Czytaj książkę: «Военные будни, часть 2»

Глава 1

Однако выйти из леса велосипедисты не успели. Помешали появившиеся бомбардировщики Люфтваффе, очевидно поднятые командованием, обеспокоенным выдвижением русских к границе. В этот раз, как потом узнал старшина, налет был самым продолжительным, мощным и результативным. Немцы сразу накрыли мост, потеряв всего одну машину, сбитую зенитчиками на подходе и, карусель закрутилась такая, что от взрывов затряслась земля под ногами даже в двухстах метрах от переправы.

А летчики Геринга в этот раз, удачно пробомбившись с первого захода по понтонному мосту, принялись обрабатывать и близлежащие леса, в которых сосредоточилась и куда уползала с дороги техника. Детонировали боеприпасы и в этом аду, группа старшины Баранова дисциплинированно укрывшаяся в складках местности, тряслась вместе с землей, мечтая лишь о том, чтобы дым из трубы полевой кухни не привлек взгляд какого-нибудь паразита за штурвалом.

– Где наши истребители?– проорал в паузах между взрывами Черпак в ухо старшине и тот только мотнул в ответ досадливо головой,-"Отвяжись",– и будто бы услышав вопрос сержанта в небе появились наконец-то "сталинские соколы" на краснозвездных машинах, сходу вступив в бой и завалив пару бомбовозов. Истребители немцев, прикрывающие их, тут же сбили в ответ пару наших и воздушный бой закипел прямо над переправой. Отбомбившиеся немцы, уходили обратно и прикрывавшие бомбардировщиков истребители, вертелись парами, не позволяя русским летчикам их безнаказанно сбивать. Обе стороны несли потери и в небе уже болтались парашютисты.

– Поздно подоспели. Звиздец мосту,– вздохнул сержант, поднимаясь с земли и отряхиваясь.– Все, отбой воздушной тревоге. Ушли сволочи. Металлолома оставили после себя гору и смылись,– сплюнул он в расстройстве.

– На финской территории у них аэродромы и у самой границы. А нашим, приходится летать на пределе возможного. Подскоки немцы не просто так пробомбили. Хоть наш возьми. Преимущество маневра и эффективность использования авиации на лицо. Пока наши теперь смотаются и перезаправятся, немцы еще два раза прилететь успеют,– старшина с сожалением взглянул в сторону переправы, где чадили дымом останки боевой техники и горел разбитый вдрызг мост.

Фрагменты горящие уносило течением, а к месту переправы уже спешили грузовики с саперами. Засуетились, растаскивая в стороны покореженную технику с помощью уцелевшей и, застучали топоры рядом в лесу, валя деревья.

– Все, кончились понтонные, начались деревянные,– понял правильно и прокомментировал старшина.– За мной марш.

Переправляться решили стами метрами выше по течению от разбомбленного моста, соорудив плот из подручных средств.

– Лес кругом. За бревнами шагом марш,– скомандовал старшина, посматривая на небо. Попасть под бомбежку вторично на открытой местности не хотелось и, когда бойцы приперли пару бревен трехметровой длины, он не стал сооружать что-то изысканное, а попросту стянул их веревкой, бывшей короткое время поводком собачьим. Ёька вертелся вокруг суетящихся бойцов и, похоже, что бомбежка его напугала не очень.

– Тупая ты скотина,– погладил его по спине Сафронов.– Пока по башке не попадет, не поймешь. Не мешай.

Получившийся в результате всеобщих усилий плот, позволил переправить за два захода велосипеды с имуществом, а личный состав заодно искупался, совместив приятное с полезным. Ёська в воду за Сафроновым сиганул не раздумывая и вылез вслед за ним на противоположный берег так же следом. Отряхнувшись, он коротко тявкнул, будто доложил что все у него в порядке и старшина рассмеялся, указав на него:

– Степана опекает. Вперед не лезет. Сзади контролирует. Прямо Ангел Хранитель.

– Эх, как дурак, так счастье,– притворно вздохнул Черпак.

– Да у него ума поболее твоего будет, между прочим,– прикинулся непонимающим Сафронов.– И он, между прочим, жизнь тебе может быть спас. Вон какой стал опять розовый, как поросенок на Рождество,– ухмыльнулся при этом Сафронов так самодовольно, что Черпак впервые изменил своему правилу и оставил последнее слово за ним. Взглянул, хмыкнул и принялся облачаться в майорскую гимнастерку, морщась от боли. Водные процедуры, очевидно, не пошли на пользу раненой и почти выздоровевшей руке.

– Что? Нечем крыть?– обрадовался своей маленькой победе Сафронов.

– Нет, просто я действительно искренне благодарен Ёське. Хороший пес, настоящий. Ты его не прогоняй,– ответил тихо Черпак, присаживаясь на траву и сворачивая цигарку.– Давай покурим, Степ. А вот скажи мне честно…– протянул он ему кисет,– ты чего ко мне стал цепляться с первого дня? Не понравился что ли?

– Да нет,– присел рядом Сафронов,– характер у меня такой просто. Самому бывает тошно от него. Язык мой – враг мой. Леха, ты чего от коллектива отрываешься?– позвал он Иванова, копошащегося у использованного плота.

– Веревку развязываю. Узлы зараза намокли и никак,– отозвался Леха.

– Да брось ты ее. Нахрена она тебе сдалась?

– Пригодится. Мало ли. Сколько еще рек там…– махнул Иванов рукой в сторону Выборга.

– Эта последняя, через которую вплавь приходится, остальные ручейки,– ответил ему Черпак.

– А Вуокса? Я слышал, что широкая она.

– Она не пересекает наш предполагаемый маршрут. Вдоль нее пойдем,– ответил сержант, но Иванов продолжал упрямо копаться у плота и старшина швырнул ему нож.

– Не мучайся, перережь, коль хозяйственный ты у нас такой оказался. И свой почему на поясе не носишь?

– Не привык я к ножам,– улыбнулся Иванов виновато и даже покраснел как девушка, будто уличили его невесть в чем предосудительном.

– Привыкай. Нож в лесу – первый инструмент. И у солдата на войне, после ложки тоже,– старшина присел рядом с Черпаком и спросил:

– Что рука?

– Да нормально. Намочил дурак и заныла чего-то. Переохладил наверное.

– Врач вон он,– кивнул головой в сторону Ёськи старшина, но с медом проблема.

– А сгущенка годится?– спросил Иванов.

– Годится. Только к чему спрашиваешь? Мед, пожалуй, даже проще здесь найти, чем сгущенку.

– Так она всегда в любом сельмаге зато есть. Мед не всегда, а сгущенное молоко всегда,– уверенно заявил сибиряк, присаживаясь и закуривая.

– Это в Сибири у вас она всегда. Потому что народ ее не покупает. Обходится натуральными продуктами, а к консервам с недоверием относится. А здесь, я бы не сказал, чтобы ее всегда навалом стояло. В городе да, а в сельмагах что-то я и не видел ее,– возразил ему Черпак.– И где тут ближайший сельмаг теперь? И если открыт, то наверняка шаром покати. Если только в лавке военторговской. Только где ее в этом бедламе сыщешь? Да и не болит особенно рука-то у меня. Так что не нужно ничего. Ни меда, ни молока. Обойдусь. В Выборге, если что, отоваримся.

– В Выборге – само собой. И врачи там, в халатах есть, а не шерстью заросшие,– пошутил Сафронов.– Положат тебя, Яшка, в госпиталь, а там сестрички в халатиках… Красота. Даже завидно.

– Да здоров я уже почти. Чего это меня положат?– Черпак взглянул на старшину и во взгляде его было столько мольбы, что он махнул рукой и поделился скорректированными планами с остальными членами группы.

– Меня, значит, проводите до части, а сами в Ленинград?– помрачнел Иванов.

– Ну, так мы же на сборах и имеем право схитрить, а ты как? Мы бы с радостью, но ведь дезертирство тебе навесят. Первый же патруль военный в Ленинграде остановит и задержит. А там и до трибунала рукой подать. Оно тебе надо?– взглянул на него с сочувствием старшина.

– А если нет части уже на месте? Если выбыла? Тогда как? Товарищ старшина, я год прослужил рядом с Ленинградом и ни разу в нем не был. Стыдно будет родичам в глаза смотреть, когда спрашивать станут, какой он город Ленина.

– Дембельнешься и на обратном пути заскочишь. Я тебе свой адресок чиркну и останавливайся, живи хоть месяц,– улыбнулся ему старшина.

– И наши запиши. Мы все с Васильевского, так что не далеко друг от друга живем. Павлович на 15-ой линии, к Среднему, а я на третьей, ближе к Малому. А ты, Степан, где?

– На Среднем живу, в начале, дом десять. Записывай, Леха, пока не передумали,– подмигнул тот Иванову.– Подфартило тебе. У каждого по месяцу поживешь – это же все лето. Вдоль и поперек весь город облазишь и будет что потом в Сибири родичам трындеть про него.

– Давайте,– обрадовался Иванов,– а вы мой сибирский запишите. Мало ли судьба зашвырнет. Рад буду принять гостей. Товарищ старшина, бумагу бы нам.

– Этого добра у меня полная планшетка. Держите,– старшина снабдил бойцов бумагой с карандашами и пока они занялись писаниной, отправился к мосту еще раз. Захотелось узнать жив ли младший лейтенант и очень обрадовался, встретив его на этой стороне реки с перевязанной головой, но живого.

– Цел?– поприветствовал, как старого знакомого.

– Мимо пока,– улыбнулся и лейтенант.– Говори громче, мне ящиком снарядным по башне прилетело,– и тут же помрачнел.– Ребят половина побило и зенитку разнесло. Хорошо попали гады. Метко отбомбились. Такого налета еще не было. Так что теперь я без орудия, старшина. Пытаюсь связаться с начальством, но пока безрезультатно. А вы как?

– А мы в лесу, рядом с кухней переждали налет. Кухня в порядке,– крикнул старшина.

– Ну, это ты слишком громко орешь,– поморщился зенитчик.– Уходите?

– Да, попрощаться заскочил и спасибо за хлеб соль сказать. Даст Бог, свидимся еще и, тогда отплачу, чем смогу. С меня пол литра,– пообещал старшина.

– А у меня есть,– подмигнул ему младший лейтенант.

– Что есть?– не понял старшина.

– Спирт. Тут санитарную машину разнесло слегка, вчера, ну и ребята проверили целостность содержимого. Людей всех побило, а бутыль лежит себе на боку и хоть бы хны. Могу отлить пару литров. Ну, и помянем парней моих,– предложил младший лейтенант.

– А давай,– не стал кочевряжиться старшина, снимая с пояса флягу.

В блиндажике зенитчиков они и присели, выпив наскоро по сто грамм. Налил младший лейтенант прямо в котелок из десятилитровой стеклянной бутыли, а уж из него разлил по кружкам.

– Ну, за помин душ убиенных и нашу победу,– произнес он дежурный тост и метнул свою порцию так лихо, что старшина только крякнул и чуть не захлебнулся теплым спиртом, пытаясь не отстать от зенитчика.

– Закусь, извини, простая,– сунул ему галетину в руку зенитчик.– Ну и запасайся, пока не передумал,– пошутил он

– А что, можешь?– удивился притворно старшина.

– Эх, старшина. Да нет, конечно. Ребят жалко, а эту дрянь, чего ее жалеть? Ты думаешь, мы тут ее пить собираемся заместо службы? Да пропади она пропадом. Стояла два дня, никто и не облизнулся. Медикам думал вернуть, первым же подвернувшимся, да забегался…

– Спасибо, только у меня с собой фляжка одна. Два литра в нее не влезут,– посетовал старшина.

– Ну, этого-то добра… Рядовой Сидоренко,– в блиндаж тут же сунулась конопатая физиономия красноармейца.

– Флягу пустую организуй,– распорядился младший лейтенант и через минуту протянул ее старшине.

– Держи.

– Спасибо,– еще раз поблагодарил старшина и отдарился Парабеллумом, приведя парня в мальчишеский восторг.

– Мне?– не поверил он удаче нежданной.

– Бери. У меня еще один есть. Группу диверсантов ликвидировали и там два офицерика с такими машинками оказались.

– Ну, старшина, ну…– младший лейтенант так расчувствовался, что даже полез обниматься.– Запиши адресок, пересечемся после войны,– предложил он и надиктовал свои координаты, записав адрес старшины.

– Рядом почти живем. Заходи запросто.

– А у меня еще и телефон есть в квартире,– похвастался старшина, добавив к координатам своим и номер телефона.– Звони.

– Обязательно,– протянул руку зенитчик.– А нам давно обещают телефонисты, но пока без этого удобства.

Вернувшись, час спустя к своим, старшина сразу попал под критический взгляд принюхавшегося рядового Сафронова, что-то буркнувшего при этом себе под нос.

– Что, Сафронов, ты там бормочешь? Думаешь, на других гавкаю, а сам пришел выпимши? Да, принял сто грамм за упокой душ парней. Там половина взвода погибла во время бомбежки. И отказаться было нельзя. Но я с собой принес целых две фляги и спирта причем. А пить его в одну харю, у меня харя треснет. Так что, ты там не бурчи и меня с собой не сравнивай.

– Так это… По грамульке?– расплылся в улыбке рядовой.

– Вечером, после ужина. Потерпите. Жарища же стоит. Я вон сто грамм всего принял и сразу развезло. А если мы тут начнем сейчас, то хрен выйдем и ехать как?– отмел его предложение старшина.– Вечером, Степа, на ночь. Чтобы спалось и чтобы к утру выветрилось. И губу прибери, что ты в самом деле?

– Да я ничего,– скуксился Сафронов, поднимаясь и хватаясь за свой велосипед.

– Тогда за мной марш. Пока эти сволочи опять не налетели,– скомандовал старшина.

А вот ехать им практически и не пришлось. Дорога оказалась настолько заполнена, что впору было и велосипеды бросив, перемещаться рядом с ней по местности очень для них не приспособленной. К военным, спешащим в сторону границы, добавились гражданские, уходящие в тыл. Пропускная способность трассы не позволяла этим двум встречным потокам мирно сосуществовать и военные, пользуясь преимуществом, гнали гражданских на обочины, безжалостно вышвыривая их в эти пресловутые "складки местности".

Сразу же после окончания зимней кампании, правительство Страны Советов, радея о вновь приобретенных территориях, всячески способствовало переселению сюда населения из других регионов страны. И люди приехали, заняв брошенные предыдущими хозяевами земли. И теперь они уходили, понимая, что вернувшись, те предъявят им претензии и уйти все равно придется… если отпустят.

Гужевой в основном транспорт беженцев вынужден был дорогу освободить и пережидать поток военный в окрестных лесах довольно болотистых и для телег труднопроходимых. С этой же проблемой столкнулись и велосипедисты, уткнувшись в первое же озерцо, примыкающее к дороге и больше похожее на болото. В этом месте оно еще и на трассу выплеснулось, добавив проблему военным дорожникам и, саперы решили ее просто. Соорудив настил из бревен, длиной метров в пятьдесят и танки теперь грызли его траками с остервенением, воя двигателями. Беженцы проложили вокруг болотца обходную тропу, взявшись кое-где за топоры и по ней колдобистой и топкой, медленно огибали препятствие, волочась со своим скарбом. Многие тащили с собой домашнюю скотину, привязав ее к телегам и, это добавляло столько экзотики, неудобств и дополнительного шума, что старшина не рискнул провести бойцов по этой дороге жизни, втиснувшись между прущим гужевым транспортом.

– Переждем, может, товарищ старшина? К вечеру всяко рассосется встречное движение, тогда и нагоним потерянное время,– высказал здравое вполне предложение Черпак.

– Оно конечно так, но торчать вот здесь тоже не самая замечательная идея. Давай левее попробуем обойти все это вавилонское столпотворение лесом, а там посмотрим,– принял решение старшина и повел бойцов в обход. Однако тут же и пожалел об этом через сто метров. Путь преградило уже не озерцо, а полноценное болото, чавкающее под ногами и смердяшее сероводородом. Оно заставило группу огибать его, уклоняясь еще левее, а в итоге развернуло их в обратном направлении, так что еще через пару сотен метров старшина плюнул и отказался от своей идеи обхода, скомандовав: – Привал,– а потом сидел, курил и думал, как из этой скверной ситуации выползти:

– Эх, местного бы кого-то привлечь. Может быть, тут вообще есть проходы, только мы про них не знаем. Сверху за нами смешно, наверное, наблюдать. Тычемся тут, как слепые котята,– со вздохом поделился он своими соображениями с сержантом.

– Где его взять, местного? Вон из тех? Так они сами тут недавно поселились и места эти знают не лучше нашего. Нам бы на ту сторону дороги перебраться – правую. Там суше вроде бы.

– Да один хрен, что там, что здесь,– махнул рукой старшина.– Леха, сгоняй к дороге, разведай, может, рассосалось там или встали уже?– сибиряк сбегал быстро и, вернувшись, сообщил, что техника прошла тяжелая и теперь прет колесная:

– Это надолго, конца им не видно. Может и наш полк тут шурует сейчас?

– Может. Соскучился?– взглянул на него мрачно старшина.

– У меня там земляки,– неопределенно ответил рядовой.

– Тогда встань на обочине, растопырься, может, узнает кто из них и все, нет проблемы,– предложил ему старшина.

– Как это растопыриться?– не понял Иванов.

– Раком,– отрезал старшина, обидев парня так своим ответом, что тот даже засопел, отвернувшись.

– Разводи костер, комарье уже зажрало,– и не подумал извиняться старшина, пребывая в скверном расположении духа и рядовой огрызнулся: – Так сидим, потому что в болотине.

– А где тут не болотина?– взглянул на него старшина с укором.

– Ближе к дороге. А на той стороне вообще поле колхозное. Нам бы туда перебраться, товарищ старшина, и справа попытаться прорваться?– Иванов понял, что обижаться бесполезно и опять озвучил сержантское предложение,– нужно влиться в поток встречный и выскочить из него на ту сторону,– развил он свою мысль.– Там и пехота прет пехом. Вполне можем сманеврировать.

– Пошли,– встал на ноги старшина и, затоптав окурок, первым увел свой велосипед в сторону трассы. И здесь им повезло, если так можно назвать очередной налет вражеской авиации, одним своим появлением очистившей грунтовку, разбитую траками танкового корпуса. Эскадрилья штукасов прошла на бреющем, поливая разбегающихся людей из пулеметов и залегшие велосипедисты, по команде старшины пересекли дорогу опустевшую, сразу же после пролета немцев. Сволочи эти, однако, развернувшись, прошлись еще раз в обратном направлении, но группа к тому времени уже залегла на противоположной стороне, правда, в поле и была замечена сверху одним из пилотов, уделившим ей свое персональное внимание. Прошелся прямо над ними, расходуя боезапас и, старшина дернулся, услышав над головой свист пуль. Вжался в землю, прикрыв инстинктивно голову руками и, услышал рядом пару ударов чем-то тяжелым по металлу и болезненный вскрик кого-то из бойцов. Самолеты скрылись за кромкой леса и старшина сел, оглядываясь.

– Кого зацепило?– спросил он осипшим от волнения голосом и, не услышав ответа, переспросил:

– Черпак, Сафронов, Иванов?

– Я.– Я.– Я,– отозвались три голоса и старшина, облегченно вздохнув, опять задал первый вопрос:

– Кто, кричал?– Дак у меня по велику попало, ну и он ногу крылом царапнул,– откликнулся Иванов.

– Ну, это перетерпишь, а что с велосипедом?– обеспокоился старшина целостностью трофейной техники.

– Седлуху пробило, остальное в порядке,– доложил Иванов.

– Отделались легким испугом,– подвел итог старшина.– Подъем. Вперед к лесу,– лес, на правой стороне, действительно оказался более сухим, но и людьми заполнен по этой причине интенсивнее. Группа, сходу в него влетев, сразу же нарвалась на стадо крупного рогатого скота, которое так же гнали в тыл колхозники. Пастухов было пятеро, все верхом, а поголовье такое, что старшина даже растерялся, пытаясь сориентироваться в нем, прущем казалось, что со всех сторон.

Коровы выскакивали неожиданно из-за деревьев с выпученными от ужаса глазами и группа вынуждена была прижаться к сосне, отгородившись от стада велосипедами.

– Затопчут нахрен и не заметят,– пробормотал Сафронов, подобравший увесистую дубину полутораметровой длины и отпихивающий ей от себя животных. Появившемуся пастуху на лошаде он же и крикнул, пытаясь доораться до него сквозь мычание паническое перепуганных коров.

– Эй, парень, долго нам тут еще под елкой торчать?– пастух его вряд ли услышал, но и без слов, очевидно, понял, что у него спрашивают, прижавшиеся к дереву военные и вывернув кобылу прямо к ним, крикнул, проносясь мимо:

– Это последние.

– Ну, слава Богу,– отозвался старшина, в следующую секунду отшатываясь от выскочившего прямо на них рогатого монстра с кольцом в ноздрях. Монстр – бугай стадный, мотнул головой, ткнулся мордой в дубину, подставленную Сафроновым, мыкнул утробно и, развернувшись, как танк на месте, ушел вслед за поголовьем любимым, напугав личный состав до дрожи коленной, пожалуй, не меньше чем авианалет, только что пережитый.

– Чисто Зубр. В холке метра два,– дрожащим голосом поделился своими впечатлениями Сафронов.

– Пустили бы его заместо КВ на финнов, он бы их до самых Хельсинков догнал,– поддакнул ему Иванов и тоже голосом не самым мужественным.

– А Ёся где?– вспомнил о своей собственности Сафронов.– Ёся, Ёся,– позвал он и, не увидев пса, явно огорчился этим обстоятельством.– Затоптали пса.

– А я его вообще после дороги уже не помню,– огорчил его еще больше Черпак.

– Погиб пес смертью храбрых,– предположил старшина, оглядываясь.– Все, кончилось стадо. Почапали, братцы. Чего стоять? А вон и твой лохматый заявился,– обрадовал он Сафронова, первым заметив, выскочившего к ним Ёську. Пес прыгал вокруг, ставшими его стаей, людей и визжал от радости, что нашел их.

– Говорил же я тебе, что хрен он от тебя отвяжется теперь,– напомнил старшина, обрадовавшемуся Сафронову, присевшему рядом с Ёськой и гладящему его по голове.

– Умница,– нахваливал, тот пса и Ёська млел от счастья.

– Расцелуйтесь еще,– посоветовал ему старшина, двигаясь вслед за стадом и перешагивая через коровьи лепешки, проворчал,– Весь лес загадили, заразы. Нужно правее забирать, где они не перлись,– однако, правее опять уткнулись в топкие места и пришлось вернуться на коровьи следы, ведущие в то самое светлое будущее, к которому они всей группой стремились уже неделю и которое никак не наступало.

Все же до вечера группе старшины удалось преодолеть еще километров десять, по его прикидкам и скомандовав: – Привал,– он хоть и несколько мрачно, но высказал вполне оптимистичное мнение:

– Более-менее. Треть пути прошли. Если в таком темпе будем двигаться, то еще пару дней и мы в Выборге.

– Тридцатое сегодня июня кажется. Кто помнит?– спросил сержант, распаковывая поклажу и расстилая плащ-палатку.

– Ну, я помню, тридцатое. А что?– ответил Сафронов, также возясь со своим имуществом.

– День рождения у меня сегодня, мужики. Двадцать шесть стукнуло,– сообщил всем сержант.

– Поздравляем, вот повезло же тебе, Яков, родиться именно сегодня. Как знал, что встречать будешь его на чистом воздухе, в компании исключительно мужской и что найдется у них пара литров спирта на этот случай,– пошутил старшина, под одобрительные улыбки Иванова с Сафроновым и смущенную Черпака.

– Пьянка намечается по этому поводу,– потер ладони Сафронов и принялся копаться в своей поклаже, готовясь к мероприятию, отталкивая, сующего в нее нос Ёську.

– Отметим, конечно,– не стал возражать старшина,– но в меру. По сто грамм и все.

– Че там пить-то, сто грамм? Это как вон тому бугаю дробина,– попробовал пробить заранее запрет Сафронов и получил такую тираду от старшины в ответ, что сержант опять пожалел, что записать нечем, а Ёська брызнул в лес и целый час потом, нос свой не высовывал.

– Так бы сразу и сказали,– проворчал Сафронов и за праздничным ужином молча проглотил свою порцию спирта, зажевав его курятиной. И даже, когда смягчившись, старшина разрешил принять еще по сто граммов, не очень-то этому обстоятельству и обрадовался, пожав только плечами неопределенно, выпил и опять засопел, удивив своим молчанием весь остальной личный состав.

– Обиделся что ли,– спросил его старшина,– а, Степа?

– Чего это?– взглянул на него рядовой невозмутимо.– Не положено нам. По уставу, товарищ старшина.

– Ах, вон ты чего,– понял его молчаливый демарш старшина.– Дистанционировался. Мол, ты начальник – я дурак. Так что ли?

– Так,– взглянул на него опять рядовой, но уже с некоторым вызовом,– что не прав я скажете?

– Да прав, конечно,– согласился старшина.– С твоей кочки болотой, если на жизнь смотреть.

– А если с вашей?

– С моей чуток иначе. У меня ответственность не только за себя, но и за тебя оглоеда и по тому же уставу, и по совести. Так что ты уж потерпи, родной, когда слезешь с моей шеи,– усмехнулся старшина.

– Я, с вашей?– вытаращил на него глаза Сафронов.– Я-то как раз наоборот думал.

– Не правильно думал, Степа. Вот скажи ты мне, если сейчас из лесу патруль военный выскочит и станет вопросы задавать, то, что ты станешь делать?

– Что? Так вы же старший здесь и ответите за всех,– произнес, не задумываясь Сафронов.

– А если они меня арестуют, засомневавшись в правдивости моих слов, то, что ты станешь делать?– задал следующий вопрос старшина.

– Если арестуют, тогда и думать стану, а чего заранее пургу гнать,– ответил рядовой, опять особенно не задумавшись

.– Вот видишь, ты спрятался за моей спиной. Не такой уж и широкой. У тебя, Степа, по сравнению со мной, есть преимущество… Тебе есть на кого валить, если что. На меня. Я твоя броня и отмазка. Так что сел ты на мою шею плотно и еще погонять норовишь, чтобы я вез и не взбрыкивал. Вольницу тут тебе разрешил. Гуляй рванина… Хрен вот тебе,– закончил старшина.

– Да уж,– поскреб озадаченно за ухом Сафронов,– впору прощение просить мне у вас, Алексей Павлович. Так выходит. Вы, ежели что, за меня поплатитесь. А я вроде как тот бугай, тупой?

– Почему как?– рассмеялся старшина.– Хрен с тобой, уболтал, наливай, Леха, еще по сто грамм и отбой. Завтра подниму рано. Дежурим по очереди.

Первым старшина и отсидел до полуночи, подняв Иванова и укладываясь на нагретое им место, посоветовал:

– Ты, Леха, если что увидишь подозрительное, буди, не стесняйся. Только не пали в белый свет, как в копейку, навроде Степана. Здесь не хутор. Гражданские опять же шляются. Подстрелишь еще кого-нибудь, будешь потом казниться всю оставшуюся жизнь.

– Хорошо, товарищ старшина. А если этот… ну, Морозов подкрадется?

– Тоже буди. Давно не виделись,– пошутил мрачно старшина.– Узнаешь если его в потемках, то стреляй, не раздумывая. Подкрасться ему не позволяй. Зарежет или шею свернет в две секунды,– старшина отвернулся от рядового и тот залег в обнимку с автоматом, чутко прислушиваясь к окружающей среде. Перспектива получить ножом по шее или ее же получить свернутой, так впечатлила Иванова, что сон у него пропал мгновенно, а адреналин в крови зашкалил, заставив сердце стучать так громко, что он даже поморщился, досадуя на самого себя.

Иванов и разбудил старшину час спустя, теребя нетерпеливо за плече и шипя ему в ухо:

– Товарищ старшина, Алексей Павлович.

– Что?– разлепил глаза старшина.

– Ползает кто-то рядом,– свистящим шепотом сообщил рядовой.

– С чего ты взял, что ползает? Может, показалось все же?

– Нет, точно. Ёся встрепенулся и вон за те кусты умотал, а там пару раз взвизгнул. Точно, Морозов этот тут ошивается.

– Морозов!– гаркнул старшина во весь голос, будя спящих.– Ты здесь, кукушонок? Чего молчишь, оглодыш?

– Здесь,– донеслось вдруг из леса в ответ.

– Чего надо, придурок?– крикнул опять старшина.

– Нож отцовский верни и вали со своими архаровцами хоть в Сибирь,– прозвучало в ответ.

– Иди, возьми!– крикнул старшина, заводясь.

– Щас,– ответил Морозов,– когда ты один останешься, тогда и приду. Рядовых передушу по одному и приду,– пообещал он самоуверенно.– Оставьте нож на лежбище утром и тогда никого не трону, кроме тезки-сибирячка. Этому я все равно шею сверну за батю.

– Вот гад,– задергался Иванов,– я же ему сказал давеча, что это я Авдеича убил.

– Эй, Морозов, он тебе соврал. Не он это. Это я твоего папаню завалил,– крикнул старшина, решив успокоить парня.

– Тогда пусть они уходят, а с тобой мы разберемся, как мужчина с мужчиной,– проорал в ответ Морозов, явно стервенея.

– Да хоть сейчас,– психанул старшина, вставая на колени.

– Жду и, нож не забудь, сволочь!– поднял градус злобы в голосе Морозов.

– Иду,– вскочил на ноги старшина и оттолкнул, вставшего на пути Иванова.

– Товарищ старшина, нужно всем пойти и расстрелять гада из четырех автоматов,– заблажил сибиряк.

– Ты меня за кого принимаешь, тезка?– прихватил его за грудки старшина.– Я что, похож на суку? Сам разберусь,– и крикнул во все горло:

– Эй, Морозов.

– Что?– немедленно отозвался тот.

– Сходимся один на один. Мои не вмешиваются. Пусть Бог решает, кому жить, а кому загнуться в этом лесу.

– На ножах?– спросил Морозов деловито.

– Хоть на оглоблях,– рявкнул в ответ старшина.

– Тогда на ножах. Побожись, что твои не увяжутся следом,– поставил условия Морозов.

– Вот те крест,– крикнул в ответ старшина, перекрестившись и, цикнул на подчиненных:

– Сидеть здесь и не дергаться. Если жив останусь, то крикну. Если он меня кончит, то делайте потом что хотите.

– Алексей Павлович…– начал было сержант Черпак, очевидно, намереваясь вразумить старшину, но тот швырнул ему ремень, сняв с него ножны с ножом булатным и молча ушел в сторону Морозова.

Глава 2

Двигаясь осторожно и чутко прислушиваясь, старшина прошел метров пятьдесят и вышел на поляну. Замерев на ее краю, не такой уж и обширной, он позвал:

– Ты здесь, Морозов?

– Жду,– колыхнулась еловая ветвь на другом краю полянки, метрах в двадцати.

– Стволы в сторону,– предложил старшина.

– Давай, на счет три,– согласился Морозов, начав тут же отсчет.– Раз, два, три,– и честно отшвырнул от себя что-то темное.

Старшина тоже вынул из сапога ТТ и швырнув его в траву, спросил:

– Помолился, крысеныш?

– А ты?– ответил Морозов зло.

– Само собой. Пусть Он рассудит.

– Он рассудит, как надо,– уверил его Морозов.

– Я и не сомневаюсь, Леха,– сделал к нему первый шаг старшина, сжимая в кулаке его же бывший нож.

– И я,– шагнул на встречу Морозов.– Я тебя, скобаря, без ножа бы, одними голыми руками придушил,– нервно выкрикнул он при этом, сверкнув лезвием в лунном свете.

– Вижу,– сделал еще один шаг старшина.

– Нож у тебя мой фамильный, поэтому ты опаснее с ним стал,– признался Морозов,– обмылок мелкий,– и прыгнул, в два шага преодолев разделяющее поединщиков расстояние. Нож при этом в лунном свете замелькал, перебрасываемый из руки в руку и старшина едва успел уклониться от лезвия, поднырнув и откатившись в сторону. При этом ему удалось, достать ногу противника и Морозов взвыл, не сдерживая эмоций: – Сука! Сучара!– орал он, кружась вокруг, вскочившего на ноги старшины, пытаясь достать его с разных рук и разными махами, демонстрируя навыки в ножевом бое. Второй раз старшина зацепил ему кисть левой руки и прыти Морозов сразу убавил, прикусив губу от боли.

Пошел крадучись вокруг него, делая ложные выпады и выбирая момент для нападения – последнего. Глаза его, с расширенными от боли зрачками, увеличились и глядели с чернотой потусторонней, пугая и завораживая. Старшина, стараясь не глядеть в эти безумством расширенные глаза, внимательно следил за их хозяином и ждал, стараясь не попасться на ложные выпады и держа нож жалом вперед, прямо перед собой. Ножевого боя он не знал. И как всякий дилетант, понимал, что сейчас он не на своем поле, где шансы его невелики, но принужденный обстоятельствами к этой схватке, присутствия духа не терял, надеясь на русское "Авось" и на Бога. Повторяя про себя.– "Господи, буди милостив мне грешному". А Морозов опять сделал ложный выпад, но дернувшегося старшину тут же и достал ударом в грудь. Нож ткнул старшину с такой силой, что у него сбилось дыхание, и он нанес ответный удар в живот, почувствовав сопротивление тела и выдернув нож, отскочил от зашатавшегося и согнувшегося диверсанта.

Машинально потерев место удара и, нащупав дырку в гимнастерке, удивился, что жив, чувствуя, как кровь течет по ребрам и уже намокают от нее галифе. Что-то помешало лезвию и оно, скользнув по препятствию, ушло в сторону, пропоров кожу и достаточно видать глубоко. Старшина мотнул головой и, сунув руку под гимнастерку, нащупал нательный крест, смявшийся от удару в дугу.

– Спасибо, Господи,– прошептал он, прижимая локтем гимнастерку к порезу и вздрагивая от охватившего его озноба. А противник все еще стоял, согнувшись и старшина сделал шаг в его сторону, опасаясь, что это своеобразная хитрость и Морозов еще способен нанести ему удар последний. Но тот, поднял голову и оскалясь, попытался что-то сказать. Что-то злое, беспощадное и окончательно уличающее хотелось ему выплеснуть из себя вместе с вытекающей из брюшины кровью.

Только сил у него на это не хватило и стоять тоже. Ноги самопроизвольно подкосились, роняя тело в траву с мятыми и вытоптанными ромашками, а старшина понял… это все. Поединок закончился. Противник не способен сопротивляться, и испускает, скорее всего, дух. Поэтому подошел ближе и прислушался к уткнувшемуся лицом в траву телу. Тело еще жило и хрипло дышало, не желая принимать смерть преждевременную. Его трясло и очевидно из последних сил, повернув лицо, Морозов прошептал довольно внятно:

– Будь все проклято.

– Дурак,– ответил старшина,– умираешь и проклятьями сыпешь. Покайся, придурок.

– Перед тобой?– прошипел в ответ Морозов.

– Перед Богом, дурак.

– Не в чем мне каяться перед ним,– нашел в себе силы сложить совсем уж длинную фразу умирающий, и притих, едва слышно похрипывая.

– Дураком прожил, дураком и умираешь,– безжалостно заклеймил его старшина.

– Если бы мой нож был у меня. Я тебя на лоскуты бы порезал,– ответил Морозов и попытался подняться, зарычав зверем. Но на этом силы его иссякли, и он упал снова лицом в траву.

– Умер что ли?– спросил его старшина и, не услышав ответа, сделал еще шаг к телу, склоняясь над ним. Дыхания он не услышал и, повернувшись, ушел с оскверненной убийством поляны.

К месту ночлега вышел, едва волоча ноги, метров за десять крикнув:

– Это я, мужики,– и вся троица, кинулась к нему на встречу, поняв по тяжелому дыханию и бледному в свете Луны лицу, что "отец-командир" ранен.

– Кончил я гаденыша,– простонал старшина, опускаясь на колени и, попросил:

– Помогите снять гимнастерку. Зацепил лезвием. До ребер достал.

– Перевязаться нужно,– засуетился личный состав, оказывая ему помощь. И уже через полчаса старшина сидел, привалясь спиной к березке, замотанный как египетская мумия и с удовольствием перекуривал.

– Вам тоже необходимо принять сабачью терапию. Рекомендую,– рядом пристроившийся Черпак, помахал раненной рукой, демонстрируя результат.

– Меда нет, сметаны нет, и пса теперь тоже нет. Свернул шею Ёське Морозов. Наткнулся я на труп его, когда к полянке шел. За измену покарал пса.

– Падла,– угрюмо отозвался Сафронов.– Точно сдох гад?

– Пойди, проверь. Я пульс не щупал,– ответил старшина и Сафронов, ушел с автоматом в сторону поляны. Вернулся через пол часа и присев, молча закурил.

– И что?– нарушил молчание Черпак.

– Морозов дохлый валяется. Вот, наган милицейский нашел и ваш ТТ, товарищ старшина,– выложил стволы Сафронов.– И Ёся тоже умер. Утром похороню,– старшина, молча взял пистолет, молча сунул его в сидор и, поморщившись, сказал: – В баньку бы сейчас или в речушку на крайняк. Кровь аж до сапог успела дотечь.

– Шрам этот теперь на всю жизнь вам память. Повезло, что вскользь лезвие прошло. А помыться, конечно, в баньке хорошо бы,– поддержал разговор Черпак, щурясь на первые лучи восходящего солнца, блеснувшие между стволами деревьев.– Первое июля.

– Десятый день войны, а будто уже год прошел,– подсчитал Иванов.

– Другая жизнь началась девять дней назад у нас с вами… У всей страны другая,– заметил старшина.– Время событиями наполнилось, вот и кажется, что год. А где-нибудь в Африке, какой-нибудь негр ничего такого не замечает. Мотыжит свои кокосы на плантациях и кажется ему, что ничего не изменилось. Эх, орлы. Может, вздремнем еще пару часиков? Не дал ведь выспаться придурок этот,– оглядел притихших бойцов старшина.

– Какой там сон…– ответил за всех Сафронов.– Пойду я, Ёсю похороню.

– А я прилягу все же,– как можно более беспечным тоном заявил старшина,– покемарю пару часиков,– и бойцы переглянулись с пониманием. "Не хочет слабость показать". А у старшины кружилась голова, и пересохло во рту.– "Не хватало еще мне тут разболеться",– подумал он и осторожно прилег на плащ-палатку, брошенную поверх наломанного елового лапника. И сам удивился, что глаза у него сразу заслипались, и он провалился в сон, как в яму. Проснулся сам, никто его не будил. Выспался. И глаза открыв, вспомнил, прежде всего, о ночной схватке. Вспомнил и испугался до коленной дрожи. Будто еще ничего не было и только предстояло.– "Это я после выпитого спирта таким лихим был, а сейчас похмелье наступило",– подумал старшина и, приподняв голову, удивился. Лежал он все на том же лапнике, но накрытый сверху шинелью и более того, над ним был сооружен полог из еще пары плащ-палаток, так что солнечные лучи, просвечиваясь через них, не позволяли определить который час.

Старшина взглянул на свои наручные часы и не поверил глазам, они показывали десять часов:

– Ничего себе пару часиков покемарил. Все пять получается,– попенял он сам себя и попытался сесть, охнув при этом от резкой боли и рухнув обратно. Шок закончился и, теперь ощущение было такое, будто вчера его не полоснули слегка ножом, а разрубили пополам шашкой. Полежав минут пять и, оклемавшись, старшина повторил попытку, стараясь не потревожить бинты и вцепившись руками в ткань плащ-палатки. С трудом ему удалось сесть, почти уперевшись в наброшенную на распорки еще одну и когда голова кружиться перестала, дернул ее, срывая с жиденьких кольев. Открывшаяся перед ним картинка старшине не понравилась своим безлюдьем и он, скрипя зубами от боли, покрутил головой, убеждаясь, что сидит в лесу один и, никого рядом больше нет.

– Бросили и ушли?– спросил сам себя старшина и хмыкнул недоверчиво в ответ:

– Эй,– крикнул он.– Есть кто?– ответом ему было молчание и старшина, незатейливо выматерившись, дотянулся до корявой ветки и с ее помощью поднялся на ноги. Солнце склонялось к горизонту и совсем не в той стороне – на западе:

– Это сколько же я тогда проспал? Весь день выходит и к ночи дело,– старшина попробовал сделать первый шаг, опираясь на корявый посох и это ему удалось, наполнив сердце радостью. И тут он увидел лежащие на земле велосипеды. Все четыре. "Пешком что ли ушли, мать иху?"– пришла в голову мысль нелепая, которую он тут же отмел. "А где их носит тогда и всех сразу?"– пришла в голову мысль, более разумная и старшина поковылял к велосипедам, лежащим в травке, на краю этой облюбованной ими вчера проплешины.

– Проснулись, товарищ старшина?– услышал он голос Иванова у себя за спиной и, повернув к нему слегка корпус, остальное добрал экономно шеей, чтобы взглянуть.

– Что за бардак?– задал он сразу вопрос, возмущенно.– Где вы шляетесь? Мать вашу.

– Здесь все, рядом – в двух шагах. Потревожить разговорами опасались, ну и отошли слегка. Караулим по очереди здесь. Сейчас моя очередь,– доложил Иванов и крикнул радостно:

– Мужики, старшина оклемался и матерится уже,– появившиеся Сафронов с Черпаком, дружно поздоровались и, старшине стало совестно, что он о них подумал плохо.

– Кушать хотите? Мы супешник такой вкуснющий сварганили из копчатины, пальчики оближете,– тем временем проявлял заботу Иванов и старшина, почувствовав зверский голод, кивнул.

– Порядок. Раз есть хотите, значит, на поправку дело,– тоном бывалого человека констатировал Черпак, подставляя старшине свое плече.– Давайте, Алексей Павлович, хватайтесь, мы вас мигом доставим,– и не успел старшина рот раскрыть, чтобы отказаться, как с другой стороны его подхватил Сафронов и через минуту уже парни опускали его на соседней полянке у костерка на лежанку из, все того же лапника и прикрытого все той же тканью защитного цвета.

– Да належался я уже, все бока болят,– отказался старшина прилечь и тут же ему соорудили вполне приличное кресло из пары коряг и все того же лапника, застелив его шинелью.

– Орлы,– вынужден был признать старшина, и спросил, принимая из рук Сафронова котелок с супом: – Почему не разбудили?

– Так это…– Иванов взглянул на него виновато.– Не смогли сначала, а потом решили, что пусть спится, сколько влезет, раз такое дело. А Черпак сказал, что сон вообще лучшее лекарство после спирта. Вот и…

– Понятно,– старшина попробовал суп, и вкус ему понравился. Поэтому, не чинясь, принялся хлебать его с хлебом, мыча от удовольствия. А когда насытился и попросил закурить, то свернув цигарку, поблагодарил всех сразу и глубокомысленно изрек:

– Прав Черпак. Сон лекарство номер один, но не после спирта, а перед ним. Покемарил пятнадцать часов и сразу чувствуешь себя как огурчик.

– Какие пятнадцать? Вы вторые сутки здесь пошли, как прилегли "слегка прикемарить",– сообщил ему Черпак и старшина, недоверчиво на него взглянув, перевел взгляд на свои часы. И только сейчас заметил, что точмех без завода встал и продолжал показывать все то же время пробуждения.– И какое сегодня число?– спросил он недоверчиво.

– Второе, как положено,– Черпак смотрел на него совершенно серьезно, и старшина спросил уже без недоверия: – А время?

– Двадцать два сорок шесть,– назвал точное время сержант, и старшина подвел на своих часах стрелки, перед тем как их завести.

– Это я почти сорок часов продрых, выходит,– подсчитал он.– И главное дело, пролетели как минута. Закрыл глаза и открыл сразу. И ни в сортир, ни попить, ни покурить ни разу за это время не захотелось. Чудеса.

– А еще вы в это время спорили с Морозовым этим о смысле жизни, товарищ старшина, и все время его дураком называли.

– Да ну,– не поверил опять старшина, никогда прежде в разговорах во сне не замеченный никем из близких.– Что все сорок часов бубнил?

– Нет, только в самом начале, когда мы все там еще были.

– И что я такого молол? Херню пади нес?

– Да ничего такого особенного. Сказали ему, что ответит перед Богом и все крест свой нательный поминали. Мы глянули, а он у вас искореженный. В него вроде как нож у Морозова ткнулся и соскользнул. Вот вы все о Промысле ему и долбили минут пять. А потом притихли, ну мы, чтобы не мешать, прикрыли вас слегка и рядом на полянке этой костерок соорудили. А потом вы спите и спите… Ну и решили что сон на пользу, раз спится.

– Крест. Крест действительно удар принял. Каб не он, то похоронили бы меня еще вчера,– старшина осторожно вытащил искореженный жалом ножа алюминиевый крестик и, не стесняясь подчиненных, приложился к нему губами, а затем убрал его обратно так же бережно.

– Такой маленький…– прошептал у него из-за спины Иванов.– У меня тоже есть, только медный. А пуля от него может отрикошетить?

– Может, Леха,– улыбнулся старшина,– и даже снаряд.

– Шутите. А я думаю, что снаряд как-то мимо пролетит и осколки мимо. Бог-то, он же все может?

– Ты разве не комсомолец?– взглянул на него старшина удивленно.

– Хотел, да не успел. Комсорг все стыдил. Как увидит в бане крест, так и прицепится. Я даже снимать перед помывкой стал. Такой въедливый попался. А как увидал, что снял крест, вроде как, так совсем проходу давать не стал. Загонит в Ленинскую комнату и давай про всяко разно трындеть. У всех время личное, а я его слушаю, сижу. Ну и написал заявление месяц назад вокурат, чтобы отвязался,– сконфуженным голосом признался Леха, переместившись опять к костерку и вороша в нем уголья.

– А послать не пробовал?– спросил его Черпак и, Леха взглянув на него мельком, ответил:

– Как послать? Он же сержант, навроде тебя. Сам понимаешь… не тронь дерьмо – вонять не будет. Что я дурак, посылать?

– А сейчас носишь крест-то?– спросил Сафронов дрогнувшим голосом.

– Ношу. Вот,– Леха расстегнул ворот гимнастерки и выпростал крестик на черном шнуре.– Родители крестили, с тех пор и не снимал. Истерся весь. Тут уж и Спасителя не видно почти и надпись с обратной стороны не видать,– продемонстрировал Иванов крестик, покрутив его перед склонившимися к нему парнями.

– А у меня нет никакого,– вздохнул завистливо Сафронов,– и в комсомол я вступил своевременно. Радовался, помню, когда значок с членским билетом выдали.

– А чего тогда не носишь значок-то?– спросил его Черпак.

– Так на сборы же призвали и дома на костюме остался. У меня же их не сто штук. А здесь не выдали. А ты чего без значка? Тоже забыл?

– Не было никогда. Я в комсомоле не состоял, Степка. Хотел, не приняли. Судимость же у меня есть, как вот у Павловича,– признался Черпак.

– Да это мы давно подозревали. И за что?

– А после армии сразу, завалили в ресторан, отметить это дело, ну и после погулять вышли всей компанией. Я и не помню все в деталях, отчетливо. Сцепились с кем-то. Драка получилась. И тех, кто потом убежать не смог, повязали само собой. Год дали,– коротко поведал сержант.

– Ага, а гонору-то, будто рецидивист в Законе,– рассмеялся Сафронов.– По фене чешет, пальцы гнет, чисто урка знатный.

– Какая феня, Сафрон? Ты ее слышал когда-нибудь? Настоящую, ты вообще хрен поймешь. Там такие словообороты, что впору переводчика рядом иметь, чтобы понять, как с немецкого или французского. Вот хоть у Павловича спроси.

– Точно,– подтвердил его слова Алексей Павлович,– веками формировался сленг этот. Чтобы только свои понимали. Шифровались. Но усваивается быстро. Только сейчас в тюрьмах и лагерях все больше людей обычных сидит, так что феня не востребована. Так, слегка чешут на ней для понтов, типа сидельцы.

– А с настоящими ворами вам приходилось встречаться, Алексей Павлович?– тема явно увлекла Сафронова.

– Приходилось. Они особняком всегда держались и норовили под себя остальных подмять. Работать им, по их законам, нельзя и много чего еще западло, как они говорят.

– А как же администрация тюремная к ним, если работать не желают?

– По-разному. В карцер сажают, а эти хитрят… на работы выходят, но волынят. Уклоняются, короче. Бегут при первой же возможности. Это вообще считается у них первое дело – смыться из-под стражи. Жизнь вольная – вот главное. Семью заводить, тоже западло. Вяжет потому что и воли лишает. Вор должен воровать и воровством кормиться.

– О как. Так вымрут же тогда воры, в конце концов,– пришел к выводу Сафронов.

– Переживаешь за их поголовье?– рассмеялся старшина.– Не боись, на твой век хватит и, поэтому за карманами своими в транспорте следи внимательно. Щипачи там еще долго не переведутся.

– Милиция хреново работает. Сажает невиновных, таких как Яшка, а настоящие преступники на свободе болтаются,– сделал вывод Сафронов.

– Милиции, конечно, можно претензии высказать, но главная причина, Степан, не в них, а в сущности людей. Всегда были среди них воры. Во все времена, при любых властях. И в Библии не зря заповедь есть "Не укради". А Библии этой уже почти 2-е тысячи лет. Это Новому Завету. А Ветхому и еще больше. Так и там уже эта есть заповедь. Всегда люди воровали. Потому что легкость видимая, приобретения материальных ценностей, привлекала. А войны, Степа, что это? Тоже воровство, но расширенное до государственных возможностей. И организованное государствами. Тоже ведь имущество идут чужое присваивать. Так что, Степа, прежде чем милицию винить, ты себе в душу загляни и столько там всего обнаружишь, что диву станешь даваться. Воровского, я имею в виду. На мыслях себя завистливых обязательно поймаешь. А зависть – первая причина для воровства. У него есть, а у тебя нет. И если возможность появляется присвоить чужое, то не многие от нее силы имеют отказаться.

– Так если ничье валяется, а нужда есть. Тогда как?– возразил Сафронов.

– Бывает всяко. Но я не про валяющееся бесхозно говорю, а конкретно чье-то. А уж облапошить ближнего – это вообще дело святое. У нас даже поговорка есть.– "Дураков учат". А кто такие эти дураки? Простаки, которым свое имущество сохранить ума не хватает. Доверчивость и наивность дуростью названа. И еще у нас говорят,– "Простота – хуже воровства". А почему? Простотой тут глупость, недомыслие названы и имеется в виду, что человек сам себе вреда этим больше наносит, чем, если бы его обворовали. И другим он вред своей глупостью может нанести больше, чем воровством. Лучше бы воровал. Конечно, мудрость в этом есть, но воровство поставлено на второе место, а ведь в заповедях о глупцах ничего не сказано. Там нет такой заповеди "Не глупи, не будь прост". А почему? Потому что люди бывают глупы и вины их в этом нет. Беда это. А вот воровство всегда осознанно и чаще всего воруют те, кто себя простаками уж точно не считают.

– А зачем тогда милиция, если люди такие?

– Милиция – чтобы страх имели. Страх наказания воров сдерживает. И заповедь в Библии для этого же. Предупреждает, что наказание и на Том Свете за нарушение ее будет. Стимулирует к неворовству. А Государства Законы свои внутренние тоже ведь вынуждены выпускать в ответ на действия населения. Учитывают, каков Человек. Если бы все были честными, не ворами и жили бы по Заповедям Божьим, то и законы бы не понадобились уголовные. Были бы только правила всякие, регулирующие. Типа железнодорожных и автомобильных. Без них никак.

– А вот я на одной лекции слышал. Приезжал к нам лектор и, всем велено было посетить. Так вот он говорил, что воровство – это родимое пятно капитализма и что пока строим Коммунизм, мы это пятно напрочь выведем. Все станут получать по потребностям и, тогда не будет причин воровать. Это как?

– Этого я и сам не понимаю. Агитацию эту про Коммунизм. Деньги мечтают отменить и, каждый станет по совести брать только необходимое в специальных местах распределительных. Сказка красивая, по-моему. Разные потребности у людей и уравнять их запросы невозможно. Значит, потребуется жесткая система контроля за распределением благ общества, чтобы брали в меру установленную. А система контроля потребует систему контролеров над этой системой, чтобы не пользовались преимуществами контрольными. И такая пирамида получается, что просто и верхушки ее не видно. И получится не Коммунизм, а Тюрьма. Там ведь как раз такая система уравнительная уже и есть.

– А я думал, что потихоньку Государство это станет вводить. Сначала хлебом обеспечит, солью и прочими необходимыми продуктами. Потом все это станет таким дешевым, что и воровать никто не станет. А потом во всем так станет. Всякие услуги подешевеют, и люди привыкнут жить честно,– задумчиво произнес Сафронов, которого явно вопросы эти волновали не меньше, чем любого советского человека.

– Именно так и говорят, что например, проезд в общественном транспорте станет бесплатным, а уже у нас обучение в учебных заведениях бесплатное и медицинское обслуживание тоже. Это, мол, путь к Коммунизму. Трудно сейчас предположить, куда придем в результате, но идея людям нравится. Хотят Рай на Земле, хоть ты тресни,– улыбнулся старшина.

– А плохо разве, если и здесь на Земле люди станут жить хорошо, а не только после смерти?

– Ничего плохого в этом нет. Только коммунисты ведь Бога не признают и загробную жизнь тоже. А люди вообще от обезьяны произошли, так они учат сейчас в школах бесплатных. А это ложь. А на лжи нельзя построить Рай.

– Значит, нужно совместить коммунистов с христианством. И тогда полный порядок будет. Христиане о душе будут радеть, а коммунисты о теле. А вместе получится замечательный результат,– предложил выход Сафронов.

– Степан, я тебе совет хочу дать, как чуток уже поживший. Ты никому эту идею больше не озвучивай. Здесь-то все свои и понятливые. А можешь нарваться и огрести по полной. Коммунисты нынешние, рассматривают христиан, как своих противников злейших и, пользуясь властью полученной, их всячески притесняют. Закрываются монастыри, храмы. Церковь отделена от Государства и школа от церкви – законодательно. Одним из первых декретов Советской власти. Так что никакого коммуно-христианства быть не может. Это две противоположности. Нетерпимые. Поверь мне, Степан, что будет лучше промолчать, если спросят твое мнение по этому вопросу. Прикинься простаком. У нас ведь еще и так говорят, что «Дураку Закон не писан» и «спроса с Дурака нет». Будь умным дурачком, не лезь на рожон. Время такое.

– Да я понимаю, что время и не лезу ко всякому с разговорами. Это здесь я с вами разговорился. Свои потому что. А чтобы я стал вот так же со всяким… С кем ни попадя…

– Вот и правильно. А время покажет, что там получится. Живы будем – увидим.

– А вот Церковь, чего же она не борется с насильством? Священников в ГУЛАГ сажают, храмы закрывают, она помалкивает?– полез вовсе уж в дебри взаимоотношений Церкви и Государства Сафронов.

– Сопротивляется, в меру сил, раз еще не все храмы закрыли – это во-первых, Степа. А во-вторых, Церковь – это все в ней люди. И поэтому ты спросил, почему народ оцерковленый не сопротивляется? Так ведь по сути-то? Так. А не сопротивляется потому, что ему давно уже мозги набекрень свихнули. И не большевики начали. Еще при царях. Сначала приняли законы в Государстве царском еще, по которым превратили священников в чиновников на окладах жалования. И стали многие из них не о прихожанах думать, а о жаловании. Священник раньше-то зависел от прихожан. Кормился от них. С кружки пожертвований. А когда перестал, то и плевать многим из них стало на людей. О мощне стали думать и радеть. Зажирели. А каков поп – таков и приход. Слыхал? Вот и расплачиваются теперь по грехам своим.

У них тысяча лет было, после крещения, чтобы авторитет свой укреплять и они этот срок не использовали, выходит, в полной мере. Оторвались от народа, превратившись в касту привилегированную и, народ им ответил взаимностью. Относись к людям так, как ты хочешь, чтобы они относились к тебе. Забыли священники этот главный принцип христианский, а он их в первую очередь касается. Теперь несут крест мученический. Истинные, расплачиваются за зажравшихся. Потому что те-то быстро приспособились к новым властям. Расстриглись, ново-обновленческую Церковь выдумали, за кордон сбежали многие от паствы неблагодарной и не любимой. А прежде при царе, кто на Руси после помещика жил припеваючи в деревне – ПОП. Народ не слепой, поэтому и нет радения за длинногривых особенного. Гонят большевики и хрен-то с ними. Монастыри взять хоть прежние, ведь до отмены крепостного права у них даже свои крепостные крестьяне были в собственности. Так и назывались – монастырские. И что на волю их отпускали, если кто-то жертвовал людей им? Вот уж хрен. Гнобили почище помещиков. Монастырь таким образом превращался в коллективного помещика – рабовладельца. Поэтому и монастыри эти большевики закрывают повсеместно и ни кто грудью на их защиту не встает. Ты бы встал, если бы твои предки горбатились на них? Плюнул бы, да еще и позлорадствовал. Сами выходит себе на голову камни собирали.

– Сами виноваты? А Бог-то куда смотрит? Почему ума не добавил, коль им своего не хватило?

– Вот, в корень спросил,– усмехнулся старшина.– Потому что Бог людям дает по чаяниям их. И вот, что чаяли, то и имеем. Хотели Рай на Земле построить, стройте и даже прорабами обеспечил с идеями райскими. Большевиками. А священники, которые безмозгло жили, видать не считали так-то. Чаяли что-то другое. Может, хотелось им в массе своей уйти из-под опеки Государства и вернуться к пастве. Вот, пожалуйста, и получили. Отделены. Теперь уже не чиновники в рясах службу служат в оставшихся храмах. И Патриаршество восстановили при большевиках. А при царях было отменено. И народ, глядишь, к ним переменит свое отношение. Испытание им Господь послал по грехам их. Смогут понять и пронести этот крест, значит, снова купола засияют золотом над Россией. А нет, так и о чем говорить?

– Так, а вы же говорили, что ничего не происходит без воли Божьей на Земле. Значит, это Он и при царе и потом за все отвечает. Раз ни один волос не падает без Него,– Сафронов, ухмыльнулся, решив, что вот сейчас-то он точно загнал старшину в угол.

– Это все не так просто, как ты думаешь, Степа. Бог все создал и все вертится изначально по его Воле. Отсюда и выражение это про волос. Потому что не было бы Бога и выпадать было бы нечему. А вот в рамках дозволенных Бог волю человеческую уважает и не лезет как милиционер со свистком. Понятно?

– А че не лезет? Иногда свистнуть бывает в самый раз,– рассмеялся Сафронов, заражая всех этим весельем,– А Он, выходит, пустил все на самотек?

– Нет, не пустил. И "свистит", бывает. Когда уж вовсе людей несет черте куда,– рассмеялся вместе со всеми старшина.– Вот меня понесло, с Морозовым схлестнуться и Бог помог. Ведь если руку на сердце положить, то куда мне с таким обломом натасканным и тягаться-то. Однако полез.

– Жалеете?– спросил Черпак.

– Глупо сожалеть о том, чего не поправить. И там так все сложилось, что и выбора мне Морозов не оставил.

– А чего он там орал вам?– спросил Иванов.

– Да чего ему орать-то оставалось? Оскорблял, само собой. Хватит об этом, парни. Что вокруг делается? Вы хоть выползали из лесу за прошедшие сутки?

– А как же. На разведку сходили. На дороге стало вольготнее. Основные прошли войска. А тут рядом хутор брошенный хозяевами есть. Километрах в двух, но в сторону от дороги получается. Стоит пустой, двери и окна заколочены. Мы с Черпаком и соваться не стали. Обошли вокруг, на огороде редиски с луком надергали и все. Дом пятистенок. Видать еще финны строили.

– А банька там есть?– загорелся старшина.

– Есть.

– И чего тогда сидим? У меня даже пятки зачесались от предвкушения. Гаси костер и собирай монатки,– принялся распоряжаться старшина.

– А вы как, сил хватит дойти?– не поверил своим ушам Черпак.

– Не боись, Яша. Ради баньки я на четвереньках готов ползти. Вы только слегка помогите с поклажей. А за драндулет этот, я как за костыль удержусь. Не сомневайся.

Глава 3

Хуторок лесной напомнил бойцам предыдущее пристанище и Сафронов произнес, то, что у всех ассоциировалось с этой похожестью:

– Не застрять бы нам здесь на долго. Вдруг, тоже выморочное место окажется,– суеверно поплевав через левое плече, он первым и вкатился на брошенное хозяевами подворье.

– Комсомолец называется. Суеверный, как моя бабушка,– вкатился следом Черпак, с велосипедом загруженным сверх всякой меры. По собственной инициативе навьючив на него все имущество старшины, сержант уже давно сожалел об этом порыве, с завистью поглядывая на едущих практически налегке бойцов. С облегчением выдохнув, он поставил свой велосипед позади сафроновского.

– Не суеверный, а предусмотрительный, раз Бог есть, значит и нечистая сила тоже. А поплюешся и на душе спокойнее,– огрызнулся Сафронов.

– Быстро же ты, Степа, уверовал,– удивился сержант, помогая старшине с парковкой.

– Доказательства больно уж весомые. Тут надо быть совсем без мозгов, чтобы упираться в материализм голимый,– ответил Степан, явно со снисходительными нотками в голосе,– обязательно крест раздобуду теперь и носить стану.

– И побольше, побольше размером, Степа. Чтобы целиком закрывал,– у Черпака явно было отличное настроение и готов он был им поделиться со всеми на свете. С Сафроновым в том числе.

– А, шути, давай,– не обиделся совершенно тот.– Алексей Павлович, где нынче крестик можно приобрести?

– В лавке церковной, при любом действующем храме. В Выборге не знаю есть ли такие. Из него ведь все население финны эвакуировали после подписания мира, и заселялся город потом переселенцами. Вряд ли власти стали храмы специально открывать для них.

– Потерплю до Ленинграда. Там ведь не все еще прикрыли?

– Не все. На Петроградской Владимирский собор функционирует и при Невской Лавре тоже.

– А как потом? Купил и одел? Или какой-то обряд специальный нужно пройти?– прицепился опять к старшине Сафронов.

– Если крещен, то одел и все. Но ты ведь отступился от Христа, а стало быть – отступник, сын блудный. Так что тебе, конечно же, нужно к священнику подойти. Если по настоящему вернуться решил в лоно матери Церкви.

– Это как?

– Обыкновенно. Подходишь к батюшке. Три раза о землю бьешься, пылью волосенки посыпаешь и каешься во всех грехах,– начал старшина, слегка преувеличив.

– Три раза всего?– уточнил Сафронов таким серьезным тоном, что старшина рассмеялся, не выдержав:

– Пошутил я про "землю". Просто подойди, поговори. Он тебя благословит. От Бога ему такая благодать дана по сану его. А коль благословление получишь, то будет потом у тебя, Степа, все как надо и плеваться суеверно забудешь. Потому что сила нечистая от тебя будет сама прятаться.

– Эх,– воспрянул духом Степан,– чего тогда телимся тут? Леха, что ты как будто весь день не у костра просидел, а по болотам тащился? Баньку растапливаем и ужин готовим. Чур, я баней занялся.

– Да ради Бога,– отозвался Леха.– Мне все равно.

– Шевелись, братцы,– завелся Сафронов, распахивая двери баньки и выпуская оттуда черного как смоль кота.

– Фу ты, нечистая сила,– непроизвольно отскочил он в сторону, но кот попался компанейский и мявкнул, так жалобно, что рядовой тут же сердиться на него перестал и присев, принялся гладить по шерстке, приговаривая:

– Киса, киса. Бросили тебя здесь злые люди. Проголодался? Сейчас мы тебя покормим мяском,– и тут же выполнил обещание, сунув коту такой кусмень мяса, что у того аж шерсть дыбом встала от радости. И уволок он этот кусок счастья куда-то под баню, урча от наслаждения. В этот день его уже и не увидели во дворе. Выполз с лоснящейся мордашкой только на следующее утро.

А Сафронова будто подменили, носился как заведенный, подгоняя остальных и, даже старшина эту перемену заметив, удивился. Самый главный разгильдяй на глазах превратился в самого образцового солдата.

– Ну, ты Степа, прямо как с цепи сорвался,– не выдержал первым Черпак, которого Сафронов привлек к наполнению водой емкостей в баньке, сам занявшись растопкой печурки.

– Натаскал что ли?– пропустил мимо ушей его замечание Степан.

– Да. Посмотри сам.

– Верю, когда проверю,– сунул нос в кадушку Сафронов.– Молодец, Яков Самуилович. Теперь сползай на верх и глянь, там, на чердачке баньки наверняка веники березовые запасены у хозяев. Выбери парочку попушистее. Или ты не любитель попариться?

– Да где бы я успел? У нас ванная есть,– признался Черпак.

– Ва-а-анна. Сравнил тоже. Ванная, Яша, для старушек придумана и для буржуев недорезанных. От нее для здоровья никакого проку. То ли дело парилка с веничком. После нее ощущение такое будто заново на свет родился,– принялся расхваливать преимущества бани с паром Сафронов.

– Да что ты меня агитируешь? Полез уже,– Черпак пошурудил на чердачке и вернулся с четырьмя вениками. Двумя березовыми и двумя дубовыми.

– Во, глянь, Степаша, чего я там надыбал,– продемонстрировал он добычу.

– Красота,– похвалил его Сафронов,– теперь налей вон в тот ушат водички горячей из бака и залей веники. Пусть распарятся. Тогда у них дух и пушистось появляются. Давай, давай, шевелись,– поторопил он сержанта, подбрасывая полешек в топку.– Эх, попарю я тебя сегодня, Яша. Внукам будешь рассказывать,– пообещал он.

– Делать мне больше не хрен будет в старости,– буркнул Черпак, наливая в ушат воду ковшом.

– Конечно, будешь. Потому что в старости так уже не попаришься, как я тебя сегодня пропарю. Сразу дуба врежешь в старости, ежели так. Всю оставшуюся жизнь вспоминать будешь,– пообещал Степан и, взглянув на обеспокоенное лицо Якова, захохотал так заразительно, что и тот не выдержав, загыкал вместе с ним.

– Что за веселье?– заглянул в предбанник старшина,– Кочегарите?

– Через полчаса милости прошу,– улыбнулся ему Сафронов.– Помещеньице маловато, так что сначала вы с Лехой, а потом уж мы с Яшкой. Тем более что он тут слезно меня умолял пропарить его до костей.

– До костей это только вам с Лехой можно, а мы с Павловичем почти инвалиды,– на всякий случай напомнил ему Черпак.

– Аккуратность гарантирую,– подмигнул ему Сафронов.– Как там Леха? Нашел чего у хозяев в заначках?

– Картошка в погребе прошлогодняя, ну и на грядках кой-чего собрал. Варит. Спрашивал, пора ли мыться. Не терпится парню. Спросил, чего вы там возитесь так долго.

– Долго? Коль невтерпеж пущай хоть сейчас бежит, только вода еще не согрелась, как следует. А так вполне может пока посидеть, погреться. Тут – рядом с домом, товарищ старшина, озерцо есть с мостками. В двух шагах. После парилки в самый раз окунуться. Все продумано здесь. Даже калитка есть в сторону озера. Видать хозяева ныряли.

– А Леха самовар раскочегарил хозяйский и заварку нашел у них же в запасах. Так что посидим сегодня по-домашнему, почаевничаем,– сообщил приятную новость старшина.

– Быстро видать уезжали, коль самовар забыли,– сделал вывод Сафронов.

– Вообще да, собирались спешно. Главное дело, даже образа в Красном углу не собрали. Обычно это первым делом.

– Да ну…– удивился Сафронов и ушел в избу взглянуть.

– Задолбал он меня, Алексей Павлович,– пожаловался старшине Черпак,– будто бес вселился в Сафрона. Что это с ним?

– Спроси чего попроще. Сам диву даюсь,– пожал плечами старшина.– Может не бес все же? Может наоборот?

– Бог что ли?– взглянул на него иронично сержант.

– А что? Дух Божий. В молитве же просим, чтобы посетил и вселился. Ничего же зловредного Степан не делает. Так что, если и вселилось что, то не злобное. И уж точно не бес.

– Да про беса я так к слову разговорно сказал. Но какой-то он стал не такой. Язвить перестал.

– Тебе прежний больше по душе был? Который, с подковырками вечными?

– К тому я уже привык. А к этому опять приноравливаться приходится. Не знаешь, чего от него ждать,– высказался сержант, поглядывая в сторону крыльца.

– А мне теперешний – в самый раз. Задолбался я вас растаскивать на сборах этих весь месяц. Как кошка с собакой вечно сцепитесь,– вспомнил старшина.

– Во… идет, радостный,– прошептал Яшка.– Нашел что-то там у хозяев полезное, наверное.

– Товарищ старшина, Алексей Павлович, я крестик нашел за ломпадкой,– продемонстрировал распятие на ладони Сафронов. Рука у него при этом заметно тряслась.– Можно я его надену? Или чужой и нельзя?

– Да одевай, раз нашел,– старшина повертел крестик, разглядывая его с обеих сторон.– Новый. Не ношенный. Все видно и прочесть можно вполне. Считай, что Бог послал, и не заморачивайся, носи на здоровье.

– Спасибо, вот уж свезло,– расцвел Сафронов и, не откладывая на потом, принялся вдевать в отверстие на крестике шнурок.

– Вот, там целый моток лежал,– пояснил он.– А из какого металла крестик, Алексей Павлович? Вроде на алюминий, как у вас, не похож и не медный точно.

– Серебро, наверное,– пригляделся к кресту старшина.

– Серебро!– ахнул Сафронов, расцветая еще больше от переполнявшего его душу счастья.

– Ну, не золото – это точно. Золото рыжее, а тут сизость присутствует. Серебро. А что еще может быть? Не железный же. Не изготовляют их из железа вроде как у нас в России. Это немцы свои кресты наградные из железа штампуют. Экономят драгметаллы. А у нас нет.

– Красота,– принялся разглядывать крестик Сафронов и нацепив его на шею, с жалостью взглянул на Черпака.

– Один ты у нас без креста остался.

– Так и не крещенный я. У нас семья с иудейскими традициями, так что и не стоял вопрос об этом, когда я родился,– признался Яшка.

– А что у вас носят по этой традиции?– заинтересовался Степан.

– Звезду Давида носят. Но это не обязательно, как у христиан крест.

– И как же ты теперь? Один раз уже ранен и по башке сколь уж раз попало,– запереживал Сафронов.

– Я, конечно, дико извиняюсь, и не хочу тут градус вашей веры понижать, но крест, Степа, тебя тоже бессмертным не сделает. Чему быть – того не миновать,– попробовал опустить Сафронова с неба на землю Черпак.

– Завидуешь,– понял Степан, с жалостью такой это слово произнеся, что Черпак только рукой в ответ махнул.

– А окрестить никак нельзя Черпака в полевых условиях, Алексей Павлович?– пробило Сафронова все в том же направлении.

– Нет. Батюшка нужен для проведения обряда,– ответил старшина.– А главное дело – свободная воля обращающегося ко Христу. А Яков Самуилович, я так понимаю, из семьи с иудейской традицией и не особенно к Христу обратиться расположен.

– Нет, не особенно. Не вижу смысла нарушать семейную традицию. Родственники не поймут или поймут не правильно,– подтвердил его слова Яков.

– Ну и хрен с тобой, живи нехристем,– сразу помрачнел Сафронов.

– Да ты, Степ, на него не серчай. Его личное это дело. Конституция гарантирует свободу совести,– попробовал утешить его старшина и Сафронов, глянув на Черпака, уже не так мрачно, поставил условие:

– Убьют если тебя, Яшка, сам себе могилу копать будешь, на меня не рассчитывай.

– Хорошо. Договорились. Сам вырою,– принял шутку Черпак.– Только с чего ты взял, что меня теперь непременно убить должны?

– Чувствую я, что открытый ты со всех сторон, как пугало на огороде и защиты у тебя нет совсем никакой. Даже звезду Давида по традициям своим иудейским не носишь. Вот что ты за человек такой легкомысленный?

– Зато ты теперь такой глубокомысленный стал, что на нас обоих с лихвой,– рассмеялся Яшка.– Я, если что, то за тобой прятаться стану. Ты же закрытый теперь спереди.

– Да мне жалко что ли?– великодушие поперло из Сафронова пополам с жалостью.– Только пули, они ведь с любой стороны прилететь могут. Эх, Яша,– Степан взглянул на Черпака как на обреченного и тому на самом деле стало не по себе.

– Отвали, Степка, от меня со своими дешевыми приколами. Обойдусь как нибудь. Поглядим еще кто первым в деревянный макинтош нырнет. По всем законам подлости, твоя очередь. Я свою норму уже перевыполнил. Бог не фраер,– психанул сержант.

– Давай, давай теперь выдумывай отмазки. Закон подлости приплел. Эх, Яша. Какой-то ты озабоченный в последнее время,– вздохнул Сафронов и покачал сокрушенно головой, как человек поживший и умудренный над расшалившимся не в меру ребенком.

– Вот зараза,– не нашелся, что сказать Черпак и ушел в избу от греха подальше.

– Зря он туда,– шепнул доверительно старшине Степан,– крестик там только один был. Я внимательно все проверил. И все равно не крещеный ведь.

– Ты бы от него отцепился, а Степ. В другую ведь крайность впал. То грыз его, поедом, то теперь в жалости к нему растекся. Не нормально это. И прав он. Крест нас неуязвимыми не делает вообще-то. Бессмертными, как Яков сказал. Ты ведь начнешь лезть теперь дуриком грудью на танки. А есть поговорка по этому поводу – на Бога надейся, да сам не плошай. И Яшка может не сплоховать, а вот ты слишком понадеявшись и получишь как раз пулю или осколок. Так что прав он где-то,– высказал свое мнение старшина.

– А я верю, что крест защитит, даже и от танка,– уперся Степан,– вот как вас давеча.

– Ну, веруй, коль нравится. Пусть будет тебе по Вере твоей,– решил не спорить с ним старшина.– Помоги бинты снять. Пойду, погреюсь.

– Есть,– обрадовался Сафронов, появившейся возможности сделать благое дело,– сейчас водичкой теплой промочу, Павлович, чтобы коросты не драть и пойдешь ты у нас пробу снимать.

А потом, раскручивая бинты в заскорузлых пятнах кровавых, цокал языком, сматывая их и добравшись до витков последних, предупредил: – Потерпи, Павлович, я конечно, аккуратно буду стараться и вроде все промокли, но все же....– и снял последние, удивленно присвистнув:

– Фьють. И собачья терапия не нужна. Вот что значит крест носить. А вы мне "не плошай, не плошай". Чего тут плошать, когда вон уже зарубцевалось, будто неделю назад порезали.

– Да ты что…– не поверил старшина, пытаясь разглядеть порез.– Ты глянь-ка. И впрямь. Это потому что сразу повязку наложили. Вот оно и срослось скоренько. Пошел я париться,– старшина захлопнул за собой дверь в парилку и плеснул первый ковш на нагревшиеся камни. А Сафронов собрал бинты и, швырнув их в печь, глубокомысленно произнес:

– Вот так. И кто прав? Я.

После баньки, поужинав, долго чаевничали у сопящего самовара и уже вовсе в потемках, Леха запалил пару свечей, которые нашел у хозяев на кухне. Завесив окна подручными средствами, он снова присел к столу и мечтательно произнес:

– Вот так бывало, и дома сиживали после баньки. Маманя блинов напечет, папаня сахара наколет и сидим, шмыргаем. Я, верите нет, мог десяток кружек чая выпить под это дело.

– А что десять всего? Почему не одиннадцать?– серьезным тоном спросил его Черпак.

– Что я лошадь что ли?– понял его Иванов и первым залился смехом.

– И вот чего людям мирно не живется? Чего эти Правители вечно народы воевать гонят?– просмеявшись, над шуткой бородатой, спросил Сафронов, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Работа у них такая, Степа,– ответил ему старшина,– Гонять нашего брата, чтобы жизнь медом не казалась.

– Шутите все. Работа. А если серьезно?

– Если серьезно, то очень длинно получится. Я уже говорил, что такие люди во все времена на Земле. В страстях и норовят хапнуть чужое. Разбойные души – дело обыкновенное. Вот Государства на этом и играют. Правители. Войны – это ведь грабеж узаконенный. А люди еще и размножаются очень быстро и, места на Земле начинает не хватать. За территории начинают воевать. Раньше – за более комфортные для проживания, теперь – за любые. Жизненным пространством называют. А у России пока такой проблемы нет, зато у соседей, кого ни возьми эта проблема самая насущная. Вот они на наши территории губы и раскатывают. Давно уже. И двести лет назад и сто, и теперь.

– Так может нарезать им всем по паре десятин в Сибири и пусть притихнут лет на пятьсот,– нашел выход Сафронов.

– Они не согласны по паре десятин, Степа. Они хотят вообще от нас все эти территории очистить, а Сибирь в придачу, как приз получить,– усмехнулся старшина.

– А вот так я не согласен. Да пошли они в пень. Ишь привереды. Я им по две десятины… Хрен тогда им,– посуровел Степан.– Вот и воюем во все века поэтому. У них проблема с перенаселенностью, а мы ее решаем, по мере сил убавляя население в числе,– опять усмехнулся старшина.

– И в эту войну тоже убавим слегка, чтобы лет на сто угомонились,– поддержал его мысль Сафронов.

– Лет на сто вряд ли угомонятся. Это как нужно их тогда поубавить численно?– потер подбородок старшина.

– А может вообще их изничтожить напрочь, чтобы и следа не осталось? Да заселить нашими людьми всю эту Европу выпендристую?– пришла в голову мысль Сафронову, как ему показалось замечательная.

– А ты знаешь, я как-то думал об этом и пришел к выводу, что было уже так. Заселили. Но быстро зеселенцы забыли, что они заселились и полезли опять же на нас. Ты посмотри на немцев, французов, англичан. Чем они от нас отличаются? Такие же, на первый взгляд. Языки другие, а морды такие же бледнолицые. У нас в России, в СССР теперь, штук двести народов проживают и говорят на разных языках. Столько, наверное, в Европе нет стран даже. Можем, конечно, перебить опять всю Европу и заселить. Только это не выход. Пройдет сто, двести лет и опять перенаселенность заставит их воевать с нами.

– Так не давать им образовывать свои отдельные государства, а чтобы не перенаселяли, разрешать им осваивать Сибирь. И тогда зачем им воевать?– никак не мог понять геополитики Сафронов.

– Тебя бы советникам к товарищу Сталину,– вздохнул старшина устало.– Пора спать, хлопцы. И что-то расслабились мы сегодня. Сидим, будто и войны нет. Забыли, что бывает, когда вот так безоглядно расслабляются люди? Приходят злые дядьки с ножами и поголовье уменьшают. Иванов, заступаешь первым, как самый глазастый. И по установленному ранее графику. Меня можно не тревожить. Я сегодня добрый, но спросонья, могу и застрелить на хрен. Пошли осваивать хозяйский сеновал. В избе душно и клопы наверняка есть.

Эта ночь, такая же короткая, как и предыдущие, ничем не запомнилась старшине Баранову и выспался он в этот раз полноценно. Проснулся опять сам ровно в шесть часов. Глаза сами открылись, и сон ушел, будто организм отдохнувший прогнал сонливость в одно мгновение. Прислушавшись к своим ощущениям, старшина с удовлетворением отметил, что порез ведет себя вполне прилично. Чешется местами, как при выздоровлении положено, а остальной уже проголодался и направлял мысли в этом направлении.

– Подъем,– известил спящих бойцов старшина, встав и направившись к спуску. Рядовой Иванов и сержант Черпак, зашевелились, шурша сеном и, старшина подбодрил их очередной командой.– Выходи строиться на зарядку. Форма одежды – раз. Часы, трусы, противогаз.

Во дворе старшину встретил улыбающийся Сафронов, сидящий на скамейке у баньки, с котом на коленях.

– Доброе утро, Алексей Павлович. Как спалось на новом месте? Как самочувствие?– поприветствовал он начальство.

– Твоими молитвами,– отшутился старшина.

– Моими? Да я и не знаю ни одной,– засмущался Сафронов.

– Это как же так? Крест носишь, а ни одной молитвы не знаешь? Даже "Отче наш"?

– И её. Кроме "Господи помилуй", ничего в голову не приходит. А вы много их наизусть знаете?– с надеждой жаждущего, взглянул Степан на старшину.

– Ну, пару тройку знаю. "Отче наш", само собой, Господню молитву, Честному кресту, Богородице дева Радуйся, ну и еще несколько,– перечислил старшина.

– А записать можете? Я бы заучил, товарищ старшина. У меня всегда память была хорошей. Я в школе рабочей молодежи когда учился, то все стишки на память легко запоминал и сейчас все помню. Вот, например Маяковского.– "Я волком бы выгрыз бюрократизм. Манда ты, почтения нет. К любым чертям с матерями катись…– начал Сафронов декламацию, но старшина его перебил:

– Кто там у Маяковского Манда, который потом к чертям с матерями катись?

– Бюрократизм. Ну, чиновник такой,– махнул пренебрежительно рукой Сафронов,– запишите?

– Уговорил. Пока "Отче наш". Когда ее вызубришь, тогда следующую получишь.

– Вот спасибо, вот выручили. А то верно ведь, крест есть, а как с Богом разговаривать не знаю,– заулыбался Степан.

– С Богом ты можешь не обязательно по молитвам писаным общаться. Свою сугубую можешь молитву творить. От сердца если, то Он услышит и воздаст,– старшине было чудно ощущать себя наставником в христианстве. Впервые в жизни ему пришлось в такой ситуации оказаться, и чувствовал он себя при этом несколько неловко. Так будто теперь отвечает перед кем-то за этого человека и, боясь сказать, что-то не правильно.

– А если я не так ляпну что? Если разгневается Господь за сугубость эту? Давайте лучше проверенные людьми. От себя я подумаю,– рассудил тем временем Сафронов, не ведая, что разогнал и сомнения старшины по поводу своих способностй наставнических.

–"Господи, на все Воля Твоя",– подумал он и переложил ответственность со своих плеч слабых, человеческих, на Божьи – все сносящие. А вслух все же сказал:

– Господь не гневается из-за слов, сказанных. Он в сердце смотрит. Сердцевидцем Его называют еще. Ты и попросить не успеешь, а Он уже по сердцу поймет каков ты и что нужно тебе прежде всего. По сердцу и получать будешь, Степан.

– А молитвы тогда зачем, если Он такой сердцевидец?– наморщил лоб Степан.

– Молитвы нужны не Ему, а тебе. Они так составлены, что если их произносить, то наступает состояние благодатное. В этом их Сила. Попробуй на ночь "Отче наш" почитать и сразу станет на душе покойно,– объяснил, как мог, старшина.

– Выучу и обязательно попробую,– пообещал Сафронов и старшина тут же и записал ему молитву на листе химическим карандашом, а протягивая, извинился: – Почерк у меня каракульный, так что если какое слово непонятно, то переспроси,– Сафронов лист схватил так поспешно и впился глазами в каракули старшины с таким нетерпением, будто получил письмо от любимой Надюхи. Прочел, ничего переспрашивать, к радости старшины, не счел нужным и зашевелил губами, повторяя мысленно прочитанное. И старшина отошел от него почти на цыпочках, чтобы не мешать процессу запоминания.

Возвращаясь с озерца, он опять прошел мимо Сафронова и тот, видимо ожидавший его появление, вскочил со скамьи и, зачитав выученную молитву вслух, спросил взволнованным голосом:

– Правильно запомнил?

– Правильно,– подтвердил старшина.

– Алексей Павлович, давайте следующую, пожалуйста,– и старшине пришлось записать еще пару молитв, старательно выписывая каждое слово. И Степан опять буквально выхватил у него из рук лист бумаги.

– Чудны дела Твои, Господи,– прошептал старшина, отходя от скамьи, на которую опять присел рядовой. А на сеновале его сумели удивить в это утро Черпак с Ивановым. Эти двое, дрыхли себе, сопя носами, проигнорировав явно его команды, так что он даже растерялся, увидев их спящими.

– Явное падение дисциплины во вверенном мне Родиной подразделении РККА,– пробормотал он и гаркнул: – Подъем!!! Сукины дети!!!

"Сукиных детей" на этот раз подбросило как пружиной и через минуту они уже, подгоняемые старшиной, мчались принимать водные процедуры.

Задерживаться на хуторе старшина причин не видел и после завтрака увел бойцов в сторону дороги на Выборг. Заполненность ее уменьшилась до терпимой и, до обеда группа сумела преодолеть по ней все оставшееся расстояние до Выборга. Попав всего трижды под бомбежки. Удивил старшину опять Сафронов, второй раз за день. По команде "Воздух", при первом появлении авиации противника, он не бросил свое транспортное средство и не бросился в лес, как все прочие члены группы, а неспешно довел велосипед до первого дерева и, прислонив его к нему, присел рядом и принялся сворачивать самокрутку.

– Сафронов – эту команду следует выполнять шустрее,– сделал ему замечание старшина.

– Алексей Павлович, я вас понимаю. Беспокойство ваше, но ежели хорошенько подумать, то на хрена мы этим…– Сафронов кивнул в сторону летящих самолетов…– нужны. Цель мы для них не интересная. Тратить на нас бомбы глупо. Вон там на дороге грузовички – это совсем другое дело,– Сафронов выпустил клуб дыма и попросил Иванова:

– Леха, дай-ка винтарь.

– На. Зачем?– присел рядом с ним Иванов.

– Хочу навыки стрельбы вспомнить. На сборах целый месяц проторчали и ни разу пострелять из винтаря не дали. А винтовка наша Мосина, очень убойная и дальнобойная, если ее содержать в порядке. Леха, ты когда ее последний раз чистил?

– Вчера,– соврал Иванов.

– Я вижу. Эх, не я твой командир, рядовой Иванов. Повезло тебе,– Сафронов загнал патрон в патронник и, пристроив ствол винтовки на багажнике стоящего у дерева велосипеда, прицелился в летящие вдоль шоссе мессеры.

– Упреждение один силуэт и огонь,– пробормотал он, и выстрелил.– Считай, Леха, попадания,– крикнул он азартно, передергивая затвор винтовки.

– А как я пойму, что попадание?

– Задымился гад, значит, попал,– ответил Сафронов и снова выпалил в пролетающие мимо самолеты.

– Есть, попал, дымит гад,– заорал Иванов.– Дай, я тоже стрельну,– принялся он теребить Сафронова за рукав, мешая ему целиться.

– Леха, ты еще успеешь, не мешай. Да не тряси ты меня. Еще парочку подстрелю и тогда стреляй сам хоть до вечера,– ответил Сафронов.

– Это моя винтовка, верни,– обиженным голосом напомнил ему бесспорный факт Иванов.

– Твоя, твоя. Я спорю что ли? Стрельну еще пару раз и забирай.– согласился с ним Сафронов и выстрелил.

– И опять задымился гад,– унылым голосом констатировал Леха, будто у немцев это был последний мессер и ему – рядовому Иванову пострелять по летящим целям уже не судьба.

– Да, на ты свой винтарь, только не гляди на меня волком,– вернул ему винтовку Сафронов и Иванов схватил ее с такой поспешностью, будто боялся, что тот передумает или самолеты исчезнут из поля зрения.