Czytaj książkę: «Вижу тебя, Лили»

© Флин А., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Пролог

Иногда думаю: если бы рассказала всё раньше, если бы не боялась собственных догадок – может быть, кое-что получилось бы предотвратить. Но кто мог подумать, что в таком тихом, провинциальном городке, как Эшфилд, где люди знают друг друга по именам, где пекари улыбаются детям, а соседи оставляют яблоки на крыльце, может развернуться настоящая трагедия? Настоящая охота…

Когда ты сирота, потерявшая всё, жизнь обычно щадит. Даёт передышку. Но моя решила иначе. Оказалось, что падать можно бесконечно глубоко и что всегда найдётся кто-то, кому кажется, что ты потеряла недостаточно много.

День, когда сгорел магазин, был не просто трагедией – он стал моментом, когда моя жизнь раскололась на до и после. Так говорят о катастрофах, о случайностях, о судьбе… но когда я вспоминаю ту ночь, понимаю: ничего случайного в ней не было. Всё происходило по заранее написанному сценарию, и автором была вовсе не я.

Моя память о бабушке, моя точка опоры в городе, который порой был слишком громким и слишком тихим одновременно. Там, среди высоких полок, я росла, менялась, училась доверять людям и словам. Там впервые поняла, что книги – это не просто бумага, а пространство, где можно спрятать душу.

Теперь всё это – пепел.

Говорят, книги горят красиво, будто в них живут особые огни, которые освобождаются, когда страницы превращаются в пламя. Но те, кто это говорит, никогда не стояли так близко к пожару. Никогда не слышали, как трескаются истории. Никогда не видели, как погибает память. При температуре выше двухсот градусов текст становится топливом – и всё, что ты любил, становится дымом.

Каждая история начинается с огня?

И моя – тоже.

И всё же сейчас, спустя годы, я наконец могу рассказать свою историю. Как всё началось. И как закончилось. Потому что страх перестал держать меня за горло.

Если ты читаешь это, значит, пришло время выйти из тени на свет.

Глава 1

Лето в Эшфилде тянется медленно – тягучее, золотистое, как мёд на деревянной ложке. Солнце лениво скользит по крышам, задерживаясь на каждой, будто не спешит уходить. Воздух пахнет тёплой травой, пряной пылью старых чердаков и чем-то ещё… родным. Городок живёт так размеренно, что кажется: время здесь не идёт – оно дремлет.

На окраине стоит наш маленький дом, старый, но упрямо уютный. Стены хранят память десятилетий: шёпот прошлых разговоров, забытые мелодии, запах чернил и жасмина, который бабушка любит сушить на окне. Полки завалены книгами – новыми, старыми, потрёпанными, – и порой кажется, что они с тихим одобрением следят за каждым твоим шагом.

Бабушка владеет книжным магазином в центре города. Витрина у нас деревянная, местами облупленная, но честная, как всё в Эшфилде. За стеклом выстроены в небольшие башни пожелтевшие книги, открытки с цитатами и ваза с садовыми цветами – бабушка меняет букет почти каждый день. Магазин пахнет бумагой и свежими стеблями – запах, по которому дом можно узнать даже с закрытыми глазами.

В будни я помогаю бабушке: разбираю коробки с новыми поступлениями, сортирую редкие издания, протираю полки. Иногда вкладываю между страницами маленькие записки постоянным клиентам – короткие пожелания, строчки стихов, благодарности. Люди улыбаются, когда находят их, и это делает день светлее.

Эшфилд невелик. Всего одна главная улица, где расположены старый кинотеатр, парикмахерская, булочная миссис Хоуп и закусочная Sally’s Diner – вишнёвый пирог из их меню может исцелить любую беду. У моста подростки вечерами делятся историями, у фонтана бабушки спорят о погоде, а мистер Кларк неизменно занимает своё место у входа в наш магазин: газета в руках, хмурый вид и комментарии к любым мировым событиям.

По субботам на рынок приезжает фермер мистер Рид. Он всегда утверждает, что его мёд самый лучший в округе – и так говорит уже тридцать лет. Люди на ярмарке смеются, пробуют мёд, покупают круассаны у миссис Хоуп, слушают уличную музыку. По вечерам в кафе на углу включают старые пластинки, и весь Эшфилд будто превращается в маленькую сцену из фильма.

Жизнь здесь проста, тепла и словно соткана из привычек. Люди знают своих соседей по именам, помнят дни рождения половины улицы и могут определить настроение по шагам.

Иногда приходит мысль, что мир за пределами Эшфилда живёт быстрее и ярче: шум машин, неоновые вывески, люди, которые бегут, не поднимая взгляда. Но, стоит ветру взъерошить верхушки деревьев над нашим домом, как всё становится на свои места. Здесь можно дышать. Можно слушать. Можно просто быть.

Так проходит мое лето – тихое, прозрачное, как шелест страниц. И почему-то кажется, что так будет всегда. Что ничего не изменится.

Хотя воздух уже несёт что-то новое – едва уловимое, как смена погоды. Но пока об этом легко не думать.

Прощание со школой

Утро подкрадывается мягко: свет просачивается сквозь занавески, золотит потолок, щекочет веки. Будильник молчит – редкая роскошь. В школе сегодня всё равно никто не будет делать вид, что учится.

Последний учебный день.

Одеяло тёплое, подушка пахнет лавандой и ванильным мылом. Несколько секунд удаётся притвориться, что лето уже началось и ничего не нужно решать. Но из кухни тянет тостами и мёдом, и сопротивляться этому запаху бесполезно.

Приходится вставать. Холодный пол бодрит лучше кофе. В зеркале – знакомое отражение: бледная кожа после зимы, светлые волосы, собранные в небрежный хвост, цепочка на шее.

На кухне бабушка разливает чай. Серебристые волосы собраны в аккуратный узел, белый фартук с васильками уже чуть в пятнышках. Она всегда встаёт раньше, чем солнце успевает добраться до подоконника.

– Доброе утро, Лили. – В её голосе слышна та самая тёплая хрипотца, от которой становится спокойнее. – Последний день. Представляешь?

Тосты, овсянка с мёдом, чай. В руках тёплая кружка, в груди – странная смесь лёгкости и тяжести. Школа надоела, но мысль о том, что всё это реально заканчивается, цепляется где-то под рёбрами.

– Какие планы? – Бабушка садится напротив со своей чашкой кофе.

– Дожить до конца дня, – выдыхается с улыбкой. – После уроков – Sally’s Diner, ванильный коктейль, а потом с Софи на озеро.

Бабушка кивает так, словно всё это уже видела когда-то – только в другой жизни, с другими лицами.

После завтрака в рюкзак отправляются блокнот, наушники и две книги – ничего лишнего. Учебники доживают свои последние часы в школьном шкафчике. На улице тепло, воздух пахнет цветами и чем-то новым, ещё не узнаваемым.

У ворот уже ждёт Софи, подкидывая яблоко, как мяч.

– Ну что, Холлоуэй, готова к свободе? – Её улыбка широкая, словно всё лето впереди.

Ответ получается больше похож на вздох, чем на фразу:

– Лето только начинается.

Дорога до школы знакома до трещинки на асфальте. Кто-то поливает газон, где-то лает собака, вдалеке гудит школьный автобус. У одного дома пожилая женщина в халате поливает розы из маленькой лейки, и вода блестит на солнце, как россыпь стекляшек.

– Ты дочитала «Гордость и предубеждение»? – Софи встряхивает светлыми волосами, словно сама только что вышла со съёмок романтического фильма.

– Дочитала. – Чуть сильнее перехватываю рюкзак. – Дарси всё-таки лучший пример того, как человек умеет меняться. Жаль, такие мужчины живут только на страницах книг.

– Не сгущай краски, – Софи смеётся. – Может, просто мы ещё не встретили своих Дарси. Или родились не в том столетии.

– В том столетии нас бы запихнули в корсеты и выдали замуж за первого встречного. Хотя… были бы письма и балы, – губы сами растягиваются в улыбке. – И, возможно, больше времени, чтобы замечать простое.

– Сейчас у нас тоже есть кое-что – книги, – Софи подмигивает. – Остальные девчонки охотятся за платьями, а мы – за мистером Дарси.

– И при этом я даже не знаю, кто сейчас топ в чартах, – честно признаюсь вслух.

– А мне и не интересно, – фыркает она. – Скажи лучше, Дарси или Бингли?

– Дарси. Бингли милый, но слишком уступчивый. В наш век его бы быстро «переписали».

– Зато он точно смог бы переписываться в соцсетях! – Софи смеётся, и этот смех немного разряжает что-то тугое внутри.

Школа уже гудит впереди: разговоры, смех, хлопки дверей. Кто-то фотографируется у входа, кто-то забрасывает рюкзак в багажник пикапа, кто-то машет родителям из окна. Всё выглядит так же, как вчера, но внутри отчётливо чувствуется: сегодня – последняя серия сезона.

– Вот идут наши святоши, – слышится знакомый голос, едва мы подходим ближе.

Рози Миллер, капитан группы поддержки, облокотилась о розовый шкафчик, как о трон. Вокруг – её свита.

Отвечать не хочется. Взгляд автоматически находит Софи, та только еле заметно пожимает плечами. В груди привычно сжимается – не от обиды, а от усталости. Одни и те же слова годами стирают кожу не хуже наждачки.

«Слишком правильные, слишком наивные». В мире, где сарказм – новая валюта, ирония – броня, а цинизм – язык общения, такие, как мы, смотрятся странно. Софи вежливо здоровается с половиной школы и верит, что в людях больше хорошего. Для меня книги важнее вечеринок, а чужие границы – важнее лайков.

Мы не вписываемся.

– Может, они просто завидуют, что у нас есть что-то настоящее, – шепчет Софи, когда толпа рассасывается. – А у них – только то, что исчезнет после выпускного.

Улыбка получается чуть крепче, чем ощущается.

Коридор встречает привычным шумом: музыка из школьного радио, разговоры о выпускном, споры о баскетболе. Комбинация замка под пальцами, металлический щелчок – и дверца шкафчика открывается. Свитер, ручки, стикеры с заметками о книгах и фотография с Софи у озера, где у обеих растаяло мороженое и смех до слёз.

Последний раз всё это видится глазами ученицы.

– Как думаешь, что будет после школы? – спрашиваю вслух, пока Софи поправляет волосы, глядя в маленькое зеркало на дверце.

– Хочется верить, что не только счета и ответственность, – она усмехается, но взгляд чуть серьёзнее, чем обычно. – Хочется верить, что там есть место для таких, как мы. Для тех, кто не умеет жить «как принято».

Звонок режет воздух. Шкафчики захлопываются почти синхронно, и мы растворяемся в шуме последнего учебного дня. Уроки тянутся легче обычного: никто не слушает, учителя больше улыбаются, а время будто скользит по поверхности, не задерживаясь. К обеду классы постепенно пустеют.

Стоит выйти в коридор перед большой переменой, как воздух ощутимо меняется. Софи хватает меня под локоть, мы вливаемся в поток и вместе с остальными выходим к дверям, ведущим во двор. Свет обрушивается сразу – яркий, летний, почти ослепляющий после полутёмных кабинетов.

Школьный двор живёт своей обычной жизнью: кто-то кидает мяч, кто-то валяется на траве с телефоном, кто-то бегает за другом, размахивая чьим-то дневником. Картинка почти идеальная, если смотреть издалека.

Стоит перевести взгляд к забору – и привычность даёт трещину.

У дальнего выхода, там, где редко кто ходит, у сетки, стоит фигура. Не из наших. Слишком высокий, слишком чужой для выпускников. На нём тёмная куртка с поднятым воротником, а лицо наполовину закрыто козырьком кепки.

Взгляд – прямо сюда.

На секунду кажется, что воздух вокруг сгущается.

Пальцы Софи всё ещё держат руку, но хватка ослабевает.

– Смотри… – сам по себе вырывается шёпот. Подбородок едва заметно кивает в сторону забора.

Софи щурится, следуя взглядом в этом направлении.

Фигура у забора делает еле заметное движение – словно понимает, что за ним наблюдают. Через секунду человек отворачивается и медленно уходит вдоль улицы, исчезая за углом школы.

– Какой-то парень, – пожимает плечами Софи. – Может, брат кого-то из младших. Ты только посмотри, сколько народу сегодня шляется вокруг школы.

Улыбка получается неуверенной. Внутри всё равно остаётся ощущение, что этот взгляд был слишком пристальным, слишком фиксированным. Не случайный прохожий, не родитель, который ждёт ребёнка.

Слишком… целенаправленно.

Шум двора возвращается во всю силу: кто-то визжит, кто-то смеётся, колёсики скейтборда царапают асфальт. Момент тянется, а затем словно сам стирается, как неправильная строка в тетради.

– Тебе просто тревожно, – продолжает Софи уже привычным тоном. – Последний день, перемены, вот и мерещится всякое.

– Хочешь сказать, скоро начну слышать голоса в голове? – пытаюсь отшутиться. Голос выходит чуть более сухим, чем задумано.

– Если эти голоса будут рекомендовать хорошие книги, я первая запишусь, – хмыкает Софи. – Ладно, пошли, иначе опоздаем на следующий урок и точно получим от Хенли лекцию о дисциплине.

Столик под деревом остаётся позади, солнце пятнами играет на траве, будто ничего странного не происходило. Но по дороге к школе тепло в груди уступает место лёгкому холодному комку где-то под рёбрами.

Будто за спиной, на пару шагов позади, идёт чей-то взгляд.

До конца дня ощущение не уходит.

На переменах коридоры гремят смехом, хлопают дверцы шкафчиков, баскетбольный мяч стучит о пол спортзала. Всё как всегда. И всё равно каждый раз, когда взгляд случайно цепляется за окно, появляется неприятное ожидание – что за стеклом снова стоять будет чья-то тёмная фигура.

За окном кабинета истории замечается припаркованная у обочины серая машина, которой раньше не было. Старый седан, немного поцарапанный, с затонированными задними стёклами. Двигатель выключен, водительское место пустое.

На следующей перемене машина всё ещё там.

Софи машет рукой перед моим лицом:

– Эй, на какой планете сейчас живёшь?

– Просто думаю, – выдыхаю еле слышно.

– Перестань. Сегодня праздник. Последний день. Мы должны думать о платьях, пироге и озере. А не о… – она замолкает, заметив, куда направлен взгляд. – Ого. Ну, кто-то явно долго не может расстаться со школой. Родители-страховщики, небось.

– Тебе не кажется, что эта машина уже час как стоит на одном и том же месте?

– Лили, это Америка. Здесь половина машин стоят на одном и том же месте, пока хозяева не вспомнят, где они припарковались, – фыркает она. – Серьёзно, у тебя слишком развито воображение. Перечитала триллеров?

Хотелось бы списать всё именно на это. На книги. На привычку домысливать.

Седан в итоге исчезает так же тихо, как появился. Ни хлопка дверцы, ни звука мотора не удаётся уловить. Просто в какой-то момент за окном остаётся только пустая обочина и старый клен у тротуара.

После последнего звонка школа бурлит, словно улей. Тетради летят в воздух, будто кто-то решил попрощаться с учёбой максимально демонстративно. На ступеньках школьного крыльца выстраиваются целые группы – кто-то делает снимки на память, кто-то обнимается, кто-то кричит что-то радостное, пытаясь перекричать гул машин. На парковке уже включили громкую музыку, и вибрации разносятся по асфальту, смешиваясь с запахом пыли и летнего зноя.

Софи рядом – светлая, быстрая, как солнечный зайчик. Её руки разлетаются в стороны, когда она рассказывает о будущей соседке по общежитию, о комнате, которую им выделили, о планах на осень. В её голосе – чистое, беззаботное счастье, а мелькающие гримасы делают любую историю живее.

– Представляешь, у меня будет соседка, которая пишет стихи ночами и собирает старые билеты! – Азарт в её голосе такой, будто перед ней открывается целый мир.

Она поступила в колледж в Чикаго – большой город, новые люди, шумные улицы, общежитие, лекции, планы. У Софи впереди другая жизнь, и она говорит об этом так легко, будто всё это давно было решено судьбой, а сейчас просто наступило её время.

Её радость заразительна. Но под ней возникает что-то острое – едва уловимое, будто тонкая заноза под ногтем.

Она уедет. А Эшфилд останется прежним.

Книжный магазин, дом на окраине, бабушка, которой становится всё тяжелее вести дела одной… Всё это держит крепче любого якоря. Порой даже мысль о том, чтобы уехать учиться, кажется предательством. Семья всегда была маленькой: мама и отец погибли, когда мне было всего пять. И бабушка, едва успев справиться с собственным горем, забрала меня к себе, не выпуская из рук ни на минуту. С того времени она – единственный человек, который у меня есть.

Софи, словно чувствуя перемену в настроении, берёт меня под руку и мягко прижимает к себе.

– Ты тоже поступишь. Просто возьмёшь год передышки, поможешь бабушке, а потом отправишь документы. Ты не создана для жизни взаперти в маленьком городке. Тебе нужно больше пространства.

Хочется верить, но воздух вокруг будто становится более густым, тягучим.

На парковке кто-то снова выкрикивает что-то вроде победного возгласа. Кто-то хлопает дверьми машины. Всё вокруг звучит радостно, шумно, ярко – но внутри в этот момент что-то замирает.

Софи вытягивает телефон, делает ещё один снимок, настаивает, чтобы я улыбнулась. Мы смеёмся, дурачимся, надеемся удержать этот миг.

Только ощущение скорого расставания нависает над всем этим, как тень от облака, которое закрывает солнце всего на секунду, – но хватает и этого, чтобы день стал другим.

Внимание всё равно время от времени скользит по окружению: лица, окна, парковка, забор, деревья.

На стоянке, у дальнего ряда, снова виднеется та самая серая машина. На этот раз в салоне кто-то сидит.

Стёкла бликуют от солнца, но силуэт угадывается: плечи, наклон головы.

Чёткое ощущение, что незнакомец смотрит именно в ту сторону, где стоим мы с Софи.

Плечи сами собой чуть напрягаются, дыхание становится чаще.

– Лили? – Софи хватает меня за локоть. – Ты опять туда смотришь.

– Видела эту машину днём, – стараюсь говорить ровно. – Она стояла у окна кабинета истории.

– Ну и что? Может, у человека ребёнок учится у Хенли.

– Салон был пуст, – слова выходят чуть быстрее, чем хотелось бы. – Часа два точно.

Софи закатывает глаза, но мягко, без злобы.

– Может, человек работает сменами и просто спал. Это же не преступление – устать.

Сердце не соглашается. Но рот молчит.

У серого седана вдруг моргают фары, будто машина подмигивает. Двигатель запускается немного неровно, с лёгким металлическим звоном. Авто медленно выезжает с парковки, проезжает мимо школьной площадки, словно скользя взглядом фар по толпе – и исчезает за углом.

Софи облегчённо выдыхает:

– Видишь? Обычная машина. Обычный день. Обычный конец школы.

Обычный.

Слово почему-то звучит неправильно, как фальшивая нота в любимой песне.

Дорогу к дому мы знаем наизусть: поворот у закусочной, дальше – мимо магазина спорттоваров, ещё немного – и старый мост через ручей. Обычно этот путь кажется безопасным. Но сегодня каждая тень цепляется за край зрения.

Ветер шуршит в деревьях, солнечные пятна двигаются по асфальту, где-то лает собака. Если бы не лёгкий холодок между лопатками, всё действительно выглядело бы идеально.

Шаги наши ровные, рюкзаки подскакивают в такт.

Где-то позади раздаются ещё чьи-то шаги.

Не громкие, не тяжёлые – просто третий ритм к нашему дуэту.

Софи продолжает что-то рассказывать про общежитие, про странную соседку, которая уже прислала ей пять голосовых, про странный смайлик в конце каждого сообщения. Она смеётся, а в какой-то момент её голос становится как будто чуть приглушённым, отдалённым.

Шаги кого-то третьего не пропадают.

Прибавить ходу оказывается проще, чем обернуться.

– Ты меня вообще слушаешь? – Софи замирает и останавливается, разворачиваясь ко мне лицом.

Шаги позади тут же стихают.

Воздух стягивается вокруг, как тугой пояс.

– Просто устала, – выдыхаю, рассматривая её лицо, лишь бы не смотреть ей через плечо.

– Лили, это всего лишь день. Всего лишь школа. Не конец света.

– Идём, – вырывается чуть быстрее, чем положено. – Если задержимся, бабушка решит, что нас похитили неудачливые продавцы страховок.

Софи смеётся, кивком отвечает на шутку и вновь поворачивается вперёд.

Пока она делает шаг, всё-таки не выдерживаю и бросаю короткий взгляд через плечо. У поворота, шагах в двадцати, стоит человек. Тот же тёмный силуэт, что у забора. Те же опущенные плечи, тот же неподвижный, слишком спокойный угол наклона головы.

Стоит и смотрит. Не спешит догонять.

Софи поворачивает голову:

– Что там опять?

– Ничего, – губы сами складывают слово. – Показалось.

– Так и знала. – Она качает головой. – Лили Холлоуэй, ты официально объявляешься человеком, которому запрещено читать триллеры после полуночи. И вообще читать триллеры.

– Это дискриминация! – Автоматический ответ помогает спрятать дрожь в коленях.

– Это забота, – парирует она и тут же перескакивает на тему того, какие фрукты лучше взять к озеру.

Разговор снова наполняет пространство, но ощущение чужого взгляда не спешит уходить.

Эшфилд остаётся тем же: аккуратные домики, чистые дорожки, знакомые вывески. Только теперь где-то на краю привычной картины появляется новая деталь – тень, которая умеет ждать.

И кажется, что именно в этот день, в этот последний школьный июньский вечер, кто-то там, за пределами нашей обычной жизни, ставит галочку.

Как будто говорит:

«Нашёл».

Глава 2

Светло-голубое платье висит на дверце шкафа, словно ждёт момента, чтобы вдохнуть жизнь и превратиться из ткани в историю. Провожу пальцами по гладкому шву – бабушка Элеанор перешивала его долго, осторожно, словно боялась повредить не вещь, а память.

В отражении – девушка, которая выглядит старше своих восемнадцати. Светлые волнистые волосы спадают на плечи, карие глаза блестят тревогой, будто что-то важное уже происходит, но она пока не понимает, что именно.

Красиво? Да.

Готова? Не уверена.

В дверь тихо стучат. Бабушка входит почти неслышно – как человек, который привык жить осторожно, чтобы никого не потревожить.

– Лили… – Она едва улыбается. – Ты чудесно выглядишь.

Её взгляд задерживается на платье, и в серых глазах появляется то самое выражение, от которого внутри сжимается что-то тёплое и болезненное одновременно.

– Похожа на маму, – говорит она спокойно, но голос подрагивает. – В день её выпускного она была… такой же светлой.

Слова бабушки всегда попадают точно в сердце. Иногда хочется знать своих родителей хотя бы по памяти, а не по рассказам.

– Расскажи про неё ещё, – прошу я. – Можешь… так, как ты помнишь.

Она садится на край кровати, поправляет выбившуюся прядь моих волос.

– Она была мечтательницей, – мягко говорит бабушка. – Читала книги быстрее, чем я успевала их приносить. Смеялась громко. Любила закаты. И всегда умела видеть в людях хорошее – даже там, где остальные видели пустоту.

На секунду бабушка замолкает.

– А твой отец… – Её взгляд теплеет. – Он смотрел на неё так, будто весь мир для него сузился до одной точки.

От этих слов хочется одновременно улыбнуться и провалиться сквозь землю. Слишком правильно. Слишком трогательно. И слишком далеко от того, что у меня есть.

– Я скучаю по ним, – говорю тихо. – Даже не помня.

Бабушка просто гладит меня по спине.

– Они бы были рядом. Если бы могли.

Этого достаточно. На несколько минут тишина становится почти сносной.

Вечер, который мы не забудем

Когда темнота ложится на улицы Эшфилда ровным бархатом, на крыльце появляется Софи. Её платье – нежно-розовое, волосы собраны аккуратно, как у девочки, которая старалась слишком сильно, но делает вид, будто всё получилось легко.

– Ну что? – улыбается она. – Пойдём на вечер, который мы обязаны запомнить.

Смех в её голосе хрупкий – как стекло. Читается волнение, страх, попытка выглядеть увереннее, чем есть.

– Запомнить – точно, – отвечаю я. – Как минимум это.

Софи берёт меня под руку – привычно, уверенно, будто именно она сегодня ведёт нас туда, где всё будет хорошо.

Ещё до входа в спортзал слышна музыка – громкая, ломкая. Запах сладкой газировки смешивается с духами, хлопками смеха, чужими разговорами. Всё слишком яркое, слишком громкое. Неловкое.

Мы успеваем сделать два шага внутрь, когда слышим:

– Ну надо же. Холлоуэй. И… её тень.

Рози Миллер – капитан черлидеров, школьная королева, которую все привыкли считать уверенной. Но чем старше я становлюсь, тем отчётливее вижу: её уверенность – витрина, за которой слишком много пустоты.

Она стала цепляться ко мне много лет назад, и теперь понимаю – не из силы, а из страха. Её раздражало моё спокойствие, то, что я не пыталась казаться кем-то, не стремилась играть в их бесконечные социальные игры.

Моё спокойствие бесило её. Моя искренность – тоже. Кажется, я просто напоминала ей о том, чего она сама в себе не видела и не хотела видеть. О том, что нельзя купить красивой улыбкой, популярностью или умением ходить по коридору так, чтобы все оборачивались.

Она годами доказывает, что стоит выше меня. Но каждый раз, когда смотрю ей в глаза, понимаю: сама она в это не верит.

Рози улыбается так, будто держит в руках нож, а все вокруг просто не видят лезвие.

– Решили выйти в свет? – Она наклоняет голову. – Смело. Очень смело.

Софи тихо выдыхает. Её пальцы сильнее сжимают мою руку.

– Пошли, – шепчет она. – Не сегодня.

Но «не сегодня» не работает.

Когда мы подходим к столу с напитками, что-то меняется в воздухе. Чутье подсказывает: не стой здесь.

И в следующую секунду всё происходит слишком быстро.

Эшли – правая рука Рози – делает вид, что оступается. Поднос с пластиковыми стаканами качается. Мой мозг успевает прошептать: «нет».

И ледяная сладкая жидкость обрушивается на нас с Софи.

Холод бьёт в кожу, в дыхание, в мысли. Платье темнеет пятнами, липнет к телу. Шок приходит первым. Унижение – вторым.

– Ой, девочки! – Эшли закрывает рот ладонью. – Простите! Вы такие… незаметные. Я вас не увидела.

Толпа отвечает хохотом.

– Новая мода, да? – бросает кто-то. – «Мокрая библиотека».

– На них бы знак повесить: «Хрупкие. Не ронять».

Смех усиливается.

Меня тошнит.

Софи дрожит. Не от холода – от ярости.

– Пойдём отсюда, – говорит она резко. – Сейчас же.

И мы идём. Прямо сквозь толпу. Прямо сквозь смех.

Я чувствую на себе десятки взглядов. Ненавидящих. Полных жалости. Любопытных. Все одинаково противные.

Но не останавливаюсь.

Ночной воздух встречает нас тишиной. Платья прилипают к коже, шаги звучат громче обычного. Эшфилд заснул, и только луна держит нас в своём холодном свете.

У озера всегда легче дышать. Сегодня – тяжело, но всё же легче.

Мы сидим на деревянном настиле, ноги свисают над водой.

Софи наконец говорит:

– Почему люди бывают такие… пустые?

– Чтобы не думать о себе, – отвечаю я. – Проще вылить лимонад, чем признать собственную пустоту.

Она усмехается, но горько.

– Твоё платье… – её голос дрожит. – Это платье мамы? Мне жаль, Лили.

Я смотрю на тёмные пятна на ткани. Холод снова прокатывается по груди, но уже изнутри.

– Это всего лишь ткань, – говорю. – Но то, как они… – слова застревают в горле. – Это больно.

Софи кладёт голову мне на плечо.

– Ты самая сильная из всех, кого я знаю.

– Это неправда, – тихо отвечаю ей.

– Знаю. Но ты так стараешься быть сильной, что иногда забываешь, что тебе больно.

Гортань сводит. Слова не выходят. Приходится просто дышать.

Вода у берега едва движется. Луна отражается в ней чисто, как зеркало.

Мне кажется, что кто-то смотрит на нас из темноты. Тишина. Нечёткий силуэт у деревьев.

Моргнула – нет, пусто.

Наверное, просто нервы.

Но ощущение чужого взгляда остаётся. Тонкой нитью под кожей.

– Лили? – Софи поднимает голову. – Ты в порядке?

– Да. Просто… устала.

Она верит. Я – нет.

Глава 3

Провожу рукой по верхней полке, поднимая в воздух тонкое облачко пыли. Оно зависает в луче света, который пробивается сквозь витрину, и медленно оседает на корешки. Обычно этот вид успокаивает, но сегодня от ощущения пустоты в магазине становится только хуже.

Без Софи тишина какая-то чужая. Как будто магазин немного сдался.

Колокольчик над дверью пару раз позвякивает – кто-то идёт мимо, не открывая дверь. Звук глухо отзывается в груди и гаснет, как будто сам понял, что его здесь сейчас никто не подхватит.

– Лили, милая, тебе не кажется, что ты загоняешь себя? – звучит бабушкин голос из-за стойки. Она сидит за кассой, обмахиваясь сложенной газетой, и лоб у неё чуть влажный. В такую жару ей всегда тяжело.

– Всё нормально, ба, – отвечаю я, хотя плечи уже наливаются тяжестью. – Полки давно не перебирали. Если хотим, чтобы сюда вообще кто-то заходил, придётся постараться.

Бабушка только вздыхает и делает глоток лимонада. Стакан стучит о прилавок.

Закатываю рукава и подхожу к стеллажу у окна. Запах старых страниц, древесины и легкой сырости смешивается в привычный фон. Края обложек стерты, бумага пожелтела, корешки выцвели от солнца, превращая названия в смазанные тени букв. Отодвигаю ряд, заглядываю глубже – там темнее, пыли больше, книги стоят забытые.

– Так, кто у нас в списке на ссылку в уценку… – шепчу я, доставая с полки потрёпанный кулинарник и детектив, который за пять лет так никто и не купил.

– Ба, давай сделаем стенд уценённых? – бросаю через плечо. – У выхода.

– Давай, – она кивает, не спорит. – Любая книга заслуживает шанс. Даже если её берут только из-за красного ценника.

Улыбка выходит кривой, но я всё равно ставлю стопку «надо избавиться, но не выкинуть» отдельно. Новинки, привезённые неделю назад, уношу в центр зала, переставляю под лампы. Смахиваю пыль, протираю витрины, обновляю ценники, пробегаю взглядом по спискам продаж.

Каждое движение механическое. Только внутри – пусто и вязко.

Телефон на кассе вдруг вибрирует, и магазин заполняет резкая трель. Вздрагиваю сильнее, чем стоило бы. Подхожу, беру трубку:

– Holloway Books, добрый день.

В ответ – тишина. Только лёгкое шуршание, будто кто-то держит трубку слишком близко к одежде.

– Алло? – спрашиваю чуть громче.

Тишина тянется ещё секунду. Потом на другом конце еле слышный, неразличимый выдох – и гудки.

Отстраняю телефон от уха. На дисплее – «номер не определён».

Третий раз за две недели.

Кладу трубку обратно. Пальцы чуть дрожат, и раздражение аккуратно прикрывает тревогу. Могу придумать тысячу объяснений: дети, шутники, ошибка набора, срыв связи. Но каждый раз, когда это случается, кажется, что кто-то стоит очень близко. Почти рядом.

– Опять этот странный звонок? – Бабушка смотрит на меня поверх очков.

– Наверное, кто-то балуется, – отмахиваюсь. – Не первый и точно не последний.

Пытаюсь сказать это лёгким тоном, но слышу, что голос звучит жёстче, чем хотелось бы.

Жара поднимается, стекло витрины нагревается так, что к нему неприятно прикасаться. Пот стекает по спине, волосы прилипают к шее. Завязываю их в небрежный узел, открываю дверь – в лицо ударяет плотный горячий воздух.

– Принести воды? – спрашиваю, уже зная ответ.

– Принеси, если не трудно. – Бабушка улыбается, но глаза усталые.

Перехожу дорогу к закусочной. Кондиционер внутри гудит, как спасательный корабль. Беру две бутылки воды и мороженое для бабушки.

Жду сдачу у стойки и, машинально взглянув в окно, ловлю какое-то движение у нашего магазина.

У обочины, в тени большого клёна, стоит серая машина. Окна – как зеркало. Кажется, будто за стеклом кто-то сидит и смотрит прямо на дверь нашего магазина.

Прищуриваюсь, пытаясь разглядеть, но солнце отражается от стекла и слепит глаза. Видно только мой собственный силуэт и полоску улицы позади.

– Ваша сдача, мисс. – Продавщица протягивает монеты.

Отвожу взгляд, беру деньги и, когда снова смотрю на улицу, машины уже нет.

Сердце делает короткий лишний удар.

Возвращаюсь в магазин, ставлю воду перед бабушкой.

– Ты моя заботливая девочка… – Она мягко сжимает мою руку.

Сажусь рядом только на минуту, но взгляд сам тянется к окну. На стекле – отражение улицы, деревьев, витрины напротив и меня самой. Ничего странного. Никаких серых машин.

Работа снова затягивает. Стеллажи переставлены, стулья выдвинуты, стол у витрины освобождён. В одной из коробок нахожу книги, которые давно не брала в руки. Старая мягкая обложка, на корешке – знакомый шрифт.

«Над пропастью во ржи».

Открываю и замираю. На форзаце – почерк, который я знаю только по нескольким старым открыткам и надписям на фотографиях.

Мама.

Мелкие буквы чуть наклонены вправо, чернила выцвели, но имя всё равно читается отчётливо.

Грудь сжимается так, будто у меня забрали воздух.

– Ба, – подхожу к кассе с книгой в руках. – Ты знала, что она… здесь?

Бабушка поднимает взгляд, а потом улыбается чуть грустно.

– Конечно, знала. Это была одна из её любимых книг. Я думала, ты давно её нашла.

Опускаюсь на пол прямо у соседнего стеллажа, прислоняюсь спиной к дереву и раскрываю книгу. Страницы пожелтели, но запах – всё тот же, книжный, сухой, чуть прелый. На полях – карандашные пометки.

«Он играет в циника, но всё время оглядывается назад».

В другом месте:

«Страшно взрослеть, когда никто не даёт тебе времени попрощаться с детством».

Подчёркнуты фразы, где Холден говорит о фальши. Рядом приписка:

«Честность всегда немного одинока».

Слова будто стягивают что-то внутри. Так легко представить маму, склонённую над этой книгой, – карандаш в пальцах, волосы падают на лицо, глаза бегают по строкам.

Бабушка подходит ближе, садится рядом, опираясь на стеллаж. Бережно проводит пальцами по краю страницы, как по старому шраму.

– Она всегда писала на полях, – тихо говорит бабушка. – Это был её разговор с миром. С людьми было сложнее.

– Она боялась говорить вслух?

– Она была… мягкой, но не слабой. – Бабушка чуть улыбается. – Прежде чем сказать, десять раз думала. А бумага терпела сразу.

Листаю дальше.

«Иногда хочется остаться второстепенным героем. Главным быть слишком тяжело».

В углу страницы – крошечный, почти незаметный смайлик, нарисованный в одну линию. Внутри что-то болезненно отзывается.

Слишком похоже на меня.

Закрываю книгу и прижимаю к груди. Сквозь тонкую ткань слышится ровное, привычное тиканье часов над кассой. За витриной медленно проплывают силуэты прохожих.

На секунду кажется, что у самой двери кто-то стоит и смотрит внутрь. Не просто мелькнувшая тень – ощущение тяжёлого, прицельного взгляда, от которого по коже пробегает холодок.

Поднимаю голову.

У стекла – только моё отражение, растянувшееся поверх вывески напротив и обрывков улицы. Витрина отсвечивает солнцем, превращая всё снаружи в смазанный фон. Но ощущение, что несколько секунд назад там кто-то был, не отпускает.

Мышцы плеч сами напрягаются, будто кто-то положил на них ладони.

Я на секунду задерживаю взгляд у двери, прислушиваюсь. За стеклом – обычная летняя улица: где-то далеко проезжает машина, визжит ребёнок, лает собака. Всё как всегда.

Краем глаза замечаю, как бабушка поднимается. Движения даются ей тяжело – плечи сутулятся сильнее обычного, она чуть перекашивается в сторону, будто вес тела вдруг стал для неё двойным.

– Пойду… посижу за кассой, – негромко говорит она, но голос звучит глуше, чем обычно.

Я кидаю короткий взгляд в её сторону: она делает первый шаг, осторожный, мелкий. Пальцы цепляются за край стеллажа, пока она отрывается от него, будто боится, что ноги подведут. Лицо бледнее, чем утром, но я автоматически списываю это на жару.

– Устала? – спрашиваю у бабушки, всё ещё наполовину обращённая к витрине.

– Ничего, просто… посижу, – отвечает она, не поднимая на меня глаз.

Её шаги глухо отдаются в тишине магазина – шаркающие, неровные. Она идёт к кассе, держась то за стеллаж, то за спинку стула, как за поручень. Дыхание слышно чуть тяжелее, чем обычно, но оно сливается у меня в голове с собственным пульсом, который всё ещё не может успокоиться после странного ощущения у двери.

Я снова всматриваюсь в отражение на стекле. Там – я с книгой в руках, ряды полок, застывший в воздухе пыльный луч света. Но стоит чуть наклонить голову – и в отражении на секунду будто проступает другой силуэт у тротуара, темнее остального фона. Я моргаю – и он исчезает, растворяясь в блике витрины.

Тебе просто кажется. Ты накрутила себя после этих звонков. Никто за тобой не следит. Это нормальный город, нормальный день, нормальная жаркая тишина…

Кладу книгу на колени, делаю глубокий вдох, пытаюсь вернуть себе хоть немного спокойствия. Пальцы сжимают обложку так сильно, что ногти впиваются в картон.

Но воздуха становится меньше в тот момент, когда за спиной раздаётся сдавленный, еле слышный стон – такой тихий, что его легко было бы принять за скрип стула или шорох бумаги, если бы не знакомая интонация боли.

Поворачиваюсь к кассе. Бабушка сидит, привалившись к спинке стула, глаза закрыты, губы побелели. Рука сжимает край стойки, пальцы дрожат.

– Ба?

Поднимаюсь слишком резко, книга падает на пол. Подлетаю к стойке.

– Всё нормально… – Она пытается улыбнуться, но голос слабый, дыхание неглубокое. – Просто жарко.

Кожа на лбу горячая и влажная. Взгляд расфокусированный, она будто смотрит сквозь меня.

– Сядь ровнее. Попробуй сделать глубокий вдох, – говорю ей, хотя внутри уже стучит одно: «плохо, очень плохо».

Она послушно выпрямляется, но плечи тут же опускаются.

– Не надо шуметь из-за старой женщины… – бормочет бабушка, пытаясь пошутить. – Ещё напугаешь посетителей.

– У нас всё равно никого.

Голос дрожит. Знаю, чем это может закончиться.

Сердце начинает колотиться быстрее, ладони холодеют.

– Ба, я звоню в 911. – Достаю телефон.

– Лили, не… – Она тянется ко мне, но рука бессильно падает на колено.

Набираю номер. Пальцы скользят по экрану, но всё-таки попадаю.

– 911, чем можем помочь?

Голос оператора кажется чрезмерно спокойным.

– Моей бабушке плохо! Ей тяжело дышать, она бледная, ей жарко, пульс слабый… – слова вываливаются комом. – Ей семьдесят четыре, у неё раньше были проблемы с сердцем. Адрес – Holloway Books, двести четырнадцатая Мэйн-стрит, Эшфилд. Пожалуйста, скорее.

– Оставайтесь на связи. Бригада уже выехала. Если потеряет сознание – скажите.

Кладу телефон на стойку, возвращаюсь к бабушке.

– Слышишь? Скорая в пути, – шепчу я, прикладывая к её шее холодную бутылку. – Ты со мной, ба.

Она слабо кивает.

– Не бойся так… – выдыхает. – Ты справишься.

– С тобой – да. Без тебя – нет, – отвечаю, даже не пытаясь скрыть дрожь голоса.

Вскоре раздается сирена – сначала далеко, как будто это кого-то другого касается. Потом звук становится громче, разрезает вязкую тишину улицы.

Выбегаю к двери, открываю её так резко, что колокольчик бьётся о стекло и заливается звоном. По улице едет машина скорой, свет от проблесковых маяков рябит на витрине.

В этот момент взгляд цепляется за движение через дорогу.

У клёна, в тени, стоит кто-то. Высокая фигура в тёмной бейсболке, руки в карманах. Лицо не разобрать – солнце бьёт прямо в глаза. Но ощущение взгляда почти физическое.

Фигура замирает. Я тоже.

Стоим несколько секунд, как в немой игре в курицу.

Потом водитель скорой сигналит, и я вздрагиваю, поворачиваюсь к ним. Когда снова бросаю взгляд через дорогу, у дерева уже никого.

Мог просто уйти. Мог…

Нет времени додумывать.

Медики заходят внутрь, задают вопросы, проверяют пульс, подключают провода. Всё происходит одновременно, слишком быстро и слишком медленно. Слышу отдельные слова: «аритмия», «давление», «везём немедленно».

– Я поеду с вами, – вырывается у меня автоматически.

– Можете ехать следом. – Женщина в форме даже не поднимает глаз. – В машине только пациент и персонал.

– У меня нет машины. Нет никого, кто мог бы подхватить по пути.

– Тогда на автобусе, – выдыхает женщина, уже не разбирая, слышит ли её кто-то.

Когда они вывозят бабушку на носилках, пытаюсь не замечать, как безжизненно свисают её руки по краям белого одеяла. Наклоняюсь к ней.

– Ба, я приеду. Слышишь? Я приеду сразу следом.

В ответ – лёгкое, почти невесомое сжатие пальцев.

Скорая уезжает с визгом сирены. Машина вырывается из нашего тихого Эшфилда так резко, будто кто-то выдрал кусок из привычной картинки.

Остаюсь на тротуаре с ключом от магазина в одной руке и телефоном в другой.

Жара давит сверху, будто воздух стал вязким и тяжёлым. Вывеска Holloway Books чуть раскачивается над дверью, скрипя цепочкой.

Запираю дверь, лишний раз проверяю ручку. Всё равно кажется, что кто-то смотрит. Как будто магазин – это не моё место силы, а дом, оставшийся без хозяина.

На остановке автобусного маршрута почти никого. Лишь мужчина в кепке и женщина с пакетом. Проверяю расписание – ближайший автобус через десять минут.

Хожу по маленькому квадрату асфальта туда-сюда, обхватив себя руками. В голове только вопросы: успели ли вовремя, что скажет врач, вернётся ли она домой.

Где-то на третьей ходке замеряю шаг и, повернувшись к дороге, замечаю машину.

Тот же тёмный силуэт у обочины в конце улицы. Та же блестящая линия лобового и тень за стеклом.

Не уверена, та ли это машина, что стояла у магазина, но сердце реагирует быстрее, чем мысль.

Делаю вид, что просто оглядываю улицу. Машина стоит неподвижно.

Потом руль внутри чуть двигается, включаются фары – короткая вспышка, и автомобиль плавно отъезжает, исчезая за перекрёстком.

– Лили, хватит, – шепчу себе. – Тебе сейчас страшно за бабушку, вот и придумываешь глупости.

Автобус подкрадывается, шипит дверями. Салон полупустой. Сажусь рядом с окном, прижимаю ладонью телефон к груди.

Дорога до больницы занимает двадцать минут, но счёт времени теряется. Снаружи мелькают дома, выцветшие вывески, аккуратные газоны.

У Мемориальной больницы Сент-Джозефа воздух становится другим – стерильным ещё до входа. Здание возвышается над парковкой, стеклянные двери блестят в солнечном свете.

Внутри встречает запах антисептика и холодный свет ламп. Пол блестит, как будто его только что отмыли.

– Мою бабушку привезли на скорой. Элеонор Холлоуэй. – Подхожу к стойке, пальцы чувствую плохо.

Женщина в голубом скраббе смотрит на монитор, что-то печатает, уточняет дату рождения, говорит:

– Кардиология, третий этаж. Состояние стабилизировано. Врач скоро будет. Можете пройти. Палата триста сорок шесть.

Лифт гудит монотонно. На третьем этаже коридор кажется бесконечно длинным. Белые двери, одинаковые таблички, мягкий писк мониторов за стенами.

В палате бабушка выглядит другой. Слишком бледное лицо, слишком много проводов, кислородная маска, мерцающие цифры на экранах.

Подхожу, беру её руку.

– Я здесь, – шепчу, чувствуя, как в горле поднимается тугой ком.

Пальцы ледяные, но под ними бьётся слабый пульс.

Медсестра с бейджиком «Ханна Родригес» входит тихо, как будто привыкла к чужому горю. Объясняет простыми словами то, что врач потом назовёт сложными терминами: сердечный приступ, лекарства, наблюдение, нам удалось успеть, дальше – зависит от организма.

Слышу только отдельные куски: «Стабильна». «Рискованно, но не критично». «Нужно время».

Доктор Сандерс говорит спокойно и мягко. Такие люди умеют произносить страшные вещи так, будто предлагают помощь, а не приговор.

– Сейчас главное – покой, – подытоживает он. – Вы можете остаться.

Киваю так быстро, будто от этого что-то зависит.

Когда они уходят, палата наполняется знакомым ритмом приборов. Писк, вдох аппарата, выдох.

Сижу в кресле, не отпуская бабушкину руку. Время расползается, как пролитая вода.

Телефон вибрирует. На экране – десять пропущенных от Софи.

Набираю её сама.

– Лили? Что случилось? Я думала, ты просто занята, но…

– Бабушке плохо, – выдавливаю. – Инфаркт. Я в «Сент-Джозеф». Она жива.

С другой стороны линии – тишина и тихий, резкий вдох. Потом знакомое, немного взволнованное:

– О, Лили… Я так жалею, что меня там нет. Ты не одна, слышишь?

Разговариваем недолго. Софи обещает звонить, писать. Я отвечаю «да», но слова почти не доходят до сознания. Просто нужен чей-то голос, который не обрывается коротким «мы сделали всё, что могли».

Когда разговор заканчивается, в палате становится ещё тише.

Подхожу к окну. С третьего этажа видно парковку, шоссе, заправку, пару маленьких магазинов. Солнце клонится к закату, вытягивая тени от машин по асфальту.

Среди ровных рядов машин взгляд цепляется за одну: серый седан у самого выезда. Стоит отдельным пятном, чуть в стороне.

В лобовом стекле – только сиреневое небо и прямоугольник больничного фасада.

Но почему-то уверенность, что там кто-то есть, сильнее любой логики.

Пока смотрю, машина медленно трогается. Включаются фары – прямой свет на секунду бьёт мне в глаза, заставляя зажмуриться. Когда открываю их снова, автомобиль уже вливается в поток и исчезает за поворотом.

Телефон снова вибрирует. На экране – неизвестный номер.

Палец на секунду зависает над кнопкой «ответить».

Поднимаю трубку:

– Алло?

Секунда тишины. Вторая.

Слышу тихое, почти неслышное дыхание. И фоновый шум – как будто кто-то стоит на улице, а где-то далеко проезжают машины.

– Кто это?

Тишина не меняется. Воздух вокруг сгущается, будто палата стала меньше.

– Если это шутка, то очень неудачная, – пытаюсь говорить ровно, хотя голос предательски срывается.

В ответ – короткий, едва различимый шёпот. Слова нельзя разобрать, только сам факт: кто-то на том конце линии выдыхает в трубку ровно в тот момент, когда я замолкаю.

Потом – гудки.

Смотрю на экран. «Номер не определён».

Точно так же, как в магазине.

Пальцы дрожат сильнее, чем хотелось бы признавать. Убираю телефон в карман, возвращаюсь к бабушкиной кровати и опускаюсь в кресло.

Сжимаю её руку, будто это единственная реальная вещь в этом дне.

Может, это совпадения. Может, нервы. Может, просто мир чуть ближе подвинулся, чем обычно, и все линии стали заметнее.

Но где-то глубоко внутри уже появляется ощущение, от которого не так просто избавиться:

Кто-то рядом. Слишком рядом. И этот кто-то очень внимательно смотрит, не вмешиваясь.

Пока что.

Глава 4

Свет проникает сквозь узкие жалюзи, мягкими полосами ложась на белоснежное постельное бельё. В палате тихо, слышен только гул приборов, редкие шаги в коридоре и шелест страниц в каком-то далёком конце отделения. Сижу в неудобном кресле у кровати бабушки, обхватив себя руками, и пытаюсь прогнать головную боль, но она только усиливается.

Я не ела со вчерашнего дня. Почти не спала. В голове шумит, а в глазах плавают тёмные пятна. Желудок болезненно сжимается, но не от голода, а от какого-то тупого, неприятного ощущения пустоты. Кажется, что если я сделаю ещё одно резкое движение, то просто рухну.

Когда закрываю глаза, передо мной снова и снова всплывает картина – бабушка теряет сознание, моя паника, скорая, госпиталь. Сердце пропускает удары, когда я вспоминаю, как легко могло быть иначе. Как мы могли опоздать.

Щелчок двери заставляет меня вздрогнуть. Поднимаю голову и вижу новую медсестру, молодую женщину лет тридцати с каштановыми волосами, собранными в низкий хвост. На её бейджике написано «Рэйчел Монтгомери».

– Доброе утро, – её голос звучит мягко, но уверенно. – Ты, наверное, Лилиан?

Медленно киваю.

– Ты ночевала здесь?

– Да, – мой голос хрипит, и я прочищаю горло. – Мне разрешили.

– Знаю, Ханна мне передала, – кивает Рэйчел, подходя ближе. Её взгляд скользит по мне, и в уголке её губ появляется тонкая складка. – Ты вообще ела хоть что-нибудь?

– Я… – Хочу сказать, что всё в порядке, но мой желудок в этот момент выдаёт предательский спазм. К горлу подступает тошнота, и я судорожно сглатываю, стараясь не выдать свою слабость.

– Так и думала, – вздыхает медсестра. – Лилиан, тебе нужно поесть. Если ты свалишься в обморок от голода, твоей бабушке это точно не поможет.

– Я не голодна, – упрямо возражаю я, сжимая руки в кулаки.

– Это не обсуждается. – В её голосе звучит твёрдость, но он не становится грубым. – Кафе на первом этаже. Возьми что-то лёгкое – йогурт, овсянку, тосты. Тебе не нужно много, просто что-то, чтобы твой организм не отказал. Я прослежу, чтобы ты ушла туда прямо сейчас.

Хочу поспорить, но понимаю, что в её словах есть смысл. Неуверенно встаю, чувствуя, как подкашиваются ноги.

– Ладно… схожу.

Рэйчел кивает, явно довольная, и я нехотя направляюсь к выходу.

Кафе на первом этаже госпиталя практически пустое, всего несколько человек сидят за столиками, пьют кофе из пластиковых стаканов. Я стою у стойки и смотрю на меню, но ни одно блюдо не вызывает аппетита.

– Что-нибудь брать будете? – устало спрашивает парень за кассой.

– Эм… Да. Йогурт и тост, – выдавливаю я.

Через минуту он протягивает мне поднос. Сажусь за столик у окна, но еда кажется безвкусной. Тост сухой, йогурт холодный, но мне удаётся заставить себя съесть хотя бы половину.

Возвращаюсь в палату, чувствуя ту же слабость, но теперь уже без головокружения. В теле по-прежнему ломота, но еда хотя бы немного вернула силы. Глубоко вздыхаю, пытаясь убедить себя, что станет легче. Но как только открываю дверь, все мысли о собственном состоянии исчезают – я замечаю, что бабушка очнулась.

– Ба! – замираю на месте, прежде чем броситься к ней.

Она слаба, её глаза кажутся мутными, кожа – ещё более бледной, чем вчера. Но она улыбается.

– Лили… – её голос тих, едва слышен. – Ты здесь…

– Конечно, я здесь, – шепчу в ответ, сжимая её пальцы. – Как ты себя чувствуешь?

– Как будто по мне проехался поезд. – Она чуть усмехается, но тут же устало закрывает глаза. – Но… ничего. Я ещё не собираюсь покидать этот мир, дорогая.

Слабо улыбаюсь, хотя внутри всё сжимается от страха.

– Лили, мне нужно попросить тебя кое о чём… – Бабушка внезапно открывает глаза и смотрит на меня с такой серьёзностью, что у меня перехватывает дыхание.

Я киваю:

– Конечно, о чём угодно.

Она делает паузу, её пальцы чуть дрожат на простыне, а губы сжимаются в тонкую линию, словно она борется с внутренним напряжением. Бабушка на мгновение прикрывает глаза, как будто собирается с силами, прежде чем сказать:

– Найди… Генри Ривза. Он мой старый друг. Я не видела его много лет… но мне нужно, чтобы ты связалась с ним. Срочно.

Моргаю, поражённая её просьбой.

– Генри Ривз? – повторяю я. Никогда прежде не слышала это имя…

Бабушка слабо кивает.

– В моей сумочке должна быть записная книжка. Там есть его номер… Лили, пожалуйста.

Быстро нахожу её сумку, открываю молнию и достаю небольшую старую книжку в кожаном переплёте. Листаю страницы, пока не нахожу нужное имя.

Генри Ривз.

Номер написан чётким почерком бабушки.

Смотрю на цифры в книжке, затем на телефон. Пальцы дрожат. Что, если он не вспомнит её? Или не захочет приехать? Или сменил телефон? Я глубоко вздыхаю, но сердце всё равно бешено колотится. Соберись, Лили. Бабушка попросила. Глотая ком в горле, набираю цифры и прижимаю телефон к уху.

Гудки.

Один. Два. Три.

Я затаила дыхание, сжимая телефон в руке так сильно, что пальцы немеют. Сердце гулко стучит в груди, и я чувствую, как ладони начинают потеть.

Пожалуйста, ответь…

А потом – мужской голос, чуть хрипловатый и удивлённый:

– Да… кто это? – Голос звучит не сразу, словно человек на другом конце провода колебался, прежде чем ответить. В интонации слышится удивление, смешанное с настороженностью.

Сглатываю.

– Эм… Добрый день. Это… это Лилиан Холлоуэй. Ваша… ваша старая подруга, Элеонор Холлоуэй, попросила меня позвонить. Она в больнице. И она хочет вас видеть.

Пауза тянется так долго, что я начинаю думать, что звонок оборвался. Внутри всё сжимается от тревоги, и я нервно сжимаю телефон в руке. Или он просто повесил трубку? Может, я ошиблась номером?

– Алло? – осторожно спрашиваю, чувствуя, как сердце колотится в груди.

На другом конце линии слышится резкий вдох, а затем долгий, растерянный выдох. Голос мужчины кажется чуть хриплым, словно он разговаривал уже долгое время, только что проснулся или же был выбит из равновесия неожиданной новостью.

– Элеонор? – звучит тихий шёпот, полный недоверия. – Что… что ты сказала?

Сглатываю, нервно теребя край футболки.

– Простите, мистер… Ривз? – стараюсь говорить чётче. – Меня зовут Лилиан Холлоуэй. Элеонор… моя бабушка. Она попросила меня позвонить вам. Она в Мемориальной больнице Сент-Джозефа, в палате 346. Ей стало плохо, был инфаркт… И она хочет вас видеть.

На другом конце линии воцаряется напряжённая тишина. Секунда. Другая. Третья. Слышу только его тяжёлое дыхание, которое становится всё более неровным.

– Элеонор… – повторяет он, словно пробует имя на вкус, пытаясь поверить, что слышит его снова спустя столько лет. – Она… хочет меня видеть?

Голос звучит тихо, сдавленно. Я не вижу его, но почти ощущаю, как он опирается на что-то, может, на стол или стену. Его дыхание кажется чуть надломленным.

– Да, – отвечаю чуть мягче. – Она сама сказала мне набрать ваш номер. Она… она очень слаба, но в сознании.

Глухой звук. Будто он резко выдохнул, а затем раздалось лёгкое постукивание – словно он постучал пальцами по дереву или прижал ладонь к лбу, пытаясь собрать мысли. Он явно растерян.

– Я… – он запинается, голос дрожит. – Я не думал… Я не знал, что она… – снова пауза.

Молчу, позволяя ему собраться с мыслями.

– Мемориальная больница Сент-Джозефа? – наконец произносит он, голос звучит чуть твёрже. – В Эшфилде?

– Да. – Киваю, хотя он этого не видит. – 346-я палата.

Снова тишина. Слышу, как он шумно сглатывает, а затем выдыхает.

– Я приеду.

– Сегодня? – запинаюсь.

– Сегодня, – отвечает он твёрдо, уже без колебаний. – Как только смогу.

– Хорошо. – Я чувствую, как напряжение внутри немного спадает. – Спасибо.

– Нет, это я… – он осекается, а затем шёпотом добавляет: – Спасибо тебе, Лилиан.

Слышу, как он кладёт трубку, но ещё долго не опускаю телефон, вглядываясь в экран, словно пытаясь осознать произошедшее.

Генри Ривз едет к бабушке. Я не знаю, зачем бабушка попросила позвонить ему. Не знаю, что он значит для неё сейчас. Но она ждёт. И он едет.

Спустя час…

Сижу на том же неудобном кресле, сцепив руки в замок, пока вокруг бабушки суетятся врачи и медсёстры. Их голоса ровные, профессиональные, но от этого не менее тревожные.

– Пациентка стабильна, но уровень сатурации немного упал, – говорит доктор Сандерс. – Держите её на двух литрах кислорода через назальную канюлю. Как насчёт последнего анализа крови?

– Калий в норме, гемоглобин низковат, но критических значений нет, – отвечает медсестра, сверяясь с планшетом. – ЭКГ показывает стабильную картину, но также имеются следы недавнего инфаркта миокарда.

– Мы подадим ей 5 мг морфина внутривенно перед транспортировкой в операционную. Уведомите анестезиолога, пусть подготовит план индукции.

– Да, доктор. – Медсестра кивает, убирая планшет в карман халата.

Слышу их разговор, но не понимаю половины терминов. Всё, что мне ясно – бабушку готовят к операции, и это что-то серьёзное. Я пытаюсь сосредоточиться на её лице. Она выглядит такой хрупкой, её кожа почти сливается с белыми простынями, а грудь медленно поднимается и опускается в такт звуку капельницы.

– Мисс Холлоуэй. – Доктор Сандерс поворачивается ко мне. Его взгляд мягче, чем тон голоса. – Вашей бабушке требуется срочная операция из-за перенесённого инфаркта миокарда. Нам необходимо заменить митральный клапан и устранить последствия ишемии, чтобы предотвратить дальнейшее ухудшение её состояния. Клапан сильно изношен, и это вызывает застой крови в лёгких и перегрузку сердца. Операция неотложная, но у нас есть хорошие прогнозы. Её возраст и состояние увеличивают риски, однако мы примем все необходимые меры предосторожности.

Медленно киваю, чувствуя, как пальцы впиваются в колени.

В груди что-то сжимается, словно меня затягивает в бездонную пустоту. Боюсь спросить, боюсь услышать ответ, который может изменить всё. В голове всплывают тысячи пугающих сценариев, но я всё же заставляю себя заговорить:

– Как долго продлится операция? – Голос звучит слабее, чем я ожидала.

– В среднем от трёх до пяти часов, в зависимости от сложности доступа и наличия дополнительных повреждений сосудов. Мы будем использовать мини-инвазивный метод через правое предсердие, но также потребуется дополнительное вмешательство на коронарных сосудах, чтобы восстановить нормальный кровоток.

– Ей будет больно после операции? – спрашиваю я, боясь услышать ответ.

– Мы назначим адекватную анальгезию, чтобы минимизировать дискомфорт. В первые дни будет некоторая слабость, возможны одышка и лёгкая боль в грудной клетке, но это ожидаемо. Главное – соблюдать рекомендации после операции.

Киваю, чувствуя, как горло сжимается, а ладони становятся липкими от напряжения. Во рту пересохло, и я даже не уверена, смогу ли заговорить, если попрошу уточнить детали. Вместо слов только сильнее сжимаю пальцы, будто это единственное, за что могу сейчас держаться. Всё звучит слишком механически, слишком чётко, как будто это просто ещё один случай из их медицинской практики. Но для меня это весь мой мир, сконцентрированный в одном больничном ложе.

– Нам нужно её перевезти, – говорит медбрат, подкатывая каталку. – Давайте аккуратно.

– Бабушка… – Я наклоняюсь ближе, беря её за руку. Она слабая, но улыбается мне.

– Всё будет хорошо, Лили, – шепчет она, слабо сжимая мою ладонь. Её пальцы еле тёплые. В её голосе слышится усталость, но и какая-то спокойная уверенность, словно она утешает не меня, а саму себя. – Я сильная. А ты будь сильнее.

Киваю, но ничего не могу сказать в ответ. Только смотрю, как они осторожно перекладывают её на каталку и вывозят из палаты.

В комнате остаётся только гул приборов, размеренный и почти оглушающий в пустоте. Экран монитора сердечного ритма мерцает зелёным, издавая периодический писк. Этот звук заполняет тишину, но мне он кажется ещё более давящим, чем полное молчание.

Остаюсь сидеть в кресле, обхватив себя руками, и жду.

Время тянется бесконечно.

Спустя пять часов…

Пять часов. Долгих, мучительно растянутых, как вязкий мёд, часов. Я не знаю, куда себя деть. Время будто застыло, каждая минута кажется бесконечной, а мысли в голове бегают по кругу.

Сначала просто сижу в той же комнате ожидания, вцепившись в пластиковый стаканчик с остывшим кофе. Пью его медленно, бездумно, почти не чувствуя вкуса. Пальцы дрожат. Может, стоило бы пойти в кафе, но каждый раз, когда я думаю об этом, что-то внутри меня сжимается. Как я могу есть, когда бабушка лежит на операционном столе?

И внезапно всплывает мысль, которая всегда приходит в такие моменты, как незваный гость, от которого не спрятаться.

А если что-то случится?

Бабушка – единственный родной человек, который у меня есть. Единственный, кто остался.

Маму и папу забрала авария. Мне часто кажется, что я помню ту ночь – не события, а чувства: как небо в голове стало тёмным, как будто выключили свет. После похорон бабушка забрала меня к себе, крепко прижимая к груди, будто боялась, что я исчезну так же внезапно. Она стала мне домом – и матерью, и отцом, и всем, что у человека может быть.

И больше совсем никого нет.

Каждый раз, когда я думаю об этом, внутри что-то трескается. Пусть не громко – но больно.

Сижу, сжимая стакан, как спасательный круг, и понимаю: если я потеряю бабушку… мне просто некуда будет возвращаться.

Но сидеть на одном месте невыносимо. Поднимаюсь, прохожу по коридору, рассматриваю линолеумный пол, белые стены с картинами, которые должны, наверное, успокаивать пациентов и их родственников. Меня они не успокаивают. Мне кажется, что больница давит на меня своими стерильными стенами, приглушёнными голосами медсестёр и редкими звуками шагов по коридору.

Наконец решаюсь позвонить Софи.

– Лили? – Её голос мгновенно наполняется тревогой. – Что случилось? Как бабушка?

Открываю рот, чтобы сказать, что всё в порядке, что я держусь, но вместо этого губы предательски дрожат. И вдруг, прежде чем осознаю, что происходит, начинаю рыдать.

– Она… она на операции… – Слова срываются с губ, прерывистые и слабые. – Я так боюсь, Софи. Что, если… что, если она не…

– Нет, не думай так, – быстро перебивает она меня, её голос мягкий, но твёрдый. – Лили, ты слышишь меня? Ты не одна. Я знаю, что это страшно, но твоя бабушка сильная. Она справится.

Всхлипываю, вытирая лицо рукавом.

– Я просто… не знаю, что делать с собой.

– Ты ела хоть что-то?

Молчу. Это ответ само по себе.

– Лили, иди поешь.

– Я съела йогурт и тост утром, – бормочу в ответ.

– Это хорошо, но тебе нужно больше еды во время стресса, – настаивает Софи.

Закатываю глаза, но в глубине души понимаю, что она права.

– Спасибо, – говорю я тихо, возвращаясь к разговору. – Ты правда мне помогаешь.

– Конечно, глупышка, – отвечает Софи мягко. – Я всегда рядом.

Мы прощаемся, и я возвращаюсь в комнату ожидания.

Не зная, чем заняться, достаю телефон. Захожу в почту магазина – бабушкин книжный бизнес всё ещё должен работать, даже если её сейчас нет рядом. Вижу пару заказов на книги, сообщения от поставщиков. Всё это кажется таким далеким и неважным, но я заставляю себя обработать заказы. Что ещё мне остаётся делать?

Захожу в соцсети магазина, отвечаю на пару сообщений, обновляю пост с рекомендацией книг. Открываю страницу магазина, вижу, что люди пишут слова поддержки. Это странное ощущение – видеть, как посторонние люди, многие из которых никогда не встречались с бабушкой, беспокоятся о ней.

Часы тикают. Медленно. Бесконечно.

Ловлю себя на том, что не могу усидеть на месте и начинаю ходить по коридору, заглядывая в окна, выискивая хоть какую-то новость.

Но её всё нет.

Прошло ещё четыре часа…

Четыре часа. Еще четыре бесконечных, мучительных часа, а бабушку до сих пор не вернули. Сижу в той же комнате ожидания, но больше не могу спокойно сложить руки. Обгрызла все ногти, ноги подрагивают, а в груди разливается тяжесть, которая кажется невыносимой.

Я не знаю, что с ней. Никто мне ничего не говорит. Я обошла весь пост медсестёр, заглянула в ординаторскую, пыталась хоть у кого-то вытянуть ответ, но все только повторяли одно и то же: «Операция ещё идёт. Нам нечего вам сказать. Ждите».

Ждите. Это слово уже звучит как насмешка. Как я могу ждать, когда внутри всё сжимается от страха?

Стою возле стойки регистрации, сжав кулаки так, что ногти врезаются в кожу. Я уже за гранью терпения. В какой-то момент мне кажется, что если не узнаю что-то в ближайшую минуту, я просто потеряю сознание.

Но прежде чем я успеваю что-то сказать, в коридоре раздаётся звук катящихся колёс. Меня прошибает холод, и я замираю.

– Мисс Холлоуэй? – голос медсестры.

Вскидываю голову и вижу, как каталка въезжает в коридор. На ней – бабушка. Лицо бледное, с осунувшимися чертами, волосы чуть влажные от пота. Вены на руках прикрыты белым пластырем, к пальцу прикреплён пульсоксиметр, грудь равномерно поднимается под одеялом. В углу каталки висит прозрачный пакет с физиологическим раствором, капельница соединена с веной на бабушкиной руке.

– Бабушка… – мой голос срывается.

Каталку вкатывают в палату. За ней следует доктор Сандерс, его лицо выглядит измождённым, но сосредоточенным. Я почти бегом влетаю в палату, хватаясь за поручень кровати.

– Она в порядке? Почему так долго? – Голос дрожит, но мне всё равно.

Доктор Сандерс делает успокаивающий жест.

– Операция длилась дольше, чем ожидалось. Мы столкнулись с некоторыми осложнениями, – он говорит ровно, но я вижу в его глазах, что он тоже устал. – У вашей бабушки был обширный инфаркт миокарда, что привело к значительному повреждению тканей сердца. Кроме того, на створках аортального клапана были выраженные кальцинозные отложения, из-за чего процесс замены усложнился. Мы провели транскатетерную имплантацию аортального клапана и дополнительно выполнили стентирование коронарной артерии, так как обнаружили критический стеноз.

Слова звучат сухо, почти отчуждённо, но их смысл ударяет по мне, как молния.

– Это… это значит, что теперь всё хорошо? – выдавливаю я.

Доктор слегка наклоняет голову.

– Операция прошла успешно, но восстановление будет долгим. Первые сутки после вмешательства – самые критичные. Мы продолжаем мониторинг, чтобы исключить возможные аритмии, гипотонию или осложнения после инфаркта. Также начата антикоагулянтная терапия для предотвращения тромбообразования. Пока её состояние стабильное, но ей потребуется время, чтобы восстановиться.

Киваю, но слова про «критичные первые сутки» пронзают меня холодом. Смотрю на бабушку. Её лицо кажется ещё бледнее, веки дрожат, но медленно поднимаются. Глаза мутные, словно она видит сквозь туман.

– Лили… – её голос едва слышен, как шёпот.

– Я здесь, бабуль. – Хватаю её за руку, чувствуя, какая она холодная. – Всё хорошо. Ты справилась.

Бабушка слабо улыбается, её взгляд ослабленный, но живой.

– Врач… сказал… что я теперь… с новым сердцем? – Её голос слаб, но в нём слышится знакомая ирония.

Доктор Сандерс позволяет себе легкую улыбку.

– Можно сказать и так, миссис Холлоуэй. Ваш новый клапан прослужит вам долгие годы, если вы будете следовать нашим рекомендациям.

Бабушка едва кивает, её веки снова начинают медленно закрываться.

– Лили… не уходи далеко…

– Я здесь, никуда не уйду, – говорю, сжимая её руку крепче.

Доктор делает знак медсестре, и та начинает проверять показатели. Пульсометр на мониторе показывает ровный ритм сердца, давление стабильно, уровень кислорода в норме. Я наблюдаю за этим, будто от этого зависит моя жизнь.

– Мы будем контролировать её состояние каждые несколько часов, – говорит Сандерс. – Если будут изменения, мы сразу сообщим вам.

Киваю, не в силах что-то сказать. Грудь стягивает странная смесь облегчения и страха.

– Лили… – едва слышный шёпот срывается с губ бабули.

– Я здесь, – отвечаю, чуть наклоняясь к ней, чтобы она не тратила силы.

Она медленно моргает, словно стараясь сфокусировать взгляд.

– Ты… ты такая красивая… как твоя мама…

Крепче держу бабушкину руку, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается. Она часто вспоминает маму, особенно когда ослаблена болезнью или усталостью.

– Спасибо, бабушка, – тихо говорю я, глотая ком в горле.

– Генри… – вдруг шепчет она, едва слышно.

Вздрагиваю. Её веки снова опускаются, дыхание замедляется. Может, она просто бредит? Или действительно ждёт его?

Только успеваю подумать об этом, как дверь в палату медленно открывается. В проёме появляется высокий пожилой мужчина. В его руках – корзина с цветами, аккуратно перевязанная лентой. Он замирает, глядя прямо на кровать.

Его лицо изменяется в одно мгновение. Сначала лёгкое удивление, затем неверие, а после… что-то другое. Глаза блестят, губы чуть приоткрываются, будто он собирается что-то сказать, но слова застывают у него в горле.

– Элеонор… – его голос дрожит, как если бы он боялся разрушить этот момент одним неверным движением.

Смотрю на него и не понимаю, почему меня так удивляет его реакция. Они ведь старые друзья, верно? Но сейчас он смотрит на неё так, будто перед ним – целая жизнь, которую он потерял и внезапно нашёл снова. В его глазах столько эмоций, что мне кажется, что воздух в комнате стал тяжелее.

Бабушка медленно открывает глаза, её зрачки мутные, но когда она видит его, на её лице появляется слабая, почти призрачная улыбка.

– Генри… – шёпот срывается с её губ.

Мужчина делает шаг вперёд, потом ещё один, пока не оказывается у кровати. Он опускает корзину на тумбочку рядом с капельницей, а затем медленно, осторожно берёт бабушку за другую руку, словно боится, что она исчезнет.

– Я здесь, Элли, – говорит он, и в его голосе слышится столько любви и боли, что мне хочется отвернуться, чтобы не быть свидетелем этого момента.

Бабушка закрывает глаза, её губы едва заметно дрожат.

– Ты… пришёл…

– Конечно, – шепчет он. – Я бы пришёл раньше, если бы знал…

Понимаю, что не должна здесь находиться. Это их момент. Их история, которая прерывалась десятилетиями, но сейчас продолжает жить.

Медленно встаю и, слабо улыбнувшись, шепчу:

– Оставлю вас наедине.

Генри лишь кивает, не отрывая взгляда от бабушки, а я тихо выскальзываю за дверь.

Глава 5

Стою у двери палаты, прижавшись спиной к холодной стене, и стараюсь дышать как можно тише. Дверь приоткрыта, и я различаю их голоса – тихие, но отчётливые.

– Ты совсем не изменилась, Элли, – голос Генри мягкий, наполненный тем же трепетом, с которым он произнёс её имя в первый раз. – Только стала ещё красивее. Даже здесь, в больничной палате, даже после всего… ты всё равно прежняя. Моя Элеонор.

– Генри… – её голос хрипловат, слаб, но в нём столько тепла. – Ты не представляешь, как много для меня значит, что ты пришёл. Я думала, ты давно обо мне забыл.

– Забыл? – он тихо смеётся, и в этом смехе – горечь и светлая нежность. – Элли, я так и не смог полюбить другую. Ни одну. Ты же знаешь, какой я был упрямый. Сколько прошло… пятьдесят лет? И всё равно каждый день начинался с тебя. И заканчивался тобой.

Прикрываю рот рукой. Сердце бешено стучит. Я думала, что они просто друзья. Но не настолько близкие.

– Ты был тем самым парнем, – выдыхает бабушка, – в кожаной куртке, с нахальной улыбкой и свободой в глазах. А я… я была правильной девочкой. Ужасно правильной. Слишком.

– Ты всегда была настоящей, Элли, – вздыхает Генри. – А я был безрассудным. Влюблённым до безумия и слишком резким. Твои родители меня ненавидели.

– Они не просто ненавидели. Они запретили мне с тобой встречаться. Говорили, что ты сломаешь мне жизнь, что ты – опасность. А я… я испугалась. Больше всего я боялась разочаровать их.

– И ты вышла замуж за Фрэнка, – говорит Генри, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

– Да, – шепчет бабушка. – Потому что он был тем самым «подходящим» – по мнению моих родителей, общества, всех вокруг. Потому что так было правильно. Потому что я решила, что любовь – это роскошь. А семья – это долг. Я пыталась любить его… честно. Но это была не та любовь. Не живая. А ты… ты был моей болью. Моей мечтой.

– Я тогда с ума сходил, – признаётся Генри. – Ты исчезла. Без письма, без объяснений. Просто оборвала всё. А я… я ждал. Год. Два. Пять. Потом просто… научился жить с тишиной. И с фотографией, спрятанной в старом бумажнике.

– Я читала твои письма. Все до одного. Хранила в коробке под кроватью. Я… я плакала над ними. Но не могла ответить. Мне казалось, если я открою эту дверь – рухнет весь мир, который я так долго строила. Брак, дом, общественное одобрение…

Чувствую, как дыхание сбивается. Слёзы подступают к глазам. Моя бабушка… моя сильная, спокойная бабушка…

– Мне жаль, Генри, – её голос дрожит. – Мне жаль, что я не выбрала тебя.

– Элли, – Генри тяжело выдыхает. – Ты всё равно осталась в моём сердце. Навсегда. Я любил тебя – и люблю. Мне не нужно ничего объяснять. Я здесь. И я буду рядом.

– А теперь, – голос её едва слышен. – Я чувствую, что ухожу. Мне недолго осталось. И я прошу тебя, как единственного человека, которому могу доверять… позаботься о Лили. Она – всё, что у меня осталось.

Моя грудь сжимается. Я не могу поверить, что слышу это. Внутри всё рушится.

– Элли… конечно. Конечно, я позабочусь. У меня есть племянница, Кейси. Она дочка моей сестры, ей семнадцать. Сейчас лето, у неё каникулы между выпуском из старшей школы и поступлением в колледж. Она приедет ко мне на пару месяцев. Думаю, они с Лили могли бы подружиться. Кейси весёлая, добрая, ответственная. Поможет с магазином. Поддержит её.

– Спасибо, Генри… – голос бабушки становится тише. – Главное, чтобы Лили не осталась одна. Ей нужен кто-то. Тот, кто будет рядом. Кто не предаст. Кто просто будет.

– Я буду, Элли. Ради тебя и ради неё. Обещаю.

Я не могу больше стоять. Слёзы катятся по щекам. Отхожу от двери, чтобы никто не услышал мой всхлип.

Иду по коридору Мемориальной больницы Сент-Джозефа медленным, тяжёлым шагом. Всё внутри будто вывернуто наизнанку. Слёзы катятся по щекам – я не вытираю их. Они просто текут, как будто сами по себе, как будто я больше не в силах что-либо контролировать. Уголок между автоматом с напитками и закрытой комнатой для посетителей кажется достаточно укромным, чтобы спрятаться от всего мира. Сажусь на пол, обнимаю колени и зарываюсь лицом в руки.

Моя бабушка… моя Элеонор… она не любила дедушку Фрэнка. Не так, как можно любить по-настоящему. Всё это время… всё моё детство… она жила с человеком, которого выбрали для неё другие. А настоящая любовь осталась где-то в прошлом. Где-то в воспоминаниях, письмах, взглядах, в том, что не сбылось.

Вспоминаю тот день, когда нам позвонили из этой же больницы. Я тогда подумала, что бабушка держится чересчур спокойно. Ожидала крика, истерики, слёз. А она просто села в кресло, долго молчала и только сказала: «Фрэнк прожил хорошую жизнь». Тогда я не поняла. А теперь понимаю.

Сердце сжимается до боли. Я чувствую себя потерянной, одинокой, ненужной. В этом белом коридоре всё кажется холодным и равнодушным: свет слишком яркий, воздух слишком сухой, каждый шаг медсестры за дверью звучит, как удар. Прижимаюсь к стене, стараясь не всхлипывать слишком громко.

Проходит, может, десять минут. Или двадцать. Я теряю счёт времени. Меня трясёт.

– Лилиан?

Вздрагиваю и поднимаю глаза. Передо мной – Генри. Через локоть перекинут тонкий шерстяной пиджак, в руках – белый бумажный стаканчик с кофе. Седые волосы аккуратно зачёсаны назад, на переносице очки в металлической оправе. На Генри светло-серые брюки и голубая рубашка с закатанными рукавами. Он выглядит усталым, но в его лице – что-то поразительно мягкое, человеческое, тёплое.

– Прости, что побеспокоил, – говорит он, осторожно присаживаясь рядом, оставляя между нами уважительную дистанцию. – Элеонор заснула. Доктор сказал, что это ожидаемо после операции такого уровня. Её организм борется, а введённые препараты делают своё дело. Состояние стабильно.

Киваю, не в силах говорить. Слёзы сами собой продолжают катиться.

– Простите, – наконец выдавливаю. – Я… я просто не знаю, как быть. Всё кажется неправильным. Странным. Несправедливым. Вы… вы чужой человек. А в то же время вы, выходит, часть её жизни. Важная часть. А я об этом даже не знала.

Генри смотрит на меня с такой же нежностью, с какой смотрел на бабушку. Он не торопится с ответом. Он просто сидит рядом. И этим облегчает моё одиночество.

– Ты злишься. И это нормально, – говорит он тихо. – Я тоже злился. Когда она ушла. Когда выбрала не меня. Но потом понял: любовь – это не про обиды. Это про присутствие. Я здесь не за тем, чтобы заменить кого-то. Я здесь, потому что хочу помочь.

– Я любила дедушку, – шепчу я. – Он был настоящим. Он был со мной. Я всё время думала, что они с бабушкой – это и есть любовь. А теперь всё вдруг… рассыпается.

Генри смотрит вниз. Потом – на меня.

– Знаешь, Лилиан… иногда любовь бывает не такой, как нам показывают в книгах. И не той, что сложилась. А той, что не отпускает всю жизнь. Я ни дня не прожил, не вспоминая о ней. Но я уважаю Фрэнка. Он был рядом с Элеонорой, когда меня не было. Он воспитал тебя. Он – часть её жизни, и, значит, часть меня.

Опускаю глаза. Потом тихо произношу:

– Простите, что я… злилась. Я просто… боюсь. Боюсь остаться одна.

– Ты не останешься одна, – мягко говорит он. – Я здесь. И у меня есть племянница, Кейси. Ей семнадцать. Этим летом она гостит у меня. Думаю, вы могли бы найти общий язык. Она может помочь тебе в магазине. А потом, когда Кейси уедет в колледж, мы подумаем, что делать дальше. Вместе.

Киваю. Мне хочется доверять этому человеку. И в его голосе есть то, что помогает. Что будто склеивает трещины внутри.

Мы сидим молча. Где-то гудит кондиционер, шаги медсестёр звучат всё так же чётко. Но теперь в этом шуме есть что-то, что не пугает. Потому что я не одна.

Спустя две недели…

С утра всё снова несётся вперёд, словно кто-то промотал жизнь на х2. Телефон прижат плечом, в одной руке тост, другой натягиваю джинсовку – иду по дому в состоянии лёгкой паники, залипая взглядом на плите, которая что-то подозрительно шипит. В раковине гора посуды, но в её сторону даже не смотрю.

– Софи, серьёзно говорю… так жить нельзя, – бормочу я, запихивая тост в рот. – Или засну стоя, или начну разговаривать с книжными полками.

– Тебе нужен отдых, а не разговоры с мебелью, – отвечает она. – Как бабушка?

– Стабильнее. Всё ещё в больнице, но уже в сознании. Устаёт быстро. Генри почти каждый день с ней – помогает со всем бюрократическим кошмаром. Без него… даже не представляю, как бы я справлялась.

Натягиваю кроссовки, хватаю ключи. Время – 8:17. Опаздываю.

– Ты хоть спишь? – спрашивает Софи.

– Пытаюсь. Дом – больница – магазин – дом. Треугольник Бермудский.

– А помощница? Ты говорила, что Генри пришлёт.

– Кейси. Семнадцать лет, приехала на каникулы. Должна быть в магазине к девяти. Очень надеюсь, что она пунктуальная.

– Звучит как план. Лили… ешь нормально. Я тебя умоляю.

– Я ела тост, – бурчу подруге, выскакивая из дома.

– Тост – это предсмертный перекус, а не завтрак! Поешь нормально!

– Хорошо, хорошо. Целую.

Зависающий смех Софи греет так, словно раздвигает утренний туман. На улице солнце бьёт по глазам, ветер путает волосы. Двигаюсь к магазину с единственным желанием – выдохнуть.

Колокольчик звенит над головой, впуская внутрь меня и прохладный воздух. Витрина отражает тусклый утренний свет, коробки с книгами стоят ровно у двери – ждали всю ночь.

К девяти утра в магазине царит лёгкий хаос: половина коробок раскрыта, бумага валяется под ногами, новинки грудой свалены на прилавок. Воздух пахнет типографской краской и картоном.

Кейси всё нет.

Минуты тянутся.

Десять. Пятнадцать. Двадцать.

Проверяю телефон уже в третий раз: пустой экран раздражающе белый. Ни звонка, ни сообщения. Пальцы сами по себе сильнее сжимают корпус.

– Ладно… – Выдыхаю и ставлю телефон на кассу.

Чтобы не сойти с ума от ожидания, иду к полкам. Руки автоматически начинают перекладывать книги, но мысли скачут. В какой-то момент спиной чувствую – кто-то смотрит. Непрошеная мысль обжигает, как ледяная капля.

Медленно поднимаю взгляд на витрину.

У стекла – фигура.

Размытая, вытянутая солнечным бликом. Ни лица, ни деталей – просто тёмный силуэт.

Дыхание сбивается. На секунду кажется, что воздух густеет, становится вязким. Сердце рвётся вверх, как испуганная птица.

Моргаю – и силуэт исчезает.

Только моё блеклое отражение и вывеска кофейни напротив. Но ощущение взгляда остаётся, цепляется под лопатками липким холодом.

Плечи непроизвольно напрягаются, будто кости сами пытаются стать бронёй. Кожа на затылке стягивается, будто её коснулся чей-то ледяной палец. Отвожу взгляд к книгам.

Колокольчик над дверью звенит – слишком резкий, слишком хлёсткий. Как выстрел.

Разворачиваюсь.

И замираю.

В дверях стоит не Кейси.

Парень. Чужой. Высокий – под метр девяносто, если не больше. На фоне дверного проёма кажется ещё крупнее, словно пространство вокруг него сжимается само по себе.

Тёмная футболка обтягивает широкие плечи, под тканью угадываются тонкие мышцы – не накачанные, а рабочие, жилистые. Рюкзак висит на одной лямке, будто парень готов в любой момент его сбросить и сорваться с места.

Волосы чёрные, мягкие на вид, беспорядочно падают на лоб, закрывая часть брови. Эти пряди создают странный контраст с его глазами: светлыми, слишком светлыми. Они могут быть серыми… или зелёными – свет из окна падает так, что определить невозможно. Но взгляд – прямой. Настороженный. Анализирующий. Хищный, как у зверя, который зашёл не в тот лес, но решил остаться и посмотреть, кто здесь хозяин.

Светлая кожа, подчёркнутые скулы, резко очерченный подбородок. Сколько ему лет? Может, двадцать? Двадцать один? Не больше. Я пытаюсь прикинуть… но почему-то уверена: он точно старше меня.

А ещё в позе есть что-то неправильное: стоит прямо, но вес перенесён на одну ногу, будто всегда готов шагнуть вперёд. Или назад. Или вбок – куда угодно, лишь бы успеть.

Подбородок едва заметно приподнимается, и взгляд цепляется за моё лицо. Проверяет. Сверяет. Запоминает.

Сердце сжимается.

Мне не нравится, как он смотрит.

Всё его тело как будто готово к движению: расслабленным он не выглядит ни секунды.

Дверь медленно закрывается, пресекая шум улицы. Колокольчик стихает. И становится слишком тихо.

Он не идёт внутрь. Просто стоит на пороге, как будто оценивает помещение. И меня.

– Привет, – произносит он, растягивая слово, будто пробует его на вкус. Голос низкий, вкрадчивый, с едва заметной насмешкой на последнем слоге. – Ты Лилиан Холлоуэй?

Сухость во рту становится почти болезненной.

– Эм… да, – отвечаю осторожно, выравнивая дыхание. – Ты… кто?

Угол его губ чуть подрагивает – не улыбка, скорее жест, будто он что-то понял. Или что-то скрывает.

– Николас Картрайт. Просто Ник, если тебе так легче, – протягивает он. – Генри сказал, что тебе нужна помощь.

Слова ложатся ровно, уверенно. Но Генри говорил только о Кейси.

– Он попросил меня зайти, – добавляет Ник, чуть склонив голову. – Кейси позже подтянется.

Смотрит не моргая. Будто ждет, как отреагирую. Будто что-то сверяет внутри себя.

Воздух в магазине будто уплотняется. В груди что-то давит, как перед грозой.

– Ты что-то уронила, – говорит он внезапно и делает шаг вперёд.

Тело реагирует быстрее мыслей – отступаю. Сердце сбивается с ритма, пальцы немеют.

Смотрю вниз.

На полу пусто.

Он ошибся. Или специально сказал это, чтобы приблизиться.

Его взгляд скользит по мне и… останавливается. Не как у человека, который пришёл на подработку. Слишком внимательный. Пристальный. Будто он рассматривает не внешность – а границы. Мои.

– Магазин у тебя классный, – говорит он, отводя глаза к полкам. – В таких местах легко прятать.

Фраза звучит безобидно. Но тон… В нём что-то нехорошее, двусмысленное.

Пульс стучит в висках.

– Прятать что? – слова выходят медленнее, чем обычно, будто язык сопротивляется.

Он поворачивает голову и снова смотрит прямо в глаза.

– Всё. Или всех.

Полоска света из окна проходит по его щеке, делая лицо наполовину тёмным, наполовину светлым. Этот контраст делает выражение ещё более странным. Улыбка на губах – слабая, будто нарисованная. Ни тепла, ни искренности.

– Так тебе помочь? – спрашивает Ник ровно, будто предыдущая фраза не была откровенно тревожной.

Пытаюсь кивнуть, но выходит чуть дёргано. Горло сужается, будто перехвачено тонкой ниткой.

– Эм… да… – выдыхаю. – Мне нужно… посмотреть кое-что в подсобке. А ты… можешь… помочь с коробкой.

Стараюсь говорить спокойно. Не получается.

Голос звучит тихо, хрипло, будто я простыла или бежала. Только бы не показать, насколько страшно.

Указываю на большую коробку у стены – самая дальняя, тяжёлая, с новыми поставками.

– Можешь перенести её… туда, – жест выходит резче, чем хотелось. – К дальним полкам.

Ник опускает взгляд на коробку, потом снова на меня. Секунду просто стоит, будто оценивает – меня или коробку, непонятно. Уголок его губ снова чуть поднимается. Не улыбка. Скорее жест, похожий на то, как хищник прикидывает расстояние до добычи.

– Конечно, – отвечает он, и голос у него мягкий, почти ленивый.

Сбрасывает рюкзак на пол – звук глухой, слишком громкий в тишине магазина. У меня от неожиданности дёргаются плечи.

Пока он наклоняется к коробке, отступаю к кассе. Телефон лежит там – единственное, что кажется точкой спасения.

Пальцы дрожат, едва не роняю его на пол. Экран всё никак не распознаёт отпечаток – руки влажные, ладони холодные. Пытаюсь не смотреть в сторону Ника, но чувствую кожей – он двигается тяжело, уверенно, никуда не торопясь.

Луч света из окна ложится на его руки – сильные, длинные пальцы, легко охватывающие углы большой коробки.

Сердце стучит где-то в горле.

Генри. Надо позвонить Генри. Немедленно.

Нажимаю на его имя. Звонок тянется бесконечно. Пальцы холодеют ещё сильнее, будто кто-то льёт лёд под кожу.

Второй гудок. Третий. Если он не возьмёт…

– Да, Лили? – голос Генри раздаётся неожиданно громко, и я почти вздрагиваю.

– Генри… – стараюсь звучать спокойно, но голос всё равно дрожит. – Ты сказал… что придёт Кейси… но тут… парень. Он говорит, что он Ник. Он…

Ник в этот момент выпрямляется, коробка в его руках. Он смотрит через плечо. Отворачиваюсь, будто рассматриваю витрину.

– Лили, – Генри тяжело выдыхает, словно только сейчас понял, что я испугалась. – Всё в порядке. Ник – мой племянник. Я думал, Кейси к тебе доберётся, но она подвернула ногу. Очень расстраивается, что не сможет помочь. Поэтому я отправил Ника вместо неё.

Ник. Генри зовёт его ласково. Без настороженности.

– Он… хороший парень, – продолжает Генри. – Не переживай. Ему можно доверять. Я специально просил его приехать к тебе утром.

Слова доходят не сразу. Будто проходят через толстое стекло.

Смотрю на Ника. Он словно чувствует, что разговор связан с ним. Стоит, прижав коробку к бедру, и ждёт. Ровно. Тихо. Взгляд прямой, немного хищный – но в нём нет открытой угрозы. Скорее – наблюдение.

– Лили? – зовёт Генри – я молчу чуть дольше, чем нужно. – Всё хорошо?

– Да… думаю… да, – выдыхаю наконец, хотя сердце всё ещё не верит словам. – Спасибо, Генри.

Кладу трубку. Секунда – чтобы прийти в себя. Пальцы всё ещё дрожат.

Собираюсь повернуться… Но Ник уже стоит ближе, чем был.

Не вплотную – но шага на два меньше, чем прежде.

– Всё нормально? – спрашивает он негромко. Голос не давящий. Но в нём есть странное внимание – будто он услышал больше, чем должен был.

Сглатываю.

– Да. Я… просто уточняла у Генри… насчёт… тебя.

Звучит глупо. Неуместно. Но ничего другого не выходит.

Ник чуть прищуривается, словно рассматривает мою реакцию, пытаясь понять что-то большее, чем сказано.

Потом кивает.

– Логично, – произносит он спокойно. – Ты осторожная. Это… хорошо.

Тон делает фразу двусмысленной.

Очень.

Киваю, немного растерянно, но держусь прямо.

– Так где тебе помочь? – Голос ровный, будто и не было до этого ни одной тревожной фразы.

Стараюсь не выдать, как трясёт изнутри.

– С коробками, – отвечаю я, указывая на ближайшую. – Эти – в зал. Новинки. Надо расставить.

Он идёт неторопливо, почти лениво, но в каждом шаге ощущается уверенность. Берёт коробку без видимого усилия – там килограмм десять, не меньше. Кожа на руках чуть натягивается, он будто даже не замечает веса.

– Полки по жанрам, – поясняю, стараясь, чтобы голос звучал буднично. – Вон там – романы, левее – детективы, дальше нон-фикшн. Главное не перепутать.

– Ненавижу книги, – произносит он так, словно бросает что-то на пол.

Рука с обёрткой замирает в воздухе.

– Прости?.. – переспрашиваю, хотя прекрасно услышала.

Он чуть поворачивает голову, смотрит прямо, не отводя глаз:

– Книги. Ненавижу. В книжных душно. Как в старых чердаках. И от всех этих «великих мыслей» почему-то всегда хочется выйти покурить, даже если не куришь.

Внутри что-то болезненно сводит. Книги – единственное место, где безопасно. А он говорит о них так, словно это грязная вода в подвале.

– Зачем тогда ты здесь, если всё это отвратительно? – замечаю я, складывая коробочный нож.

– Я здесь не по своему желанию, – равнодушно отвечает Ник. – По просьбе. Разница большая.

Разрезаю скотч на следующей коробке. Пахнет типографской краской, чуть влажным картоном. Для меня это запах дома. Для него – судя по выражению лица – почти как свалка.

– Можешь просто помогать и не комментировать, – выдыхаю я, ставя стопку книг на стол. – Отвращение к литературе не входит в список обязанностей.

Он усмехается почти беззвучно. Даже смех у него без радости.

– Ты защищаешь книги, как будто это живые существа, – произносит он, подходя ближе к полкам. – Милое заблуждение.

– А ты всех людей насквозь видишь, да? – не выдерживаю я.

– Не всех. – Он медленно оглядывает меня снизу вверх. – Но некоторые – слишком прозрачные.

Челюсти сами собой сжимаются.

– Романы – вот сюда, – говорю жёстче, чем собиралась, указывая на верхний ряд. – Женские – ближе к проходу, исторические – левее.

– У любого мусора есть тот, кто его собирает, – лениво комментирует Ник, расставляя книги по местам. Делает при этом всё чётко, ровно, без суеты. – Вопрос – зачем.

Делаю вид, что не слышу. Поворачиваюсь к витрине, разбираю следующую коробку, но взгляд всё равно цепляется за стекло. Там, где по утрам обычно отражается улица, сегодня всё выглядит как-то… смазанно. Марево от жары, свет, блики. Только моё отражение. И вывеска кофейни напротив.

Тень, которая раньше маячила за стеклом, больше не появляется. И почему-то от этого ещё хуже.

Глотаю воздух, возвращаюсь к столу, чтобы не смотреть на окно. Пальцы скользят по корешкам. Руки действуют автоматически – сортировка по алфавиту, жанру, издательству.

– Ты побледнела, – вдруг говорит Ник откуда-то сбоку. – Всё в порядке?

– Свет, – коротко отвечаю я. – Витрина бликует.

Его взгляд почти физически ощущается на коже, но он ничего не добавляет. Берёт ещё одну стопку, уходит вдоль ряда. Двигается тихо, но при этом есть ощущение, что стеллажи реагируют на его присутствие – как на чужака.

Минута. Другая. Шорох страниц, глухие стуки книг о полку.

– Мне нужно отойти, – говорит он неожиданно. – Звонок.

– Конечно. – Киваю, не поднимая глаз. – Выйди, пожалуйста, на улицу. Здесь связь прыгает.

– Уже выхожу, – отвечает он.

Слышится тихий звон колокольчика над дверью. Воздух будто становится чуть свободнее.

Несколько секунд стою, вслушиваясь в тишину. Никаких шагов. Никакого голоса. Только далёкий шум улицы и вентилятор под потолком.

Сажусь за кассу, открываю журнал поставок, проверяю накладную. Рука всё ещё дрожит – заметно по тому, как ручка царапает бумагу.

В этот момент раздаётся звонок.

Телефонный. Не колокольчик. Стационарный аппарат на стойке оживает резким, почти истеричным звуком.

Вздрагиваю так, что ручка выскальзывает из пальцев и падает на пол.

Секунду просто смотрю на телефон, словно это не предмет, а живая вещь, готовая укусить.

На дисплее – «Номер не определён».

В горле пересыхает.

Может, это больница? Или поставщик? Или…

Подхожу ближе. Рука тянется к трубке, но пальцы останавливаются в паре сантиметров.

Поворачиваю голову к окну. У витрины – пусто. Только отражение стеллажей и мой силуэт. Никаких фигур. Никаких силуэтов.

Телефон продолжает звонить, каждый сигнал будто отдает в виски.

– Вдох, – шепчу себе. – Это просто звонок.

Хватаю трубку, подношу к уху.

– Holloway Books, здравствуйте… – голос срывается на середине фразы.

В ответ – тишина. Не глухая. Живая.

Кто-то дышит.

Необычно громко. Слишком близко к микрофону. Каждый выдох – шорох стекловаты прямо в ухо. Каждый вдох – тянущийся, хрипловатый, долгий.

Спина покрывается липким потом. Ладони влажные, пальцы немеют.

– Алло? – говорю ещё раз, уже тише. – Вы… меня слышите?

Дыхание будто становится чуть глубже. Никаких слов. Ни звука. Только присутствие.

Мир сужается до этого шороха в трубке. В голове мгновенно всплывает утренний силуэт у витрины. Слова из сообщения на мобильный пару месяцев назад: «Тебе не бывает страшно одной в магазине вечером?» Тогда я решила, что это чья-то неуместная шутка.

– Если у вас… – голос упал почти до шёпота, – если вам нужна книга или вы хотите сделать заказ, вам нужно говорить.

Ответа нет. Только короткий, слишком громкий вдох, словно человек на том конце линии резко приблизился к микрофону.

Подступает тошнота.

Пальцы сжимаются на пластике так сильно, что суставы побелели.

– Я кладу трубку, – выдыхаю я. – Если это розыгрыш – он не смешной.

В ответ – резкий, почти рычащий выдох. Не слово. Но в нём столько напряжения, что по спине бегут мурашки.

Разрываю соединение. Трубка падает с глухим щелчком.

Секунду сижу неподвижно. В ушах всё ещё звенит от этого дыхания.

Поворачиваюсь к окну. Снаружи кто-то проходит с собакой – женщина в шляпе, ребёнок с мороженым. Обычный день. Никаких людей, застывших у витрины.

Дверной колокольчик звенит почти сразу после того, как я отнимаю пальцы от трубки.

Дёргаюсь так, будто кто-то выстрелил.

На пороге – Ник. Всё та же тёмная футболка. Телефон в руке. Экран ещё подсвечен. Пальцы неторопливо скользят по нему, как будто только что он закончил разговор.

Взгляд поднимается на меня. Чуть приподнятая бровь. Слишком спокойное лицо.

– Ты как будто призрака увидела, – произносит он. – Тут всё нормально?

Губы пересохли.

– Звонок был… – выдавливаю из себя. – На стационарный. Никто не отвечал.

Он наклоняет голову, как хищник, принюхивающийся к воздуху. Уточняет:

– Просто молчали?

Киваю.

– Дышали, – добавляю я, и от этих слов самой становится холоднее. – Сильно.

Несколько секунд он молчит. Взгляд становится чуть более тёмным, серьёзным.

– Такое бывает, – произносит наконец. – Дети, скучающие идиоты. Номер не определён?

Киваю снова.

– Забей, – говорит он тихо. – Если кто-то захочет сделать что-то серьёзное – скажет. Остальные просто любят щекотать нервы.

Говорит это так, словно знает по опыту. Будто сам когда-то звонил с неизвестного и молчал. И всё равно в его голосе нет легкомыслия. Только констатация факта.

– Ты куда уходил? – спрашиваю я.

– Тут, на углу, нормальный приём, – отвечает Ник. – Внутри сеть скачет.

Опирается плечом о стойку, смотрит чуть в сторону, не прямо на меня. Нет ни улыбки, ни привычного сарказма. Просто спокойствие. Странное, плотное, как бетон.

– У тебя всё под контролем, Холлоуэй, – добавляет он. – Никто тебя отсюда не утащит.

И непонятно, то ли он успокаивает этой фразой, то ли предупреждает.

К вечеру магазин выглядит так, будто над ним поработала бригада профессиональных мерчандайзеров. Полки в идеальном порядке, витрина сверкает, коробки разобраны и аккуратно сложены у стены.

Спину ломит, пальцы гудят, но внутри есть странное ощущение выполненной работы – того самого, что обычно возникало, когда мы с бабушкой закрывали магазин после рождественской ярмарки.

Ник ставит последнюю книгу на верхнюю полку, спрыгивает со стремянки. Движения чёткие, отточенные, без лишних слов.

– На сегодня всё, – говорю я, проверяя последнюю позицию в журнале. – Спасибо за помощь.

Он хмыкает:

– Всегда рад потратить день в компании вещей, которые терпеть не могу.

Но в этом хриплом голосе меньше яда, чем утром. Или это я просто привыкла его слышать.

– Ты мог отказаться, – напоминаю ему. – Никто не заставлял.

– Неправда, – отвечает он спокойно, поднимая рюкзак. – Есть люди, от чьих просьб отказаться сложно.

Легко накидывает рюкзак на плечо. Достаёт из него чёрную куртку, надевает, будто облачаясь в плотный панцирь. Следом – шлем. Матовый, с нечётким рисунком, похожим на чешую.

Подходим к двери почти одновременно. Воздух на улице стал прохладнее, свет фонарей ещё бледный, не до конца проснувшийся.

Поворачиваюсь к замку, ключ туго проворачивается, защёлка встаёт на место с глухим щелчком. В этот момент Ник чуть наклоняется ближе:

– Далеко тебе? – спрашивает он небрежно. – Могу подбросить.

Слова звучат так лениво, будто ему и самому всё равно – повезёт он кого-то или поедет один. Но внутри всё сжимается.

Мгновенно представляется: мотоцикл, ночь, неизвестный мужчина, его руки на руле, чужое дыхание где-то рядом. И ещё одно – если узнает адрес, будет знать, где живу. Где бабушка. Где дом. Где всё.

– Не нужно, – слова вырываются слишком быстро. Слишком резко. Приходится сгладить: – Встречаюсь с подругой.

Приподнимает бровь.

– Поздновато для встреч.

– У неё вечерняя смена в кафе. – Слова складываются сами, ложь растёт, как снежный ком. – Мы… договорились пересечься после закрытия. Это буквально в двух кварталах отсюда.

Делаю жест куда-то в сторону главной улицы – так, чтобы не совпадало с настоящим направлением домой.

Несколько секунд он просто изучает моё лицо. Взгляд цепкий, внимательный, как будто считывает микродвижения. Зрачки чуть расширены, подбородок сдвинут вперёд, губы расслаблены – ни улыбки, ни злости.

Плечи сами собой напрягаются, лопатки сводит, будто в любую секунду придётся бежать.

Наконец он чуть дёргает уголком губ:

– Как скажешь, Холлоуэй. Твои пешие маршруты – твоя ответственность.

Пожимает плечами, разворачивается.

У обочины – байк. Чёрный, тяжёлый, будто вырезанный из тени. Металл матовый, на баке – тёмный рисунок, различимый только при свете фонаря.

Ник подходит к мотоциклу так, словно делает это сто лет: движением, доведённым до автоматизма. Скидывает рюкзак в кофр, надевает шлем. Подбородок исчезает за чёрным пластиком, лицо растворяется в отражении фонаря.

Рёв мотора вспарывает тишину слишком резко. Плечи дёргаются от неожиданности, хотя я и ожидала услышать этот звук. Вибрация катится по асфальту, отзывается в коленях.

Он даже не оглядывается. Просто разворачивает байк, газует и срывается с места, оставляя после себя полоску света от фары и запах бензина, который цепляется к воздуху.

Улица снова становится тихой. Слишком тихой.

Фонари горят неравномерно – какие-то ярко, какие-то еле тлеют. Между ними – провалы тьмы.

Ключи в ладони звенят, каждый звук отзывается в ребрах. Шаг получается слишком быстрым для обычной прогулки, но слишком медленным для того ужаса, который поднимается в груди. Приходится выровнять дыхание – иначе паника накроет меня прямо здесь, на тротуаре.

Тротуар пуст. Но каждый раз, когда мимо проезжает машина, сердце подпрыгивает – фары выхватывают из темноты куски домов, кусты, садовые заборы. В каждом из них чудится фигура.

Ускоряю шаг. Пятки гулко бьют по плитке, дыхание становится громче, чем хотелось бы. Воздуха не хватает, хотя ночь прохладная.

Кажется, что кто-то идёт следом. Оборачиваюсь – улица пуста. Только мусорный бак у обочины и чужие окна, зашторенные, тёмные.

Но ощущение – будто в спину упирается взгляд. Чужой, настойчивый. Такой же, как у витрины. Такой же, как тишина в трубке, где слышно только тяжёлое дыхание.

Шаг почти переходит в бег. Сумка бьётся о бедро, ключи в ладони впиваются в кожу. Лёгкие жжёт, ноги подкашиваются, но останавливаться нельзя.

Поворот. Ещё один. Дом показывается только когда кажется, что сердце уже выскочит из груди. Крыльцо – как спасательный круг. Ступени преодолеваются рывком.

Пальцы трясутся так, что ключ долго не попадает в скважину. Металл скребёт по замку, звук режет слух. Наконец щелчок. Дверь приоткрывается, впуская внутрь.

Захлопнуть. Провернуть ключ до упора. Задвинуть цепочку. Только после этого можно позволить себе первый настоящий вдох. Глубокий, болезненный.

Упираюсь лбом в холодное дерево двери. Закрываю глаза, и память тут же подбрасывает обрывки дня: силуэт у витрины, тяжёлый выдох в трубке, зелёные глаза Ника, байк, растворяющийся в темноте.

И ещё одна мысль, тихая, липкая.

Если это совпадения – их слишком много для одного дня.