе. А ведь Лирин надеялся, что у окон безопаснее всего.

Дернулся вправо, вперед, но снова пришлось обернуться – чьи-то руки легли на плечи и направили яркий луч света прямо в глаза, ослепляя. Лирин взмахнул руками, выбросил вперед руку, выбивая проклятый фонарь. Рядом слышалась возня, кто-то впереди под его рукой глухо застонал. Наконец проморгался и слепота отступила, оставив после себя болезненное жжение. Убедившись, что перед ним больше никого нет, повернулся к своим.

Из девяти ангелов на ногах остались шестеро. Не успел Лирин отдать какой-либо приказ, как в голове треснуло, перед глазами расплылись цветастые круги. Все, что он смог увидеть в какофонии видений – бледные лица товарищей и змеиный клубок черных конечностей.

Лирин ощутил себя растянутым в горизонтальном положении и под наклоном. Тело сковано тугими ремнями. Голова раскалывается, болят глаза. Слепо моргая, он с трудом повернул шею.

Темное помещение, яркие прожекторы выхватывают из темноты лишь силуэты. Вот над ним наклоняется лицо с бесстрастным взглядом. Глядит на него, изучает. Приподнимает ему веки, задумчиво поджимает свои губы, сухо кивает. Лирин хочет что-то сказать, но язык упирается во что-то твердое и холодное. Между зубов у него палка, прилаженная к голове тонкими ремешками. Дернулся, но кожа болезненно отозвалась на тугие ремни. Лирина охватывает приступ паники, он дергается, прикладывая все силы. Лицо заинтересованно глядит на его потуги, снисходительно улыбается.

– Ну-ну, дружок, – говорит лицо.

Мужчине ли оно принадлежало, женщине, старику или молодому человеку – не понять, слишком сильно слепит свет прожектора. Дыхание незнакомца смешивается с запахом стерильности, иссушающей слизистую носа.

– Не дергайся ты так, – посоветовало лицо. – Уже все кончилось.

Лирин выпучил глаза, замычал что есть мочи. По подбородку потекла слюна, смешиваясь с кровью поврежденных десен. Цокая и вздыхая, лицо удаляется, и ангел наконец может разглядеть обстановку. Он сразу же обмяк всем телом.

По правую руку от него три стула. На каждом из них, опустив головы, сидели его товарищи. Данаэль, Раин и Ниниэль. На первый взгляд невредимые, только без сознания. Сразу за ними еще один стол, стоящий также под углом к полу. На столе, обмотанная простыней и удерживаемая ремнями Ладоэль. Лирин узнал ее по длинным золотистым волосам, свисающим с края стола мерцающим полотном. И тоже как будто невредимая.

Лирин повернул голову и глухо застонал, забился в отчаянной попытке вырваться. Пусть четверо из девяти его товарищей казались не тронутыми, но от одного вида Малин легко догадаться, что вряд ли их миновала подобная участь. Просто по ним пока это было незаметно.

Малин распяли на стене, руки ее прикованы над головой, поверх тонких запястий проклятые ремни. Ноги зафиксированы в полуметре над полом. Голова ее безвольно повисла, покоясь на полу. Да, именно так. Лирин заорал так, что вздулись вены на висках. Шея Малин, такая изящная и тонкая, некогда с белоснежной кожей, вытянулась, как туловище змеи. Почерневшая, безобразно удлинившаяся, ставшая длиннее всего тела. Лирин опустил глаза, вглядываясь в лицо своей соратницы. Оно было прежним. Более того, Малин смотрела на него взглядом, полным боли и страха. В синих глазах блестели слезы.

– Лирин, – несвойственным ей голосом произнесла она. Скрипящим, дрожащим, жалобным.

На жуткой шее билась жилка. Живая, она все еще была живая. Проклятие, сглаз, порча, что это такое!?

– Ли-рин, – сдавленно повторила Малин, не сводя с него проникновенного взгляда. – Выпьем … после … сомы?

Из глаз у него потекли слезы. Ангелы чутко реагируют на магию, они буквально видят ее полупрозрачное сияние. То, что сделали с Малин, не было результатом колдовства. Ни капли магии.

Застонал на своем стуле Раин. Поднял голову, морщась от яркого света. Но лицо ему заменяла черная маска.

Лирин не хотел верить своим глазам, зажмурился, взмолился, чтобы прогнать видение. Снова открыл глаза и обреченно уронил голову на стол, ударившись затылком.

Лицо Раина превратилось в чернеющее, лоснящееся от сукровицы полотно. Карие глаза – единственное, что напоминало об ангеле. Ряд некогда ровных, белоснежных зубов стал частоколом острых игл, у основания которых в деснах блестела металлическая леска. Ему просто вшили этот ужас.

Шевельнулся белый кокон, блеснули блики на золотистых волосах. Ткань простыни треснула и со стола свесилась рука. Лапа. Чудовищная конечность. Темная кожа, неестественные мышечные бугры, длинные пальцы, завершающиеся не ногтями, но острыми длинными суставами, обтянутыми пергаментом кожи.

Лирина оставили все силы. Он вновь повернулся к Малин, встретившись с ней взглядом. Сколько времени прошло? Как долго они здесь, что эти уроды успели сотворить такое с его товарищами? С ангелами, чья сила превосходит человеческую. Как они смогли схватить всех? Или, может быть, не всех?

Лирин видел лишь пятерых, еще четверо, если остались в живых, возможно, смогли сбежать. Если свет будет милосерден, их спасут.

В себе ангел не чувствовал никаких изменений. Он смог разглядеть свои руки – они были прежние. Увидел свое отражение в стеклянных панелях на потолке – и лицо осталось неизменным. Пошевелил ногами, но вроде и они соответствовали привычному. Может, до него еще не успели добраться?

– Удивительные вы существа, – подало голос лицо, кружа вокруг стола, как мертвый гриф. – Такие выносливые, сильные. У вас хороший генофонд. Рост, мускулатура, внутренние органы, обмен веществ, устойчивость к болезням, рефлексы. Целое поле для исследования.

Лирин молился. Он не был самым преданным жителем Небесных Чертогов. Как и многие рожденные с нимбом, он знал гораздо больше об устройстве мира, а потому не питал иллюзий на предмет божьего помысла. Он знал, что боги часто остаются равнодушными, знал, что небольшую роль они играют в жизни человека. Они лишь наблюдатели, по настроению раздающие милость или кару. Но сейчас он молился так неистово, как никогда.

«Родитель мой, созерцательница моя, протяни руку свою», – повторял он про себя, заглушая сухой, каркающий голос человека.

– Мне несказанно повезло, – продолжало лицо. – Сами пришли, даже отправлять за вами никого не пришлось. Наверное, у тебя есть вопросы?

Лицо наклонилось вправо, затем влево, а после протянуло руки и вынуло кляп изо рта ангела. Молчаливая молитва ангела прервалась:

– Я убью тебя, я убью тебя, я вырву твой гнилой язык, оторву руки и ноги, – зачастил Лирин, и слюна смешивалась с сыплющимися проклятиями. – Ты пожалеешь, что родился на этот свет.

– Ну-ну, – усмехнулось лицо. – А характер, какой у вас характер! Все как один сражаетесь, даже когда все очевидно. А ведь вас считают самыми благодетельными. Кроткими, послушными. А вы вот какие, зубы показываете.

– Ты захлебнешься своей кровью, – не слышал его Лирин, продолжая свою мантру. – Ты не сможешь ни есть, ни пить, ни дышать, только проклинать этот белый свет, но и во тьме ты не найдешь облегчения.

– Вот кого породили боги, в которых вы заставляете нас верить. Но что же помогло нам одолеть вас, захватить в свой плен? Думаешь, колдовство? Покровительство ваших богов? Нет, знания. Только знания! – лицо затряслось в страстном воодушевлении. – Это знания, ангел. Сила разума! Наука!

– Что ты с ними сделал, мразь? – Лирин уставился на лицо, но не видел в нем ни капли человечности. – Что ты сделал!? – ангел сотрясался всем телом, заставляя стол гулко грохотать.

– Провел исследования, – улыбнулось лицо, игнорируя его потуги, – воспроизвел пару экспериментов, кое-что усовершенствовал. У этого есть название. Это, нимбоносный друг мой, алхимия. Эволюция, совершенство, шаг в будущее! Я создаю новое, улучшенное, непревзойденное! Скоро и ты почувствуешь, как станешь лучше.

– Что ты собираешься со мной сделать? – Лирин дернулся, упираясь в ремни.

– Собираюсь? Оставить на пару часов. Советую поспать, – отозвалось лицо. – Но ты, наверное, хотел знать, что я уже сделал с тобой?

Лирин похолодел. Сердце билось до опасного часто, норовя выскочить из груди и болезненно отзываясь в висках. Его бросило в жар, в холод, в слабость.

– Поспи, нимбоносный, – улыбнулось лицо. – Скоро сам все узнаешь.

Лицо ушло. Лирин лежал, слепо глядя в стеклянный потолок. Он слышал стоны Ладоэль, глухое бормотание Раина, свистящие дыхание Малин. Малин …

– Малин, – прошептал Лирин. – Малин, ты слышишь меня?

– Лирин, – ответила Малин. – Лирин. После … сомы?

Лирин не смог сдержать прорвавшегося рыдания, перешедшего в скулеж. Его разбивало отчаяние, боль, раскаяние за то, что завел своих товарищей в эту бездну извращенного человеческого ума.

– Я вытащу нас, – заверил он, извиваясь на столе и стесывая кожу под ремнями. – Вытащу.

– Убей, – услышал он тихий голос, некогда напоминающий пенье птиц. – Убей … пожалуйста.

Лирин обернулся, встретившись взглядом с Ладоэль. Один глаз ее заплыл кровью, другой наполнился ужасом.

– Мне больно, – сказала она. – Больно. Убей.

Каждое слово давалось с трудом, слетая с губ с каплями крови.

– Убей, – вторил ей Данаэль. – И пусть будет проклят Бог, из-за которого мы оказались здесь. И люди, что его отринули.

Он чуть пошевелился, стул под ним скрипнул. Поднял лицо и на грудь его упал свет лампы. Бурое пятно растянулось на гладкой коже. Оно выгибалось, натягивая темный пергамент, вшитый серебристой нитью. Сердце билось под этим пятном, несоразмерно огромное, округлое. Из швов сочилась кровь.

– Убей, – сказал Раин, глядя на Лирина воспаленными глазами. – Мое лицо, что-то с ним не так.

Лирин задергался, закричал во все горло. Ремни наконец поддались. Выломалась пряжка, затрещал стол, посыпалась кожаная бахрома пут. Исступленно молотя ногами, он рвал ремни, чувствуя небывалый прилив сил. Он и не подозревал, что их в нем было столько.

Соскочил со стола и заметался из стороны в сторону. Его шатало, он не знал, к кому первому прийти на помощь.

– Убей, убей, убей, – зашелестели с мольбой голоса его друзей. – Больно, как мне больно!

Растерев по лицу слезы, Лирин опустился на колени перед Малин. Протянул дрожащие руки, осторожно обхватил ладонями ее лицо. Такое холодное, с безучастными глазами. Лицо, обращенное к богам.

– Лирин, – прошептала она.

– Малин, – слезы сдавили горло, засвербело в носу. – Прости меня, прости меня, Малин.

– Выпьем … после?

– Конечно, конечно, – прошептал он, с опаской приподнимая ее голову.

Эластичная шея позволила прижать голову Малин к своей груди. Лирин старался не смотреть, как пульсирует жилка под темной кожей. Он поглаживал спутанные волосы, пытаясь так успокоить, расслабить Малин.

– Прости меня, – повторял он. – Встретимся в Небесных Чертогах.

Он обхватил шею под затылком и сдавил. Малин засипела, задергались в судорогах прикованные ноги, сжались в спазме пальцы рук. Шея пришла в движение, как волна, норовя собраться в кольца. Лирин отвернулся, чтобы не видеть этого.

– Ли … рин, – Малин захрипела.

Кисти безвольно повисли, шея тяжелым червем припала к полу. Лирин осторожно положил голову Малин и встал.

– Раин, – он наклонился перед товарищем, со смесью отвращения и сострадания глядя на его лицо.

– Плохо, да? – проговорил Раин. – Я чувствую, что что-то не так. Не только лицо. Внутри, внутри что-то не так. Я сам себе не принадлежу. Я чужой в этом теле. Что-то теснит меня. Скажи, капитан, ты каждый день с таким сталкиваешься?

– Раин, – Лирин сглотнул, закрыл глаза.

– Убей меня, капитан, – попросил Раин без тени злобы или обиды. – Я чувствую, мне нельзя жить. Нельзя жить тому, что внутри меня.

Ангел обошел товарища, остановился за его спиной. Крепкие руки обхватили шею, прижав затылок к груди.

– Прости меня, пожалуйста, прости.

Раин не сопротивлялся. Покорно опустил плечи и коротко кивнул. На предплечье Лирина упали горячие, крупные капли. Слезы, то были слезы ангела. Его товарища, вынужденного умереть от рук своего капитана.

– Не сомневайся, – сказала Ладоэль сурово.

Ее губы дрожали, глаза лихорадочно блестели.

– Так правильно. Мы все оплошали. Это наша расплата. Рано или поздно это должно было случиться. Ты должен это сделать, Лирин, ради нас. Ради всего света должен.

– Как же так, – простонал Лирин.

– Не задавай вопросов. Делай, – она перевела взгляд на потолок, примиряясь со своей участью. – Сделай это. Это мое последнее желание. Избавь меня от боли. Я, Ладоэль Дарин, ангел Небесных Чертогов, рожденная на пятом небе, прошу тебя избавить меня от боли. Я отпускаю тебе грех, не держу на тебя злобы и обиды. Делай, Лирин. Осторожно, быстро и тихо.

– Спасибо, – выдавил Лирин.

Ладоэль всегда была серьезной, решительной, смелой. Не изменила она себе и в это мгновение. Отличный боец, непревзойденный товарищ.

Он вышел в коридор, не видя перед собой ничего. За дверью оказалось двое человек. Руки ангела уже были в крови, и как к ним добавилось еще, он даже не заметил. Он просто шел, зная, что должен заставить их расплатиться.

Сила росла с каждым его шагом. Как и уверенность, как и отчаяние. Лирин не знал сколько прошло времени, все слилось в один кошмарный миг.

Он опомнился на белоснежным снегу под серым маревом неба, сквозь тучи которого не пробивалось солнце. Но оно было, настал новый день. Белый снег вокруг него окрасился в красный, разбавляя белоснежную утопию.

Позади темнели провалы окон одноэтажного барака. Хлопьями повалил снег. Лирин с трудом встал и побрел вперед.

***

– Это точно журналы исследователей? – задумчиво хмыкая, уточняю я. – Похоже на дневники ангела Небесных Чертогов.

– Совершенно точно, – тонко улыбается книготорговец. – Вы держите в руках лишь первую книгу и ознакомились только с началом истории, а ее четыре тома. Хотите приобрести коллекцию? Могу сделать скидку.

– Интересно, – повторяю я, чувствуя накатившую на меня меланхолию. – Эта реальность мне не нравится. Можно другую? – спрашиваю, желая сбросить с себя наваждение. – Порадостней.

– Конечно, – любезно кивает мужчина. – Взгляните на полку повыше.

Читаю корешки: «Судный день», «Любовь за гробом», «Ни разу и навечно».

– И это все о реальности? – недоверчиво уточняю.

– О да! О реальной любви.

Недолго размышляю и вытаскиваю книгу с названием «Любовь за гробом». Душе моей требовалась капля розовой любви и надежды.

Открываю первую страницу и пробегаюсь глазами по слову автора: «История реальная, все совпадения – не совпадение».

Что же, стоит прочесть хотя бы аннотацию.

Сказание десятое: «Двуместный гроб»

В поселке, где день порой длился несколько месяцев кряду ровно так же, как и ночь месяцы последующие, жила девушка, что красотой блистала и днем, и ночью. Не только лицом она вышла, но и характером тоже – добрая и покладистая, будущая добрая жена верному супругу.

Пророчили девице благополучный союз. Родители уже потерялись среди кандидатов – ни много ни мало, а среди них: сын старосты, мельник собственной персоной да заезжий купец из большого города. Все никак не могли родители решить, какой же из претендентов наиболее перспективен для их дочки.

– Но матушка, я ведь никого из них не люблю!

– Не в любви дело, доченька, – отзывалась матушка.

– Но разве не любишь ты моего папеньку?

– Пообвыклась. И ты так же сделаешь и тем скорее обвыкнешься, чем богаче будет убран твой дом.

Не стала девица говорить, что сердце ее давно уже занято, боясь огорчить матушку. Вместо этого она наскоро собралась да вышла из дома.

– Хотят меня замуж выдать, Анар, – вздыхала она.

– Так я приду просить твоей руки, Адда! – не расстроился парень, что лицом хоть и не был первым красавцем, но по глазам заметно было, насколько сердце его доброе и любящее.

– Родители ищут женихов среди богачей, разве можешь ты что-то им предложить?

– У меня есть то, что ценнее всех денег! – Анар встал на одно колено, сжав в руках ладони Адды. – Обещание, что любить тебя буду до гроба и дальше, что никогда не обижу и будут верен тебе так, как верно наступает ночь после дня.

Адда улыбнулась, тронутая его словами, но глаза ее остались печальными.

– Мне этого хватит, но, боюсь, для родителей этого будет недостаточно.

– Я все же рискну!

И пошел Анар свататься к родителям Адды, оставив свою возлюбленную одну в их тайном месте у колодца, наказав ждать его возвращения.

Шел час, второй, третий. Адда начала беспокоиться – жених все не возвращался. Время близилось к ужину, ей необходимо было возвращаться домой, но да нарушить слово, данное возлюбленному, значило предать его. Адда осталась ждать, рискнув навлечь на себя недовольство родителей.

Но отчего он не возвращался? Неужто родители так тепло его приняли, что решили сразу обговорить их женитьбу? Почему тогда за ней не послали? А может, Анар струсил, сбежал, так и не дойдя до ее дома, обдурил, заставив ее беспокойно топтаться на месте? Нет, ее Анар не мог так с ней поступить.

Анар и Адда знали друг друга с самого детства. Еще едва научившись ходить, они уже были вместе. И едва научившись говорить, они дали друг другу зарок, что всегда будут вместе.

Ночь не наступала, но часы клонились к полуночи. Адда продрогла, несмотря на летний зной. Ее одолели комары и косые взгляды проходивших мимо пастухов, загоняющих скот по домам. Девица готова была и ночь тут провести и следующие утро, но по душу ее пришел отец.

– Мы с матерью места себе не находим! – окликнул он ее. – Почему домой не идешь?

– Ты один? А где же Анар? – испуганно спросила Адда.

Отец нахмурился, озадачился, уперев руки в бока.

– Тот пацан, что жениться на тебе хотел? – уточнил он. – Да увидал приезжую внучку доярки Марии, да на полуслове окончил наш разговор. Ушел твой Анар, увелся дояркиной внучкой.

– Да не может быть! – воскликнула Адда, чувствуя, как заболело ее сердце.

– Как есть говорю. Неужели отцу не веришь? Увели, как теленка, крепкой доярской рукой.

Земля ушла у девицы из-под ног, и, если бы не чуткие руки отца, быть ей на холодной земле.

– Идем, дорогая, – причитал отец. – Так бывает, милая. Ну ничего, кого лучше найдешь. Этот Анар неровня тебе. Погорюй да забудь о нем.

Адда последний раз оглянулась на колодец, у которого случился ее первый поцелуй, у которого прозвучали первые слова любви, у которого не раз повторялась клятва верности.

Шли дни, недели, месяцы, долгие дни укорачивались, отодвигаемые вступавшую в свои владения ночью. И вот, когда ночная мгла отвоевала себе первый час, Адда ощутила смутную тревогу.

Сердце ее отболело, примирилось, хоть и ужесточилось. Она приняла выбор возлюбленного своего, от души желая ему счастья с дояркиной внучкой. Сама же она более не противилась воле родителей, терпеливо ожидая, когда они, наконец, объявят имя ее будущего супруга. И жила она в полузабытье, когда голову одолели муторные мысли.

В этот вечер Адда не могла найти себе места. Все маялась, ходила из угла в угол, бралась то за одно дело, то за другое, но так ни с одним управиться не смогла.

– Лягу пораньше, – сказала она. – Плохое у меня самочувствие.

Видя, что дочь и правда выглядела нездорово, родители без вопросов отпустили ее, хотя до привычного часа укладывания в кровать было еще далеко.

Адда ворочалась, забываясь на короткие минуты сумбурным сном. Она то раскрывалась, мучаясь от жары, то куталась в одеяло, замерзая. Распахивала окно, закрывала его, пила воду стакан за стаканом, засыпала и просыпалась.

Впервые за долгое время за окном стало темнеть, обозначились звезды на небосводе, засияла ярким серпом луна. Беспокойные псы затявкали за окнами, сцепились в битве уличные коты. Адда открыла глаза и уставилась в потолок. Сон так и не пришел к ней.

Среди звериной какофонии девица вдруг услышала звук, отчетливо похожий на стук. Она затаила дыхание, вслушиваясь. Стук повторился. Вставая так, чтобы не скрипнула кровать, Адда опустила ноги и босиком, на цыпочках приблизилась к зашторенному окну. Снова повторился стук, на сей раз более требовательно, чуть громче. Боясь, что услышат родители, Адда поспешила отогнуть край шторы и взглянуть на непрошеного гостя. Она едва не вскрикнула, когда увидела Анара.

Переминаясь с ноги на ногу, ее бежавший возлюбленный стоял под окном, немигающим взором глядя на окно. Дело ли в лунном свете или ночной темноте, но казался он странно бледным, а обычно сверкающий взгляд его тусклым.

Адда без страха отдернула штору и открыла створку.

– Чего тебе? – прошептала она, стараясь сделать голос равнодушным.

– О, Адда, – с жаром зашептал Анар. – Я так долго ждал, чтобы увидеть тебя! У меня мало времени, чтобы сказать тебе о важном!

– О том, как бросил меня? Там, у колодца? Я прождала тебя, как дура, до полуночи! – недовольно прошептала Адда, но все же смягчаясь при виде любимого.

Хоть и предал ее, а сердце все равно жаждало быть с ним.

– Прости, прости меня, Адда! – взмолился Анар. – Но я не хотел так! Твой отец …

Завыли собаки, срывая голоса до хрипа. Завозился в соседней комнате отец, ругая псов на чем свет стоит.

– Нельзя, чтобы тебя увидели! – предостерегла Адда. – Приходи завтра днем к колодцу, там поговорим!

– Не могу, о Адда, – покачал головой Анар. – Я приду завтра ночью в это же время. Но сделай так, чтобы никто нам не мешал. У меня по-прежнему будет мало времени.

Скрипнули половицы, лязгнул затвор ружья. Отец отправлялся на бой с собаками.

Боясь быть застигнутой врасплох, Адда захлопнула ставни и бросилась в кровать.

Весь день девица была сама не своя, но в этот раз не от неясной тревоги, а от предвкушения, которое старалась скрыть. Дневные часы тянулись нещадно долго, и Адда с трудом пережила новый день. Перед тем как отойти ко сну, она от пуза накормила псов, чтобы те забылись ленным сном, и к ночи Адда уже сидела у окна.

Анар появился внезапно, как и в прошлую ночь. Адда решила, что задремала и пропустила его приход. Любимый ее остановился в шаге от окна, шепотом позвав по имени.

– Ну же, расскажи! Что тогда случилось? – потребовала Адда. – Почему мой отец сказал, что ты сбежал с внучкой доярки?

– Это все ложь! – заверил ее Анар.

И взгляд его напугал Адду, такая в нем заскользила ненависть. И весь вид от этого стал казаться странным. Бледный, схуднувший, со спутанными волосами, с замызганной землей одеждой.

– Анар, протяни мне свою руку, коснись меня и поклянись жизнью, что отец мой мне солгал.

– О, Адда, – вздохнул с печалью Анар. – Я не могу тебя коснуться, потому что касание мое напугает тебя, так оно холодно. Я не могу поклясться жизнью, потому что не пристало клясться тем, чего нет.

– Что ты такое говоришь? – округлила глаза Адда.

Завыли на крыше коты, зашипели, забили хвостами. Завозилась матушка в своей кровати, спросонок шумно нашаривая тапки на полу.

– Уходи! Нельзя, чтобы тебя заметили! – Адда соскользнула с окна, затворив створки и бросившись в кровать. До самого подъема она так и не смогла уснуть.

Следующий день она провела в тягостных раздумьях. То и дело поглядывала на отца, но заговорить с ним не решалась.

Подошло время ко сну, накормила Адда псов и котов и уселась у своего окна. Анар появился, сперва едва различимый в лунном свете, но при приближении обретающий плоть.

– В чем же дело, Анар? – со страхом и страстью спросила Адда.

– Дело в том, моя Адда, что не дал мне твой отец дозволения стать твоим женихом. Попытался я упорствовать, да с матушкой твоей они оба были непреклонны. Рассказал я им о нашей любви, о наших клятвах, о том, что и ты меня любишь, но не хотели они слышать меня. Понадеялся я на другой раз и уже собрался было возвращаться к тебе, да только не дали родители твои мне выйти из дома. Стоило занести ногу над порогом, как над моей головой оказался занесен топор. Не вышел я из твоего дома своими ногами, отец твой вынес меня, да мать ему помогала.

Вне себя от ужаса, Адда захлопнула окно и бросилась в кровать, укрывшись одеялом с головой.

И каждую ночь с тех пор нежный голос звал девицу по имени, но оставалась она глуха к этим мольбам. Не могла она ни есть, ни пить, ни на родителей глядеть, ходила все невзрачным призраком, тенью своей былой красоты. Но когда ночная мгла заняла два часа от всего дня, Адда сдалась тоскующему сердцу.

– И что делать? Что теперь ты хочешь от меня? – спросила она, с отчаянием глядя на видение своей любви.

– Я хочу, чтобы твое сердце было моим, – отвечал Анар.

– Оно и так твое, всегда было и будет!

И с тех пор потянулись ночные беседы, сначала короткие, но с каждым разом прибавляющие по несколько минут и вскоре пришедшие к тому, что большую часть времени просиживала Адда в своей комнате у окна.

– Скоро ночь будет длиться все часы, – сказал Анар.

– И что тогда будет? Ты останешься со мной и больше не будешь уходить?

– Ты останешься со мной и больше не станешь уходить.

И вот приблизился момент самой долгой ночи, когда день равнялся всего нескольким минутам. Родители Адды силком вытащили ее из комнаты, под недовольный – незамеченный никем – взгляд Анара. В доме же, обстановку которого Адда успела позабыть, добавилось кое-что, чего, как она точно помнила, ранее не было.

– Познакомься, дочка, – сказала матушка, указывая на домовую новинку, – это Глас, он влиятельный банкир из большого города.

– Адда, – протянула Адда руку.

Банкир тут же приложился к ней губами. Он был моложав, но в волосах его уже проблескивала седина. Глаза холодные, сухие.

– Чем могу быть обязана? – спросила девица, вопросительно оглядываясь на родителей.

– Рукой и сердцем, – улыбнулся Глас. – Я пришел за ними.

Адда тут же прижала ладонь свою к сердцу.

– У меня этого нет, – отозвалась она под смущенный смех родителей.

– Дочка, Глас – твой будущий супруг. Покажи себя умной и воспитанной.

– Супруг? – округлила глаза Адда. – Как же? У меня уже есть супруг.

– Как это? – пришло время банкиру выказывать удивление. – Быть не может. Мы же договорились?

– Дочка, ты что такое несешь? – одернула ее матушка, щипая за руку. – Какой еще у тебя есть супруг?

– Анар, – честно ответила Адда, не понимая, отчего родители ее устроили непрошеное сватовство. – Спасибо, Глас, но вам мне нечего дать. Уходите.

Банкир мотнул головой, маня за собой обеспокоенного отца. Пока они о чем-то шептались, мать журила дочку.

– Ты совсем рехнулась? – шипела она. – Нет твоего Анара, сбежал он давным-давно! Забудь о нем уже!

– Как же забыть? – удивилась Адда. – Я люблю его, а он меня. Он обещал любить меня до гроба и после, быть верным, как смена дня и ночи.

– Да мало ли что он обещал! Нет его, и точка!

– Он держит свое обещание.

Матушка как-то странно изменилась в лице. Вдруг побледнела, посерела, глаза беспокойно забегали из стороны в сторону.

– Что ты такое говоришь? – тихо спросила матушка.

– Прости, матушка, но мне пора. Время идет, и хоть ночь сейчас длинна, скоро наступят минуты света. Они принесут боль моему сердцу от долгой разлуки.

Адда расплылась в улыбке, когда увидела за окном Анара, верно дожидавшегося ее. Она рассказала ему все, что произошло, вызвав на его лице негодование.

– Ну ничего, все позади, – отмахнулась Адда. – Мы вместе, это главное.

Послышался стук молотка по дереву. Девица морщилась, но не могла отвлечься, чтобы разузнать причины шума. До нескольких минут дневного света оставалось всего ничего. Но как только минуты эти окончатся, их с Анаром уже ничто не сможет разделить – так он обещал.

Стоило сумеркам осветлить небо, как в комнату ее вошли отец да мать, с досками и молотками наперевес.

– Что вы делаете? – вскинулась Адда, чуя неладное.

– Спасаем тебя, дочка, – пропыхтел отец, прикладывая доски к окну.

Те краткие миги света скрылись под деревянным полотном.

– Нельзя с мертвецами водиться, – сетовала матушка, – ох, нельзя. Уведет он тебя за собой.

– Вы же и сделали его мертвецом! – воскликнула Адда. – Считайте, что и меня вместе с ним!

– Ох, глупая же девка. Ох, глупая, – отец опустил молоток. – Все, не выйти тебе из дома. И мы будем подле тебя сутки напролет, пока ночь не отступит, да мертвец не упокоится. Я уже отписал служителю, изгонит он духа. Надо только продержаться до равноденствия. Но ничего, вместе мы справимся.

Адда завизжала, затопала ногами, отчаянно глядя на заколоченное окно. Она билась в истерике, махая руками, пока родители не прижали к кровати и не повязали по рукам и ногам.

Девица выбилась из сил и забылась глубоким сном. На следующий день открыла она глаза и обнаружила себя погруженной во мрак. Затекли руки и ноги, привязанные к кровати. Родители, удрученно качая головой, вились вокруг нее, поднося воду и питье, от которых Адда отказывалась. Они под руки водили ее к туалету, расшагивали с ней по комнате, дабы кровь не застоялась, и чутко следили, чтобы не ринулась она к окну или двери.

Адда слышала голос возлюбленного. Он звал ее, молил, клялся в любви и верности. Адда стенала, силясь, чтобы тот услышал ее ответ.

– Меня заперли! Они хотят отлучить меня от тебя, о, Анар! – заходилась она в рыданиях.

– Ничего, любимая моя Адда, – говаривал Анар. – Ничего. Все образуется.

– Они послали за служителем, чтобы прогнать тебя! Уходи, оставь меня! Я не хочу, чтобы тебе причиняли боль из-за меня.

– Уже причинили, Адда. Меня лишили жизни и больнее этого нет ничего. Разве только слышать, как страдаешь ты.

– Брось меня, оставь. Забудь сам и дай забыть мне, – отчаянно шептала она.

– О, милая Адда, – отвечал Анар. – Разве ты не поняла? Разве забыла, что я принес клятву? Я буду любить тебя до гроба и после, а верным буду, как день сменяемый ночью. И посему, я буду с тобой, пока ты не станешься со мной. Я буду оберегать тебя, пока не заберу к себе.

Не прошло и недели, как дыхание покинуло юную красавицу. Говаривали, что видали ее у колодца в объятиях своего вечно молодого возлюбленного. Горевало по ней все поселение да удрученно качало головой, видя, как двое с первыми солнечными лучами уходили на погост да укладывались в одну могилу, как настоящие супруги.

***

– Вот это я понимаю, – покачиваю в руках книгой. – Очень жизнеутверждающе. Не люблю излишней романтики, но есть в этой истории нечто поучительное.

– Да, учит внимательнее относится к своим пленникам, дабы те не померли раньше времени, – отозвался книготорговец.

Согласно киваю головой, с пониманием улыбаясь. Нашариваю в руках пару монет и кладу на стойку. Вертикали в глазах книготорговца вожделенно расширяются, и две монеты испаряются без следа.

– Хорошего чтения, приходите еще, – улыбается он, четко транслируя, что более меня видеть не желает.

Понимаю, ведь есть вещи, доступные всего один раз. Учтивое обращение, например.

Выхожу из лавки с новым приобретением, отягчившим сумку и облегчившим кошелек. Улицу уже сковывают сумерки, и по периметру Черного рынка загораются яркие факелы. Сигнал к тому, что рынок скоро закроется, а до мясного отдела мне не удалось преодолеть и половины пути. Что же, видимо сегодня не судьба, придется мастерить ужин из холодильных залежей.

Решаю, что до закрытия проведу время на барахолке, в попытке поживиться еще какой-нибудь интересной вещицей и не менее интересной историей о ней.

Дорога уводит меня в потаенный коридор, наполненный радужными переливами неподдельных бриллиантов. Прямо на земле растянули свои покрывала бижутерщики, уверяющие, что их перстни из настоящего золота, а сверкающие камни в диадемах имеют подтверждающие документы.

Я не любитель дорогих металлов и камней, потому с полнейшим равнодушием прохожу мимо, замедляя ход у цветастого покрывала, на котором, скрестив ноги, сидит девчонка, чье лицо изрисовано татуировками. Товар ее скуден, но не безынтересен. Среди блестящих друз и жеод я вижу неотесанный булыжник, вызывающий у меня множество вопросов.

– Камень птицелова, – поясняет девица без особого энтузиазма.

Она подергивает ногой, глядя в сторону от меня, демонстрируя явную неохоту что-либо объяснять и продавать.

Воображение уже рисует мне неприглядную картину звероубийства посредством камня.

– Так в моей стране зовут Бога Смерти, – говорит девица, и я тут же краснею, смущаясь собственного незнания. – Смерть-птицелов. Его камень.

– Прямо-таки его? – спрашиваю я. – И зачем ему вообще мог понадобиться когда-то камень?

– Ему – незачем. Но однажды его одолела каменная болезнь, вот оттуда и этот камень.

– Что означает каменная болезнь? – боюсь еще больше утонуть в своем невежестве, но да любопытство берет вверх.

– Каменный недуг, что превращает живого в неживого. В холодный, бесчувственный камень, – поясняет девица, скрывая тихое раздражение.

Удивленно вскидываю брови, совершенно ничего не понимая. Девица вздыхает, закатывает глаза, укоризненно качая головой.

– Слушай, – обреченно говорит она.

Я обращаюсь в слух.

Сказание одиннадцатое: «Камни в сердце»

Жил на свете и в потемках некто по имени Максин. Так на него взглянешь, эдак повернешь и не поймешь, какой породы человек. То ли мудрый, то ли блаженный, то ли волевой, а то ли за всеми идет, как телок, на ровном месте падая, да обращая мольбы к божествам, костеря их почем свет стоит. Вот такой вот несуразный образец людского промысла.

Но настал день и час, когда в жизни Максина прояснилось. Настолько заклевали его вопросами о самоописании, что сдался Максин и всерьез задумался.

– Ну кто ты? Ну что ты? – спрашивали его и соседи, и пастухи с далеких холмов. – Для чего ты? Зачем ты? – интересовались родные и дальние. – Почему ты? За что ты? – вопрошало отражение в зеркале.

День и ночь сидел Максин, отдаливших от всех. Завесил окна, запер дверь, забил дымоход, завалил подпол. Сидел в чаянии, пока на утро не пришел ответ на то, каким же понимает себя Максин. Солнце встало, и с первыми лучами Максин все понял. Он наконец осознал себя вероломным.

– И что с этим делать? – недоумевали окружающие и подступающие. – И как это понимать? – хмурились завсегдатаи и мимо проходящие.

– Буду теперь жить так, как жил бы вероломный человек, – гордо отвечал Максин.

– И зачем ты нам такой нужен? – резонно подмечали его слушатели и вопрошатели.

– Потому что только я смогу нарушить клятвы богов! – заверил Максин.

– Как это? Зачем это? Ты головой ударился? – зашептали за спиной и перед глазами.

– Клятву все мы даем от рождения, – пустился в пояснения Максин. – Жить, как уготовано судьбой, чтобы в последний час жизни своей умереть. Так вот не буду я жить по судьбе и не встану перед смертью. От всех уйду, чтобы стать непокоренным.

И если был какой-то интерес к нему, то на этом весь иссяк. Максин славился в своей деревушке, покуда отличался ото всех, а заявлением своим приравнял он себя ко всем остальным – те тоже с гонором вершили свою судьбу, не подчиняясь ничьим указам. Да где им было втолковать, что волею судьбы они такие гоноритые да и указы выполняют как миленькие: наказано дышать, чтобы жить – дышат, наказано продолжать свой род – продолжают.

Но Максин себя вровень не ставил с остальными, наметил он свой путь и сделал это целью своей жизни. Однако мало ему было собственного признания, требовалось, чтобы непременно и божества сделались в курсе его затеи.

– Боги, они, конечно, есть, но их, как бы, знаешь, нет, – сочувственно хлопали по плечу. – А если уж и встретил их, то знай, что непременно помер, потому что их ведь живыми не назвать.

– А живыми их встречу! – напирал Максин.

– Они не живут, – вкрадчиво шептали на ухо. – Они существуют. Не здесь, не с нами. В других мирах, в своих.

– А найду я их! Здесь, в нашем мире!

– Ну если уж найдешь, то знай, либо свихнулся, либо все-таки помер. Одно из двух, – и поставили точку в столь любопытном разговоре.

И стал Максин голову ломать, где бы богов ему найти да признания их раздобыть. В одну сторону подался, в другую, но ни на одной не нашел подсказки. Ни в храме, ни в библиотеке, ни дружинники, ни старосты не смогли дать ему ни ответа, ни направления, где ответы можно было бы отыскать. В итоге принял он решение просто идти, не оглядываясь, прокладывая свой путь каждый раз необдуманно, не отдаваясь на волю судьбы, не имея четкого плана, кроме того, что будет нарушать любые планы.

Утомленный дорогой, завидел Максин таверну, что теплыми огнями из окон так и манила пригреться. Подошел он к крыльцу, да повернул назад, продолжая свой ход. Подходил он с вопросом к повстречавшемуся да обрывал фразу на полуслове. Набирал быстрый темп и резко останавливался. Собирался сесть, но ложился и засыпал, не давая себе повода даже подумать о чем-либо. Прошел ли месяц или год, – Максин не считал – и вышел он своими целенаправленными блужданиями на скалистый обрыв. Ревела неистовая река, занимался штормовой ветер, а вокруг ни одного подходящего укрытия. Но Максин понял, что это знак. Судьба говорила ему – сверни с пути, жизнь говорила ему – ищи убежище, а смерть говорила – останься на месте. Из всех трех направлений Максин выбрал четвертый. Медленным шагом он сорвался на бег и, широко распахнув глаза, спрыгнул в бурную реку.

Очнулся Максин, когда солнце всходило на закате. Он наблюдал за дивным чудом, наслаждаясь голубыми переливами, раскрасившими небо. Под ухом журчал миролюбивый ручей, над которыми лениво несла свое тело сонная пчела. Максин оказался в пробуждающейся весне.

– Я ждала тебя.

Он вскочил, огляделся, но видел вокруг себя лишь залитую небесными сумерками цветущую поляну, простирающуюся за горизонт.

– Кто ты? – окликнул Максин, вооружаясь камнем из ручья. – Не подходи, зашибу!

– Не зашибешь, – добрый женский голос сливался с шелестом травы. – Не сможешь.

– А ты не сомневайся! – пригрозил он, по-прежнему никого не видя. – Чего тебе от меня надо?

– Мне надо, чтобы ты жил.

Она появилась в складках предрассветного тумана, босыми ногами шагая по лугу, и ни одна травинка под ней не приминалась. Белые одежды, сотканные из облаков, золотые волосы, то же, что солнечные лучи – такая она была.

– Кто ты? – прошептал Максин, очарованный незнакомкой.

Камень выпал из его рук, как и сердце из груди.

– Я – жизнь, – улыбнулась женщина, замирая в шаге от него. – Оставайся со мной и живи, человек. Твоя жизнь будет радостна и чиста. Не нужно скитаться, не нужно страдать.

– Остаться с тобой, значит, умереть? – отрешенно спросил Максин, держась на волоске от согласия.

– Нет, я же сказала, остаться – значит жить, – повторила она с теплой улыбкой. – Здесь ничто не умирает, даже эти цветы, они живут вечно.

– Предлагаешь мне вечную жизнь?

– Полную покоя и счастья, – кивнула женщина.

Максин поклялся, что не покорится жизни. А еще, он считал себя вероломным. Отличный шанс доказать, что он действительно таковой, то есть, вероломный. Он дал зарок не покоряться жизни, но согласившись разделить жизнь с прекрасной женщиной, к которой сердце уже сгорало от любви и нежности, он подтвердит свой статус вероломного.

И стоило эту мысль ему осознать, он открыл рот, чтобы выразить свое согласие, и сказал:

– Нет, не могу, – ответил Максин. – Я ухожу.

Но цель его была гораздо важнее, о чем предстояло ему оповестить еще двух богов.

– Я тебя не отпускаю, – прекрасные брови сомкнулись на переносице. – Зачем противишься?

– Затем, что не подвластен я богам, будь то сама Зарница – Богиня Жизни.

– Подчиниться и уважить желание – разные вещи.

– У нас не совпадают желания. И покуда ты настаиваешь, заставляешь подчиниться. Я рожден был доказать, что не все в вашей воле. И я буду существовать, нарушая принесенные тебе и братьям твоим клятвы.

И с этими словами Максин оставил божественную женщину.

Воодушевленный тем, что оставил саму Зарницу с носом, шел Максин, не разбирая дороги, не глядя под ноги и не поднимая глаз к небу. Стоило ему разглядеть направляющий указатель, как тут же сворачивал в другую, неуказанную сторону. Он все также не считал дни и даже перестал уже определять часы. Время для него вышло за пределы часового круга, и единственный, кто мог еще указывать Максину, был календарь, но да вскоре и на него перестал полагаться Максин.

Притормозил он свои скитания, когда вышел к берегу озера. И продолжил бы он путь, не гори костер, да не на берегу, а на самом озере – на водной его глади. У костра сидел человек, не то старик, не то дитя, не то девица, не то юноша. Заинтригованный, Максин приблизился к краю берега, где ленивыми волнами вода облизывала песок.

Незнакомец у костра определился со своим внешним видом. Стоило Максину окликнуть его, как обернулся на зов слепой юноша. Под бельмами можно было угадать некогда зеленую радужку, но та была пожрана белесыми пятнами. И все же, юноша смотрел прямо на Максина, застывшего рядом.

– Как ты это сделал? – удивился Максин, глядя, как костер, не зная бед, горит себе прямо на воде, а поленья, уложенные под ним, не мокнут и приятно потрескивают.

– Просто сильно захотел, – миролюбиво, но вместе с тем сухо пояснил юноша. – Садись, ты долго шел. Отдохни немного, да поговори со мной.

Максин долго сомневался, но все же решился и наступил на воду. Как и ожидалось, нога его утонула в мокром песке, а штанина мигом промокла. И он не смог не заметить, с каким ехидством усмехнулся юноша.

– Как видишь, некоторые вещи незыблемы, – сказал юноша. – Нельзя изменить то, что предрешено. Нельзя наступить в воду и остаться сухим.

– Нельзя разжечь костер на воде, чтобы он не потух! – с жаром возразил Максин, уязвленный, что попался в такую простую ловушку.

– Не подчиняться законам может только тот, кто их рождает.

– Градоначальник не может безнаказанно убивать, хоть и принял закон о наказании за лишение жизни!

– Он принял, а не создал. Ценность жизни придумали не люди. Им завещали не убивать других. Слушаются ли они? Нет, раз пришлось сызнова принимать законы о том, что и так очевидно.

– Но значит это рушимый закон!

– Конечно, рушимый. Как минимум потому, что даже не убитый, человек все равно в конце концов умрет. Вот это нерушимый закон. Не подменяй понятия.

– А ты остер на язык, – проворчал Максин, топчась на берегу.

– Не ты первый, кто задает мне вопросы, и не ты последний, – юноша палочкой поворочал поленья. – Со временем я научился держать ответ даже перед самыми сметливыми. Сомнения – это тоже предопределено. И их не избежать. Нельзя прожить без капли сомнений.

– Я не сомневаюсь в себе! – заявил Максин.

– А в крыше своего ветхого дома?

Максин не нашелся, что ответить.

– Так что, есть тебе еще что сказать против установленного порядка? – поинтересовался юноша.

Максин дернулся, собираясь уйти, и даже всем своим видом продемонстрировал это, но в последний момент разулся и уселся прямо на песок, скрестив ноги.

– Я здесь, перед тобой. Разве же это было предопределено?

– Ты действительно хочешь знать ответ? – юноша поднял на Максина белесые глаза. – Разве тогда не оборвется твоя жизнь, лишенная смысла, оставив на земле лишь тленную оболочку?

– Если все было предопределено, – не сдавался Максин, – то значит, я вовсе не имею воли, как и любой другой человек. Потому что я шел сюда, ничем не ведомый. Я не строил свой маршрут, менял свое направление в необдуманный миг. Я ложился там, где собирался сорваться на бег. Я поднимался в гору там, где собирался плыть по воде. Я замолкал, когда начинал разговор. Что тут может быть предопределенно?

– Все перечисленное тобой, – с абсолютным спокойствием отозвался юноша. – Ты решил делать так, разве нет? Решил, что не будешь решать. Это тоже решение.

– Значит, род людской безволен.

– Волен. Ты мог решить, что угодно, потому что уготовано тебе что угодно. Ты сам выбираешь, как и любой другой человек. Я лишь ставлю тебе конечную точку, прорисовываю необходимые повороты и даю энергию. Как воспользоваться этой энергией, куда ее направить, чтобы достигнуть точки – тебе решать.

– Так предопределено ли все или нет?

– Нет, но в конечном счете да.

Максин зачерпнул горсть песка – жаль камня не подвернулось – и хотел было бросить в лицо юноши, но остановился с запрокинутой рукой. Какой толк бросать песок в глаза слепцу?

– И даже это предопределено? – поинтересовался Максин.

– Это часть пути, на которую ты тратишь данную тебе энергию. Ты мог взять ветку. Взять головешку из костра. Мог ничего не брать и занести кулак. Это энергия. Но ты бы сделал это, так или иначе. Это поворот. И остановился бы, сочтя слепца слишком слабым, хоть и раздражающим. Это тоже поворот, хотя могло бы стать конечной точкой. Не делай так больше, если хочешь, чтобы поворотов в твоей жизни было больше.

Максин поник, понимая, что теряет свой былой запал. Он проникся предопределенностью и уже не понимал, зачем вообще ему продолжать свой путь, если, в конечном счете, точка в его пути была поставлена еще до его рождения.

– Ты все еще можешь попытаться уйти от смерти, – сказал юноша, словно прочитав мысли. – За этим будет интересно наблюдать.

– Ты же видишь мой исход, – протянул Максин, теряя интерес ко всему.

– Нет. Я слеп, как ты мог заметить. И я предпочел закрыть глаза на эту часть твоего пути. В конце концов ты правда умрешь. Но когда наступит этот конец? Может, перед этим тебе удастся сбежать из лап моего брата-птицелова? Кто знает, кто знает.

– Ты знаешь, – ворчал Максин.

– Знаю, но не сейчас. Хочу взглянуть, не зная.

– Ты же слеп.

Юноша вдруг рассмеялся. Чистым, звонким смехом, свойственным молодому и беззаботному подростку, но никак не вечному Богу.

– Твоя взяла, – сказал он. – Иди же и знай, что сейчас даже мне не ведом твой путь.

Максин без спешки обулся, отряхивая ноги от налипшего песка. Он преисполнился чем-то глубинным и умиротворенным, но вместе с тем решительным и непоколебимым. Он найдет смерть, чтобы уйти от нее или от того, чей облик она примет.

Максин шел, не зная усталости и более не петляя, стремясь убежать от судьбы. Путь его определен своей непредопределенностью. И если ранее он избегал тех, с кем хотел заговорить, то в этот раз решил пойти наперекор самому себе.

– Что, замучила дорога? – первым спросил повстречавшийся путник.

Путник этот был странен тем, что среди пыльной дороги одежда его была чиста. Лишь по одному этому признаку Максин и определил, что нашел того, кого искал.

– Меня часто ищут, но на самом деле не хотят найти. Это выясняется в последний момент, – улыбнулся странник.

– Я шел к тебе, чтобы уйти от тебя, – сознался Максин.

– Пришел ко мне, – пробуя слова на вкус, повторил странник, – чтобы от меня же и уйти? Интересно. Давай попробуем.

– Скажи, отчего ты всегда последний, кого удается увидеть?

– Потому что так должно быть.

– Но разве нет тех, на кого твоя власть не распространяется?

– Есть, – поразмыслив ответил странник. – Но дело в том, что даже имея шансы не повстречаться со мной, они все равно приходят ко мне. Как закоренелый преступник втайне жаждет быть пойманным, так и бессмертный однажды желает умереть. Бремя вечной жизни, так это я называю.

– Зачем тогда вовсе рождаться?

– Потому что так должно быть. Но, быть может, все рождаются для того, чтобы узнать, как однажды не умереть. Или, чтобы узнать, как не рождаться вовсе. Не знаю, сколько думаю, так и не нахожу ответа.

– И никому от этого не уйти?

– Тот, кто может уйти, не знает об этом. Он вообще ничего не знает, потому что он не рожден.

– Ну что же, – вздохнул Максин. – Спасибо за разговор. Я ухожу.

И пока собеседник осмысливал слова, Максин развернулся и пошел в обратный путь.

– Я тебя не отпускал, – донеслось ему в спину. – Быть может, ты позабавил моего брата-прядильщика, развеял скуку моей сестры-зарницы, но мне до этого дела нет. Нельзя прийти ко мне и после просто уйти.

– Все же я уйду, – махнул рукой Максин, не оборачиваясь.

Странник появился перед его носом с безразличной улыбкой на красивом лице.

– Поспорю, – произнес он. – Нельзя. Ты пришел к концу своего пути.

Максин выглянул из-за плеча странника, оглянулся назад.

– Нет же, дорога идет во обе стороны, но ни в одной из сторон не видно конца.

– Твой конец прямо посередине, – сочувственно поморщился странник и протянул к Максину руку.

Максин оттолкнул протянутую холодную ладонь и попятился назад.

– Ну вот, – вздохнул странник. – Как я и говорил. Меня желают найти, но в конце выясняется, что на самом деле не желают. Ты не исключение.

Максин наклонился и подхватил с земли камень, один единственный, повстречавшийся на этой тропе. Он замахнулся и предостерег странника:

– Не тяни ко мне свои руки! Зашибу!

– Не зашибешь, – отозвался он.

– У тебя совсем нет сердца! – воскликнул Максин. – Я просто хотел испытать себя! Я не искал смерти, но я искал Бога Смерти!

– Ошибаешься, у меня есть сердце, – странник положил руку на грудь. – Бьется.

И Максин со всей силы швырнул камень, угодивший страннику прямо в сердце.

Опешив, странник отшатнулся, сдавленно вдохнул. Камень впивался в холодное тело, проникая под кожу и кости, вымещая собой сердце, по заверениям, бьющееся.

Не тратя ни минуты, Максин припустил со всех ног, стараясь убежать как можно дальше, оставляя того, чей облик приняла сама Смерть, позади.

И с тех пор остался в груди Бога Смерти камень, поразивший его разум. Более не разменивался он на разговоры с теми, кто искал и находил его, а сразу же выполнял свое предназначение, лишая всех какого-либо шанса. Никому более не удавалось выторговать себе жизнь, не удавалось выскользнуть из рук смерти, только если это не было предопределено судьбой. Сделался Бог безжалостным и бессердечным, как камень.

***

– Каждый день придерживаюсь мнения, что Бог Смерти самый несчастный из всей восьмерки, – вздыхаю я, преисполняясь сочувствием. – Бедный, бедный Бог.

Удаляюсь под недоуменный взгляд девчонки-торговки, оставшейся при своем камне. Где ей знать, что ее булыжник даже в дальнем родстве не состоит с тем обсидианом, в который обратилось сердце Бога Смерти на заре времен. Уж я-то знаю.

На моем горизонте расстеленные на земле одеяла сменяются твердыми стенами магазинов. И, хоть этот ряд и посвящен текстилю и предметам гардероба, замечаю занятную вывеску. «Зеркало и багет» – гласит вывеска, а внизу затейливая зарисовка: хлеб отражается в зеркале, обрамленном богатой рамой. И, заходя внутрь, совсем не удивляюсь, что все стены увешаны картинами, все полы заставлены ящиками с картинами, да даже на потолке подвешены картины.

– Мы только открылись! – с порога заявляет женщина с ярко накрашенными глазами. – Вас привлекло название, верно?

– Особую душу в него вложили? – догадываюсь я.

– О да! В этом есть смысл. Знаете какой? – не разделяю ее уверенности, что мне необходимо это знание, но воспитанность дает свое. Я качаю головой, и женщина с радостью сообщает: – Самая лучшая картина, это зеркало! Так я считаю. Наше отражение в нем самый уникальный портрет! А багетная рама лишь подчеркивает эту уникальность.

– И все же вы не продаете зеркала, – подмечаю я.

– Зато продаю портреты! – не растерялась она. – И не только. Какой стиль предпочитаете?

– Да я просто посмотрю, – улыбаюсь я, надеясь, что корректно выставляю рамки, за которые ей не стоит переходить.

Женщина не обижается и проникается пониманием. Она оставляет меня наедине со своим товаром.

Среди выставленных образцов вижу картины-порталы, перемещающие в другие миры, вижу картины-дарители жизни, благодаря которым можно прожить очень долго и безболезненно, пролистываю пару портретов-вредителей, в кои заключены злые духи, что так и ждут момента, когда вывесят их на стену, а после они поглотят нерадивого любителя кисти и краски. Натюрморты, пасторальные пейзажи, пейзажи других миров, портреты, историческая живопись, чего тут только нет.

Мой скучающий взор привлекает картина, что висит на стене в самом верхнем углу. Смотрю на нее, и, как под гипнозом, подхожу к ней. Она влечет, манит, обволакивает, завлекает. Не могу остановиться, не могу оторвать глаз.

– О чем эта картина? – завороженно спрашиваю у скучающей продавщицы.

Услышав мой вопрос, она оживляется, вскакивает со своего насиженного места.

– О, я расскажу, – говорит она. – С удовольствием расскажу. Я буду повествовать от своего лица, но одно условие, вы должны полностью погрузиться и представить, будто бы вы – это я, и мой рассказ о вас, – я киваю, толком и не понимая, что от меня требуется. – Слушайте же.

Сказание двенадцатое: «Не отводи глаз»

Под ногами хрустит снег. Тишина глубокая, глухая, все звуки тонут в снегопаде. Только хруст под ногами. Фонари освещают дорогу. Знай себе только иди да иди. Ничто не даст свернуть с пути, ничего не предвещает риска заблудиться. Вокруг никого – я одна. Свет фонарных ламп выстилает путь, но по обе стороны от дороги – мгла. Непроглядная, бескрайняя, будоражащая воображение. Фантазия разгуливается, рисуя нечеткие образы в этой темноте. Но я знаю, что там никого нет. Будь кто-то – услышала бы.

Иду и вслушиваюсь в мерный скрип. Следы отпечатываются на податливых сугробах, вырисовывая мой маршрут. Он прямой, без единого поворота. Мне нужно пройти всего километр, всего пятнадцать минут.

К убаюкивающему скрипу примешивается что-то еще. Я так сильно стараюсь вслушаться за освещаемые пределы, чтобы удостовериться, что по-прежнему одна, что начинаю слышать что-то еще. Кажется, это шаги, движущиеся параллельно с моими. Замедлила шаг, прислушиваюсь. Все стихло, значит, показалось.

Я так настойчиво вглядываюсь в темноту за ровными линиями дорожки, чтобы быть уверенной – никого там нет, что начинаю что-то видеть. Бесформенный силуэт замахал рукой, будто бы приветствуя. Неуверенно подняла руку, махнув в ответ, и в моменте испугалась. Не надо было показывать, что я его увидела. Не надо было давать зеленый свет непрошеному спутнику. Но едва моя рука зависла в воздухе, силуэт исчез. Никого не было, всему виной расшалившееся воображение. Засмеявшись собственной мнительности, продолжаю идти.

Дыхание паром вырывается изо рта и носа, мороз щиплет слизистую. Гляжу вперед, наслаждаясь тишиной и покоем. Слышу чье-то дыхание совсем близко. Испугавшись, оборачиваюсь и с досадой щиплю себя за руку. Это мое собственное дыхание послышалось как чужое. Зимняя стужа искажает слух, делает его объемным.

Мигает лампа в фонарном столбе. То светится, как все, то заметно меркнет, разбавляя желтый холодный свет теплым оранжевым. Прохожу как раз под ним, когда боковым зрением вижу, что сбоку пробегает собака. Даже слышу, как ее легкие лапы едва касаются снега. Она пробегает за моей спиной, скрываясь за светлой границей. Нащупав в кармане ключи, ускоряю шаг. Бродячие собаки могут быть агрессивными.

Мне кажется, я слышу, как пес носится в снегах, высунув язык и тяжело дыша. Прищуриваясь, хочу разглядеть, что за порода. Как ни вглядывалась, не увидела собаки, но при этом продолжаю слышать ее прерывистое хриплое дыхание, да шорох шерсти, касающейся пушистых сугробов, и даже как слюна капает из распахнутой пасти.

Пошла быстрее, сконцентрировавшись на собственных мыслях, чтобы в голову не проникали лишние звуки. От такого темпа сердце стало стучать быстрее, а мороз сильнее обжег нос.

Отчетливо слышу за своей спиной шаги. Тяжелые, но быстрые, догоняющие меня. Ускоряюсь, не оглядываясь. Шаги не догоняют, но едва не наступают мне на пятки. Почти перехожу на бег, судорожно сжимая в руке ключи. Гулкие удары сердца перемещаются в уши, но даже сквозь них слышу, что шаги совсем рядом. Меня начинает потряхивать, пробивает озноб. Левым плечом чувствую, как что-то меняется в воздухе. Предчувствие тела, что к нему вот-вот дотронутся. Я уже ощущаю тяжелую, горячую руку, сжимающую пальцами плечо, как она на ходу разворачивает меня, а после другая ладонь закрывает мне рот и валит на землю.

Я неловко отпрыгиваю в сторону, поворачиваюсь, выхватываю ключи из кармана и выставляю перед собой. Никого нет. Я одна.

Тяжело дыша, я простояла так какое-то время, отходя от вымышленного потрясения. Я была уверена, что позади меня идут, я слышала шаги, чувствовала занесенную над собой руку, что вот-вот схватит меня. Она была настоящей, зримой и опасной. Но все это мне померещилось.

Несколько раз глубоко вдыхаю, восстанавливая пульс. Оправившись, продолжаю идти. На этот раз не спешу, стараюсь ступать как можно тише, чтобы скрип снега не мешал слышать ночную мглу. Жадно вслушиваюсь в темную улицу, но слышу лишь гудение фонарей. Ни бесящейся собаки, ни тяжелых шагов, ничего. Улица утопала в тишине.

Разыгравшееся воображение уже рисует головорезов, притаившихся за каждым столбом. И плевать, что за этим самым столбом даже ребенок не спрячется – сразу его было бы заметно. Но буйная фантазия не успокаивается, рисуя один сюжет фантастичнее другого. И стая бешеных собак, и дикие лисы, и банда грабителей, и нечто из ада, и все они встречаются в одном месте в одно время – на неширокой дороге, ярко освещенной двумя рядами фонарей, как раз, когда по ней иду я.

Немного успокоившись, начинаю напевать про себя песню. Это помогает немного отвлечь воспалившийся от страха мозг.

«Что таится в темноте? Что таится в темноте?» – я поймала себя на странных мыслях, принадлежащих словно не мне. Лихорадочный вопрос вторил каждому моему шагу. И вот, я уже не смотрю вперед, я гляжу по сторонам, каждый раз широко распахивая глаза, сглатывая слюну и слыша свое шумное дыхание. Я старалась не моргать, чтобы ничего не пропустить.

Нет ничего хуже услышать ответ на вопрос, который не был кому-то адресован. Когда он не был задан вслух.

Мой вопрос был таким: «Кто здесь?». Но губы мои плотно сжаты, я не произношу ни звука.

Хор голосов ответил мне на несуществующем диалекте. Темнота взорвалась хаосом движений – она тянула руки, но у нее не было рук; она смотрела на меня во все глаза, хоть и была их лишена; она подставляла лицо к свету фонаря, но лица не было.

Я сорвалась на бег, глядя строго перед собой, куда уходил бесконечный коридор из фонарных столбов. Гнилостное дыхание обдавало жаром мои уши, острые пальцы цеплялись за капюшон, пытаясь замедлить меня, остановить, повалить на землю и затоптать. Я бежала, а в легких уже занимался пожар. Сердце не билось – болело, ударяясь о грудную клетку. Оно скакало то вверх – к горлу, то вниз – в желудок. Ему было мало места, так оно разошлось, так раздулось от разогнавшейся крови.

Я поскальзываюсь на льду, припорошенным свежим снегом. Упала, нелепо растянувшись. Глотаю воздух и зажмуриваюсь, предчувствуя свой конец. Но ничего не происходит.

Я лежу, дышу, различаю перед закрытыми глазами цветные круги, не умираю. Разом как-то ослабев, я все же оборачиваюсь, готовая увидеть свою смерть. Но вижу лишь то, что было впереди – череда фонарей на равном друг от друга расстоянии освещает белую снежную дорогу.

Я засмеялась и заплакала. В настолько глупом положении мне еще бывать не приходилось. Сетуя на собственную глупость, встала, с неудовольствием отметив, что вывихнула ногу. Ну ничего, это лучше, чем если бы мои галлюцинации оказались реальностью.

Я уже вижу свой дом. Редкие горящие окна свидетельствуют о том, что не я одна не сплю в столь поздний час. Видение это дает облегчение. Если кто-то все же нападет на меня, я смогу закричать – меня услышат. До дома рукой подать – каких-то двести метров, и я уже на месте. В голове рисуется уютная и безопасная обстановка моей комнаты, слышатся такие земные и спокойные шепотки соседей. Об мою ногу трется кот, встречая после долгой разлуки. Придя домой, выпью горячий чай и больше не выйду на улицу в такую темноту, в такой снегопад.

Если я буду кричать очень громко, мой крик будет услышан сквозь этот снегопад?

Сделав пару шагов, вынуждена остановиться. Вывихнутая нога ноет, идти тяжело. Несмотря на кусающий холод, подворачиваю штанину, скатываю носок. Никаких видимых повреждений, но ощущение, словно ногу сжали в тисках. Обреченно вздохнув, выпрямляюсь. И не вижу своего дома. Только копии фонарей, стоящие ровными рядами по обе стороны от меня. И бесконечная белая дорога. Один из фонарей мигает – от холодного до теплого, от желтого до оранжевого. Такой болезненный, душный оранжевый цвет, вызывающий тошноту и давление в глазах.

Оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять перемены. Я уверена, что видела свой дом. Он был прямо перед моими глазами. Как ни вглядываюсь, но из-за ореола ослепительно ярких фонарей не могу разглядеть даже очертания крыши.

Пар вырывается изо рта, глаза предательски пощипывает. Не могу найти логического объяснения и от этого сковывает все тело и дух. По спине пробегают мурашки, а колени бьются друг от друга – от холода или от неясного страха, вызванного ощущением нереальности происходящего.

Меня пугает собственная потерянность. Мне сложно принять, что я ошиблась, и тем сложнее от того, что я видела дом, как сейчас свои собственные руки. Но все же я далеко, стою среди фонарей на заметенной дороге. А снег идет, присыпая дорожку, образуя колпачки на фонарях. Я чувствую холод от касания снежинок – это реальное. Ущипнула для убедительности свою руку – неприятность реальная.

Стоять на месте не хочется, холод пробирается под кожу. Зима в самом своем пике, хоть и безветренно, мороз колючий. Мороз тоже реальный. Идти вперед не хочется. Я же уже пришла, почему мне приходится идти дальше? Что там впереди? Если пойду туда, то не привидится ли очередной морок?

Иду. Шаг неровный, боль в лодыжке постреливает, отдавая в поясницу и затылок. Пытаюсь дышать размеренно, но то и дело не хватает воздуха. Я задыхаюсь, окруженная кислородом. Темнота за фонарями давит, как монолитная стена. Пытаюсь припомнить, как же эта темень выглядит при свете дня. Лужайки, скамейки, тропинки – там часто отдыхают с детьми. Летом устраивают пикники, а зимой лепят снеговиков. По весне собирают подснежники, а осенью с разбегу прыгают в лиственные кучи.

А что, если сорваться в эту тьму? Побежать, нырнуть в нее. Спрячусь ли я там или нарвусь прямиком на острые когти? Внезапное желание, чуждое мне, пугает, заставляет сжаться, чтобы оказаться как можно дальше от манящей темноты.

У самых фонарей, где свет мягко рассеивается, смешиваясь с ночью, клубится дым. Причудливые завихрения, как раковины улиток. Он плотный, словно туман, но подвижный, как фимиам. Прохожу под странными облаками, стелющимися над землей полупрозрачным пологом.

Меня преследуют. Точно знаю. За мной идут короткими, быстрыми шажками. Снег визжит под этими шагами, как стирающиеся резиновые колеса на крутом повороте. Над головой глухие удары крыльев – птица пронеслась в черноте неба, удаляясь так же стремительно, как и появилась.

Незаметно оборачиваюсь, и в этот раз уже не верю тому, что вижу. Позади никого, но слух остро различает шаги. Они должны принадлежать кому-то. Если я не вижу, это не значит, что этого нет.

Вот он, мой дом. Я не свожу с него глаз, боюсь, что стоит отвлечься, как он тут же исчезнет. Второй раз не попадусь в эту ловушку. Я вглядываюсь в подсвеченные окна, отмечая цветные занавески, вазы, книги, кухонную утварь на подоконниках. Из окна на третьем этаже на меня глядит пес. Он ворочает головой, с любопытством переступая с лапы на лапу. Он видит меня, а я вижу его. Этого достаточно. Это реально.

Обшарпанные стены желто-серого дома в пять этажей. Покатая серо-коричневая крыша. Старое крыльцо, обветшалая дверь. Моя комната на первом этаже. Мне просто нужно войти в парадную, закрыть за собой дверь, и тогда я почувствую себя в безопасности.

Последняя пара фонарей осталась за моей спиной. Едва переступив условную черту, я погрузилась в тишину. Перестал скрипеть снег под моими ногами – дорожка вычищена, а тонкий свежевыпавший слой не издает такого хрусткого звука. Перестало визжать под ногами моего преследователя, как и не стало его самого, хоть его и не было на самом деле. Тишина принесла облегчение и безопасность. С плеч убрались тяжелые ладони, норовившие утянуть меня. Только гудит, потрескивает фонарный столб, едва заметно помигивая тусклым светом, словно на прощание.

До подъезда десять метров, и я легко преодолеваю их. Дом не исчезает, но и я не свожу с него глаз.

Засосало под ложечкой и от ничего сбилось дыхание. Сдавило грудь, вдох давался с усилием. Шаг замедлился на последнем метре, я начала вязнуть в незримом киселе, прямо как во сне, когда пытаешься бежать. Меня пытаются удержать. Не отпускают, не хотят освободить.

Трясущейся рукой достаю ключи и перебираю их замерзшими нервными пальцами. За мной несется стая собак, десятки ножей занесены за моей спиной, несколько рук сжимают мое горло и душат. Вставляю ключ в замок, и дверь со спасительным скрипом несмазанных петель открывается. Я вваливаюсь в тамбур, подтягивая за собой дверь. С жестяным грохотом та захлопывается, и я сползаю по ней прямо на грязный пол.

Дышать стало легче. Закружилась голова, но навязчивый страх отступил. Я закрыла глаза, примиряясь с тем, что все позади. Я проделала этот путь, я уже на пороге своих спасительных стен.

«Меня отпустили, меня отпустили…», – проносится в голове, и я открываю глаза.

Впереди пять метров прямого коридора, освещенного одной тусклой лампочкой. Тошнотворный теплый желто-оранжевый свет, от которого разбегаются по углам глубокие тени.

Коридор становится длиннее, дверь в мое спасение удаляется, становясь маленькой, недоступной.

Дыхание учащается, по краям глаз темнеет, оставляя лишь светлое пятно в центре – крохотная дверь в конце бесконечного коридора.

По железной двери позади меня прошлись чьи-то когти.

***

Кажется, я забываю, как дышать. Мне не пришлось прилагать усилий, чтобы выполнить единственное поставленное мне условие. Я там, в этой зимней ночи, а по обе стороны от меня горят фонари, а за ними растеклась мгла.

– Будете покупать? – излишне живой голос выдергивает меня из навеянного марева. Не знаю даже, злиться или благодарить.

– По сути, без должного сопровождения, это всего лишь картина, – пожимаю плечами. – Если бы не ваш рассказ, сомневаюсь, что получился бы такой эффект. Вам бы с ней на представлениях выступать.

– Это незаконно, – морщит нос продавщица, сверкая хитрым глазом. – Не хочу оказаться в тюрьме за незаконное вовлечение в другие миры или, если не повезет, то вовсе за похищение душ.

Не могу не согласиться с ее словами.

– Мне нужно обдумать, – начинаю реализовывать план отступления из когтей ушлой торговки. – Переспать с мыслью, так сказать. Если на утро не забуду, то непременно куплю.

– Но картины уже может не быть, ее могут купить, – предприняла она тщетную попытку впарить мне этот шедевр.

– Это будет самый лучший исход, – кланяюсь, прижимаю к груди свои пакеты и спиной выхожу из лавки.

Порой мне так сложно отказать продавцам, что если все же приходится это сделать, чувствую невероятную вину. Но лучше так, чем добровольно повесить на стену хищную картину.

Наконец с боем против навязчивых торговцев, желающих перед закрытием продать хоть что-нибудь, пробиваюсь к вещевым палаткам. Пройдя подальше, дабы потеряться из виду у тех, что еще пытались атаковать меня своими куклами, живыми голубями, веерами и прочим барахлом, останавливаюсь у заинтересовавшего меня павильона.

Продавец – престарелого вида дед – явно не заражен истерией обязательной продажи в последние минуты. Он мирно похрапывает, без зазрения совести упуская потенциальных покупателей. Но от меня ему не отделаться. Я вхожу, вдыхая особый запах старых вещей. Хожу, скрипя половицами, а дед все спит. Но стоит моей руке коснуться старого плаща из выделанной, потрескавшейся от времени кожи, как дед тут же просыпается.

– Чудный выбор, – гаркнул старик охрипшим спросонья голосом.

Я замедляюсь, проводя пальцами в миллиметре от вышитого рисунка по краям плаща.

– Чудесная вещь, – отзываюсь я.

– А у вас глаз наметан, – вдруг хмыкает дед. – Почему именно эта тряпка вас заинтересовала?

Не могу сдержаться и бросаю на него возмущенный взгляд. Осекаюсь, отворачиваюсь. Да, мой глаз наметан и еще как.

– Что вы можете мне рассказать об этом плаще? – интересуюсь я, не надеясь, что старик окажется честным продавцом.

Но его честность поражает и восхищает меня.

Сказание тринадцатое: «Ищущий всегда найдет»

У искателя грехов очень много дел.

По вечерам он рисует карнавальные маски. По утрам он идет искать. По ночам он сладко спит. Днем он истязает.

У искателя грехов нет имени – он отрекся от него, встав на путь поисков. Оно ему ни к чему, ведь его никто никогда не зовет. Имя все портит. Оно накладывает особые обязательства. Например, если все же кто-то позвал тебя по имени, то ты обязан отозваться. Но искатель грехов не хотел, чтобы его звали, ведь если его позовут, значит, будут готовы к встрече. Значит, спрячут то, что он ищет.

Но все же, раньше у него было имя и не было времени, чтобы искать.

Было это некогда и, одновременно, никогда. Кто знавал те времена, предпочитал их забыть, хоть бы и то, что однажды было, никогда уже не сотрется из истории мира.

– Чего же ты ищешь? – спросил белобородый старик.

– Вдохновенную вишню, – ответил паренек, улыбаясь старику.

– Тебе туда, – указал он за свою спину. – Ты ведь тот самый Мория?

– Мориэль, – поправил парень. – Но друзья зовут Мория. Так менее вычурно.

– Имя надо чтить, – добродушно проворчал старик. – Но и Мория звучит приятно.

– А вы? – поинтересовался Мория.

– Дамарин, – ответствовал старик, преисполняясь собственной важностью.

Мория учтиво поклонился, изобразив лицом воодушевление от знакомства. На деле, увы, он знать не знал, что из себя представляет его собеседник, но дабы не уязвить старческого самолюбия, промолчал.

– Говорят, – продолжал Дамарин, – ты пишешь чудесные истории и слагаешь красивые песни.

– Другие так считают, – присущая скромность расцвела румянцем на щеках юноши. – Мне кажется, что не хватает пока таланта создать нечто действительно вековое.

– Ну ничего, еще найдешь то, что поможет тебе увековечить свои творения, – подбодрил Дамарин Морию.

Распрощавшись со стариком, Мория отыскал вожделенную вишню и, воровато оглядевшись, сорвал несколько ягод и сунул их в рот. Блаженно зажмурившись, он просмаковал кисло-сладкие плоды, преисполняясь легкостью. Не то чтобы срывать ягоды в саду было запрещено, но все же это дело регламентировалось. Желай каждый оборвать дерево, то ничего бы на нем уже не осталось. А потому, перед тем как порадовать себя, необходимо было вознести молитву и дождаться либо одобрения, либо указа отложить задуманное до следующего дня. Мория не хотел ждать и не хотел рисковать, ведь если бы ему прямо сказали, что сегодня нельзя, то он уже не смог бы пойти наперекор – такова была его натура. А так, посчитал он, от трех ягод с дерева не убудет.

Место, в котором жил Мория, пребывало в постоянном умиротворении и, нося славу доброй обители, учило молодые беспокойные души смирению. Мория не был лишен благоразумия, но все же молодая кровь в нем кипела и до безмятежных прогулок мерным шагом он был еще далек. Ему хотелось жизни, веселья и куража.

Отыскал Мория своих друзей, что засели кружком в тени пышных ив на берегу зеркального пруда. Хоть и был день, но развели они костер, то и дело махая на него, чтобы разогнать дым. Завидев Морию, они радостно загалдели.

– Ну что? Чем займемся? – спросил один из гонителей дыма.

– Как насчет страшных сказок? – предположил другой, отчаянно махавший руками из стороны в сторону.

– А может, лучше романтичные песни? У меня есть инструмент! – одна из девушек выудила из-за спины гусли.

– А кто будет петь? – поинтересовался Мория, обладавший самым чарующим голосом из всех собравшихся.

Разумеется, все взгляды устремились на него и не было в них и капли сомнений, что кто-то другой мог бы петь. Приличия ради деланно поломавшись, Мория уселся, уложил инструмент на колени и прочистил горло.

Он затянул приятный слуху мотив, скользя пальцами по струнам. Все слушали его, затаив дыхание. Прошел так час, два, солнце скрылось за горизонтом, и только тогда Мория закончил петь.

– Чего вы хотите? – сложив локти на гусли и глядя на безупречную гладь озера, спросил вдруг он.

– Вина бы, – пришелся ответ.

– Я серьезно. От жизни чего вы хотите? Не приходило ли вам в голову, что жизнь может быть другой?

– Конечно, – ответила Наэль. – Но мы родились теми, кем родились и проживаем соответствующую жизнь.

– А если я не хочу жить такую жизнь до конца своих дней? – бесцветно спросил Мория, погружаясь вдруг в темную меланхолию.

– И какую хочешь?

– Другую, – пожал плечами Мория. – Где есть неправильное, есть неидеальное.

– Но зачем? – удивился Килин. Он, как и остальные, уже давно перестал прогонять дым, что теперь вился в сумрачное небо, где уже появились первые звезды.

– Чтобы понять, какого это.

– Надо быть благодарным за то, что есть, – проговорила Наэль. – И лишь следуя своему пути, ты обретешь счастье. Мы не появляемся на свет просто так, случайным образом. Это не лотерея, а порядок. Кому, как не нам об этом знать. Если ты свернешь на другой путь, Мория, то лишь потеряешь себя, а мир потеряет тебя.

– Мне кажется, что я уже потерял себя.

– Ты еще так молод, – Наэль подняла на него большие карие глаза. – Не все дается сразу. Если ты завис над обрывом, когда тело неумолимо клонится вниз, это еще не повод бросаться в бурную реку. Успокой свое сердце и отклонись назад. Тогда тебе не придется падать, и ты вернешься на потерянную дорогу.

Возвращались по домам глубоко за полночь. Мория и Наэль шли плечом к плечу – их дома были рядом. Все еще пребывая в странной задумчивости, Мория глядел себе под ноги. И как бы Наэль ни пыталась его расшевелить, он едва мог выдавить улыбку.

– Что тебя гложет? – сдалась она наконец. – Что-то случилось? Я могу тебя выслушать.

Мория молчал, сомневаясь. Ему казалось, что никто его не сможет понять, но все же рискнул.

– Мне сложно, Наэль, – сказал он, еще ниже опустив голову. – Сложно жить эту жизнь. Я не чувствую себя одиноким, но я словно не на том месте. Во мне поселилось чувство неправильности. Мое тело все время чем-то болит, и я не понимаю почему, ведь даже ребенком я никогда не болел. Мне душно здесь, понимаешь? Как-то муторно и скомкано, не знаю даже, как описать, чтобы ты поняла. И то, что я потерял себя – сомневаюсь. Это неправильное определение. Нельзя потерять то, чего никогда не находил. Мне претят мои дурные привычки, но я не могу от них отвязаться, повторяя их день за днем, ведь они приносят мне хотя бы временное облегчение. И так по кругу. Какой-то уроборос. А по ночам я почти не сплю, все ворочаюсь в кровати, а от мыслей душу рвет.

Мория говорил самозабвенно, выливая поток из слов, даже позабыв, что кто-то его слушает. А Наэль слушала. Она молча шла рядом, не сводя со своего приятеля вдумчивого взгляда. И когда Мория осекся, оглянувшись на нее, заметил в ее глазах то, чего опасался. Неприязнь, осуждение, непонимание.

– Прости, – выдавил он. – Не надо было мне говорить.

– Ничего, – ответила она, но с холодом в голосе. – Накипело, должно быть.

И все же, она ускорила шаг, отдаляясь от Мории.

В эту ночь он по привычке не уснул. Утро началось не с восхода солнца, а с первого стука в дверь. Оторвавшись от подушки, пропитавшейся слезами, потом и горестными мыслями, Мория открыл дверь.

– Советник Шанриэль? – удивился он визитеру.

Женщина сухо кивнула, и челка качнулась над ее глазами. Строгие, цепкие темные глаза смотрели на юношу, словно ожидая чего-то.

– Чем обязан? – Мория не ждал высокопоставленных гостей, потому тут же смутился из-за своего заспанного внешнего вида.

– Ты вызван на совет, Мориэль, – ответила Шанриэль без тени на привычные медовые речи, что можно услышать от подобных ей.

– Из-за чего? – опешил Мория, зная, что на совет вызывают лишь тех, чьи дела поставлены под сомнения.

Совет собирался нечасто, но все же стабильно. Мория далеко не единственный, кто в какой-то момент начинал слишком глубоко задумываться о своем бытии. Мории и ему подобным будто бы не запрещалось иметь свое мнение, но если оно разительно отличалось от общепринятого, то можно было нарваться на неприятности. И эти неприятности пришли этим утром на порог юноши.

«Наэль», – подумал с горечью Мория, понимая, кому обязан непрошеным визитом. Его крамольная откровенность привела к нему внимательный дозор, пресекающий любые отклонения от нормы.

– Дайте мне пару минут, – вздохнул Мория, отходя от двери.

Белые стены стеклянного собора, переливающиеся на вечном солнце всеми цветами радуги, уходили за облака, теряясь в их нескончаемом потоке. Там, где заканчивалась первая облачная полоса, следовало пространство, а после шла вторая полоса, за ней третья, четвертая, пятая …

Мория никогда бы не подумал, что окажется в Радужной обители под гнетущим конвоем суровой советницы, верной служительницы собора. Шанриэль была самым типичным примером того, каким должно быть Мории. Безукоризненным, непогрешимым, не ведающим сомнений, беспрекословно исполняющим высшую волю. И насколько бы неясно ни было его ближайшее будущее, Мория особенно четко понимал, что быть таким, как Шанриэль, он не хочет. Что угодно, только не это.

– Не могу, – выпалил Мория, остановившись на половине пути.

Шанриэль обернулась, недоуменно вскинув одну бровь.

– Не пойду, – закачал головой Мория.

– Что значит не пойдешь? – хмуро спросила советник.

– А то и значит, – буркнул Мория, осмелившись поднять на нее глаза.

– И чем займешься? – вдруг спросила Шанриэль, отчего Мория растерялся. – Ты даже не знаешь, зачем я тебя туда веду.

– Да все я знаю. Наэль на меня доложила, вот почему вы меня туда ведете.

– И что же такого Наэль могла сказать, чтобы счесть это уважительной причиной призвать тебя в Радужный собор? – вскинула бровь Шанриэль.

– Не надо этих игр. Я не ребенок. Сказал же, что не пойду, – насупился Мория. – И вообще, я не хочу здесь больше оставаться. Это не мое место.

Шанриэль вскинула и вторую бровь. Скрестив на груди руки, она подошла к нему.

– Что ты такое несешь? – осведомилась она, глядя сверху-вниз.

– Я хочу уйти, – твердо произнес Мория.

– Мориэль, – тихо произнесла Шанриэль, – советую взять слова назад и заткнуть рот. Сейчас мы пойдем в Радужный собор, и ты подобных высказываний больше не допустишь.

– Вы не можете меня принудить, – распаляясь, зачастил Мория. – У меня есть право уйти! У каждого оно есть.

– Да, без права вернуться, – кивнула женщина. – Ты не прожил тут и трети жизни, так насколько твой выбор объективен? Откуда уверенность, что ты не пожалеешь о таком решении?

– Лучше я уйду сам, чем меня изгонят, – заявил он. – А меня изгонят, это точно. Сейчас, конечно, дадут еще один шанс, но и его я потеряю, потому что ничего не изменится. Я все пробовал, но ничего не меняется. Я пытался повлиять на самого себя, пытался наладить все в своей голове, но не смог. Я уверен, я принял решение.

– Мориэль, остановись, – вскинула руки Шанриэль, но Мория заговорил быстрее, не давая вставить ей слово.

– Все сложилось так, как должно. Пусть Наэль знает, что я ее не виню. Она подтолкнула меня и правильно сделала. Я ухожу, потому что чувствую, что так мне будет лучше. Я другой, не такой как вы. И я не могу больше это отрицать. Я отправлюсь искать свое истинное призвание. Отрекаясь от небес, я завещаю себе иной путь! – закончил он, неотрывно глядя в расширившиеся глаза Шанриэль.

Под конец речи сбилось дыхание, но после наступило облегчение. Словно груз упал с плеч.

– Зачем ты это сделал? – растеряно прошептала Шанриэль.

– Потому что этим бы все и закончилось, только бы собор выдворил меня, а так я сохранил гордость, решившись уйти сам.

– Я не знаю, что произошло между тобой и этой твоей … Наэль, – поморщилась Шанриэль. – Но это вообще не имело никакого отношения к Радужному собору.

– А что имело? – заколебавшись, спросил Мория.

– Празднование дня света, – отстраненно ответила Шанриэль. – Твои песни … пришлись всем по душе. Тебя хотели попросить спеть на праздновании света.

Женщина мелкими шажками удалялась от него. Она избегала смотреть на него, но даже без глаз было заметно, какая мука сковала ее лицо. Душевная боль отразилась на нем как физическая. Теперь перед ней стоял отрекшийся, чужой, позор всего небесного рода.

И как бы ни оказался растерян Мория, глубинная уверенность осталась непоколебимой. Он сделал первый шаг, хоть и болезненный, и, быть может, слишком поспешный, но все же верный. Теперь назад дороги нет.

– Что же, – сказал он, – стоит вам поискать другого певца.

– Уходи, – прошептала Шанриэль. – И не встань на темный путь, это единственное, о чем я тебя прошу.

– Я буду искать свой путь, – ответил Мория. – И не смотри так на меня. Ни я первый, ни я последний. Будет еще кто-то, кто уйдет после меня.

Мория смотрел на окружающий мир и не понимал его. Но это непонимание не угнетало, а будоражило, заставляло заточенный под один угол разум меняться, расширяться, приспосабливаться.

В этом мире не было благодатных дней, не было перманентной радости на лицах, не было смирения в походке, а во взгляде не сквозило безграничное добро. И Мории это нравилось. Он блуждал, разглядывая все. Он привык каждый день видеть роскошный сад, теперь же утро начиналось со взгляда на деревянные или кирпичные коробки, сплетающиеся между собой узкими проходами, часто имеющими неприятный запах. Вместо вечнозеленых лугов – серая пыльная земля. Но каждая мелочь казалась Мории диковинкой. И более всего диковинными были его чувства. Он замерз, оголодал, а в носу неприятно свербело.

– Вот, выпей горячего вина. В такую погань, как сегодняшняя погода, вообще не стоило из дома выходить. Но раз уж вышел, то отогревайся.

Пойло в кружке вызывало тошноту на первый взгляд, но Мория решил не отказываться. Место, в которое он зашел, с порога обдало его смрадом десятка тел, переживающих разные стадии опьянения. Трактирщик обменял на золотую монету целую кружку, в которой можно было утонуть с головой. Мории показалось это честной сделкой.

Засев за одним из засаленных столов, Мория наблюдал за людьми. Они шумели, пили, хлопали друг друга по плечам, смеялись, ругались. Они не были скованы правилами и порядками. Они были свободны. От одной компании он вовсе не мог оторвать глаз. Мужчины и женщины под хмелем вначале громко говорили, после заливались смехом. Один мужчина ущипнул женщину, та завизжала и началась драка. Настоящая, нешуточная. Сцепившихся мужчин никто не бросился разнимать, никто по окончании не стал взывать к их совести. Заинтересованный, Мория подошел к ним.

– Доброго вечера, господа, – приветствовал он. – Я здесь новичок и ищу компанию. Можно ли мне к вам присоединиться?

– Ты кто будешь? – морщась, спросил тот, что несколько минут назад вдавливал кулаки в чужое лицо за свою женщину.

– Мория. Меня зовут Мория.

Компания разразилась бурным смехом.

– Что за имя бабское! – хлопая по столу, недоумевали они. – Как же над тобой поиздевались, обозвав так!

Мории отчего-то стало стыдно. Он выдавил улыбку, стараясь не показать уязвленности.

– Мой тебе совет, пацан, смени его, пока тебя со свету не сжили насмешками! – утирая слезу, посоветовал мужчина.

Мория вежливо кивнул, сжав губы в натянутое подобие благодарной улыбки.

– Ну садись, – мужчина выдвинул стул рядом с собой. – Откуда будешь?

– С дальних земель, – уклончиво ответил Мория, избегая откровенной лжи. – Там совсем другие люди. Они живут иначе. И я бы хотел узнать, как живут люди в вашем мире.

Компания залилась пьяным хохотом. Симпатичный юноша пришелся всем по душе. Настолько по душе, что одна из женщин ненавязчиво присела ему на колено.

– Как живем? – отозвался мужчина. – Да так и живем. Пьем, едим, клеим баб! Порой какая работенка подвернется, так беремся за нее. Не чураемся, если грязная, – он заговорщицки подмигнул Мории. – Понимаешь, да? Место у нас тут славное, да пропащее. Приходится порой то, чего не хватает, забирать у тех, у кого этого в избытке.

– Воровство? Но это же грех, – удивился Мория, чувствуя тяжесть женского бедра на своей ноге.

– Все мы грешники, – пожал плечами мужчина. – Зато не скучаем.

– Так значит, – задумался Мория, – грехи делают вас счастливыми?

– Это наша жизнь, пацан! – мужчина хлопнул его по плечу. – Иначе никак. Спустись с небес на землю, чтобы нюхнуть настоящей жизни! Кстати про нюхнуть.

Мужчина зашептался о чем-то со своим соседом, привлек еще и третьего. После быстрых переговоров они втроем поднялись.

– Хочешь с нами? – предложил он. – Если деньжата есть.

Мория поспешно кивнул, осторожно сталкивая с себя прилипчивую даму. Он еще помнил, как за одно касание к другой женщине мужчина лишился целостности своего лица. Быть может, Мория и хотел познать новую жизнь во всей красе, но хотел бы сделать это с целым лицом.

На заднем дворе кабака мужчины по очереди высыпали в ладони порошка из мешочка. Белесый, летучий, он окутал воздух странным дурманом. Сыпанули и Мории.

– Просто вдыхай, – сказал его новый товарищ и тут же показал на личном примере, как это надо делать.

Мория осознал себя спустя несколько дней. То, что прошло именно несколько дней, он понял потому, что никак не мог за меньшее время оказаться совершенно в другом городе. То, как был пройден этот путь, он не помнил, как ни старался напрячь мозги. А мозги плавились, болезненно отдаваясь в глаза. Еще Мория оказался пуст на кошелек и бос на обе ноги. Ни одного из тех товарищей, которых он обрел в злосчастном трактире, рядом не было. Вообще ничего рядом не было – только степь, да узкая колея, по которой и шел Мория, когда его сознание вдруг подключилось к реальности.

Мучаясь от боли в стертых босых ногах, жажды и боли в голове, Мория шел по колее, надеясь выйти к какому-нибудь поселению. Настолько плохо ему было, что пришло мгновенное разочарование в людях. Там, где вырос он, такого не могло случиться. И сам он такого никогда не сделал бы. Быть может, именно от этого и предостерегала его Шанриэль? Об этом говорила, предупреждая о темном пути?

Солнце клонилось к горизонту, но странная злоба, вдруг показавшая свою голову, только-только зарождалась на восходе. Мории было интересно отслеживать свою озлобленность. Началось все с раздражения от боли и стыдливости за собственную промашку. Перешло все к отчаянию и тоске оттого, что он один, что никто не может помочь ему и избавить от мучений. После пришли вспышки ярости, жажда покарать тех, кто разул его и заставил так страдать. Быстро улетучившаяся ярость сменилась глухим смирением. Та злость, что предвосхищала нечто долгое, закоренелое, появилась сначала на самого себя. За глупость, безрассудство, наивность, слабость. За то, что столь самонадеянно отрекся от привычного мира в пользу мира жестокого, лицемерного. Но постепенно пришла злость ко всем мирам. Будь его родной мир нормальным, не пришлось бы идти на такой отчаянный шаг. Будь этот мир нормальным, не пришлось бы так страдать. И, в конце концов, пришло понимание того, что сам Мория не подходит ни к одному из этих миров. Он лучше их всех.

Пусть он бос и нищ, но он никогда не обворует беспомощного. Пусть он зол, но он никогда не солжет. Он будет честен в своей злости.

Он и не мыслил о темной стороне, тогда как Шанриэль первой заговорила об этом. Он открылся Наэль, а та отвернулась от него. Он доверился тем людям, а они опоили его и обворовали. Все они потерянные и несчастные, лицемерные и гнилые.

Мория остановился, чтобы прочувствовать что-то новое в себе. Точнее, это не было новым, он сразу это понял. В нем это зрело давно, именно это сподвигло его отправиться в путь. Раньше это не показывало себя, скрывалось под тоннами выпестованных послушаний, заветов, норм, порядков и морали. Нутро его, рожденное порядочным, точила искаженная ненависть на весь белый свет. Что бы ни дали ему на заднем дворе трактира, что бы с ним ни случилось за эти несколько дней, все это, объединившись, открыло в нем то, что было надежно заперто.

Ненависть заставила его отринуть свой мир. Ненависть заставляет его идти по пути отречения и сейчас.

– Ох ты, откуда ты такой? – женщина обронила тачку, забитую сеном.

– Неважно, – Мория ненавидел место, откуда пришел.

– А как тебя зовут?

– У меня нет имени, – Мория ненавидел свое имя, за которое его высмеяли.

– Могу я тебе помочь? – не сдавалась женщина.

– Чем ты живешь? – спросил он ее в ответ.

– Скотину пасу, – растерянно ответила она. – А так, детей ращу.

– В чем твоя радость? Что радует тебя в жизни? Какой грех?

– Что? Какой грех? – женщина насупилась, взглянула настороженно. – Блаженный что ли? Быть может и грешна, но да перед богами чиста. Не человеку меня судить, уж точно.

– Я не человек, – ответил Мория, неотрывно глядя на женщину.

Он смотрел и смотрел, стараясь разглядеть грех, что она скрывала. И он увидел.

– От кого детей ты своих растишь?

Вдруг покрасневшая женщина что-то забормотала.

– Муж у тебя есть, но дети не его. И ты довольствуешься тем, что он не видит обмана, – продолжал Мория, читая это над ее головой. – Вот, что приносит тебе радость в жизни. Вот твой грех.

Его это забавляло. Женщина смутилась, испугалась, и обескураженный взгляд ее заставил Морию возликовать. Он вдруг почувствовал себя выше этой женщины, чище, честнее, безгрешнее. И это придавало сил. Она тоже лицемерна и потеряна. Как Наэль, как Шанриэль, как те люди из трактира.

Под взглядом его женщина опустила плечи, обронила голову. Она не произносила ни слова, молчал и он, но она вдруг начала всхлипывать. Рыдания ее, сначала приглушенные, все набирали силу, становясь громче, отчаяннее.

Не сдержав улыбки, Мория продолжил свой путь, оставляя безутешную женщину позади.

Он нашел себе обувь, обменял фигурный посох, сделанный собственными руками, на шляпу и плащ. Теперь идти было удобнее. Примеряя головной убор, он смотрел на свое отражение в зеркале, но то и дело взгляд падал на стоящего позади него парня.

– Чем ты живешь? – спросил он у парнишки.

– Простите? – вскинулся он. – Работаю вот, семью надо кормить.

Он чуть склонил голову, вглядываясь куда-то над головой парня.

– И все ли ты деньги приносишь в семью? Они ведь так нуждаются, – поинтересовался он, а парнишка смутился, стыдливо отвел глаза.

– Не все, – промямлил он, удивляясь собственной сговорчивости.

– Нет смысла скрывать. Я все вижу, – тепло произнес он. – Ты прикарманиваешь часть себе и тратишь на девиц. Так ты и живешь.

– Я так устаю, – пробормотал парень. – Вся жизнь, как серое пятно. Единственная отрада – девичье общество. Мне стыдно, но ничего не могу с собой поделать.

Он зацокал языком, а парень пуще залился краской.

– Стыдно, но ничего не меняешь. Радуешься мимолетным утехам, что приносят лишь временное облегчение. Не кори себя, ни в одном из миров нет безгрешных. Каждый что-то совершил.

– И даже вы? – вдруг спросил парень, облегченно улыбнувшись.

– Кроме меня, – заверил он. – Только мне чужды пороки.

– Как же это? Ни разу не оступились? – не поверил парень, и в том был еще один его грех.

– Нет, ни разу. Но знаю, есть риск того, что однажды это произойдет. Когда жизнь моя подойдет к концу, а я не изобличу всех, не соберу всю коллекцию грехов, что приносят людям тайную радость, вот тогда на мою душу ляжет тяжкий грех. Грех невыполненного обязательства.

Парень побледнел, попятился.

– Кто вы такой? – прошептал он, словно сам не понимая природы своего страха. – Вы не человек?

– Я искатель, – улыбнулся он. – Искатель грехов. Мне суждено прожить долгую жизнь, и пока я живу, я буду искать, и поиски мои будут неутомимы. И будь уверен, я найду. Я всех найду.

***

– Что же становилось с теми, чьи грехи были изобличены? В чем смысл странствия отступника? Что изменилось в его голове? Какая вообще мораль этого рассказа?

Вожу пальцем по геометричному орнаменту на плаще и не прерываю своего рассказчика.

– Изобличенные умирали, не вынося мук совести, – продолжил старик. – А то, что было в голове у искателя грехов, очевидно и так. Одни грехи. Потому что сам он был грешником, не совершившим ни одного праведного поступка.

– А мораль? – спрашиваю я.

– Да нет никакой морали, – отмахивается дед. – Какая может быть мораль в истории предмета? Это история. Ее главный смысл – существовать и передаваться из поколения в поколение, а не учить чему-то. Вот что вы видите? Просто плащ. Ну качественный, ну дорогой. Но безликий. А теперь, выслушав меня, вы уже представляете его лицо. Представляете путь, который проделала эта вещь. Разве же это не восхитительно? Знать, что даже какая-то тряпка имеет за своими текстильными плечами какой-то груз, жизнь? Эх, брать будете или как?

Усмехаюсь и протягиваю деду два золотых. Он берет мешок и, нещадно скомкав плащ, засовывает его в необъятные недра.

Хожу среди одинаковых стеллажей, увешанных тряпьем. Несмотря на все попытки выделиться, все композиции выглядят удручающе одинаково. Иду уже почти бездумно, просто для галочки желая пройти до самого конца, как вдруг краем глаза замечаю нечто интересное. Мне уже думалось, что через каких-то полчаса я буду дома, но нашлось то, что заставило меня отложить этот трепетный момент.

– Неужели эпоха рождения мертвых наук? – спрашиваю я, беря в руку атласную туфельку.

Потрепанная, выцветшая, с болтающимся каблуком – давно уже не пригодная для носки вещь, но обладающая особым утонченным шармом ушедшей эпохи, когда колдуны вывели в свет и возвели в культ такие искусства, как некромантия, вуду, душеловство, одержимость и порабощение. Некогда эти странные занятия были писком моды, и приверженность к ним считалась чем-то элитным. Почетным было отдать своего потомка на уроки по вызову духов и подчинению их своей воле. Или, скажем, на курс обучения шитью кукол-вуду. Славное было время, полное тяжелых сладких духов, полуночных балов и скелетов в интерьере.

– Как есть, – из-за ширмы показывается мужчина приятных лет.

Приятных, то есть, четко определяемых. Легко установить линию разговора, когда понимаешь, сколько лет человеку, стоящему перед тобой. Согласитесь, глупо ведь, начинать разговоры с юнцом о том, что было в вашем детстве? Или со старухой о том, что нынче в почете.

Но сколь бы возраст мужчины ни был приятным, мне он становится быстро неприятным, а все потому, что вряд ли он сможет как следует уважить мой пытливый ум. Что ему знать о той самой эпохе, когда он очевидно родился на двести лет позже?

– Почему мне их надо купить? – спрашиваю я, нападая на торговца тем же оружием, с которым на меня нападали его соплеменники. А именно: навязчивостью.

– Потому что у вас таких нет, – безмятежно улыбается мужчина.

– Взгляните на меня. Вы уверены, что я нуждаюсь в туфлях? Тем более таких?

– Они не для носки, взгляните на них, – ловко парирует он. – Это дань памяти, не более. Красиво будут смотреться в абсолютно любом интерьере.

– На них плесень.

– Лучше всего там, где есть зеленые оттенки.

– Допустим, – поджимаю губы, признавая поражение в первом сете, но никак не во всей партии. – И чем же они так примечательны кроме причудливого плесневелого рисунка?

– У вас есть время? – улыбается мужчина, и вид его до того спокойный, будто бы он вот-вот войдет в привычную колею навешивания лапши на уши.

– Все относительно. Зависит от того, как быстро вы умеете говорить.

Он снова улыбается.

Сказание четырнадцатое: «Выбирайте удобную обувь»

Заветная мечта Рушь – попасть на бал. Сколько она себя помнила, столько и грезила о том, чтобы однажды в роскошном платье да милых туфельках пронестись по начищенному паркету в окружении прекрасных дам и мужчин, да чтобы над головой хрустальные люстры, а слуги разносят напитки в сверкающих бокалах. Что же останавливало Рушь от воплощения своей мечты? Не отсутствие подходящего платья, не сломанный каблук туфельки и даже не слишком удаленное расположение замка, в котором давали бал. Главным препятствием для девушки была ее бедность, как денежная, так духовная.

Жила она с матерью, отцом, братом, сестрой, да еще и с престарелой бабушкой, не помнящей уже себя от глухоты. Дом их был с виду просторен, да только когда даже на пять комнат живет такое количество человек, становится тесно. Да и разглядывая дом снаружи, нельзя было обнаружить, что две из пяти комнат вовсе непригодны для жилья – одна слишком холодна даже летом, а во второй обосновались осы да все никак не хотели покидать свое пристанище. Вот и оставалось Рушь лишь грезить да обстирывать всю семью – таковы были ее обязанности. Впрочем, Рушь не унывала, смиряясь со своим положением. Лишь иногда на нее накатывала грусть, но ее она быстро прогоняла – времени и так не хватало.

– Что делаешь? – Рушь испуганно прижала к груди книгу, которую читала.

Невинный, казалось бы, вопрос прозвучал от младшей сестры. Та выглянула из окна первого этажа, свесившись через подоконник, и застала Рушь, сидевшую прямо на земле.

– Отдыхаю, – отозвалась Рушь.

– Ты уже сидишь целый час, – проворчала Анна, перебрасывая полотенце через плечо. Для своих четырнадцати лет она казалась чересчур серьезной.

– Потому что отдыхаю, – огрызнулась Рушь, досадуя, что прервали ее на середине предложения.

– Опять свои сказки читаешь?

– Это роман, – закатила глаза старшая сестра.

– И о чем этот твой роман? – фыркнула Анна, боком садясь на окне.

– О даме, что должна выйти замуж без любви, – с неохотой ответила Рушь, но вскоре сменила гнев на милость. Голос ее зазвучал мечтательно. – И на балу она встречает мужчину, чье лицо закрыто маской, но его руки так сильны, а слова так обходительны, что она теряет голову! Она решается бежать с ним.

– И что дальше?

– А дальше ты меня прервала, – осадила сестру Рушь. – Не знаю, зажили счастливо, наверное, – она повертела в руках книгу, словно ответ мог быть написан на обрезах или корешке книги.

– Уж не представляешь ли ты, – ехидно протянула Анна, – себя этой самой дамой, а?

Рушь невольно покраснела, выпучив глаза на сестру. Анна залилась смехом.

– Куда тебе! – махнула она полотенцем, стянутым с плеча. – Дама, тоже мне! Ни кола, ни двора, ни лица, ни осанки! Хватит в облаках витать, займись полезным делом. Бабуля пролила весь свой суп на кровать. Постирай постельное и матрац, а не то к ночи ей придется спать с тобой в одной постели, а она явно не так обходительна, как твой вымышленный кавалер! – продолжая посмеиваться, Анна скрылась в кухне, притворив за собой створки окна.

Рушь довольно просто относилась ко всему и не менее легко отделяла свои грезы от реальности. Но все же сносить нападки сестры, пусть и от любви совершаемые, было сложно. Тем сложнее, что сестра младшая, а сама Рушь, как старшая, не находила в себе смелости вовремя заткнуть грубую девчонку.

Отложив книгу, тяжело вздохнув, Рушь отправилась заниматься домашними, неотложными делами. За стиркой матраца и белья пришла в негодность постирочная доска – пришлось идти выменивать у соседки на яблоки, так что предстояло эти яблоки еще и собирать. После короткого похода настало время традиционного и бессмысленного травления ос вместе с отцом, а едва отужинав, Рушь села перед тазом отмывать посуду. В общем, на улице уже стемнело, когда Рушь вытянулась на своей кровати.

Рядом сопела Анна, забывшись крепким сном после тяжелого дня. На койке напротив, свесив руку и ногу, спал младший братишка Аким. За стенкой храпел отец под недовольное бурчание матери.

У Рушь привычно сводило пальцы рук, ноги гудели от постоянной ходьбы да тянуло болезненно поясницу – тазы с мокрым бельем давали о себе знать. И где ей такой изящно порхать на балу, шелестя оборками платья? Замученное, болеющее молодое тело едва ли на такое способно. В реальной жизни танцы Рушь сводились к кружению с простынями, а музыку ей заменили скрипы стертых суставов.

Одолевала ли дрема или же усталый разум пытался компенсировать тайные желания галлюцинациями, но Рушь, сквозь сопение Анны и храп отца за стенкой, стала слышать далекие звуки музыки. Мелодия хаотичная, но объемная, звенящая и гулкая. Рушь почти была уверена, что не спит, а звуки вполне реальны.

Приподнявшись на локтях, она прислушалась. Что-то неразборчивое и далекое. Но что бы то ни было, то скорее простой морок, ведь откуда в их поселке взяться целому оркестру? Местные музыканты максимум на что способны, так на пару аккордов на трехструнной гитаре да на тройку трелей на самодельной дудке.

Зарывшись лицом в подушку, девушка попыталась уснуть. И все же, из головы не выходил странный шум. Он казался таким реальным и отчего-то тревожил ум. Откинув одеяло, Рушь села, снова прислушиваясь.

– Анна, – прошептала она. – Анна!

– А? – сестра, не открыв даже глаз, приподняла голову. – Чего тебе?

– Ты слышишь?

– Что?

– Музыка. Где-то играет музыка, – с жаром сказала Рушь.

– Спи давай, – отмахнулась Анна, в мгновение забываясь сном.

– Да нет же, прислушайся! – настаивала Рушь.

Анна застонала, заворочалась, но послушно приподнялась на кровати.

– Никакой музыки я не слышу, – недовольно сказала Анна. – Тебе ветром уши надуло, вот и мерещатся звуки.

Рушь непроизвольно коснулась уха, но тут же опустила руку. Она нашарила под кроватью тапки и быстро обулась.

– Куда тебя понесло? – проворчала Анна.

– Выйду на крыльцо, – ответила Рушь. – Уверена, что слышу музыку.

– Даже если и так, – Анна наконец разлепила глаза, – тебе что за дело? Гуляет может кто.

– У нас никто сложнее гитары инструментом не владеет, – пробормотала Рушь, кутаясь в шаль. – Спи, я скоро.

– Сама же и разбудила, – ответила ей сестра, без проблем снова ложась на подушку.

Выйдя из дома, Рушь зябко поежилась. Подступающая осень завладела ночами, сделав их холодными. С крыльца звук доносящейся музыки стал чуть различимее. Теперь Рушь не сомневалась, она действительно это слышала. Теперь в сумбурном звучании стало возможно различить подвижный, задорный мотив. Рушь застучала пальцами по локтю, вторя такту. Плечи сами собой затряслись, имитируя танцевальные движения. Что бы это ни было, Рушь это нравилось.

Скрипнула половица, тут же вторила еще одна. Девушка ойкнула и повернулась. В углу веранды, глядя куда-то за горизонт, переминалась с ноги на ногу бабуля. Глухая, болезненная и отчего-то не спящая в столь поздний час. Она стояла спиной и не заметила, как вышла из дома ее внучка. Стояла и притаптывала, скрипя половицами. И пока Рушь ломала голову, как бы не испугать бабулю, но все же узнать, отчего та не спит, она невольно заметила кое-что странное. Как плечи ее подрагивали в такт далекой музыке, как обтянутые шерстяными чулками ноги бабули переступали по половицам. Такт в такт.

– Бабуля? – позвала Рушь, зная, что та не услышит, но все же попытавшись. Как-то же ритм музыки она угадывала? Или просто совпадение? – Бабуль!

Старушка не отзывалась, как и полагалось по всем правилам глухой.

Выходило так, что узнать, что беспокоит бабулю, при этом не напугав ее – невозможно. Рушь спустилась с крыльца, отошла чуть в сторону, чтобы попасть в бабушкино поле зрения издалека. На тех, кто оказывался у нее неожиданно под рукой, она всегда замахивалась, лишь спустя несколько секунд распознавая перед собой родного человека.

Ноги в тряпичных тапках тут же напитались росой, голые икры обожгло влажным холодом. Рушь шла, подняв вверх руку и махая, да только бабуля даже головы не повернула. Все стояла старушка, прижав руки к груди, да глядела вдаль. И выражение лица при этом такое, словно она не здесь, а там, куда устремлен ее взгляд, там, откуда доносилась музыка. Подбородок ее чуть подрагивал, губы поджимались, а вокруг глаз то и дело собирались лучистые морщинки.

Рушь подходила все ближе, наплевав на предосторожность. От ночного холода уже застучали зубы. Увидев ее наконец, бабуля сперва отпрянула, недовольно поджав губы, а потом немо чертыхнулась, раздраженно махнув рукой. Рушь округлила глаза и качнула головой, мол, не специально она подкралась так бесшумно, все дело в ее собственной глухоте.

Но бабуля, обычно всегда безмятежная, помрачнела и недовольства своего скрывать не стала. И как-то затянулось это недовольство, начиная разительно отличаться от обычной пасмурности, что бывала, когда нарушали ее покой. Та обычно быстро проходит, сменяясь привычным благодушием. Рушь начала чувствовать себя неловко, как-то сильно провинившейся, но из-за чего – неясно.

Девушка замахала руками, привлекая внимание, после качнула головой. Они давно уже выработали свой собственный язык жестов, который понимали только члены семьи. Вот и сейчас Рушь спросила, отчего бабушке не спится. Старушка резко мотнула головой, что на их языке означало: «отстань».

Рушь не понравилась такая грубость. Уперев руки в бока и поджав губы, она уставилась на старушку, выражая свое недовольство. Рушь начала складывать руки в примитивные жесты.

– «Я видела, ты танцевала. Как ты могла слышать музыку?»

– «Ты ее тоже слышала?», – лицо бабули разгладилось, перестало быть расстроенным.

– «Естественно, я же не глухая!», – Рушь звучно шлепнула ладонью по ладони. – «Почему ты не спишь?»

– «Правда она прекрасна?», – бабуля решила оставить вопрос без ответа.

– «Кто прекрасна?»

– «Музыка».

– «Но как ты можешь ее слышать?»

– «Я ее чувствую».

– «Но играют далеко. Ты не могла почувствовать».

– «Она меня зовет».

Бабуля положила одну руку на сердце, а вторую на ухо. Закрыла глаза и плавно закачалась из стороны в сторону. Рушь передернуло. Она хмурилась, то глядя на бабушку, то переводя взгляд туда, куда до этого смотрела старушка.

Не только глухая, но уже, кажется, поврежденная умом от старости.

За редким строем молодых тополей стояли еще два дома, принадлежащие их соседям. Музыка точно шла не оттуда. За домами небольшой пятачок, куда по утрам выходили торговки. Музыка шла не оттуда – звучала бы четче и громче. За пятачком еще три дома, но один из них заброшен и развален, в другом же большая семья с новорожденными близнецами – им точно не до веселья среди ночи. Если оставаться верным этому направлению, то ничего такого не могло попасться, откуда бы могла звучать музыка. Да еще такая веселая, громкая, создаваемая не одним и даже не двумя инструментами. Находясь на улице, Рушь различила нечто похожее на звон колоколов, сопровождаемый фортепиано и приукрашенный скрипичным переливом.

Заинтригованная, Рушь оглянулась еще разок на бабулю, а после, плотнее прижав к груди шаль, пошла в условленную сторону. Прошла тополя, убедилась, что соседние дома погружены в сон, площадка торговок пуста, как и не горит свет в оставшихся трех домах. По спине пробежал холодок. Чем дальше Рушь отходила от дома, тем звонче пела скрипка, тем неизбежней гремели колокола. И насладиться бы девушке внезапной прекрасностью, да направление звука угадывалось безошибочно, точно так же безошибочно, как от трех домов через ручей и ветхий мост растянулся погост.

На плечо легла горячая рука, и Рушь не сдержала крика. Она подпрыгнула, обернувшись и зажав рот ладонью. Тараща глаза, бабуля заговорила, заново вспоминая, как говорить.

– Не ходи! – буквы с трудом сорвались с языка, через тернии превратившись в предупредительные слова. – Нельзя.

Потеряв слух более как десять лет назад, старушка почти сразу перестала говорить. Горло от долгого молчания у нее иссохлось, язык ослаб, а губы только и умели, что вторить за жующими зубами. Рушь давно не слышала голоса бабушки и уже позабыла какой он. Оказалось, что он хрипящий и неприятно низкий, но от этого более внушительный.

Она кивнула и, не оглядываясь, пошла за бабушкой в дом.

На следующее утро Рушь не находила себе места. Она пребывала в странном мандраже, нервничая без повода, огрызаясь на всех без совести. Девушка занималась своими привычными делами, но если раньше она выполняла их механически, то теперь совсем уж отрешенно и с проблесками вымученности.

Рушь сама себя стыдилась, и тем больше раздражалась, что не могла контролировать своих гневливых порывов. Сорвавшись на младшего брата, она чуть не взвыла от бессилия.

– Тебя как подменили! – взорвалась Анна, успокоив Акима и отправив его на кухню за сладким. – Что ты себе позволяешь?

– Не знаю, – опустив голову на руки, простонала Рушь. – Сама не знаю.

– Где ты шлялась полночи? – наседала сестра. – Вот спала бы, как положено, выспалась, и никто бы от тебя не пострадал.

– Я просто устала, – стенала Рушь.

– А кому тут легко? Возьми себя в руки и не смей срываться на нас! Мы тебе никакого зла не сделали! – и с этими словами рассерженная Анна ушла в дом заниматься своими делами.

Рушь печалилась, но не могла совладать со своими порывами. Она отчаянно хотела, чтобы день этот уже закончился и ей больше не пришлось бы мучить своих родных скверным настроением.

Но день не спешил заканчиваться и даже пытался удлиниться, применив очень коварное и подлое оружие. День принес с собой настоящее горе.

Мать семейства рыдала навзрыд, качаясь взад-вперед. Отец ушел к гробовщику – решать черствые формальные вопросы. Анна осталась с матерью, пытаясь успокоить ее и не сломаться самой. Акима, как самого маленького и мало понимающего, отец увлек с собой. Рушь, как самой старшей, досталось самое мучительное – ей необходимо было подготовить бабушку в ее последний путь.

Жизнь ушла из нее с последними словами, в которых, должно быть, и была заключена ее жизненная сила. Отпустив их на волю через разомкнутые губы, старушка испустила и дыхание. Лицо ее, теперь уже не замирающее в ожидании неслышимого, разгладилось, помолодело, обрело безмятежный вид. Где-то там она вновь слышала, и в уши ее лилась чудесная музыка, что заставляла молодые сильные ноги пускаться в пляс.

Рушь достала из ящика бархатное платье – единственная роскошь, пережитки некогда хороших времен. Платье местами плешивело, но богатого своего вида не утратило. Девушка не проронила ни слова, ни слезы, делая все бездумно, не отдавая себе отчета. Словно что-то обыденное, приевшееся. Отыскала туфли, из припрятанной шкатулки достала бусы и серьги. К приходу гробовщика и священника бабуля была готова.

Обменявшись сухими кивками с отцом, Рушь вышла из комнаты.

Легли глубоко за полночь. Несмотря на отсутствие сил, никто долго не мог сомкнуть глаз, и никто не мог первым решиться выйти из-за стола. Все же первой это сделала матушка. Покачиваясь, она молча встала. Дойти до спальни ей помог отец, а трое детей так и остались сидеть, думая каждый о своем. Даже маленький несмышленый Аким непривычно молчал, проникнувшись тягостной атмосферой дома.

– Ну, может оно и к лучшему. Стара она уже была, – проговорила Анна.

– Да, наверное, – отозвалась Рушь. – Идемте спать.

Дверь в комнату бабушки была плотно затворена. И так будет две ночи, покуда стоял там гроб.

Рушь лежала ничком и смотрела в серый потолок. За стенкой не храпел отец и не ворочалась мать. Рядом на кровати не сопела Анна. Только Аким провалился в сон, в чем мог бы послужить примером остальным.

– Рушь, – прошептала Анна, – о чем думаешь?

– Да ни о чем, – ответила Рушь. – А ты?

– О том, что предстоит делать завтра. Это плохо, да? Я, наверное, должна горевать?

– Нет, – Рушь повернулась на бок и подперла голову рукой. – Я тоже не горюю. Не знаю почему. Мне кажется, бабуле теперь хорошо. И она не хотела бы, чтобы мы печалились о ней.

– Надеюсь, – вздохнула Анна и отвернулась к стенке.

Рушь легла на подушку и прикрыла глаза. Кажется, она даже смогла задремать, но что-то заставило ее проснуться и настороженно вслушаться.

Музыка. Снова та самая музыка, доносящаяся издалека. Былой интерес проснулся, но внезапно накатила страшная усталость. Закрыв уши подушкой, Рушь заставила себя уснуть.

Новый день начался как обычно, разве что без лишних разговоров. Мать и отец ушли в поле работать, Анна занималась готовкой и шитьем, Рушь стиркой и мойкой, Аким носился от одной сестры к другой. Жизнь продолжалась.

Новая постирочная доска подвела. Обломилась прямо под руками Рушь, когда та отжимала полотенца. По привычному ритуалу она разложила все белье, взяла корзину, насобирала яблок и, прихватив сломанную доску, пошла к местному рукодельнику. Быть может, повезет и ее можно просто починить и тогда не придется выменивать новую.

– Соболезную, – проговорил столяр, принимая доску. – Дана хорошая женщина была.

– Спасибо, – буркнула Рушь.

Дом столяра находился на соседней улице, всего в нескольких минутах от их собственного дома. Однако же, располагался он так, что с одного его угла открывался вид на ручей и мост, что вел на берег, опоясанный кованой оградой.

– Скажите, а вы не слышали по ночам музыки? – спросила Рушь.

– Музыки? – мужчина вскинул седые брови.

– Да. Такой, словно оркестр играет. Барабаны, литавры, клавишные, – девушка неотрывно глядела в густую тень, где под деревьями бугрилась земля.

– Ну ты даешь, – рассмеялся столяр. – Извини, понимаю. Тебе многое пришлось пережить, да и без того жизнь у вас нелегкая. Но нет, я не слышал. Да и откуда у нас тут взяться оркестру?

Рушь хотела было сказать, что и ее покойная бабуля слышала, но вовремя осеклась – такое заявление могло восприняться еще хуже.

Распрощавшись со столяром, Рушь остановилась посреди дороги, терзаемая сомнениями. Ей бы скорее вернуться домой, но тот берег не так уж далеко. Вряд ли кто-то хватится ее, если она задержится на полчаса. К тому же, день в самом разгаре. Ничего дурного из ее затеи выйти не должно.

Повесив корзинку с яблоками – так и не пригодившимися – на локоть, Рушь заспешила к ручью. Она решила, что не будет входить на погост, даже через мост не перейдет, лишь глянет одним глазком, чтобы убедиться – никаких шумных гуляний в том месте быть не могло.

От ручья тянуло прохладой, как и от сосен, буйно поросших на другом берегу. Вокруг кустов шиповника увивались шмели и пчелы. Эта часть их деревни сохраняла покой и свою особенную тишину.

Рушь стояла у моста, разглядывая ближайшие памятники. Точнее, то были просто палки с приделанными табличками – с именами и датами. Последнее погребение прошло в прошлом месяце – один мужичок упился до смерти. И одна из ближайших могил принадлежала ему. Та, что со скромной красной гвоздичкой, положенной сверху да придавленной камешком.

Все-таки никому не могло взбрести в голову устроить в таком месте гулянье. И тем не менее, у Рушь было два варианта: музыка шла именно отсюда или она повредилась умом. Одно из двух.

С этого берега ничего толком не разглядеть, как ни старалась девушка узреть что-то уличающее погост в бессовестном празднестве по ночам. И тогда она взглянула на корзинку с яблоками и придумала повод, по которому ей дозволялось все же перейти на тот берег.

– Скоро моя бабуля присоединится к вам. Но да вы уже знаете. Вы встретьте ее по-доброму. А я вам вот гостинцы оставлю, – с этими словами Рушь достала из корзинки первое яблоко и положила на ближайшую могилку.

Когда яблок совсем не осталось, Рушь уже оказалась где-то в середине погоста, где могилки до того были старыми, что именные палки обветшали и осыпались.

– Простите, – поклонилась она, обращаясь к старой части погоста. – Надеюсь, остальные с вами поделятся.

Тишина становилась давящей. Журчанье воды не пробивалось сквозь поросль, не слышно было и бодрого жужжанья шмелей. Это место казалось каким-то особенным, самостоятельным мирком, где время текло по своему укладу, абсолютно отгораживаясь от близлежащего кипения жизни.

Этот короткий поход заставил Рушь убедиться в том, что она действительно сильно переутомилась. Насколько же разум ее оказался перевозбужден, что заставил мыслить о танцах и музыке среди могил?

Но как быть с тем, что и бабуля тоже слышала?

– Ты совсем из ума выжила!? Ты что творишь!? – Анна красноречиво свернула полотенце. – Ты мать со свету сжить хочешь? Она места себе не находит! Где ты шлялась!?

Рушь понимала, насколько жалко звучали ее оправдания, что на кладбище она провела не более пятнадцати минут. Она только прошла до середины погоста, разложила по могилкам яблоки и сразу же отправилась назад. Всего пятнадцать минут, но так вышло, что за эти пятнадцать минут полдень превратился в полночь.

– Я не знаю, как это вышло. Клянусь, я пробыла там всего ничего! – от отчаяния у Рушь на глазах выступили слезы.

– Дрянь ты неблагодарная! – неистовствовала Анна, надрывая горло. – Совести у тебя совсем нет! Да лучше бы ты померла вместо бабули, та хоть нервы не трепала!

И насколько бы ни был запальчив характер Анны, насколько она порой ни была гневлива, и насколько эти ее качества воспринимались как нечто обыденное, все же некоторые слова сложно простить даже родным людям, к огрехам которых, казалось бы, давно уже привык.

– Держи язык за зубами, – прорычала Рушь. – Забылась? Я твоя старшая сестра, а не наоборот!

– Да уж явно где-то была ошибка! Видать, в детстве нас хорошенько обманули, чтобы усмирить твои капризы, и сказали, что старшая ты! – не задумываясь, парировала Анна. – По мозгам никакая ты не старшая! За собой уследить не можешь, где тебе за других ответственность брать? Все витаешь в облаках, в книжки свои зачитываешься! О семье думать надо, а не о танцах да гулянках!

– Мое дело, о чем думать, а о чем нет!

– Ах так? Тогда сама решай, думать тебе или нет о том, что ты будешь есть на ужин! – Анна швырнула полотенце на стол, уперев руки в бока и с вызовом глядя на Рушь.

– Если бы родители не родили лишний рот, – через зубы выдавила она, – нам не надо было бы думать, как и что нам есть на этот ужин, на следующий и последующий.

Анна побледнела, поджала задрожавшие губы. Рушь вышла из дома, звучно хлопнув дверью. С собой она прихватила лишь одну шаль.

Холодная ночь тут же остудила весь пыл, да только девушка не собиралась возвращаться. Ей не хотелось видеть ни вечно поучающей сестры, ни убитой горем матери, ни укоряющего отца, ни погруженного в печаль брата Акима. Идти куда-то навстречу ночи Рушь тоже не хотела, а потому остановилась у задней стены дома, куда не выходили окна кухни. Так и стояла, обдумываемая неприятным ветром и душимая подступающими слезами.

Она готова была вот-вот выплеснуть все застоявшиеся слезы, но кое-что ее отвлекло. Шум из окна над головой. Ритмичный, глухой, так бьется дерево и дерево. Рушь отошла, подняла голову, заглядывая в окна. Окон на первом этаже не было, а на втором одно принадлежало комнате родителей, а вот второе окно вело в комнату бабули. Именно оттуда и слышался стук.

Шмыгнув носом, Рушь решила было, что возможно отец прилаживает гроб или еще что-нибудь делает. Только вот отчего-то мороз прошелся по коже, и в душе поселилось странное ощущение. Рушь вдруг стало казаться, что за ней наблюдают. Она прокрутилась вокруг своей оси, но, конечно же, никого не увидела. Она была одна, деревня давно погрузилась в сон, но до полной тишины ей было далеко.

– Снова эта музыка, – прошептала Рушь, испытывая почти что суеверный страх.

Закутавшись плотнее в шаль, она поспешила в дом. И все равно, если там на нее снова набросится Анна. Девушке хотелось поскорее оказаться в безопасных стенах собственной комнаты, под спасительным давлением теплого одеяла, что как кокон скроет ее от ночных звуков.

Рушь бесшумно поднималась на второй этаж, а ее сердце входило в ритм со стуком, доносящимся из комнаты бабули. Девушка не понимала, почему остальные спокойно спят, ведь она услышала этот шум стоя на улице. Оставалось верить, что это за запертой дверью отец что-то чинит.

Остановившись и приложившись ухом к двери, Рушь негромко постучала.

– Папа? Папа, ты там? – позвала она шепотом.

Стук не прекращался.

– Папа? – Рушь приоткрыла дверь и заглянула в комнату.

Она не заходила с прошлого дня, когда собирала бабулю в последний путь. С того момента многое изменилось – кровать сложили и убрали, зеркала завесили, окно оставили открытым. Посередине комнаты поставили закрытый гроб.

Рушь замерла на пороге, не в силах ни войти, ни отступить. Она смотрела на темную комнату, на жуткий громоздкий предмет в самом ее сердце. Точнее, этот предмет и был ее сердцем. И стучал он, как полагалось сердцу.

– Бабуля? – не отдавая себе отчета, прошептала Рушь.

Набравшись смелости, она вошла в комнату, прикрыв за собой дверь. Гроб подрагивал, ударяясь о поставленные под него скамьи. Из приоткрытого окна лилась музыка, тем более зловещая, чем быстрее глаза привыкали к темноте и отчетливее различали линии деревянного ящика.

Стук гроба вливался в общей ритм, становясь неотъемлемой частью всей композиции.

Рушь выскочила из комнаты, зажав ладонью рот. Она плотно закрыла дверь и побежала вниз по лестнице – подальше от страшной комнаты. Но музыка вовсю звенела в ушах, задавая ритм перепуганному сердцу. Как ни старалась девушка заглушить эти звуки – зажимала уши, напевала про себя вспомнившуюся песню, начинала бормотать себе под нос всякую бессмыслицу, но эта музыка перебивала все.

Разозлившись на саму себя из-за неуместной истерики, Рушь приказала себе успокоиться. Ей необходимо было все выяснить, чтобы наконец выкинуть из головы то, что не дает ей покоя уже третью ночь.

Она обула новенькие плотные туфли – они не намокнут от ночной росы, поверх своего платья надела теплый плащ, а шаль повязала на голову. Рушь во что бы то ни стало решила разобраться, что за демонская музыка тревожит ее ум и покой ее бабули.

Чем ближе Рушь подходила к ручью, тем громче становилась музыка. Все сомнения окончательно развеялись, и как бы ни было страшно, девушка решительно шла вперед, лишь на мгновение засомневавшись, когда нога ее ступила на мост – последнюю преграду.

Еще издали она заметила, что погост озаряли факелы, множество огней окутали этот покойный мирок. Десятки людей сновали среди сосен и памятников, кружась в самозабвенных, хаотичных танцах. Испуганная и завороженная, Рушь едва не оступилась, настолько ее внимание было приковано к танцующим. Там были женщины в пышных нарядах, статные мужчины, сильными руками направляющие своих спутниц. Среди пар блуждали слуги, разнося на круглых подносах бокалы с напитками. Это место нельзя было больше назвать кладбищем, оно превратилось в нечто иное.

Отмахнувшись от завладевших ею сомнений, Рушь перешла мост и направилась прямо к веселящимся. Она выискала слугу и собралась было обрушиться на него с расспросами, но ей тут же в одну руку сунули бокал, а вторую сжали в крепкой ладони, и закружили, закружили в приветственном танце.

– Отпустите! – воскликнула она, глядя на незнакомца, что обхватил ее талию и в грациозных па повел вглубь веселья.

Мужчина ничего не ответил, лишь пленительно улыбнулся. Они прокружились несколько раз, и после он ее отпустил, подтолкнув вперед. Рушь врезалась в хохочущую даму, но та не разгневалась, а по-доброму обхватила за плечи и расцеловала в обе щеки.

– Ах, что за чудо! – пропела женщина. – Какая волшебная ночь!

Рушь подхватили, понесли в сторону. Она давно потеряла данный ей бокал, но нашла пару рук, что теперь кружила ее в неприхотливом танце.

– Улыбнись! Время веселья! – прокричали ей.

Девушка спотыкалась, не умея танцевать. Она топтала ноги всем, кто встречался на ее пути.

– Отпустите, отпустите же! – в панике кричала она, но в ответ лишь доносился смех.

Минута спокойствия наступила, когда оркестр взял паузу после буйной мазурки. Рушь тяжело дышала, спина вся взмокла. Она начала озираться, с трудом понимая, где она оказалась. Совсем ничего не напоминало о погосте. Ни памятников, ни оградок. Ровный пласт земли, окруженный шиповником и соснами, что скрывали весельчаков от любопытных глаз.

А вот и те самые музыканты. Одетые в черные фраки, они заняли место на небольшом возвышении. Среди них был пианист, виолончелист, скрипач, флейтист, а кто-то и вовсе держал в руках незнакомые Рушь инструменты. Но вот минута тишины закончилась, и музыканты дали новый залп.

Не находя себе места, едва не сходя с ума, Рушь попыталась забиться в густую тень за толстоствольной елью, лишь бы ее перестали толкать, вовлекать в танцы, оглушительно смеяться в уши, а в руки всовывать напитки.

– Вижу, вам не по себе? – вкрадчивый, чарующий голос заставил девушку вскрикнуть. – Первый раз?

– Да, – на выдохе ответила Рушь, различая в незнакомце человека спокойного и вежливого.

Он стоял в стороне, наблюдая за остальными. Черный камзол сидел по его статной фигуре, как влитой, выдавая в нем человека военного, занимающего не самое последнее место в обществе.

– Так бывает, – произнес он сочувственно. – Надо просто привыкнуть. Некоторым помогает вино, оно сбрасывает все оковы.

– Что здесь происходит? – наконец отдышавшись и немного придя в себя, спросила Рушь.

Незнакомец удивленно вскинул брови.

– Бал, – ответил он. – Разве незаметно?

– По-моему, это какая-то бесовщина, – ответила она, на что ее собеседник негромко рассмеялся.

– Просто вы пропустили начало, – сказал он. – В начале дают полонез, который не создает впечатления оргии демонов.

Рушь вытаращилась на мужчину, краснея от макушки до пят.

– Простите мою вольность, – извиняющимся тоном сказал он. – Позвольте оказать вам услугу. Во всем важен порядок. Приглашаю вас на ваш первый танец. Это ведь ваш первый танец, не так ли?

Рушь с сомнением глядела на протянутую руку. Ее не покидало ощущение неправильности, постыдности всего происходящего, но внутри зашевелилось припрятанное чувство маленькой девочки, ее давняя мечта. Она всегда хотела побывать на настоящем балу.

– Первый, – робко ответила она. – Только один танец. Первый и последний. Всего один.

– Как скажете, – улыбнулся мужчина, сжимая ее пальцы в своей руке.

Рушь и ее спутника словно окружило завесой, и под этой завесой зазвучала другая мелодия. Она была спокойней, нежнее и звучала лишь для них – остальные вокруг продолжили вскидывать ноги, размахивать руками и без устали менять партнеров в диких пируэтах. Кружась в спокойном танце, Рушь подумала, насколько контрастно они выглядят со остальными, что носились, крутились, подпрыгивали совсем рядом, неся свое настроение.

– Я ведь даже не умею танцевать, – запоздало произнесла Рушь.

– Предоставьте это мне.

И Рушь позволила себе отпустить все. Она отдалась в руки опытного кавалера, давая ему вести себя, ловко уворачиваясь от толпы. Ей казалось, что она умеет танцевать, что делала это не в первый раз, а в десятый, сотый, тысячный.

Тревогу как рукой сняло. Ушли опасения, ушли сомнения. Рушь смеялась, очарованная исполнившейся мечтой, забывая обо всем насущном и земном. Ей было хорошо, ей было счастливо. И где-то там совсем далеко бухтела противная Анна, с ней же оставались безучастные родители и домашние хлопоты. Рушь хотела бы провести свою жизнь именно так – легко и смеясь.

– Вы хорошо справляетесь, – остановившись, мужчина галантно поклонился. – Не поверю, что это был первый танец.

– Самый первый, – заверила Рушь, польщенно краснея.

– Тогда я рад, что открыл для вас этот мир, – отозвался он. – Теперь вы готовы войти в русло с остальными.

Девушка растерялась, проникаясь сомнениями.

– Не знаю, смогу ли выдержать такой темп, – пробормотала она, оглядываясь на галдящую толпу, рассекающую по земле без каких-либо правил.

– Вы все сможете. Вы же смогли прийти сюда? Доверьтесь мне, вы можете на меня положиться.

И Рушь с головой нырнула в водоворот безумных танцев.

Она и не подозревала, что способна на такие пируэты. А как чудесен был ее кавалер! Он так легко кружил ее, подбрасывал в воздух, поднимал даже над головой. Рушь совсем не чувствовала усталости, ей хотелось еще и еще, молодые ноги могли бы без труда плясать дольше вечности.

– Попейте, – ее спутник протянул бокал вина. – Не стоит умирать в самом разгаре бала от жажды, верно?

Смеясь, Рушь залпом осушила бокал, чувствуя терпкий вкус вина на языке.

– Никогда не пила вино, – сказала она, морщась.

– Да что вы? Для вас, должно быть, это самая незабываемая ночь теперь.

– Именно!

И они продолжили танцевать, обмениваясь улыбками с другими парами и даря благодарности искусным музыкантам, что наполняли эту ночь магией.

Рушь не чувствовала сердца, так оно гармонично спелось с музыкой, что сделалась с ним единым целым. Ее дыхание не сбивалось, оставаясь многообещающе ровным. Она могла танцевать еще и еще. Но чувства, какие же ее переполняли чувства!

Это был полет и приземление на острые скалы, чистое безумие и полное просветление, это была пьянящая жизнь и неминуемая смерть. Все сплелось в тугой комок, рвясь наружу, нарушая все запреты и попирая все законы.

– Я даже не знаю, как вас зовут! – прокричала Рушь.

– А зачем? – ответил с улыбкой кавалер. – На утро я уже буду вам неинтересен.

– Зачем вы так говорите?

– Потому что так и есть, – он увел ее в головокружительный вихрь, заставив затаить дыхание и поверить, что можно летать.

Приближающееся утро казалось пыткой. Горизонт едва светлел, но его приближение поглощало все надежды, разрушало мечты и готовило к возвращению в нежеланную обыденность.

– Нам пора прощаться, – прозвучали неизбежные слова.

– Как не хочется, – простонала Рушь. – Быть может, еще один танец? Еще успеем?

– Вы протанцевали со мной всю ночь. Неужели я вам еще не надоел? – улыбнулся кавалер.

– О нет, и я по-прежнему хочу знать ваше имя!

– Последний танец, – он чуть склонил голову, а после заявил громко, вскинув вверх руку и призывая всех: – Котильон!

Толпа отозвалась воодушевленными криками, музыканты тут же начали играть.

И словно бы все торопились. Партнеры сменялись слишком быстро, Рушь едва поспевала различать лица тех, с кем ей выпало на краткий миг встать в пару. Музыка подгоняла, звуча быстрее и быстрее, выбиваясь из правильной колеи танца. У Рушь начало сбиваться дыхание. Заныли вдруг стоптанные ноги. Но она держала спину ровно, улыбалась и изящно держала пальцы.

Один партнер сменялся другим, смазывались лица, теряли очертания статные фигуры. Рушь не перетекала от одного к другому, ее швыряло из стороны в стороны, словно волну на скалы во время шторма. Смех превращался в испуганные крики, колени подгибались. В какой-то миг это закончилось.

– Ну вот и все, – она оказалась со своим кавалером лицом к лицу. – Мне не забыть эту ночь и, надеюсь, вы тоже будете ее помнить.

– Конечно! – заверила Рушь, устало дыша, чувствуя, как пот застилает глаза. – Но скажите, скажите же свое имя!

– Оно вам ни к чему, – ответил он, приникая губами к ее руке.

Через сосны и ручей на том берегу запели первые петухи. От неожиданности, Рушь оглянулась, словно только что вспомнив, что вообще-то за ее спиной деревня. И как могут соседствовать два таких разных мира? Размеренная, постылая жизнь деревни и буйная, искрящаяся жизнь знатных дам и господ, проводящих ночи напролет в неустанных танцах. Казалось бы, они были так близко, но ни разу в жизни Рушь даже не задумывалась, что ее родные просторы пришлись по вкусу знатным персонам.

Далеко ли живут все эти господа и дамы? А как выглядят кареты, на которых они прибыли?

Рушь зажглась интересом и хотела было расспросить своего спутника, но осеклась на полуслове.

Ее пробрал озноб. От самых ног до головы. Пронизывающий ветер прошелся по спине, коснулся плеча и пролез в нос, принося за собой запахи земли и пыли. У Рушь застучали зубы. Она только и могла, что тихонько поскуливать от навалившейся на нее реальности, пришедшей с рассветом.

Сбитые ноги ее оказались по колено в грязи, кровь смешалась с черноземом, облепив тонкие голени. Туфли исчезли, потерявшись где-то в кураже. Один палец посинел, неестественно вывернувшись. Пропитанное потом и ночной влагой платье липло к телу. Один рукав его разошелся по шву, обнажив острое плечо.

Девушка взглянула на своего кавалера, но не узнала его манящей улыбки в костяном оскале, не узнала гипнотических глаз в черных провалах. Боясь разжать руки, она ощущала ладонью шероховатую поверхность голых костей. Через полуистлевший камзол она видела, как возвышается покосившийся столб с поддернутой зеленцой табличкой.

Рушь танцевала с мертвецом на его могиле, а вокруг нее раскинулось кладбище.

***

– Вы не умеете говорить быстро, – заявляю я. – Но красиво умеете.

– Я рад, что вам пришлась по душе эта история, – учтиво поклонился продавец.

– Грустная она. Но чем же все закончилось? Какой у нее конец? Счастливый? – засыпаю его вопросами, что явно ему льстит.

– Все относительно. Зависит от того, что вы считаете счастьем.

Щурюсь, чтобы показать нахалу свое недовольство. Если бы у меня была возможность испепелять взглядом – мне бы улыбалась кучка с пеплом.

– Рынок скоро закроется, но я не уйду, пока не узнаю, что стало с бедняжкой и ее кавалером, – занимаю позицию неотразимой осады.

К счастью или нет, торговец не считает нужным отражать мои атаки и покорно сдается на милость моему любопытству.

– Кавалера после разворовали. Костяная посуда в то время пользовалась популярностью. Девица же, обезобразив свои ноги, до конца лет своих хромала. Ее потом похоронили на том же кладбище, где три ночи в году она после танцевала уже с другими кавалерами.

– И долго она прожила? – осведомляюсь я.

– Три дня, – приходит ответ.

Гаснут фонари, что по кругу освещают рынок. Остается совсем немного времени до его закрытия. Я провожу пальцем по атласным туфелькам, немного даже огорчаясь, что у столь чудной вещицы такая грустная история.

– Что же, мне пора идти, – говорю я с сожалением. – Мне приятно было с вами поболтать. Думаю, навещу вас завтра. Рассмотрю, как следует ваш ассортимент. Вы же для меня снизите цену, если что придется по душе?

– Только если моя история не окажется достойной более высокой цены.

– Да ни в жизнь, – фыркаю я, подхватывая свои пакеты. – Сколько стоят эти туфли?

– Три золотых.

– Ваша история едва вытянула на два медяка.

– Не уверен, что что-то еще может прийтись вам по душе, – ничуть не смутившись, говорит торговец.

– Вы так не цените свой товар? – удивленно замираю.

– У вас нет души, – расплывается в учтивой белозубой улыбке.

Гордой походкой удаляюсь, то и дело подкидывая вверх пакет, норовящий выскользнуть из моих рук. На обратном пути мне предстоит успеть навестить торговку растениями, дабы выкупить невыразительную кочерыжку в черном горшке, чтобы посадить ее в своем саду с надеждой, что однажды она вырастет в прекрасное древо с плодами познания.

Послесловие

Увы, мне приходится отменить мой сегодняшний ужин. Хорошо, что гости неприхотливы и вполне понимающие. Переношу гастрономическую встречу на другой день и весь оставшийся вечер посвящаю рассматриванию своих приобретений.

Но что же? Какой вы вынесли вердикт? Что почерпнули для себя? А главное, смогли ли вы понять, кто я? Что я? Где я?

Кто я, по-вашему? Юноша или девушка? Или может, в вашей голове нарисовался образ седого старца? Возможно, мы уже встречались среди рыночных павильонов, когда вы сосредоточенно выбирали огурцы. Вы или ваше отражение в зеркале.

Быть может, я человек или же бренный дух, что повторяет свою каторгу в наказание за земные грехи, день за днем возвращаясь на базар, где приходится продираться сквозь толпы людей?

А может, я сама смерть или то, что таится за ней?

Считаю верным оставить за собой право на недосказанность. Все истории лучше запоминаются, если их оборвать на полуслове. Я хочу, чтобы вы эти истории запомнили, ведь мне пришлось запоминать их для вас. Ну и для тех, кто в другой день явится ко мне на ужин, ведь надо же их чем-то развлекать?

И да, догадываетесь, кто может прийти ко мне на ужин?