Czytaj książkę: «Мужчина с собачкой»

Часть первая
В поисках Клары

Глава 1
Трудно жить на белом свете…

– «Юная рейночка порывисто вздохнула, и этот вздох о многом сказал мужественному и прекрасному графу Абазинскому…» – с чувством прочитала я и с тоской перевернула страницу затрепанного бульварного романчика. Зевок вышел непроизвольно. Нынче сентиментальные повести Зузанны Пштиль совершенно не развлекали. – Тоска… Тоска-а.

Сунув между страниц кусочек бледно-голубой ленты, я отложила книгу на прикроватную тумбочку и потянулась. Под одеялом было тепло и уютно, но стоило высунуть из-под него ногу, как по коже тут же пробежал холодок: осень еще не вступила в свои права, но ночи уже не дышали обволакивающим жаром, как несколько недель назад. Пройдет еще неделя-другая – и по серым крышам города забарабанят дожди, погружая маленький и сонный Бро́цлав в дрему до самой зимы.

Поежившись, я спрятала конечность и задумалась над тем, чтобы прикрыть форточку. И как могла забыть закрыть? Совсем зачиталась.

На тумбочке сверкала, разгоняя полумрак спальни, лампа, собранная из множества кусочков чуть мутного стекла неправильной формы и металлической проволоки, но сквозь тонкие темно-зеленые занавески уже начал пробиваться холодный свет приближающегося утра. Вздохнув, я перевернулась на живот и потерлась щекой о жестковатую льняную наволочку, пытаясь найти удобную позу. Гномские массивные часы на книжной полке у двери решительно оттикивали четверть пятого. Почти утро, но у меня есть еще несколько часов, чтобы наверстать упущенное.

Знакомо и привычно простучали колеса грузовичка рейяна¹ Яцека. Пока едва слышно, но постепенно приближаясь, – через день молочник вместе со своим помощником развозил по домам молоко и сливки в широких и плоских полулитровых бутыльках и собирал пустую тару. Я накрыла голову подушкой, когда небольшой обшарпанный самоход со скрипом остановился у нашего дома.

Иногда мне нравилось угадывать, что делают другие люди, лишь по производимым ими звукам, но сейчас стоило от всего отвлечься и подремать оставшиеся три часа, потому что потом придется вставать и заниматься делами. Но я все равно против воли различила стук каблуков мальчишки-помощника, перезвон бутылок о каменный порог у задней двери и напеваемую Михалком фривольную песенку – мое окно выходило как раз во внутренний дворик.

– Спи, Клара, спи, – приказала я себе. – Утром много дел.

Но и через несколько минут уснуть не вышло. То ли из-за книги, то ли из-за погоды накатила такая тоска, что я продолжала ворочаться в кровати.

– Спи… – повторила я, но вместо того, чтобы плотнее зажмуриться, села и глубоко вздохнула, осматриваясь по сторонам.

В спальне все было на своих привычных местах. Там же, где и все последние годы. Но знакомая обстановка загоняла в еще большую тоску. Внезапно захотелось переделать спальню. И переклеить обои.

– Особенно обои! – резко разозлившись, воскликнула я.

В бледных утренних сумерках те выглядели серыми, но я-то знала, что стены моей спальни вот уже двадцать лет оклеены самыми розовыми обоями, какие только смог разыскать мой отец. Ему казалось, что это идеально подойдет его дочери. Я же… Уже в десять я стала постепенно менять обстановку. После долгих уговоров отец купил мне другую кровать, без нарядной резьбы, а после удалось заменить палас, раздражавший изображением пышного цветения роз. В прошлом году я выторговала себе новые шторы. Лишь со стенами найти подход к отцу никак не удавалось: рейян Но́вак упорно отказывался от таких переделок. Единственной вещью, выбросить которую мне не хотелось, была лампа – тяжелая, чуть странноватая из-за своей неправильной формы. Всякий раз казалось, что лампа потешается над смотрящим, снова и снова складывая кусочки стекла иначе.

Я могла понять отца: ремонтом в доме вскоре после свадьбы занималась моя мать, а он упорно хранил о ней светлую память, удивительно легко простив и увядшую любовь, и развод, и последующий новый и счастливый брак, в котором для нас не было места.

Я к родительнице не питала обиды, лишь легкую горечь, да и ту исключительно из-за отца. Я вообще едва помнила мать – рейяна Новак, вернув себе девичью фамилию Бляхе́ская, укатила в курортный Лие́н больше пятнадцати лет назад и в моей памяти осталась высокой стройной блондинкой. У нее были прохладные руки, нежная светлая кожа и очаровательная улыбка. Она жила в вечном облаке аромата фрезии и свежескошенной травы.

Сколько я ни пыталась, не могла как следует вспомнить ее лицо, лишь ощущение чего-то легкого, весеннего и яркого. Только какие-то детали. Хранившиеся дома фотокарточки мало утешали. С них на меня взирала чуть отстраненная и не слишком красивая молодая женщина, очарование которой таилось в улыбке, взгляде, повороте головы, осанке и идеально подобранных фасонах ныне чуть старомодных платьев. Связи с ней я не ощущала, как не чувствовала тоски и пустоты в душе. Отец всегда значил для меня больше и очень старался, чтобы я легче перенесла развод родителей.

Сам же рейян Новак развал своего брака переживал гораздо труднее. И, видимо, именно поэтому упорствовал, когда я пыталась привнести что-то новое в нашу жизнь.

– Но сколько же можно! – довольно громко возмутилась я. – Я не ребенок, а взрослая. Не могу я так.

Откинувшись на подушку, я мысленно признала, что виной всему вовсе не обои, не очередной спор с отцом, не исчезнувшая много лет назад мать и не бессонница, а приближающийся день рождения. Все же тяжело смириться с тем, что всего через каких-то семь дней мне исполнится двадцать лет, а я…

Я и сама до конца не знала, что меня гнетет. То ли жизнь в нашем небольшом и весьма захолустном Броцлаве, то ли перспектива всю эту жизнь провести за прилавком в отцовской аптеке, то ли осознание, что мои ровесницы давно вошли в таинственный и привлекательный мир первой и последующих влюбленностей. Хотелось опустошить копилку, купить билет на поезд и рвануть в Га́руч. Или хотя бы в Лиен. Увидеть хоть что-то за пределами весьма скромного городка, улочки которого змеями изгибались по холмам, прорезанным рекой Бо́льша-Бя́ла.

Иногда, взяв отцовский велосипед, я пересекала левый рукав реки, взбиралась на Высоки Брег, откуда просматривалась половина города, и фантазировала о том, как пышущий жаром поезд увезет меня через Бялапо́ле, где издавна засевали поля пшеницей и рожью, к Клецку, а оттуда – дальше на северо-восток, в столицу. Как выйду на вокзале, вдыхая непривычные ароматы. Как прогуляюсь по таинственным улочкам чуть странного, необычного и соединившего в себе все черты королевства города. Как буду таращиться на высоченные многоквартирные дома, величественные и громоздкие здания всевозможных учреждений. Как загляну в десятки лавочек и увижу больше аптек, чем в нашем тихом захолустье.

Да даже в Лиене, если верить рассказам знакомых, интереснее, а ведь город тоже стоит на берегу Больша-Бялы. Но именно рядом с Лиеном эта река оправдывает свое название, разливаясь широко и так сверкая на солнце, что вода в ней кажется молочно-белой.

– Совсем скоро мне исполнится двадцать лет, – проговорила вслух, пытаясь попробовать эти слова на вкус. Ничего не вышло. В душе ничто не отозвалось. И в голове было до печального пусто.

Наверное, все же стоит уехать, увидеть что-то за пределами нашего городка. Тогда, возможно, я что-то пойму. Что-то мне откроется. Говорят, впечатления благотворно влияют на мыслительный процесс.

В детстве я думала над тем, чтобы перенять дело отца. Закончив занятия в частной гимназии для девушек, я бежала в аптеку, садилась на маленький стульчик в задней комнате и наблюдала за тем, как отец готовит лекарства по заказам. Или перебиралась в торговый зал и следила за ним с подоконника под большой витриной, устроившись там с какой-нибудь познавательной книгой.

Мне нравилось смотреть, слушать разговоры отца с посетителями, читать рецепты в его большой рукописной книге и разглядывать картинки в огромном иллюстрированном справочнике трав.

Но к пятнадцати годам что-то переменилось. Мне стало скучно сидеть тихой мышкой. И стали скучны лекарства, которые готовил отец. Их все я знала наизусть и при желании могла сама приготовить в белой каменной ступке нужный порошок от любой известной хвори. Даже проделала это однажды на спор с родителем, завязав глаза шарфом. Но мне было неинтересно до конца жизни продавать лекарства от диареи или бессонницы.

От отца я свое разочарование скрывала, с улыбкой подменяла его за прилавком, спокойно помогала посетителям, а наедине с собой кусала губы. Отец что-то чувствовал и не настаивал на моем участии в работе аптеки. А когда мне исполнилось семнадцать и я завершила обучение в гимназии, заговорил о моем будущем так, словно и не рассчитывал передать мне дело, но этот разговор заставил меня задуматься над тем, чего я хочу от жизни.

Привольное существование под крылом отца, никогда не загонявшего меня в рамки условностей, привело к тому, что я не рассматривала свое будущее лишь в одном направлении: замужество, дети, собственный дом. Мне хотелось чего-то большего, как-то проявить себя, хотя для нашего маленького городка такие мысли были верхом нарушения размеренного патриархального уклада. Поисками я занималась долго, но и сейчас не могла понять, чему хочу посвятить свою жизнь.

Не представляя, что может меня занимать, я посещала то одни, то другие курсы последние три года. Пока другие девушки веселились, встречались и выходили замуж, я сидела за партой, а после спешила домой к отцу. Иногда со мной пытались флиртовать на улице или на курсах, но у меня не оставалось времени на подобные глупости. Я так увлеклась поисками, что выбросила из своей жизни все остальное. И вот теперь мне почти двадцать лет, многое знаю, но душа так и не потянула меня к одной из возможных профессий.

Если бы я отправилась в город покрупнее, то наверняка узнала бы больше, но в наших краях если молодая особа и могла получить профессию, то список включал не больше десяти пунктов, что ужасно злило. Ведь мужчина мог выбрать любое дело, а уж мужчина с магическим даром и вовсе имел возможность обучаться не на курсах, где кое-как читали лекции, а в магакадемии или в любом другом известном учебном заведении.

Девушкам с магическим даром тоже дозволялось сравнительно многое. Юная волшебница могла даже в магакадемию поступить: данное учреждение еще много лет назад разработало отдельный план обучения для прекрасного пола. Из программы для девушек исключались физические нагрузки и некоторые другие дисциплины, а само обучение занимало не пять лет, а только три. Но это все равно считалось огромным достижением! Имея диплом магакадемии, рейна получала возможность найти работу в самых разных учреждениях, тем самым обеспечив себе независимость от семьи. Да, ни одна волшебница не могла в итоге забраться достаточно высоко по карьерной лестнице – мир был не готов принять подобное явление, – но рейны с дипломом без труда получали работу.

Несколько лет назад даже здесь, у нас в Броцлаве, много говорили о рейяне Белонкас, получившей должность заместителя директора одного из крупнейших маггоспиталей на севере после двадцати лет отменной службы. Данному факту по всему королевству посвящали статьи в газетах, обозреватели праздновали маленькую, но очень важную победу женщин. Но не все верили в скорые перемены в обществе. И я была одной из этих неверующих.

Возможно, где-то в столице, в крупном северном или восточном городе рейнам и рейянам и стали доступны хоть немногие равные права с мужчинами, но у нас, в маленьких и тихих городках, о переменах оставалось лишь мечтать. Тем более если ты самая обычная девушка. Даже без магических способностей.

Вздохнув, я поднялась и натянула халат. Стоит отбросить переживания, выпить теплого молока и попытаться хоть немного поспать, а не валяться в кровати, надеясь найти ответ на вопрос, снедавший меня три года. Нашарив комнатные туфли, я тихонько направилась вниз, надеясь не разбудить отца. Но в коридоре удивленно хмыкнула, обнаружив, что дверь в его спальню закрыта неплотно. С секунду постояв, я толкнула дверь и тихо позвала:

– Отец?

Комната отца была прежде родительской спальней, но он не позволил хоть что-то в ней изменить. Я смутно представляла, как мой спокойный и немногословный отец, в одежде предпочитавший сдержанные оттенки серого и коричневого, справляется с обилием желтого и голубого в просторной комнате. Даже в утренних сумерках краски казались яркими и радостными, как залитая солнцем летняя лужайка. Отец не задернул плотные желтые шторы, и отделка из узких полос голубого шелка колыхалась на проникавшем в спальню ветру. Бледный свет полосой пересекал голубое покрывало на кровати, заползая под несмятые желтые наволочки.

Я нахмурилась, глядя на кровать. Она выглядела так, словно никто на ней этой ночью не спал.

– Неужели отец задержался, чтобы выполнить какие-то дополнительные заказы? – спросила я в пространство. – Он ведь всегда меня зовет, если надо долго и кропотливо варить снадобья…

Покачав головой, я поспешила вниз.

Здание переделал под магазин предыдущий владелец, оставив на первом этаже только кухню и небольшую столовую в задней части дома. Остальное пространство первого этажа занимал торговый зал со складом и небольшая комнатка, где отец изготовлял лекарства. Здесь же хранились ингредиенты и уже готовые снадобья, тщательно упакованные или разлитые по бутылькам из прозрачного голубого стекла. На отдельных стеллажах хранились столичные препараты, рассыпанные в треугольные порционные пакетики из папиросной бумаги.

Заглянув в столовую, откуда просматривалась и кухня, отгороженная тонкой стенкой с врезанным в нее окном, я повернулась к складу, собираясь проверить торговый зал. И в этот миг услышала тонкий перезвон колокольчиков – открылась дверь магазина. Я на миг напряглась, решив, что кто-то надумал нас ограбить, но потом услышала знакомый щелчок: звук повернутого выключателя. На пол в шаге от меня легла полоса света, и я с облегчением улыбнулась. Похоже, отец лишь теперь вернулся домой, а я переполошилась, как параноик.

О том, что у отца завязался роман, знала давно, но он так тщательно скрывал от меня эту новость, что я не решилась сама о ней заговорить. Раз ему так проще, то я вполне могу быть хорошей дочерью и не вмешиваться в личные дела родителя. Он и так слишком давно один, и мне не хочется, чтобы он надумал всяких глупостей и отказался от личного счастья.

Улыбнувшись, я уже хотела уйти, но тут раздался новый перезвон, но на этот раз громче и резче. Стукнула дверь, словно ее распахнули с силой. Зазвенели баночки на полках. Я нахмурилась и подалась вперед, пытаясь в просветы между стеллажами рассмотреть хоть что-то из той невнятной суеты, которая происходила в торговом зале.

– Что там происходит? – едва слышно спросила я и шагнула ближе. Мешать отцу не хотелось, но какая-то иррациональная тревога толкала вперед.

– Ну здравствуй, Казими́р, – раздался хриплый голос, и меня пробрало до самых костей. Я не видела мужчину, но чувствовала его самоуверенность и силу. В этот момент рейян явно ощущал себя хозяином положения. – Давно не виделись.

– Кши́штоф? – едва слышно произнес отец. Его голос звучал странно, словно родителю не хватало воздуха. Он сипло закашлялся. – Отпусти.

– Нет.

– Что ты здесь делаешь? Зачем явился? – после короткой возни уже громче сказал отец. Теперь его голос доносился иначе, словно рейян Новак отступил влево от двери, к кассе.

– А ты будто не знаешь? – фыркнул неизвестный мне Кшиштоф. – Я пришел за тем, что принадлежит мне по праву, Казимир. За тем, что ты украл. За тем, что прятал ото всех эти двадцать три года.

Отец не ответил, но было слышно, как мужчины кружат по залу, как столкнувшиеся на одной тропе хищники.

– Я ничего тебе не должен, – резко бросил отец. – Я никому ничего не должен. У меня ничего нет.

– Я так не думаю, Казимир, – с усмешкой сказал Кшиштоф. – Иначе бы ты не уехал из Откопа́н и не прятался все эти годы.

– Я просто хотел забыть то, что случилось, Кшиштоф, – хмуро бросил отец. – И только.

– Забыть? – усмехнулся незнакомец, и я нервно дернулась от угрозы, прозвучавшей в его голосе. – А ты имеешь право забыть?

– Как и любой другой! – с вызовом бросил отец. – Не я повел всех в те шахты! Это была идея Яропо́лка.

– И он же первым погиб под обвалом, – хмуро выдохнул Кшиштоф. – Ярик был туп как пробка и жаден до денег настолько, что не побоялся полезть в тот мрак первым.

– Я не хочу это помнить! – вскричал отец. – Для меня все закончилось двадцать три года назад. Я уехал, поселился здесь, открыл свое дело…

– И забрал то, что принадлежало всем нам, – усмехнулся Кшиштоф. – На какие деньги ты открыл дело, Казимир? Откуда у тебя столько злотых, чтобы купить дом? Ты купил его на мои деньги? Или Ярополка? Или Эуге́нюша?

– Они погибли! – рявкнул отец. – И я не уверен, что Эугенюша просто завалило.

– Намекаешь… что это я его убил? – усмехнулся Кшиштоф, и я похолодела от угрожающих ноток, сквозивших в голосе мужчины.

– Мне плевать, что на самом деле с ним произошло, – отчеканил отец с такой яростью, какой я прежде за ним не замечала. – Все мы пострадали там!

– Но ты ловко компенсировал себе эти страдания, – зло ухмыльнулся чужак. – Сбежал, сменил фамилию, притворяешься достопочтенным рейяном… Я долго тебя искал. Как тебе удалось изменить внешность, Казимир? Это ведь запрещено законом. Лишь маги, не боящиеся смерти, готовы перекроить лицо. За очень большие деньги, конечно. Ну или нужно иметь связи и влияние…

– Но ты все равно меня нашел, – с запинкой ответил отец.

– Это было делом принципа, Казимир, – усмехнулся Кшиштоф, и торговый зал осветился ярким голубым светом.

Раздался странный звук, очень похожий на рык. Я зажала рот рукой и подступила ближе, хотя инстинкты вопили о том, что нужно бежать как можно дальше. В ушах зазвенело, в голове вспыхнула острая боль. Я почему-то точно знала, что это из-за очень сильной магии, но внезапному знанию не удивилась. Не до того. Подойдя к дверному проему, выглянула в торговый зал.

Отец полулежал у шкафов, его грудь охватывали светящиеся путы, а над ним возвышался русоволосый мужчина, лицо которого я разглядеть не могла. То и дело взмахивая руками, чужак что-то шипел, отец отвечал, но из-за звона я не могла различить слов. В какой-то момент боль в голове стала настолько нестерпимой, что спор между мужчинами перестал казаться столь уж важным. Хотелось не только зажать уши ладонями, но и завопить во все горло. Я качнулась и стукнулась о косяк.

– Клара, – произнес отец, выпучив на меня глаза. Он побледнел и начал яростно вырываться из пут.

– Клара? – переспросил Кшиштоф, разворачиваясь ко мне. – Как удачно, что твоя дочь сама к нам спустилась, Казимир. Мне не придется подниматься, будить девочку и тащить вниз. Она пришла сама.

По ехидному изгибу губ я уловила сарказм.

Этот рейян выглядел чуть старше отца, но был куда стройнее и выше. Если бы не злоба в глубине светлых глаз, довольная усмешка и неопрятный измятый костюм из темно-синего сукна, я бы, возможно, посчитала его очень по-мужски привлекательным. Но прямо сейчас мою голову раздирала боль, а незнакомец угрожал моему единственному близкому человеку, так что я лишь хмуро склонила голову, глядя на Кшиштофа.

– Ой, какая забавная девочка, – несколько секунд потаранив меня взглядом, усмехнулся чужак. – Смелая. Знаешь, Казимир, мне нравится. Так будет веселее.

– Не трогай мою дочь, – выплюнул отец, глядя только на Кшиштофа.

– Не трону, если вернешь мне то, что забрал, – сказал рейян, продолжая смотреть на меня. – А если будешь упираться, то твоя дочурка испытает все то, что я готовил для тебя в качестве мести. – Мужчина усмехнулся и шагнул ко мне. – Ты знаешь, девушки бывают разные, даже смелые, но боль они выдержать не могут. Ни одна не смогла…

Глава 2
Ищите девушку

– Что у нас здесь?

– А, Глеб, явился, – махнул рукой с зажатым в ней блокнотом Во́льшек Давидо́вский – высокий, чуть полноватый мужик. Ранние залысины и многочисленные морщинки вокруг глаз делали его старше. – Где тебя носило?

Глеб Кова́льский неопределенно пожал плечами и вгрызся в свой бутерброд, спеша насладиться им до того, как увидит место преступления.

– Я только час как с поезда, – сообщил он коллеге и заглянул в его записи через плечо.

– Да? – рассеянно переспросил Вольшек и задумчиво постучал ручкой по листам блокнота.

– Ты, как всегда, не слушал, – ухмыльнулся Глеб, продолжая уплетать бутерброд. Тот не отличался свежестью и на вкус был как опилки, но рейян предпочел не привередничать. Ему сегодня и так не повезло. Поездка в Лиен оставила гадостное ощущение пустоты, заглушить которое Глеб планировал плотным завтраком и здоровым сном в собственной кровати. Но на перроне его настиг вызов на кристалл от коллег с сообщением, что у маленького отделения управления магического контроля в Броцлаве впервые в этом году появилось не просто дело, а самое настоящее и крупное Дело. – Я ездил к бабуле и, вообще-то, собирался воспользоваться своим выходным, чтобы отоспаться. Но…

– Ага, – согласился Вольшек. – Но вот мы здесь.

Бутерброд был проглочен, и Глеб с раздражением вздохнул. До одури хотелось кофе, чтобы смыть им привкус основательно приправленной чесноком говядины, но вряд ли кто-то догадается предложить следователю чашечку. Придется ждать до управления, а там самому варить на плитке ту самую бурду, над банками с которой хозяйственник трясется как над золотыми слитками.

Еще более раздраженно вздохнув и постучав себя по груди кулаком в надежде, что съеденное поскорее проскочит дальше, Глеб пристально взглянул на небольшой аккуратный двухэтажный домик семьи Новак, полыхавший как осветительный кристалл.

– Так что тут у нас? – повторил рейян свой вопрос. – Мне сообщили лишь то, что произошло убийство.

Вольшек перелистнул блокнот на первую страницу, но лишь мельком взглянул в свои записи и стал рассказывать:

– Убийство, да. Неясно пока, что именно случилось: или кто-то убил при помощи магии, или пытался затереть следы заклинанием…

– Да уж, – согласился Глеб. – Это место светится так, что рассмотреть правильную картину событий едва ли удастся.

Вольшек покивал и вздохнул.

– Убитого все мы знаем, – сказал он, выждав несколько секунд. – У нас тут не так уж много жителей, а аптекарей всего трое.

– Убитого? – переспросил Глеб. – Убили Новака?

– Верно, – кивнул Вольшек. – Его обнаружил почтальон около шести утра. Он издали заметил вспышку и поспешил сюда, а потом позвонил жандармам.

– А дочь Новака? – уточнил Глеб.

Броцлав не был самым маленьким городом королевства, но как-то так выходило, что здесь почти все знали друг друга если не лично, то хотя бы в лицо. А Клару Новак не обсуждал только ленивый или слепой. Глеб даже подозревал, что о Кларе Новак не говорила только сама Клара Новак, не замечавшая ни взглядов мужчин, ни попыток за собой поухаживать. К своему стыду, Глеб и сам как-то попробовал заговорить с этой девушкой, заглянув в аптеку Казимира, но рейна настолько углубилась в собственные мысли, что, кажется, даже ни разу не посмотрела на следователя.

– А вот тут все очень странно, – вздохнув, печально сообщил Давидовский. – Мы не обнаружили Клару Новак. В доме ее нет. Как и вокруг. Еще предстоит опросить соседей, но пока неизвестно, где находится рейна Новак.

Глеб судорожно вздохнул, но тут же взял себя в руки. Девушка девушкой, но он на службе. И чем лучше выполнит свою работу, тем быстрее отыщется дочь аптекаря.

– Идем, – позвал Вольшек, не подозревая о мыслях приятеля. – Там уже все осмотрели.

Давидовский кивнул ближайшему спецу и обошел деревянный щит, которым жандармы отгородили от толпящихся на улице зевак дверь и витрины аптеки. Стекла почти не пострадали, лишь изнутри покрылись непонятным сероватым налетом.

– Это еще что такое? – уточнил Глеб и даже поскреб пленку ногтем. Та оказалась плотной и липкой, как плесень.

– Я тоже не знаю, – покивал Вольшек. – Но эта гадость, судя по всему, некогда была одним из тех снадобий, которыми Новак торговал. В заднем помещении нашлась емкость, наполовину заполненная этим веществом. – Вольшек мотнул головой. – Похоже, убийца вскрыл герметично запечатанную банку, и частицы тут же распространились по аптеке.

– И для чего только что-то подобное нужно? – покачал головой Ковальский.

– Уточним у кого-нибудь из аптекарей, – сказал Вольшек. – Вполне вероятно, что данное средство должно выдерживаться в закрытой емкости, пока не завершится длительный химический или же магический процесс, после чего компоненты теряют свою летучесть, а их смесь из кучки грязи превращается в…

– Во что-нибудь целебное, ага, – перебил его Глеб. – Но ты помни, что Новак не был магом. Спроси у рейяна Бу́льбика, они с Новаком приятельствовали. Есть вероятность найти убийцу по зелью? На него оно, несомненно, тоже попало.

– Вряд ли, – покачал головой Вольшек. – Почтальон никого не видел, так что убийца сумел быстро покинуть место преступления. Вполне возможно, что он уже избавился от одежды. Оттирается вещество легко. – Управленец по инерции потер рукав пиджака. – Явного запаха нет.

– Магического следа тоже, – вздохнул Глеб. – Жаль. Было бы намного проще, если бы Новак готовил не лекарства, а… чернила, например.

– Или наш убийца сунулся не в эту емкость, а в соседнюю, – согласился Давидовский. – Мы не вскрывали, но по этикетке ясно, что это привезенная из столицы партия красителя. Новак ее уже здесь по бутылькам разливал.

– Красителя? Для чего? – уточнил следователь.

– Для волос, – сверившись с записями, пояснил Вольшек. – Радикальный черный цвет. Обратный адрес: Гаруч, улица Малая Арнауцкая, дом шесть.

Глеб хмыкнул и внимательно осмотрелся.

Торговый зал аптеки выглядел так, будто его долго и основательно громили, а после закоптили: половина стеллажей валялись на полу, содержимое склянок перемешалось, образовав тошнотворное разноцветное месиво с вкраплениями из всевозможных пилюль. Но еще более ужасное зрелище обнаружилось под белой простыней: Ковальский едва узнал в изломанном человеке с перекошенным лицом Казимира Новака.

– Дверь не взломана, – сверяясь с записями, сказал Вольшек. – Аптекарь или сам впустил убийцу, или вошел в здание вместе с ним. Отпечатки картину не проясняют. Их много, и все смазанные.

Глеб и сам это видел. Вокруг погибшего аптекаря весь пол был усеян той же серой гадостью, что и стены, но на полу ее основательно затоптали.

– Был ли шанс найти хоть один четкий отпечаток до того, как тут все… – спросил Ковальский с толикой разочарования, – испортили?

– Первыми прибыли жандармы, – пояснил Вольшек. – И они же первыми обнаружили, что найти нормальные отпечатки невозможно. Почтальон не подходил к телу, еще издали понял, что Новак мертв, и сразу же ринулся вызывать подмогу. И уже жандармы сообщили нам. Но следы изначально выглядели так. Похоже, наш убийца был достаточно хладнокровен, чтобы не спеша смазать все свои отпечатки.

Глеб покивал и медленно прошелся по залу. Пара жандармов тщательно осматривала и описывала содержимое прилавков, кассы и нескольких несгораемых шкафов, дверцы которых были выломаны. Он подивился тому, что довольно толстый металл сильно погнут, словно в аптеке орудовал кто-то с недюжинной силой.

– А это что? – сам у себя спросил Ковальский, заметив бледно-желтое пятнышко под стеллажом, стоявшим рядом с дверным проемом.

– Что там? – наклонившись вслед за коллегой, спросил Давидовский.

Безмолвно отвечая на вопрос, Глеб при помощи носового платка извлек из-под стеллажа аккуратную дамскую туфлю.

– Домашняя туфля? – догадался Вольшек, разглядывая покрытый налетом желтый ситец.

– Похоже, она принадлежит рейне Новак, – сказал Глеб, с прищуром рассматривая туфлю так и эдак.

– Ничего особенного, – отмахнулся Вольшек. – Просто туфля.

Глеб не был согласен, но промолчал. Сначала ему хотелось увидеть всю картину, а уже потом делать какие-то выводы. Вернув туфлю на прежнее место, следователь прошел дальше.

В задней комнате, отведенной под склад, царил еще больший беспорядок, чем в торговом зале. И слой серого налета тоже оказался больше, а на полу среди разбитых бутылочек голубого стекла валялся внушительный глиняный горшок, из которого на пол высыпалась целая горка серого порошка. Повсюду были пятна белых и желтых кремов, мазей, валялись коробочки пилюль и пакетики с порошками.

– Удручающая картина, – вздохнул Вольшек и громко чихнул.

Глеб согласно покивал и помахал перед носом, пытаясь разогнать плотные ароматы лекарств и травяных сборов, щекотавшие нос.

Столовая и кухня тоже пострадали от вторжения неизвестного: ящики выдернуты, их содержимое разбросано по полу, посуда разбита и растоптана, со стен сдернуты картины. И все покрывал тот же серый налет.

Ничего не сказав Вольшеку, Глеб поднялся на второй этаж.

– И кому мог помешать рейян Новак? – с грустью спросил управленец, идя вслед за Ковальским. – Не представляю. Новак, как по мне, был самым безобидным человеком в нашем городе. К тому же немагом.

– И правда, – согласился Глеб, осматривая просторную светлую спальню хозяина.

Здесь тоже все перевернули, вырвали ящики, вытряхнули с полок одежду, разрезали матрас. Но, даже разгромленная, комната казалась светлой и радостной, как залитая солнцем лужайка.

– Что мы вообще знаем про рейяна Новака? – спросил Глеб.

– Ну… самое очевидное, – ответил Давидовский. – Казимиру Новаку было пятьдесят три на момент смерти. Лет пятнадцать или шестнадцать назад развелся с женой. Та куда-то уехала… Да! В Лиен. Точно. Жил Новак тихо, воспитывал дочь. Ничего особенного.

– Ничего особенного, – задумчиво повторил Глеб, заглядывая в спальню Клары Новак.

Здесь тоже похозяйничали, но совсем немного: сорванные шторы, вываленная на пол одежда и разрезанный матрас. В приоткрытое окно проникал свежий воздух и, не находя препятствия, сквозняком гулял по помещению, шевеля страницы книги в мягкой обложке.

– Да… – протянул Вольшек. – В целом Новаки были самой обычной семьей, и тут такое!

Ковальский прищурился, вытащил из книги ленту, служившую закладкой, и задумчиво пропустил тонкую полоску между пальцами. На шелке остался едва различимый аромат лимона и зеленого чая.

– Так, что там с почтальоном? – встряхнувшись, уточнил он. – Ты его лично опросил?

– Им занимается виталист, – ответил Вольшек. – Сейчас он в доме соседки Новака, рейяны Мни́шек.

Мужчины быстро пересекли дом в обратном направлении и направились к соседнему строению.

Хоть дом Ирены Мнишек и не пострадал от нападения, там царил не меньший кавардак, чем на месте преступления. В большой уютной гостиной, обставленной светлой мебелью, на широком диване полулежал сухонький рейян в серой форме работника почтамта. В кресле рядом с ним замер виталист, ни на секунду не отпуская ладонь мужчины. Во втором кресле с очень прямой спиной восседала сама хозяйка дома – хрупкая светловолосая рейяна неопределенного возраста. Женщина выглядела встревоженной и опечаленной, она неосознанно кусала губы и мяла тонкий батистовый платочек.

Здесь же находился еще один работник управления – Вло́дек Зава́цкий. Самый молодой член их маленькой команды задумчиво что-то писал в блокноте и мигом улыбнулся, увидев Глеба.

– Здоров! – громким шепотом поприветствовал он. – Как бабуля?

Глеб с укоризной взглянул на Вольшека.

– Что ты на меня смотришь? – хмуро возмутился приятель. – Ты же знаешь, что Влодек у нас как раз тот, кто все и про всех знает.

Это было истинной правдой. Обаятельный и говорливый Влодек легко сходился со всеми и удивительным образом всегда и про всех знал даже мельчайшие подробности. И как ему это удавалось – загадка!

– Выйдем? – предложил Влодек, глянув на почтальона и рейяну Мнишек.

Глеб не стал возражать, прекрасно понимая, что управленец уже вызнал все возможные сведения.

– Почтальон увидел свечение около шести, поспешил сюда и первым обнаружил тело, – шепотом начал Завацкий, пересекая холл дома Ирены Мнишек. – Никого и ничего не видел. Побежал к рейяне Мнишек, и уже отсюда они вызвали жандармов.

– Ничего нового, – вздохнул Давидовский.

– Отнюдь! – усмехнулся Влодек уже на крыльце. – Я расспросил рейяну и многое узнал.

Стоило вернуться и услышать рассказ из уст самой Ирены Мнишек, но Глеб видел ее состояние и решил, что должен позволить женщине прийти в себя.

– И что же?

– Во-первых, у нее с Новаком был роман, – торжественно сообщил Влодек и замолчал, выдерживая театральную паузу и стреляя в коллег взглядом.

– А во-вторых? – поторопил Ковальский.

– Этой ночью Новак был у рейяны Мнишек и ушел от нее примерно в половине пятого.

– Это интересно, – согласился Глеб. – Дальше.

– По словам рейяны, Клара Новак ничего не знала о романе отца. Казимир Новак не спешил рассказывать дочери, хотя роман длился больше года, – продолжил выдавать сведения Влодек.

– И почему же? – удивился Давидовский. – Они взрослые люди. Он разведен, она…

– Вдова, – подсказал Влодек.

Мужчины вернулись в дом Новаков.

– Вот именно. Два свободных человека. Что тут скрывать?

– Ну… Сам Новак сказал рейяне, что не хочет тревожить дочь, – ответил Завацкий. – Если не ошибаюсь, с момента развода рейян Новак не был замечен в каких-либо любовных связях. Не думаю, что он все еще любил свою бывшую жену, больше похоже на то, что он излишне любил дочь и не желал причинять ей боль появлением в доме другой женщины.

Глеб кивнул. Он плохо знал аптекаря, но любой видел ту заботу, какой Новак окутывал своего единственного ребенка.

– Не думаю, кстати, что рейна Новак воспротивилась бы, – высказал свое мнение Влодек. – Она производит впечатление спокойной девушки и любящей дочери. Вряд ли бы она ревновала отца.

– Она ведь уже совсем взрослая? – уточнил Давидовский. – Сколько ей? Восемнадцать?

– Почти двадцать, – проявил осведомленность Влодек прежде, чем на вопрос ответил Ковальский.

– Похоже, Новак собирался подождать до замужества дочери, – предположил Вольшек.

– Но у девушки нет романтической привязанности к кому-либо! – воскликнул Влодек.

– И откуда ты все знаешь? – фыркнул Ковальский, чувствуя странное тепло в груди.

– В нашем сонном болоте все всё знают, – отмахнулся Влодек Завацкий. – Одно дело – кто-то незначительный, неприметный, другое – Клара Новак.

– Да, – согласился с этим Вольшек. – Ее ведь называют первой красавицей Броцлава?

Глеб не ответил, но сдержанно кивнул.

Никто и никогда не проводил официального смотра местных красавиц, но любому, если спросить, на ум первой приходила именно Клара Новак.

Она стала выделяться еще лет пять назад, когда из худенькой девочки с темно-каштановыми волосами превратилась в изящную, стройную девушку. Мало с кем общалась, любила гулять в одиночестве, носила неяркие платья с цветочным рисунком, но удивительным образом каждый считал ее милой, доброй и обаятельной рейной, способной украсить собой любой, даже самый мрачный день. Странно, но не ходило слухов о завистницах, как не было и слухов о счастливчиках, которые завоевали благосклонность красавицы.

– Итак, Новак ночевал у Мнишек, – вернул всех к прежней теме Глеб, чтобы не думать о Кларе. – Дочь Новака об этом ничего не знала. Скрывая свой роман, аптекарь стремился вернуться домой до пробуждения рейны Новак.

– Именно, – покивал Влодек.

– Он уходил каждую ночь? – предположил Ковальский.

– В том и дело, что нет, – ответил управленец. – У них не было какого-то определенного… графика свиданий.

Глеб хмыкнул и призадумался. Один из жандармов подал следователю описные листы и приложил пальцы к фуражке.

– Благодарю, – рассеянно сказал Ковальский и зашуршал бумагами, просматривая собранные сведения.

– И что рейяна Мнишек? – поторопил Влодека Давидовский.

– Она не заметила за Новаком ничего необычного, – ответил младший член команды. – Рейян вел себя как и всегда. Не переживал, не торопился домой. Ушел тоже в свое обычное время – вскоре после того, как молочник развез молоко по домам. Рейяна ничего не слышала, и ничего ее не насторожило до того момента, пока в ее дверь не постучал почтальон.

– Ничего удивительного, – отмахнулся Глеб. – Здесь повсюду жилые дома. Аптека – просто исключение. Булочник обитает через три улицы, лавки расположены ближе к реке. И в пять, и в шесть утра здесь слишком мало прохожих, чтобы кто-то что-то заметил.

Управленцы покивали, и Влодек спросил:

– Но где Клара? Ее нет.

– Думаете, ее похитили? – напрягся Вольшек.

– Да тут не поймешь! – отмахнулся Завацкий. – Все слишком запутано.

– Давайте где-нибудь присядем и обсудим, – предложил Глеб и направился к дому Новаков.

* * *

Дико хотелось кофе, но пришлось довольствоваться кружками с водой, которую принес Завацкий. Разложив листы на столе в гостиной Новака, Глеб долго и задумчиво их читал, пробегая взглядом по строчкам, заполненным летящим почерком одного из жандармов. Управление магконтроля Броцлава было настолько маленьким, что спецам нередко помогали подчиненные шефа жандармов, благо представители правопорядка города несли свою нелегкую службу в одном здании.

– Что мы имеем? – спросил Ковальский, взглянув на коллег.

– Что? – спросил Давидовский, с отвращением хлебнув из кружки. – Влодек, где ты это взял?

– В самоходе² управления, – ответил Завацкий и с большим энтузиазмом влил в себя воду. – Валялась там фляжка. Ты же сам велел, чтобы у нас с собой всегда была вода.

– Да, но надо же ее хоть иногда менять, – возмутился Давидовский, отставляя кружку на стол. Вода плеснула и мигом намочила пару листов.

– Чтоб тебя, Вольшек! – вспылил Ковальский.

Смахнув капли, Глеб вновь просмотрел описные листы и, сверкнув на коллегу хмурым взглядом, откинулся в кресле.

– Надо опросить жителей, – чуть виновато сказал Влодек и заглянул в свой блокнот. – На этой улице больше двадцати домов. Еще соседние улицы, откуда просматривается свечение…

– Да, я уже послал людей, – прервал его Давидовский. – Будет быстрее, если этим займутся жандармы. Но вот с молочником и его помощником мы должны побеседовать лично.

– Как и еще раз с почтальоном. И рейяной Мнишек, – решил Глеб, глянув на коллег. – Сейчас оба не в лучшем состоянии, но позже могут вспомнить какие-то детали, способные пролить свет в этом деле.

– Запутанное дельце, – покачал головой Вольшек. – В наших краях что-то подобное – редкость.

Ковальский согласно кивнул. Восемь лет назад он совсем молодым следователем прибыл в Броцлав, мечтая о славе и приключениях, но попал в самое настоящее болото.

Родился и вырос Глеб в Лиене и искренне надеялся, что после академии вернется в родной город, чтобы вступить в ряды тамошних управленцев. Да и родители ждали сына домой, с терпением приняв его выбор не в пользу магнауки. Но в академии рассудили иначе, направив одного из своих отличников в сонный городок на пути в Лиен, дабы заполнить образовавшуюся там кадровую брешь.

Сначала Ковальский пылал энтузиазмом, готов был в любой момент прыгнуть в казенный самоход и помчаться хоть на другой конец города в дождливую холодную ночь, но на деле работа в управлении почти всегда сводилась к многочисленным благостным отчетам в столицу и приему жалоб у населения. Маги-преступники обходили городок стороной, а обычные злодеи не желали порадовать спецов даже магическим оружием. В итоге настоящее дело, да еще и убийство, ввело большую часть команды управления магконтроля в легкий ступор.

– Да, запутанное, – рассеянно согласился Глеб и закинул руки за голову.

Кофе хотелось все сильнее. Стоило вернуться в управление и сварить себе порцию любимого напитка, но дело не ждало промедления. Часы на стене деликатно тренькнули, возвещая начало нового часа. Восемь. Прошло всего два часа, но магконтроль уже отстал на эти два часа от убийцы, который при помощи какого-то зверского магического инструмента сумел оставить в груди Казимира Новака несколько оплавленных отверстий, совсем немного отливающих зеленоватым свечением.

– Значит, опрашиваем жителей, ищем свидетелей и?.. – поторопил коллег Влодек.

– Давайте разберем то, что нам уже известно, а дальше решим, – предложил Ковальский и вновь склонился над листами.

– А нам что-то известно? – скептически уточнил Давидовский.

– Конечно! – улыбнулся Глеб. – И довольно много. Мы многого не знаем, но в целом картина произошедшего достаточно ясна.

Управленцы переглянулись и скептически воззрились на своего коллегу.

– Хорошо, давай расскажи нам свои выводы, – предложил Вольшек, передвигая описные листы к себе. – Я ведь видел все то же самое, так почему мне не слишком ясно, что же случилось?

– Мне тоже, – признал Глеб и взъерошил свои темно-каштановые, с рыжим отливом волосы. – Я не знаю, где Клара Новак. И это очень меня беспокоит.

– Думаете, ее похитили? – выдвинул неприятное для всех предположение Влодек Завацкий.

– Я очень надеюсь, что нет, – признался Глеб. – Но пока прошло совсем немного времени. Остается лишь надеяться, что произошедшее настолько напугало девушку, что она убежала. Если так, то вскоре мы ее отыщем.

Давидовский хмыкнул и озвучил то, что Ковальский и сам знал, но от чего старался отмахнуться:

– Обычно люди в панике кидаются к тем, кого хорошо знают. Если бы рейна Новак побежала к кому-то из соседей или к какой-либо подруге, то о произошедшем мы узнали бы раньше, ведь любой здравомыслящий человек вызовет жандармов, услышав о нападении. – Вольшек вздохнул. – Но если Клара Новак стала свидетельницей убийства…

Все помолчали, не желая договаривать очевидное. Не хотелось верить, что этим утром убили не только безобидного аптекаря, но и его юную красавицу-дочь.

– Она и стала свидетельницей, – хмуро сообщил коллегам Ковальский.

– Правда? – удивился Завацкий. – Как ты узнал?

– Все на поверхности, – пожал плечами Глеб. – Ты ведь осматривал дом?

– Естественно, мы с Вольшеком прибыли сразу же, как с нами связались жандармы.

– Ладно, расскажи нам все, – предложил Давидовский.

В их троице начальником по всем документам числился именно Глеб Ковальский, но управленцы редко вспоминали о субординации. Да и Давидовский служил в магконтроле лет на пятнадцать дольше Глеба, застал еще предыдущего начальника Броцлавского управления, а потому испытывал к своим более молодым коллегам немного покровительственные чувства.

– Итак, – сцепив пальцы в замок и сосредоточившись, проговорил Ковальский, – рейян Новак был влюблен в рейяну Мнишек. Их отношения развивались, но они старались не выносить их на публику. Именно поэтому аптекарь всегда возвращался от своей пассии до того, как просыпалась его дочь. Ночевал у рейяны Мнишек Новак не каждую ночь, но всегда уходил примерно в то время, когда молочник заканчивал объезжать местных жителей.

– Молочника зовут Яцек Кочма́рек, – вклинился в рассказ Влодек. – Он поставляет молоко на Черво́ну и Бя́лу дро́гу. Исходя из слов рейяны Мнишек, молочник бывает здесь через день и всегда оставляет молоко и забирает пустые бутылки примерно в четверть пятого.

– С ним обязательно нужно поговорить, – покивал Глеб и продолжил: – Значит, примерно в половине пятого или чуть позже Казимир Новак покинул дом рейяны Мнишек и вернулся к себе. Ни одна из дверей не взломана, открытые окна и форточки только на втором этаже: в спальнях хозяев, но подозреваю, что убийца вошел не в окно, а вслед за Новаком через дверь аптеки.

Давидовский и Завацкий молча покивали, соглашаясь с предположением коллеги.

– Напал ли убийца сразу же? – сам у себя спросил следователь. – Не думаю. Похоже, между аптекарем и его убийцей произошел разговор. Об этом свидетельствуют следы на теле. Вы ведь видели продольные подпалины на одежде?

Управленцы покивали.

– И этот разговор был настолько громким, что разбудил рейну Новак. Девушка спустилась на первый этаж, желая узнать причину шума, и, возможно, стала свидетельницей части спора и убийства рейяна Новака.

– Стоп, – прервал Глеба Давидовский. – Откуда такой вывод?

– Туфля, – коротко пояснил следователь. – Комнатная туфля рейны Новак, которую я заметил под стеллажом в торговом зале.

– Но ведь она могла потерять ее уже потом, – высказал свое предположение Влодек. – После того, как убийца совершил злодеяние и ушел. Ее мог разбудить вовсе не шум спора, а магический выброс. Новаки, конечно, обычные люди, но и обычные люди способны чувствовать воздействие, если находятся в его эпицентре.

– Нет. – Глеб покачал головой. – Нет. Девушка спустилась раньше. До того, как убийца взялся обыскивать дом. На туфле налет зелья. Да и обыск… Убийца не смог бы обыскать дом так, чтобы девушка не проснулась. Нет, она спустилась перед или сразу после убийства, но до того, как наш преступник занялся обыском.

– А если это был заезжий вор? – спросил Влодек. – У нас порой такие бывают. Раз в несколько лет. Гастролеры, решившие включить Броцлав в свой список на пути в столицу или в Лиен. Но вор оказался неудачником и попался Новаку на глаза.

– Ты, как и я, от скуки читаешь отчеты жандармерии, – отмахнулся Глеб. – Вор, даже заезжий, не стал бы пытаться ограбить аптекаря. Червона дрога – не та улица, где можно многое взять. Тут живут люди среднего достатка, а не богачи. А уж наш преступник и подавно знал, что много он не получит.

Давидовский вопросительно вздернул брови.

– Будь это обычный вор, он бы влез в аптеку, пока Новака нет дома, а его дочь спит на втором этаже, – пояснил Глеб. – И вынес бы только те немногочисленные деньги, какие были в кассе. Но в описных листах указано, сам посмотри, что сумма в учетных книгах и в кассе совпадает. Нет, это был не вор. Преступник знал, что Новак у возлюбленной и вернется на рассвете. О чем нам это говорит?

– Что это не попытка ограбления, – покивал Давидовский. – Ты прав. Если бы речь шла о деньгах, то у вора была возможность войти и выйти незамеченным. Но что же у нас тогда?

– Подготовленное нападение, – ответил Глеб. – Новака ждали. Убийца напал на него не в постели, не среди бела дня за прилавком. Он следил за аптекарем какое-то время, наблюдал. Ждал.

– Изначально Новака не собирались убивать? – предположил Влодек.

– Вполне возможно, – согласился следователь. – Как вариант. Хотя вряд ли тот, кто не планирует убийство, носит с собой оружие, способное прожечь в человеке подобные дыры и при этом затереть все следы.

Управленцы покивали.

– Думаю, убийца не собирался оставлять Новака в живых, но перед этим ему необходимо было что-то вызнать у аптекаря. Видимо, где убитый что-то хранил. И этот разговор не должен был состояться при свидетелях. Именно поэтому преступник выбрал момент возвращения Новака домой. В итоге никто не видел, как преступник вошел в дом и вышел из него.

– Кроме Клары Новак? – добавил Завацкий.

– Возможно, – согласился Глеб. – Итак. Преступник выжидает. Он хочет поговорить с Новаком с глазу на глаз, а для этого необходимо найти оптимальное время. Аптекарь много работает, у него постоянно клиенты, а вечером он дома с дочерью. Рассветные часы в торговом зале – наилучшее время, ведь есть шанс, что разговор не услышит рейна Новак и не помешает. Но рейна услышала и спустилась. Она видит постороннего, который, вероятно, угрожает ее отцу, пугается и падает, от чего с ее ноги соскальзывает одна туфелька. Дальше неясно. Она сбежала? Возможно, но маловероятно.

– Почему? – уточнил Давидовский.

– Она свидетель, – пояснил Глеб. – Что-то видела и слышала. Преступник не мог позволить девушке сбежать, ведь тогда бы она подняла шум, разбудила соседей криками, и у убийцы не было бы времени внимательно осмотреть дом. А дом осмотрен внимательно, – с нажимом сказал Ковальский. – Убийца обыскал все ящики, шкафы, перевернул все лекарства, потратил время на то, чтобы вскрыть сейфы, а ведь там очень надежные дверцы из толстого металла. Не похоже, что он делал это в спешке.

– Скорее всего, преступник как-то обездвижил девушку. Не убил, иначе бы у нас было два тела. Или убил, но не здесь, – соглашаясь с Глебом, сказал Вольшек.

Ковальский сглотнул. Ему не хотелось думать о том, что Клара Новак мертва.

– Как бы то ни было, – чуть хрипло сказал он, – примерно с половины пятого и до, допустим, без четверти шесть и дом, и Новаки были в полном распоряжении преступника. Этого вполне достаточно, чтобы допросить Казимира Новака, а потом обыскать дом.

– А убил он его до или после? – спросил Влодек.

– Это нам расскажет судмедэксперт, – сказал Ковальский, – но могу предположить, что все произошло до обыска.

– На ранах тот же налет, что и повсюду на первом этаже, – сообщил коллегам Давидовский. – Похоже, убийца долго спорил с Новаком, допрашивал его, а потом в порыве убил. До обыска.

– Похоже на то, – согласился Глеб. – Мы можем лишь гадать, что искал преступник и добился ли он своего.

– Но девушка пропала, – печально вздохнул Влодек.

– Пропала, – поддержал Давидовский.

– А если она все же сбежала и просто еще не объявилась? – понадеялся на лучшее Завацкий. – Ты прав, Глеб, по логике убийца не мог позволить рейне сбежать. Ему необходимо было время. Но это по логике. А мы не знаем, кто совершил преступление. Это вполне может быть очень хладнокровный человек, который собирался быстро найти искомое и убраться из дома Новаков.

– Мы в Броцлаве. Клара Новак не вернулась в свою комнату, не сменила одежду и к тому же в одной домашней туфле. Если ее где-то увидят, то мы очень скоро узнаем, – не слишком воодушевленно сказал Глеб.

– Старший следователь!

Прогрохотав ботинками по лестнице, перед управленцами явился один из жандармов. Мужчина запыхался и был весьма чем-то обеспокоен.

– Что случилось? – тут же поднялся Глеб. – Удалось что-то найти?

– Вам стоит самим на это взглянуть, – ответил жандарм.

Мужчины быстро спустились со второго этажа и вышли из дома. Жандарм жестом указал им на живую изгородь через дорогу, поверх которой были видны трое обеспокоенных жандармов. Хозяин дома, пожилой рейян в домашнем халате, невнятно вскрикивал и размахивал руками, то и дело порываясь бежать то обратно в дом, то, наоборот, к широко распахнутой калитке.

– Рейян Ковальский! – заметив Глеба, тут же закричал он. – Что делается?! Что делается?.. Зачем ваши люди топчут мои флоксы?! Что вам сделали мои цветы?

Через несколько секунд, когда Глеб вошел в маленький садик рейяна, он понял причину нервного срыва местного жителя: трое жандармов торчали прямо посреди прямоугольных грядок, засаженных пышными ухоженными цветами.

– Что вы нашли? – спросил Ковальский у жандармов и добавил, обращаясь к хозяину: – Простите нас. Идет следствие, и мы должны тщательно осмотреть прилегающие окрестности.

– И чем вам не угодили мои цветы?! – возмутился рейян.

– Видите ли, рейян… – начал Глеб, но запнулся. Броцлав был небольшим городом, но все же не самым маленьким. Многих жителей Ковальский знал в лицо, но не по именам.

– Войц! – почти взвизгнул мужчина. – Ми́кель Войц!

Глеб тут же вспомнил, кто перед ним. Как раз в тот год, когда сам Ковальский перебрался в Броцлав, здесь обсуждали еще одного человека. Это как раз и был рейян Войц. Говорили, он прежде служил в королевском оркестре и на протяжении долгого времени услаждал слух столичной публики своим мастерством игры на скрипке. Но однажды решил оставить карьеру и уехать от суеты большого города. Изначально он планировал купить дом в Лиене, но по пути взглянул в окно поезда, когда тот подъезжал к Броцлаву, влюбился в причудливые извивы реки, двумя сверкающими лентами прорезавшей город, деля его на три части, и в порыве сошел на перроне, чтобы остаться в этом тихом месте.

– Простите, рейян Войц, – как можно вежливее проговорил Глеб. – Мне очень жаль, но уверен, мои коллеги не стали бы тревожить вас и ваши цветы без причины.

– Старший следователь, – поторопил жандарм, и трое управленцев подступили к клумбам.

Стоило одному из мужчин в черной форме жандармерии раздвинуть пышные соцветия сиреневых, голубых и белых флоксов, и Глеб на пару мгновений перестал дышать: на земле, присыпанная лепестками, лежала туфелька из бледно-желтого ситца.

– Хракс³… – вырвалось у Влодека.

– И вот еще, – обратил внимание управленцев другой жандарм, пошевелив ветви живой изгороди, отчего стали заметны сломанные веточки и оборванные листья. – Мы именно так и обнаружили туфлю.

Глеб кивнул и, подступив ближе, подхватил с земли туфельку. Картина становилась все запутаннее.

– Что ж… Теперь мы можем точно сказать, что Клара Новак сбежала до того, как преступник принялся обыскивать дом, – проговорил он медленно. – На туфле нет серого порошка. Но все становится еще запутаннее.

– Да уж… – согласился Вольшек. – Выходит, преступник не попытался ее остановить. Не побоялся, что она потом его выдаст? Вместо этого он спокойно продолжил поиски?

Глеб промолчал. У него было несколько возможных объяснений, но все они ему не нравились.

– Продолжайте осматривать улицу, – велел он жандармам. – Расширьте радиус и осмотрите не только Червону дрогу, но и две соседние улицы в этом направлении. Отмечайте все странности.

– Так точно, – в унисон отозвались жандармы и наконец выбрались из цветов, вызвав расстроенно-гневный возглас у рейяна Войца.

– Скажите, вы что-нибудь видели или слышали в пять или шесть часов утра? – спросил Глеб, вернувшись к старичку.

– Я уже знаю, что Новака убили, но ко мне его убийца не забирался, – прошипел музыкант.

– Подумайте как следует, рейян Войц, – попросил Ковальский. – Это очень важно. Нам нужно как можно скорее разыскать рейну Новак, и ее жизнь, возможно, зависит от вас.

– Я слышал только лай и рычание собаки, – сменив гнев на милость, после нескольких секунд раздумий сказал мужчина. – Но у нас подобное бывает. Я пару раз предлагал жителям написать коллективную жалобу, чтобы все, кто держит собак, не спускали их на ночь с цепей. Порой эти твари носятся по дворам настоящими сворами. Страшно из дому выйти!

– И все? – нетерпеливо перебил Глеб. – Больше ничего? Возможно, вы слышали, как кто-то ломился сквозь вашу изгородь?

– Нет, – еще немного подумав, сказал рейян Войц, недовольно хмурясь. – Я стараюсь не открывать окна без особой нужды. Знаете ли, у меня отменный слух, любой посторонний шум очень мешает мне спать. И этой ночью я спал с закрытыми окнами. Тот же лай услышал лишь потому, что он был достаточно громким.

Ковальский вежливо улыбнулся, поблагодарил и вернулся к коллегам. Взглянув на его разочарованное лицо, Вольшек спросил:

– И что теперь?

Ковальский повертел в руках туфлю, кусая изнутри щеку, а потом решительно велел:

– Вольшек, остаешься здесь, следишь за опросом жителей и осмотром местности. Пусть жандармы особенно тщательно расспрашивают обо всех подозрительных личностях, появлявшихся здесь за последние… пусть будет пара недель. Влодек, я хочу знать все, что известно про Казимира Новака. Похоже, он был не так прост, как нам всем казалось. И еще съезди на вокзал, расспроси гномов. У нас тут не самое популярное место… Меня интересуют те, кого никто не встречал, кто подозрительно себя вел… В общем, ты и сам знаешь.

– Думаешь, это не кто-то местный? – сообразил Влодек.

– Я почти уверен, что опрос жителей покажет, что никто не видел никого подозрительного, – сказал Вольшек. – Если так, то это или свой, не привлекший внимания местных, или чужак, очень старавшийся спрятаться. В любом случае стоит узнать о приезжих, это будет явно быстрее: гномы не слишком любят болтать и всегда отвечают коротко и ясно.

– Вот только спрашивать у них непросто, – со вздохом простонал Влодек Завацкий.

– А чем будешь заниматься ты? – уточнил Давидовский у Глеба.

– А я поговорю с Иреной Мнишек, – хмуро ответил Ковальский. – И… узнай, где я могу найти молочника. Им я займусь после рейяны.

Глава 3
Беззащитное существо

Проводив приятелей взглядом, Глеб вернулся к грядкам с флоксами и, осторожно ступая, внимательно осмотрел землю между рядами цветов. Вскоре он отыскал отпечаток босой человеческой стопы, но дальше след обрывался: грядка упиралась в коротко стриженный газон, на котором не были видны какие-либо примятости.

– Может, вы уже перестанете топтать мои цветы? – хмуро потребовал рейян Войц.

Глеб сделал вид, что не услышал слов мужчины, продолжая осматривать землю и траву.

Нет. Нет следов.

Ковальский встал и двинулся вдоль изгороди, надеясь найти хоть что-то. Но изгородь, обогнув дом, упиралась в соседний участок, дом на котором смотрел на Бялу дрогу, а дальше уже виднелся левый рукав реки.

Недовольно поцокав языком, Глеб прошел владения музыканта в обратном направлении и, поблагодарив пышущего недовольством хозяина, вышел за калитку.

Следователю хотелось потянуть время в надежде, что Клару Новак разыщут с минуты на минуту. Управленцам в любом случае нужно найти убийцу, но было бы гораздо спокойнее, если бы при этом девушка находилась под защитой работников правопорядка.

Глеб пересек улицу и быстрым шагом вошел в дом рейяны Мнишек. В гостиной за время его отсутствия многое переменилось: почтальон уже не походил на умирающего, виталист быстро что-то писал на форменном листе, а сама хозяйка с грустным видом пила чай из тонкой фарфоровой чашки. Ковальский отметил, что рука у женщины при этом не дрожала.

– Хотите чаю? – слабым голосом спросила рейяна Мнишек.

– Если вам не трудно, – вежливо улыбаясь, сказал Глеб, продолжая мечтать о большой кружке кофе, и добавил: – Я могу переговорить с вами?

– Да… – Ирена Мнишек порывисто встала и быстро осмотрелась, походя при этом на маленькую птичку. – Не возражаете, если мы пройдем на кухню?

Глеб не возражал. Ему даже понравилась просторная светлая кухня, оформленная явно для удобства одного или двух человек: кроме всего необходимого для готовки здесь была высокая барная стойка с широкой каменной столешницей. Так и виделось, как по утрам рейяна Мнишек пьет здесь чай, чтобы не сидеть за слишком большим для нее столом в столовой, через которую Глеб прошел вслед за хозяйкой.

– Так ужасно… Так ужасно… – вздохнула Ирена Мнишек и тихонько всхлипнула. – Казик… Казимир был таким хорошим!

Глеб наблюдал за женщиной, надеясь, что она не заметит столь пристального внимания.

Прежде Ковальский всего пару раз видел рейяну Мнишек, и лишь издали. Знал он о ней и того меньше. Только то, что около двух лет назад она переехала в Броцлав и вела довольно праздный образ жизни. Ни на первый, ни на второй взгляд рейяна не представляла для Глеба какого-либо интереса, а потому он лишь теперь внимательно к ней присмотрелся.

На вид Ирене было около сорока, но с тем же успехом ей могло быть и больше. Лицо ухоженное. Даже сейчас, после бурной реакции и пролитых слез, женщина выглядела весьма мило: чуть бледная, с порозовевшими мочками ушей. От природы светлые волосы были завиты, но за утро слегка растрепались, правда, ровно настолько, чтобы прическа выглядела слегка небрежной, а не неряшливой. Поверх светло-голубого платья накинут тоненький белый кардиган с крошечными бантиками из атласных лент по вороту, атласом же обтянуты крошечные пуговки.

– Чай, – вежливо сказала женщина, поставив на островок барной стойки расписную фарфоровую чашку.

Глеб непроизвольно вдохнул свежий, совершенно утренний аромат духов – яблоко с примесью чего-то цветочного – и уставился в чашку, наполненную прозрачным напитком. Хотелось скривиться, но он удержал лицо.

Следователь вмиг ощутил себя слишком высоким и слишком громоздким и для этой светлой кухни, и для всего дома, подстроенного под нужды одинокой женщины. Он будто влез в детский кукольный домик и собирался пить чай в компании фарфоровых куколок.

Мотнув головой и прогнав раздражение, Ковальский заставил себя улыбнуться рейяне Мнишек и сесть на скрипнувший под ним стул. Туфлю пристроил рядом на столешницу, подложив под нее блокнот. Лишь после этого он двумя пальцами взял тоненькую чашку. Жидкость оказалась ровно такой, какой выглядела: безвкусное нечто. Крепкого кофе захотелось пуще прежнего.

– Мне очень жаль, что приходится это делать, но я вынужден попросить вас еще раз ответить на наши вопросы, – мягко сказал Глеб, проигнорировав выставленное на стойку блюдце с крошечным круглым печеньем. – Мы не можем терять время, нужно как можно скорее разыскать преступника.

– А Клара? – с тревогой спросила рейяна Мнишек, ничего не сказав про обувь на своем столе, но с каким-то непонятным выражением взирая на вещь Клары Новак. – Вы уже нашли девочку?

– Нет, пока нет, – быстро пробормотал Ковальский, чувствуя, как непроизвольно дергается глаз. Похоже, в ближайшее время ему еще не раз придется ответить на этот вопрос. – Итак. Мы склонны предполагать, что рейян Новак был не случайной жертвой, убийца знал его. Поэтому… расскажите все, что вам известно про Казимира Новака. Возможно, он рассказывал вам что-то, что просил сохранить в секрете? Сейчас нет смысла что-то скрывать, а нам это может помочь.

Ирена Мнишек наполнила свою чашку новой порцией чая и устроилась на высоком стуле у барной стойки, то и дело тяжело вздыхая.

– Не могу поверить, что произошло подобное! – призналась она. – Казик… Вы знаете, он был таким… Я никогда бы не подумала!..

Глеб прищурился, глядя на женщину. Ее эмоции звучали искренне, но что-то смущало следователя. То ли слишком пристальные взгляды, которые бросала на него Ирена Мнишек, будто проверяя реакцию мужчины, то ли язык тела, не дававший поверить подпущенным в тон истеричным ноткам.

– Постарайтесь успокоиться, – тем не менее посоветовал следователь рейяне. – Нам очень поможет, если вы хоть что-нибудь вспомните.

– Ох… Я ведь рассказала все вашему коллеге, – пробормотала Ирена Мнишек. – Что еще мне рассказать?

– Начните с того, как вы познакомились с рейяном Новаком, – предложил Глеб.

Женщина бурно всхлипнула, вытащила из кармана платья платочек и уткнулась в него носом.

– Я ведь недолго здесь живу, – через некоторое время начала она глухо. – Переехала два года назад, весной. До этого жила в разных местах. Знаете, после смерти моего супруга в Откопанах мне было ужасно неуютно… Я и здесь не собиралась задерживаться, но потом не устояла! – В голосе Ирены послышались одухотворенные нотки, но женщина мигом сникла, вспомнив причину разговора со следователем. – Я надеялась найти дом в другой части города, за Темным Гаем, но снять жилье удалось только здесь, на острове. Я сначала очень расстроилась, но через пару дней, когда доставили мои вещи, познакомилась с Казимиром.

– У вас сразу начался роман? – спросил Ковальский.

– Ну что вы! – взмахнув платочком, воскликнула рейяна Мнишек. – Казимир совершенно не такой мужчина! Был. – Женщина всхлипнула и промокнула мягкой батистовой тканью глаза. – Он вел себя просто… как очень радушный сосед. Помог обустроиться, взялся показать мне ту часть Броцлава, которую я еще не видела. Знаете, всегда интересно смотреть на сторожевую крепость, когда кто-то рядом рассказывает занимательные эпизоды из истории города! – Ирена с грустью улыбнулась и стерла одинокую слезинку. – Благодаря Казимиру я ощутила себя здесь, как дома. Впервые за многие-многие годы! Но я ни разу не ощущала от Казика и намека на фривольный интерес. Он… он был как друг. Знаете, он очень любит… любил свою дочь. Клара была для него всем. Его жизнью. Он, наверное, и думать забыл о себе.

– А вы?

– А мне он сразу понравился, – не стала скрывать рейяна Мнишек. – Он ведь замечательный человек. Лучший из тех, кого я встречала. Роман же… Все случилось довольно спонтанно. И… да. Именно я этого хотела. Казимир поначалу очень сопротивлялся, но… – Ирена совершенно по-девичьи улыбнулась, щеки порозовели. – Все как-то сложилось.

Глеб покивал, давая понять, что не ждет подробностей.

– Но мы с самого начала договорились, что оставим происходящее в тайне, – продолжила рейяна Мнишек, тяжело вздохнув. – Казимир слишком заботился о моей репутации. Да и за Клару переживал.

– Он считал, что рейна Новак не примет вас в качестве мачехи? – уточнил Ковальский.

– И это тоже, – кивнула женщина. – Просто Казик… он очень ее любил. Считал себя виноватым в том, что девочка осталась без матери. Он несколько раз говорил о том, что семья разрушилась из-за него, что это он не дал своей жене ту жизнь, которой она заслуживала. И… Казимир считал, что виноват за это перед Кларой.

– А как считаете вы? – спросил следователь, пристально наблюдая за собеседницей.

– О! Я совершенно уверена, что переживал он зря, – печально улыбнулась рейяна Мнишек. – Клара… Знаете, рейян Ковальский, она гораздо сильнее Казимира! У нее сильная воля, есть характер. И она очень любит его. Уверена, она бы не стала чинить отцу препятствия, даже порадовалась бы за него. У нас… у нас с ней были вполне хорошие отношения. Мы, правда, не приятельствовали, но ко мне Клара относилась очень тепло.

– Значит, вы просто согласились с предложением рейяна Новака повременить?

Женщина отложила платочек и сделала пару мелких глотков чая.

– Да, именно так, – согласилась она. – Спешить нам было некуда. Я позволила нашим отношениям развиваться постепенно, с комфортной для Казика скоростью. Возможно… к зимним праздникам мы бы рассказали обо всем Кларе… И тогда провели бы эти дни вместе, как настоящая семья…

На последних словах голос рейяны Мнишек дрогнул, и она поскорее схватила платочек. Глеб молчал, позволяя ей пережить бурю эмоций, прежде чем продолжить беседу. Ему и самому не нравилось расспрашивать женщину, только что потерявшую своего возлюбленного, но узнать подробности все равно следовало. И лучше сразу, чтобы не терять время.

– Вы замечали за Казимиром Новаком что-нибудь странное в последнее время? – спросил Глеб. – Он упоминал кого-нибудь? Рассказывал о проблемах? Вел себя как-то необычно?

– Нет, нет, – помотала головой Ирена. – Ничего такого. Он вел себя совершенно обычно. Разве что ударился в ностальгию… Вспоминал молодость пару раз.

– Он рассказывал вам о себе?

– Да, кое-что, – чуть замялась женщина. – Но ничего особенного. Просто некоторые моменты из юности. Оказалось, что мы могли пересечься в Откопанах много лет назад…

Ковальский отметил про себя, что сейчас рейяна Мнишек не столь словоохотлива, как несколько минут назад. Женщина напряглась, явно подбирая слова.

Очень интересно.

– Хорошо, – не стал допытываться следователь. – Значит, он ушел утром. Как и всегда. И вы не заметили ничего странного или необычного? И ничего не слышали?

– Ничего, – подтвердила рейяна Мнишек. – До того, как прибежал почтальон, я и не подозревала, что что-то происходит.

Глеб беззвучно хмыкнул.

– А собака? Вы слышали лай собаки? – продолжил допытываться он.

– Собака? – удивилась женщина. – А при чем здесь собака?

– Рейян Войц, живущий напротив, слышал лай, – пояснил Ковальский.

– Да? Ну… возможно. Знаете, здесь у нас немало собак. Я уже и не замечаю. А это важно?

– Нет, вовсе нет, – быстро покачал головой Глеб. – Выходит, вы ничего не видели и не слышали?

– Нет.

– А за последние дни или недели? – уточнил следователь. – Вы видели где-нибудь поблизости кого-то странного? Или, возможно, кто-то из местных вел себя подозрительно?

Ирена Мнишек помолчала, глядя на Глеба, а потом чуть нервно хохотнула.

– Знаете, рейян Ковальский, все зависит от того, что понимать под странностями, – пояснила она свою реакцию. – Мы ведь в Старом городе. Здесь живут или те, чьи семьи давно тут обосновались, или приезжие, пожелавшие тихой жизни и при этом не имеющие больших средств на покупку дома или земли на Высоком Бреге, в Замо́стице или Зелени́це. Здесь довольно много очень необычных людей. Тот же упомянутый вами рейян Войц. Тут… весьма эксцентричная публика. Чтобы перечислить все странности… ох… потребуется очень много времени!

Глеб кивнул, принимая объяснения рейяны Мнишек. Он и сам много слышал про некоторых обитателей островной части города.

– Что ж… – немного помолчав, решил Ковальский. – Больше у меня пока нет вопросов. Если вы что-то вспомните, то обязательно сообщите. Будет достаточно звонка в жандармерию или напрямую к нам, в управление, и кто-нибудь прибудет, чтобы вас выслушать.

Ирена Мнишек вздохнула и быстро закивала. Посидев еще пару секунд, Глеб встал, прихватил туфлю и блокнот и, провожаемый хозяйкой, вернулся в гостиную.

Почтальон, рейян Марек, уже окончательно пришел в себя и теперь с горечью вздыхал, глядя в одну точку.

– Как он? – спросил Глеб у виталиста.

– Лучше, – сухо ответил медик. – Сильнейшее потрясение. Да и возраст.

– Рейян Марек? – позвал Ковальский, присаживаясь в кресло. – Я могу задать вам несколько вопросов?

Почтальон перевел взгляд на следователя и коротко кивнул.

– Он сейчас под действием успокаивающих чар, – объяснил поведение мужчины виталист, – но в полном сознании. Просто реакции немного заторможенны.

– Ладно, – кивнул Глеб и заговорил уже громче: – Рейян Марек, расскажите, пожалуйста, как все было.

* * *

Через несколько минут Глеб покинул дом рейяны Мнишек, так и не добившись каких-либо новых сведений о произошедшем. Почтальон чуть трясся, бледнел, вспоминая о теле, перескакивал с одного на другое, но весь его рассказ укладывался в пяток фраз. Марек разносил почту в свое обычное время. Новак всегда покупал подписку на три еженедельных экземпляра местной газеты «Броцлавский вестник» для себя и в аптеку. Почтальон собирался оставить газеты в ящике у двери. Еще издали мужчина заметил свечение и, позабыв о своих обязанностях, направился прямо к аптеке. С порога он увидел разгром, вошел и обнаружил Новака, тело которого не просматривалось через стекло. Марек сразу понял, что аптекарь мертв, так что не стал его трогать, а побежал прочь, придя в себя лишь у двери в соседний дом.

Прикусив изнутри щеку, Глеб вернулся в дом Новаков. Жандармы здесь уже не суетились. Осталось лишь несколько человек, охранявших дом. Несколько прохожих, до этого пылавших интересом к произошедшему, разошлись, и улочка стала почти прежней. Безмятежность нарушали только щиты и постепенно исчезающее свечение. Да в конце улицы мелькала черная форма жандармерии.

Постучав по ладони туфелькой, Ковальский обогнул дом и вошел с черного хода, попав сразу к лестнице на второй этаж в кухне. Постояв немного, он поднялся и заглянул в спальню Клары Новак.

В комнате не было ничего примечательного. Самая обычная спальня молодой особы. На прикроватной тумбочке книга, лента из которой перекочевала в карман Глеба, причудливая массивная лампа из неровных кусочков стекла и металлической проволоки, несколько полок с книгами на противоположной стене. Ковальский подошел ближе, прочитал названия на корешках и присвистнул. Клара Новак интересовалась не только романтическими историями, но и многим другим.

Ветерок скользнул между штор и тронул листы книги, которую читала рейна Новак, привлекая внимание Глеба к кровати. Откинутое одеяло и вмятина на подушке вызывали необъяснимое чувство, что хозяйка комнаты просто вышла на минуту и вот-вот вернется.

– Ты проснулась из-за шума или по какой-то иной причине, – заговорил Глеб, глядя на туфлю. Очень хотелось восстановить цепочку событий до конца. Возможно, так он сможет понять, где искать Клару Новак. – Вскочила. Обулась. Ты не думала, что это кто-то опасный или посторонний, а потому не накинула халат. – Этот предмет одежды сиротливо лежал на стуле у стены. – Сначала заглянула к отцу, собираясь его разбудить. – Глеб вышел из спальни девушки и прошел в спальню рейяна Новака. – Но обнаружила, что он не ночевал дома. И тогда спустилась вниз.

Глеб вздохнул. На ум ничего не приходило.

– Хракс! Стоило спросить рейяну Мнишек о подругах рейны Новак! – вспомнил Глеб, но тут же себя поправил: – Но она может и не знать. Тогда кто может хорошо знать Клару Новак?

– Ты что, сам с собой разговариваешь? – усмехнулся Давидовский, возникая на пороге хозяйской спальни. – И как успехи?

– А у тебя? – спросил Глеб.

– Да как… Опрашиваем жителей, – вздохнул Вольшек. – Ты же знаешь, дело это не быстрое. Тут половина обитателей пожилые люди. Им в лоб не сообщишь, что Новака убили. Ты бы слышал, как причитала одна пожилая рейяна, узнав, что не сможет больше получать какой-то особенный настой аптекаря.

Ковальскому не было дела до страданий какой-то старушки, он вздернул бровь и испытующе уставился на коллегу.

– Ну нету пока ничего! Нету! – развел руки Давидовский. – Мы как можем, Глеб!.. Роем землю как можем.

– Что известно о знакомых Клары Новак? – уточнил Ковальский. – Кто-нибудь называл ее друзей или знакомых, которые могут чем-то помочь?

Вольшек покачал головой и с горечью ответил:

– Не поверишь, но все называют Клару Новак милой и отзывчивой девушкой, но она не слишком болтлива. Говорят, она то и дело ходила на какие-то курсы. Возможно, там у нее и завязались дружеские отношения с кем-нибудь. Ну и гимназия… Уж там-то у нее точно были подруги.

Глеб и сам вспомнил об учебном заведении и сделал себе мысленную пометку обратиться к преподавателям Клары, если девушка не разыщется в следующие сутки.

* * *

Сознание возвращалось урывками. В такие моменты я могла лишь безвольно лежать и вздрагивать, видя перед внутренним взором вспышки-воспоминания.

Вот отец с ужасом смотрит на меня…

Вот Кшиштоф с улыбкой делает ко мне шаг…

В ушах звенит, и я почти не слышу как мольбы отца, так и угрозы незнакомца…

Тело ломит, и я взираю на мужчин с пола. Руки и ноги не подчиняются, перед глазами белым-бело от боли и ужаса. Мне страшно так, как не было страшно никогда прежде.

Отец… Кшиштоф зло шипит, нанося удары по полу чем-то длинным и подвижным. Что это? Хлыст?

Разум раздирает ярость. Меня подбрасывает. Тело движется против воли. Я нападаю и впиваюсь в руку чужака. Зубами? Да, кажется, зубами. Это отчего-то не смущает. Кшиштоф рычит лишь чуть тише меня и отшвыривает с такой силой, что спиной я влетаю в стеллаж.

Темнота… Я слышу голос отца…

– Нет, – хрипит он. – Ты их не получишь.

– Тебе не жаль дочь? – зло усмехается Кшиштоф. – Ах, Казимир, я был лучшего мнения о тебе.

– Я знаю тебя, – едва пробиваясь через гул в моих ушах, говорит отец. – Ты не оставишь нас в живых. Ты не пощадишь мою дочь, даже если я соглашусь. Раз так, то я просто ничего тебе не скажу.

– А твоя Клара? Я ведь просто допрошу ее.

– Она ничего не знает! – расхохотался отец. – Ты ничего не добьешься. Зря ты пришел.

Все кружилось. Только ли перед глазами или вокруг меня тоже? Не знаю.

Потом я бежала. Долго. Подвывала, спотыкалась. Продиралась сквозь какие-то кусты, не узнавая родные улочки. Да и бежала странно, помогая себе руками. В каких-то три прыжка преодолела мост и понеслась дальше, в розовых рассветных сумерках не узнавая дома и улицы, а потом просто ощутила себя в густых зарослях, остро и сладко пахнущих шиповником.

Перед глазами мелькали какие-то пятна, нос свербел от нахлынувшей гаммы запахов, в рот набилась земля, листья и трава. Отплевываясь, я едва не выплюнула желудок, почуяв отвратный привкус ржавчины, резины, гари и прелых листьев. На уши давил странный и непривычный для столь раннего часа гомон. Да и звон не утихал, доводя до исступления.

Сжавшись в комок, я трусливо зажмурилась и постаралась дышать потише. Хотелось переждать происходящее, надеясь на то, что все это лишь последствия столкновения с Кшиштофом. И что очень скоро все закончится.

В другое время наорала бы на себя, заставила преодолеть страх, напомнив о том, что жива и вроде бы цела, в то время как отец… При одной только мысли о нем стало страшно, больно и безумно одиноко. В груди разлился удушающий холод, и я невольно застонала, но из горла вырвался лишь едва слышный скулеж.

– Чтоб вас!.. – раздалось где-то рядом. – Опять какая-то псина в кусты залезла. Марыся! Марыся! Глянь-ка!

Представив, как вместо собаки некая Марыся обнаружит в зарослях шиповника меня, полуголую и грязную, я на миг позабыла обо всех несчастьях. От стыда затрепетало и без того сбоящее сердце.

«О чем я думаю?! – накинулась на себя мысленно. – Папа… Папа! А я переживаю из-за того, что кто-то увидит мои грязные коленки!»

Усилием воли я заставила себя дышать размеренно и осторожно открыла глаза. Надо мной и вокруг были длинные колючие стебли. Виднелись крупные, чуть продолговатые алые, бледно-оранжевые и красные плоды шиповника. Каким-то чудом мне удалось забиться под низкие ветви и при этом не разодрать себе кожу на лоскутки о шипы.

– Я не хочу туда лезть, – раздалось совсем близко. – Почему вечно я?

– Тогда хоть пошеруди там палкой, – велел невидимый мне мужчина.

Ох. Не хочу, чтобы в меня тыкали палкой. Вздохнув, я чуть приподнялась и попыталась предупредить невидимых людей. Я пока не поняла, с кем имею дело, но уж лучше предстать перед ними в одной сорочке, чем получить удар деревяшкой! Но вместо нормальных слов из горла вылетели лишь невнятные лающе-рычащие звуки.

Э-э? Как это понимать? Я потеряла голос?

И в этот момент невидимая Марыся взвизгнула и со всей силы запустила сквозь ветки длинной тонкой тростью.

– Кыш! Кыш, мерзкая псина! Что удумала?!

Удар пришелся в бок, и я взвыла от боли. Перед глазами замелькали алые пятна. Я вскочила, взвизгнула снова, когда напоролась спиной на шипы, и, уворачиваясь от палки, попятилась. Ноги и руки совершенно не слушались, я время от времени невольно тыкалась лицом в землю, отплевывалась и продолжала ползти, надеясь на то, что в какой-то момент шиповник закончится и тогда неизвестные мне рейян и рейяна увидят, что я не собака.

«Нужно выбраться, вернуться домой! Там ведь отец! Он… Может, я ошиблась? И он еще жив! – твердила я про себя, пытаясь не думать о многочисленных шипах, жалящих меня в пятую точку и спину. – Как я могу раскисать! Нельзя! Нельзя раскисать!»

Вдруг земля пошла под уклон, шиповник поредел, и, прежде чем сообразила, я кубарем скатилась прямо в воду.

– Свалилась! – раздалось в отдалении. – Будет знать, как сидеть в нашем шиповнике!

Мне повезло. Хоть Больша-Бяла и считалась быстрой, глубокой и довольно непредсказуемой рекой, из-за извилистого русла, которое река сама себе пробила сквозь каменистую местную почву, кое-где встречались отмели, запруды и мелководья. Я свалилась как раз на тот участок, куда течением нанесло песка, так что лишь на миг нырнула с головой, но тут же выбралась, недовольно отфыркиваясь.

От же не повезло!

За всю жизнь я ни разу не падала в реку. Да и от недовольных жителей не удирала. Была со всех сторон пристойная рейна Новак, а теперь – ходячий анекдот. И как я мокрая домой пойду?

Привстав в воде, я чуть отряхнулась и осмотрела берег, прикидывая, как буду выбираться. И тут мое внимание привлекло отражение в движущейся мутной воде…

В первый миг решила, что чудится из-за песка, ила и травы, воображение решило подшутить, но через несколько минут песок осел, вода чуть успокоилась, мягко обтекая мои ноги, и в подрагивающей сверкающей толще я увидела… собаку. Здоровенную, черно-коричневую, с острыми ушами и длинной мордой.

Ой…

Я осмотрелась, ища совершенно недружелюбное с виду животное, но рядом никого не оказалось. Я мотнула головой, не веря в очевидное, ударила по воде, размывая отражение, и уставилась на собственные руки, покрытые шерстью. Я даже подняла их повыше, чтобы лучше рассмотреть, и тут же завалилась назад и вбок, снова уйдя под воду.

«Хракс!» – мысленно выругалась я, раз вслух изо рта вылетал какой-то совершенно непотребный разгневанный скулеж. Хотелось протереть глаза пальцами, но, сколько я ни таращилась на себя, лапы не превратились в привычные мне руки.

Что произошло?! И как?!

Стоило выбраться из воды и уже на берегу пытаться разобраться, но у меня не нашлось на это сил. Я могла лишь сидеть, таращиться на отражение и пытаться осознать, что отражение – мое собственное.

Я выгляжу как собака.

Огромная.

Совершенно не милая.

Здоровенная мокрая псина!

Если бы увидела такую на улице, обошла бы по большой дуге, а то и вовсе дала деру в противоположном направлении!

Хракс!

Тысячу раз хракс!

Как так вышло? Меня заколдовал этот Кшиштоф?

Из горла вырвался злобный рык, похожий на жужжание целого роя пчел.

Поймаю и лично загры-ы-ызу сволочь!

Меня?! Меня в собаку?! Да еще в такую?!

Загрызу всенепременно!

Чуть поостыв и слегка придя в себя, я смогла сосредоточиться на случившемся. Память так и не вернулась. Я все еще помнила произошедшее урывками. Не получалось даже понять, когда именно я преобразилась. И как вообще это произошло.

«Надо что-то с этим делать! Выбираться! Надо как-то из всего этого выбираться!»

Мысленный пинок подействовал, и для начала я кое-как вытащила свое странное тело из воды. Когда я лезла сквозь кусты, как-то получалось перебирать ногами-лапами без участия мозга. Теперь же пришлось переставлять каждую конечность медленно и осторожно, чувствуя, как меня шатает от щекочущего скольжения водного потока.

Какая же удача, что я не упала на середину реки! В нынешнем состоянии пошла бы ко дну булькающим камнем, честное слово!

Налетевший ветер напомнил, что в наших краях уже наступила календарная осень. Я непроизвольно совершенно по-собачьи встряхнулась, отчего стекавшая с меня вода разлетелась брызгами во все стороны, дождевыми каплями забарабанив по речной глади.

Глянув на крутой подъем, я невольно перестала дышать, а мои то ли ноги, то ли лапы подогнулись.

Не выберусь. Просто не выберусь!

Решив успокоиться и хоть немного освоиться, я двинулась вдоль кромки воды, надеясь найти более ровный участок или хотя бы какие-то кусты, за которые можно будет зацепиться. Снизу, от воды, я плохо ориентировалась на местности, так что пришлось дождаться появления вдали ближайшего моста. Мост оказался Старым. Это обнадеживало. Значит, утром я не убежала сломя голову в неизвестном направлении, а лишь перебралась с острова на Высоки Брег.

Если двигаться по течению, то где-то возле Старого моста должен быть еще один изгиб реки, где много лет назад течение подмыло берег. Склон порос ивняком и кустарником, что давало шанс выбраться наверх.

«Поднимусь и…» – подумала я и тут же запнулась. А что «и», собственно?

Вернуться домой? Обязательно. Вот только нужно что-то делать с моим нынешним внешним видом. Я ведь сейчас даже не смогу спросить о смерти отца.

Тут-то и начинались главные проблемы, о которых я только теперь вспомнила.

Я выгляжу как животное. Крупное и внешне не самое дружелюбное. До того, как у меня появится шанс хоть что-нибудь объяснить окружающим, меня сотню раз попытаются прогнать и тысячу раз накричат. Тот же рейян Войц до ужаса боится собак. Хорошо, если мне вообще дадут подойти к родному дому, что уж про последние новости говорить.

Но это меньшая из проблем.

Гораздо хуже то, что я не знаю, как вернуться к прежнему состоянию. И возможно ли это.

Еще в голове не было ни одной идеи, как дать понять людям вокруг, что я человек. Не представляю, как буду кому-нибудь доказывать, что я Клара Новак.

Но и это не самая большая проблема.

Хуже всего то, что я, даже будучи человеком без магии по рождению, отлично знала, какая последует реакция на меня, когда хотя бы один человек поймет, кто я на самом деле. Любой житель королевства знает, что оборотни почти вне закона. А я прямо сейчас больше всего похожа на оборотня, и, боюсь, никто не будет разбираться, что со мной случилось и кем я на самом деле являюсь. Схватят, скрутят и запрячут в какую-нибудь магическую тюрьму, где буду стенам доказывать, что я не я и шкура не моя.

«А ведь я и сама не знаю, как вообще оказалась в этом облике, – подумала с мысленным вздохом. – Возможно, это чары. Кшиштоф вроде бы за мной не гнался… Не помню. Если он сделал это, то, вероятно, был уверен, что я и сама навлеку на себя неприятности. А если это я… Или папа… Нет! Не может быть! Как? Мы ведь не маги. Нет. Это Кшиштоф, точно!»

Чем больше времени проходило, тем увереннее я себя чувствовала. Не пугал непривычный ракурс и мелькающие перед глазами лапы вместо рук и ног. Да и звуки уже не казались слишком громкими, а запахи – слишком сильными. В моменты, когда я не пыталась что-либо анализировать, мир вокруг не пугал, просто выглядел объемнее и шире.

Новые обостренные чувства помогли дойти до дома, избежав встречи с людьми, хотя сегодня на родной улице было весьма многолюдно. Выбрав момент, я метнулась в кусты рядом с домом рейяна Войца и из зарослей уставилась на аптеку.

Фасад был частично скрыт дощатыми щитами, сквозь щели в которых виднелся замерший на страже жандарм. От здания исходило легкое свечение. Все еще бело-голубое, но в нем проскальзывали зеленоватые искры.

«Ничего хорошего», – невесело констатировала я. Мне не был известен порядок действий жандармов, но само их присутствие здесь о многом говорило.

Я долго сидела и прислушивалась, надеясь хоть что-то узнать, и мои усилия были вознаграждены, когда к рейяне Пашкевич заглянула ее давняя подруга, живущая через три улицы от нас. Выждав удобный момент, я проскользнула к дому соседки и залегла между ее розовыми кустами и стеной под окнами гостиной. На мое счастье, ввиду достаточно теплой погоды Элзбета Пашкевич оставила одну из створок окна незапертой.

– Так что у вас тут случилось? – донесся едва слышный вопрос заинтригованной рейяны Гончарек – большой любительницы сплетен и кошек. Последний момент вызвал у меня острый зуд в носу.

– Ой, целая история! – с нотками испуга и восторга воскликнула рейяна Пашкевич. – Кто бы мог подумать, что здесь, у нас, может произойти что-то подобное, Диточка!

После недолгого молчания и звона посуды я услышала продолжение разговора.

– Наш почтальон обнаружил аптекаря Новака, – откровенно радуясь своей роли рассказчицы и не пытаясь это скрыть, начала рейяна Пашкевич. – Мертвого!

– Ой! Ужас какой! – воскликнула Дита Гончарек. – Его убили? Грабитель?

– Нет, – притворно вздохнула Элзбета. – Жандармы и маги молчат, не хотят говорить, но уже все знают – нашего аптекаря убил какой-то безумец!

– Ох! Вот страх-то!

– И ко всему прочему… маг, – радуясь произведенному впечатлению, добавила рейяна Пашкевич.

– Маг? – переспросила ее подруга. – Тут? Но из-за чего? Новак же не был магом.

– Именно-именно, – подтвердила рейяна Пашкевич. – Все знали, что Новаки – обычные люди. Но… Казимир мертв, а его дочь куда-то подевалась.

Женщины замолчали, явно обдумывая сказанное и услышанное. Я слышала стук ложечек, звон чашек и хруст чего-то очень ароматного.

Вот же ж! И не отбило у них аппетит. Лопают с удовольствием.

Я вздохнула и прикрыла глаза.