Czytaj książkę: «Недруга»

Глава 1

Когнитивный диссонанс

Можно ли всю жизнь болеть одним человеком? Мечтать, чтобы он исчез из твоей жизни и больше всего бояться этого? Ненавидеть свою зависимость от него и делать все, чтобы она стала еще сильнее? Завидовать его успехам и радоваться им? Злорадствовать, когда ему плохо и расшибаться в лепешку, чтобы ему помочь? Наслаждаться его восхищением тобой и злиться, что он тебе не завидует? Убежать от него в другую жизнь и перечеркнуть ее, чтобы поскорей вернуться?

Нельзя, наверное. Но я этого не знала.

- Понимаете, у нее всегда все лучше, чем у меня! Даже тогда, когда у меня все лучше, чем у нее.

- Поясните.

- Примеров много… С самого детства. Да взять хотя бы музыкальную школу: способности и тяжелый труд достались мне, а слава – ей.

В нашем маленьком городе была только одна музыкальная школа, но ее преподавательский состав отличался высоким уровнем профессионализма: уже несколько выпускников поступили в музучилище, а потом в консерваторию. Многие родители мечтали, чтобы их дети там учились. Это ведь не только всестороннее развитие, получение определенных навыков и гордость за свое чадо, но и его занятость! Кружков и секций у нас тогда работало мало, и дети после школы в основном были предоставлены самим себе.

Только вот отбор в музыкальную школу был крайне суровым: слух, чувство ритма, музыкальная память и многое другое вплоть до анатомических особенностей – все должно было находиться на высоком уровне. Меня приняли сразу, а Ленку отсеяли. Выяснилось, что она обладает пассивным музыкальным слухом: прекрасно слышит, когда кто-то фальшивит, но и сама правильно воспроизвести мелодию не может. У меня же наличие природных данных, необходимых для учебы в детской музыкальной школе, сомнения ни у кого не вызвали. Я ликовала: у меня есть музыкальные способности, а у нее нет!

Но я никак не ожидала, что наличие этих способностей так усложнит мою жизнь. Приняли меня по классу скрипки. Я бы предпочла фортепиано, но там все места давно и прочно были заняты. И начались музыкальные будни: сольфеджио, хор, общее фортепиано и, конечно, специальность. Для меня самым сложным и нелюбимым предметом стало сольфеджио. Кто учился в музыкальной школе, тот меня поймет… Особенно диктанты – это когда преподаватель играет мелодию на фортепиано, а ты должен записать ее нотами. Скрипка продвигалась со скрипом, да простят мне этот каламбур. Единственный предмет, который мне нравился – это общее фортепиано. Но он был только один раз в неделю и шел не 45 минут, как остальные уроки, а всего полчаса.

Учеба в музыкальной школе существенно сократила количество приятных моментов в моей жизни. Раньше после школы мы с Ленкой домой не спешили: там нас ждал неизменный скучный суп на обед, а также уроки и противные домашние обязанности типа мытья посуды и уборки своей комнаты. Куда привлекательнее было, выйдя из школы, первым делом завернуть в расположенную рядом кулинарию, купить там кексы по 16 копеек, или коржики по 8, или что-то одно напополам, если не хватало денег. Иногда везло и на пирожные, но нечасто: их обычно привозили утром, и пока мы учились, наши сограждане успевали все смести.

Блаженно поедая выпечку, мы садились на лавочку возле песочницы во дворе ближайшего к кулинарии дома и вели долгие, неспешные беседы. Сначала обсуждали наши школьные дела, учителей, одноклассников, потом пересказывали друг другу прочитанные книги или просто вслух о чем-нибудь мечтали.

А теперь три или четыре раза в неделю я после школы бежала домой, чтобы успеть до начала занятий в музыкалке переодеться, что-нибудь проглотить, засунуть в футляр скрипку и проехать несколько остановок в переполненном автобусе. Одно меня утешало: я была единственной в нашем классе, кто учился в музыкальной школе, и это знали как одноклассники, так и учителя. Меня уважали и искали со мной дружбы. Это слегка примиряло с потерей былой свободы.

Да, Ленка в музыкальную школу не поступила. Но научиться играть на инструменте ей очень хотелось, и весной она записалась в музыкальную студию при нашем доме культуры. Я снисходительно посмеивалась: студия! Никакого музыкального образования она не дает, так, учит немного бренчать на пианино. Но Ленке и не нужно было от музыки никакого образования, она просто хотела уметь играть на фортепиано и ходила в свою студию почти все лето. Я же тем временем наслаждалась каникулами, забросив скрипку куда подальше. Во второй половине лета мы с родителями, как обычно во время их отпуска, поехали навестить бабушек и дедушек, проживающих в других городах, и вернулись в самом конце августа. Так что с Ленкой после каникул я увиделась только в школе.

И вот четвертый класс. Был урок музыки. Никто к нему серьезно не относился, но прогуливать его, как и остальные предметы, очень не рекомендовалось. Разумеется, в классе было пианино – мы ведь иногда изображали пение, и нужен был аккомпанемент. В этот раз учительница обвела нас взглядом, дежурно сказала, что мы повзрослели и вдруг спросила: «Ребята, а кто умеет играть на фортепиано?».

Я, конечно, могла бы сказать, что умею, но в музыкальной школе уроков общего фортепиано было мало, и я научилась только правильно держать руки, играть бесконечные гаммы с этюдами и совсем мало простеньких пьес. Поэтому я промолчала. Зато не молчала Ленка. Она подняла руку, и учительница попросила ее что-нибудь нам сыграть.

«Сейчас сыграет какую-нибудь во поле березку или калинку», - подумала я. Но, к моему изумлению, Ленка стала играть совсем незнакомую и очень красивую мелодию, причем, обеими руками. Позже я узнала, что это был один из полонезов Баха. Ленка пропустила в нем сложную среднюю часть, и исполнила только основную тему – короткую и яркую.

Весь класс слушал, никто не разговаривал, что было большой редкостью на уроке музыки. Но самое главное было потом, после полонеза. Ленка стала играть мелодии из репертуара известных и популярных в то время групп – «ABBA», «Boney М», а также некоторых итальянцев, сопровождая их несложным аккомпанементом. Класс пришел в восторг: мы ведь заслушивались тогда песнями этих исполнителей! Обменивались кассетами, перезаписывали на бобины, давали и брали слушать пластинки, переписывали и запоминали иностранные тексты. Ленку не хотели отпускать и просили сыграть еще что-нибудь. И она играла.

А после урока благосклонно принимала восторженные отзывы о своем выступлении. Я тенью стояла рядом и не понимала, почему я со своей ШКОЛОЙ оказалась никому не интересной, а она с какой-то студией стала самой популярной девочкой в нашем классе. Все эти мои сольфеджио, гаммы, этюды и даже музыкальная литература остались незамеченными и никому не нужными, а ее непрофессиональная игра произвела фурор.

- Изменились ли ваши с Леной отношения после этого выступления?

- Я думала, она станет ко мне более высокомерной. Но этого не произошло совершенно! И даже наоборот: она стала ко мне более внимательной, что привязало меня к ней еще сильнее.

Не успела я погрузиться в пучину обиды из-за мировой несправедливости происходящего, как Ленка предложила мне сбежать с оставшихся уроков и научить меня так же подбирать мелодии. Я неохотно согласилась. Но стоило мне оказаться возле ее пианино «Ода», как все горестные мысли меня покинули. Ленка показала мне основные трезвучия, на которых строится большинство музыкальных произведений, и потом мы весь год самозабвенно подбирали и исполняли мелодии из любимых песен и кинофильмов. Самое интересное – я знала эти трезвучия, причем, в отличие от Ленки, знала, как они называются: тоника, субдоминанта и доминанта. Но я знала это в теории, нам не показывали, как с их помощью подбирать любые мелодии. А Ленке показала это ее преподавательница в студии; ей гаммы и этюды тоже были не особенно интересны.

- А когда началась ваша дружба?

- Очень давно. В средней группе детского сада, когда нам было по 5 лет.

… Ревели все дети без исключения – кто-то мощно и возмущенно, кто-то тихонько и безнадежно. И так было каждое утро, когда родители или другие родственники приводили детей в группу, а сами уходили. Некоторые, может, и не орали бы, но детская солидарность не оставляла им шанса. Я, разумеется, тоже провожала маму обиженным подвыванием.

Но вот однажды утром к нам в группу привели новую девочку. Никто на нее не обратил особого внимания, и рев продолжался. Бабушка, которая эту девочку привела, сначала растерялась от нашего дружного хора, но воспитательница сказала ей что-то успокоительное, и она ушла. Продолжая реветь, я вдруг почувствовала, что гармония нарушена. Взглянув на новую девочку, я поняла, почему: она не плакала! Просто стояла возле своей кабинки и с любопытством нас разглядывала.

Я тоже перестала плакать и девочка, словно почувствовав родственную душу, подошла ко мне. И с этого момента моя жизнь круто изменилась. Я больше не капризничала, когда меня вели в садик, и не ревела, когда мама, оставив меня у кабинки, уходила на работу. Потому что в садике была Ленка. Нам нравились одни и те игрушки, сказки, книжки, воспитатели и дети. Позже – одни и те же мальчики. Соперничество нам не грозило, потому что и речи быть не могло о том, чтобы с ними дружить. Это же пацаны! И общаться с ними – ниже нашего достоинства. Но некоторые из них нас весьма интересовали.

Ленкина фантазия не знала границ. Единственным человеком, который мог с ней в этом соперничать, была я. Наверное, поэтому две маленькие девочки подружились в средней группе детского сада – две фантазерки, для которых садик стал не наказанием, как для большинства детей, а местом, где можно реализовать фантазии, обсудить свои детские проблемы, выработать стратегию борьбы со злыми воспитательницами, подразнить мальчишек, тихонько вылить молоко с пенками соседу по столу и многое, многое другое.

Каждый день, проведенный с Ленкой, был наполнен радостью, новыми открытиями и ожиданием чего-то волшебного и счастливого. Несколько дней мы с ней во время прогулки на площадке нашего садика тихонько рыли песок за ракетой, уверенные, что прокладываем путь в сказку. Кто из нас это придумал, я уже не помню. А вот про волшебные палочки точно придумала она. Если подобрать на улице какую-нибудь палку, начать ее кормить, одевать, купать, гулять с ней, укладывать спать и рассказывать ей сказки, то она непременно станет волшебной!

И мы обе сразу в это поверили, нашли две сухие коряги и стали за ними ухаживать. Каждая из нас уносила свою палочку домой, кормила ее, купала и укладывала спать, а потом мы встречались на улице и гуляли, укутав свои палки в детские одеяльца, чтобы они не замерзли и не заболели. Эта история длилась довольно долго, но потом мы решили, что злая колдунья заколдовала наши палочки, и они никогда уже не будут волшебными. Нас это не расстроило, потому что начиналось новое приключение, которое тоже захватывало и обещало воплощение в жизнь новой сказки.

Правда, иногда все это счастье омрачалось. Я видела, что к Ленке тянутся и другие дети. Им тоже хотелось с ней дружить. С ней, а не со мной. И воспитательницы ее любили больше, чем остальных детей. Вернее, ругали и наказывали меньше, чем остальных. На детских утренниках ей всегда доставались сольные партии: то она одна пела, хоть и фальшивила, то танцевала, то стихотворение рассказывала. Я же всегда пела в хоре и танцевала в тесном соседстве с другими детьми. Мне очень хотелось хоть в чем-то ее превзойти, но я так и не нашла области, где я была бы лучше, чем Ленка. Вернее, где я могла бы доказать, что лучше, чем она. Потому что я действительно была лучше, просто почему-то никто этого не замечал.

- В школе вы тоже оказались вместе?

- Да, мы жили рядом, поэтому попали в одну школу и в один класс.

Учиться нам обеим не понравилось. Во-первых, читать и писать мы давно уже умели, и было скучно слушать, как учительница это объясняет. Во-вторых, почти на всех уроках слишком много говорили про Ленина, партию и коммунизм, а нам хотелось про сказочные приключения и прекрасных принцев.

Поэтому с первых же дней учебы мы начали практиковать побеги с уроков, и какое-то время это проходило незамеченным, так как детей в классе было много, и учительница еще не всех запомнила. Но вскоре она стала видеть, кто отсутствует на уроке и ставить в журнал «н». Мы легкомысленно отнеслись к тому, что учительница теперь знала наши имена и фамилии и на ее вопрос – почему нас не было на уроке – просто пожимали плечами: да сами не знаем.

Однако после первого родительского собрания побеги пришлось прекратить: родители провели с нами работу. Зато после уроков мы были свободны! Это вам не садик, где после обеда надо идти спать. Вообще этот дневной сон был пыткой, придуманной кем-то очень не любившим детей.

В четвертом классе к нам пришли несколько новых учеников, среди которых был Сережа. Именно таким в своих мечтах я представляла прекрасного принца, который однажды примчится за мной на коне и заберет в свою сказку. Мало того, что Сережа стал самым красивым мальчиком в нашем классе, он еще и оказался отличником! Девчонки шептались о нем на переменах, но при этом делали вид, что он ничем не отличается от остальных мальчишек. И только под большим секретом признавались друг другу в том, что он им нравится.

Я тоже делала вид, что равнодушна к Сереже, и мне стоило это немалых усилий. Я даже боялась выходить к доске: вдруг я нечаянно посмотрю на него так, что он сразу догадается о моих чувствах. А этого ни в коем случае нельзя было допустить! В годы моего детства общественная мораль диктовала, что первый шаг должен сделать исключительно мальчик. Если станет известно о симпатии девочки – над ней будут смеяться и дразнить ее. Я уже такое наблюдала, и очень боялась оказаться той самой девочкой.

В общем, я любила и боялась, что об этом кто-то узнает. Что касается Сережи, то он ни на кого из девчонок не обращал особого внимания, и это меня устраивало, так как давало право мечтать, что он меня тоже любит, просто не решается в этом признаться.

Перед Новым годом Ленка заболела какой-то особенно противной ангиной и уже вторую неделю не ходила в школу. Я возвращалась домой одна. И вот однажды, когда я уже подходила к своему дому, меня догнал Сережа. Я смотрела на него и боялась, что у меня сердце выпрыгнет наружу.

- Слышь, а где твоя подруга? Че она в школу-то не ходит? – небрежно спросил он.

- Она болеет, - прохрипела я, потому что мой голос куда-то пропал.

- А, ну ладно.

И он ушел. А я поняла, что мои мечты мечтами и останутся. Но почему она? Ведь я и красивее, и учусь лучше! В тот день я не пошла ее проведать. Пусть он идет, раз ему так не хватает ее в школе.

- В чем еще, кроме музыки, внешности и успеваемости Вы считали себя лучше, чем она?

- В танцах. Но и здесь случилось та же история, что и с музыкой.

В нашей школе было несколько кружков и один из них – танцевальный. Одно время мы с Ленкой там занимались, но потом бросили это дело, так как подбирать мелодии на фортепиано оказалось куда интереснее, и на танцы времени уже не оставалось. Весной, когда мы заканчивали четвертый класс, наш город обклеили объявлениями о приеме в балетную студию. Мы сразу захотели стать балеринами и отправились во дворец культуры, где шел отбор.

Сколько там было девчонок! Разных возрастов, комплекций, характеров, но объединенных одним желанием – заниматься в этой студии, чтобы стать настоящими балеринами. Отбор производили балетмейстеры – Наталья Павловна и ее муж Валерий Львович. Они приехали из областного центра, где были солистами местного театра оперы и балета. В их честолюбивые планы входило создать в нашем городе свой театр балета.

И вот мы с Ленкой ждем своей очереди, чтобы пройти или не пройти отбор. В балетный класс запускали по несколько девочек и проверяли у них растяжку, выворотность, подъем стопы и музыкальный слух. На некоторых балетмейстерам достаточно было лишь взглянуть, чтобы сразу их отсеять. Как правило, это были девочки с лишним весом. У меня была хорошая растяжка, высокий подъем и, разумеется, отличный слух. Мне сказали, что я принята. А у Ленки проверили только подъем, после чего Наталья Павловна, не утруждая себя деликатностью, вынесла вердикт: «Плохой подъем и толстая задница».

Ленка, конечно, расстроилась. Она сидела на ступеньках возле балетного класса и ревела. Я ее утешала, но в душе радовалась: я все-таки лучше и способнее! И в классе теперь будут знать, что меня приняли, а ее нет, благодаря чему моя популярность возрастет, и Сережа обязательно обратит на меня внимание.

Итак, я стала заниматься в балетной студии. Это оказалось непросто, и многие девочки ушли, не выдержав нагрузки. Я осталась, потому что полюбила балет сразу и навсегда. Мы занимались пять раз в неделю по два-три часа, а в воскресенье – часов пять, а то и больше. Каждое занятие начиналось с упражнений у станка, потом следовали репетиции постановок или разучивание новых партий.

Я продолжала учиться и в музыкальной школе, так что времени у меня ни на что, кроме учебы, не оставалось. Ленка вернулась в танцевальный кружок, и мы с ней общались только в школе, так как после нее я едва успевала сходить на все свои занятия и выучить уроки.

Очень скоро я поняла, что мне не хватает балетной техники, чтобы исполнять сольные партии. Я старалась не пропускать занятия и работала с полной самоотдачей. Но моим потолком были первые линии кордебалета и «Танец маленьких лебедей». Однако я не теряла надежды и продолжала заниматься.

Таким образом, с конца четвертого по седьмой класс я была больна балетом, и внебалетная жизнь меня интересовала мало. С Ленкой мы общались только в школе и в учебное время, потому что на каникулах продолжались занятия в студии, которая теперь называлась театром балета.

Весной, когда мы заканчивали седьмой класс, у нас в школе проходил конкурс художественной самодеятельности. Я к тому времени уже очень хорошо владела скрипкой и собиралась выступить с ней на конкурсе. Меня, правда, немного смущало, что не будет аккомпанемента, но я утешала себя тем, что Паганини вообще играл на одной струне без всякого сопровождения, так неужели я не сыграю на четырех? О том, что между великим скрипачом и мной такая же разница как между океаном и молекулой воды, я старалась не думать. В общем, я была настроена на успех, овации и призовое место. Конечно, куда больше мне бы хотелось проявить свой талант в балетной ипостаси, например, исполнить партию Одиллии с 32 фуэте, но…

Ленка тоже участвовала в этом конкурсе со своим танцевальным кружком. Я даже не спрашивала, что они там будут танцевать, потому что, во-первых, никаких танцев кроме классических не признавала и, во-вторых, считала, что танцевать (кроме балета) могут все, а вот играть на скрипке – только избранные. Для своего выступления я выбрала «Неаполитанскую песенку» Чайковского: она красивая, веселая и прекрасно звучит даже без аккомпанемента.

Наши номера шли в самом конце и, посмотрев, как выступают другие, я еще больше убедилась в том, что у меня нет конкурентов. Вот, наконец, и мой выход. Я почти не волновалась и сыграла все чисто и без запинок. Мне долго хлопали и даже кричали «Браво!». Потом еще кто-то выступал и вот объявили, что на сцене участники танцевальной студии «Пламя».

Вышли три девочки и три мальчика. Ленки среди них не было. Зазвучала музыка, и они стали танцевать какой-то скучный танец под песню о родине. Но вот патриоты под жидкие хлопки зрителей удалились, и ведущий объявил, что сейчас будет еще одно выступление участников студии – танго.

На сцену вышла моя подруга в совершенно нездешнем платье с разрезом и алой розой в волосах, уложенных в какую-то сложную прическу. Ее сопровождал одетый в строгий костюм девятиклассник – тоже участник студии. Зрители были явно заинтригованы. Зазвучала музыка. Я никогда ее раньше не слышала. Сначала нежная и спокойная, потом – словно порыв страсти и после него уже взволнованная... И очень-очень красивая. Танец был технически довольно сложным, но при этом откровенным и завораживающим. Мы тогда еще не знали слов «чувственный» и «сексуальный», но понимали, что в этом танце есть что-то взрослое и запретное.

Лет через десять я снова услышала эту музыку и увидела исполненное под нее танго в фильме «Правдивая ложь». А еще чуть позже – в фильме «Запах женщины», где исполнение этого танго стало самой яркой и известной сценой фильма. Для меня до сих пор загадка: где в советское время преподаватель танцевального кружка достала запись Карлоса Гарделя – аргентинского композитора, написавшего эту музыку?

Конечно, победителями конкурса стали Ленка и ее партнер. Я даже не расстроилась, как, наверное, и остальные участники конкурса, потому что удовольствие от просмотра не оставляло никаких сомнений в объективности выбора победителей.

И вот опять я со своим балетом и бешеными нагрузками осталась в тени, а Ленка, походив в какой-то кружок, прославилась на всю школу! Наверное, если бы я все-таки исполнила 32 фуэте, это заслонило бы ее танго, но я столько крутить не умею, мне не хватает техники. А то, на что хватает – танец маленьких лебедей – одной не станцевать.

Вот и получается, что результат моей огромной работы можно оценить только в театре во время концерта, а ее – куда меньшей! – в обычной школе. При этом меня еще надо умудриться разглядеть в кордебалете и понять, что танец, который я танцую – сложный. А много ли школьников понимает, что балет – это долгие и изматывающие репетиции? Ведь из зрительного зала кажется, что трудные партии только у солистов, а кордебалет – так, живой фон, подтанцовка.

- Неужели Вы ни с кем, кроме Лены, больше не дружили? Ведь у Вас было еще два больших коллектива – в музыкальной школе и на балете.

- Конечно я общалась с другими девчонками. Но все они казались мне скучными и не способными на дерзкую мечту, неординарную мысль или безрассудный поступок. С Ленкой скучно никогда не было, даже если мы просто молчали, находясь рядом. С ней и думать было интересно.

Глава 2

Перипетии женской дружбы

Мое общение с другими девочками было поверхностным. Два раза я проваливалась в более глубокие отношения, и ни к чему хорошему это не привело.

В восьмом классе к нам пришла новенькая, звали ее Даша. Обыкновенная девочка, скромная, застенчивая. Единственное, что было выдающимся в ее внешности – это длинная толстая коса. Дашу посадили за парту к очень яркой личности нашего класса – Вике Антоновой. Вика считала себя королевой и смогла убедить в этом некоторых девочек в нашем классе. И не только в нашем. Ее постоянно окружала свита, куда входили не только девчонки, но и несколько поклонников.

Вика неплохо училась и имела довольно привлекательную внешность. Она была единственной, кто занимал в классе целую парту, поэтому к ней Дашу и подсадили. Первые дни никто на новенькую не обращал внимания, а Вика даже делала это демонстративно. Например, если она приходила первой, то садилась за парту и ставила портфель рядом с собой. В результате Даше приходилось просить ее освободить место. Вика сначала делала вид, что вообще не слышит, что ей говорят, а перед самым звонком нехотя слегка пододвигала портфель к себе.

Но вот Дашу стали потихоньку спрашивать и вызывать к доске. И тут проявилась ее другая выдающаяся особенность: она не просто хорошо училась, но по некоторым предметам знала больше, чем требуется по программе. Например, однажды, не помню – на русском языке или литературе, мы обсуждали картину Федотова «Сватовство майора». Учительница дала нам задание описать эту картину, исходя из наших мыслей о том, что на ней изображено. Большинство из нас решило, что майор давно любит эту девушку и, наконец, решился сделать ей предложение. А она любит другого, поэтому в отчаянии пытается убежать.

И только Даша сказала, что никакой любви здесь нет, и что другое название этой картины – «Поправка обстоятельств». Учительница, сонно слушавшая наши версии про любовь, оживилась и попросила ее прокомментировать картину, исходя из ее второго названия. И Даша объяснила, что майор – дворянин, который разорился или даже проиграл свое состояние – решил поправить свое финансовое положение, женившись на дочери богатого купца и получив за нее большое приданое. А купцу тоже выгоден этот брак, потому что его потомки получат дворянский титул, и сам он станет более уважаемым. Мы слушали ее с огромным интересом, а учительница полностью подтвердила ее слова и поставила ей пятерку.

- Выскочка, - сказала презрительно Вика, когда Даша села на место.

Сказано было достаточно громко, и учительница, услышав это, насмешливо произнесла:

- Антонова, завидуют молча.

Не надо было ей так говорить, потому что этой фразой она окончательно обеспечила Даше врага в лице Вики с ее свитой. Мы недавно всем классом ходили на фильм «Чучело», после чего Вика попыталась провести параллель между главной героиней этого фильма и Дашей и тоже стала называть ее «Чучело». Но прозвище к Даше не прижилось, потому что никто, кроме Вики и ее свиты, ничего против новенькой не имел. Более того – Дашу уважали за эрудицию и понимали, что Вика преследует ее из злости и зависти.

На больших переменах к нам в класс часто приходил один из Викиных поклонников – Вадим. Он был старше нас на два года, и Вика очень им гордилась. Иногда она садилась на парту и демонстративно обнимала Вадима, насмешливо поглядывая на наших мальчишек и победно – на нас, девчонок.

В канун праздника 8 Марта девочкам разрешено было приходить красивыми: допускались распущенные волосы и легкий макияж. И Даша пришла с прической, демонстрирующей всю красоту ее длинных, густых, роскошных волос. Мы подходили к ней и трогали ее волосы, чтобы убедиться, что они настоящие.

На перемене к Вике зашел Вадим и положил на ее парту большую шоколадку. Вика обняла его и спрятала шоколадку в портфель. Вадим собрался уходить, но тут увидел Дашу с ее волосами.

- Ого! Вот это русалка. Ну-ка повернись… Ну надо же – ниже попы!

Он ходил вокруг Даши, и в его глазах было восхищение.

Я наблюдала за Викой и не переставала удивляться тому, как примитивно она себя ведет. Стоит, зеленеет от злости. Я бы наоборот подошла к Даше и восхищалась ее волосами вместе со своим парнем. Этим я бы показала, что могу позволить себе принять чью-то красоту, потому что у меня своей достаточно. Да, у Вики волосики жидкие и неопределенного мышиного цвета, зато яркие синие глаза, красиво очерченные губы и длинные стройные ноги. И в целом она выглядит куда эффектнее Даши, так чего свирепеть-то?

Но Вика свирепела не зря. Вадим продолжал захаживать в наш класс на переменах, но все чаще оказывался с другой стороны парты – той, где было место Даши. А вскоре зашел после уроков, взял Дашин портфель, и они ушли, даже не взглянув на Вику.

- Так ей и надо, - заявила Ленка, - меньше будет выпендриваться и строить из себя королеву.

Всю следующую неделю Вика была притихшей. Портфель она больше на Дашино место не ставила и никаким издевательствам и насмешкам ее не подвергала.

А Даша вся светилась: ее «дружба», как мы тогда это называли, с Вадимом крепла с каждым днем.

- Ничего удивительного, - объясняла Ленка девчонкам, - Даша – разносторонний человек, много знает, и Вадиму с ней интересно. Особенно по сравнению с Викой, которая только и умеет, что говорить гадости о других.

Последним уроком в пятницу у нас был труд. Или для девочек – домоводство. В тот период мы шили ночные рубашки. У одной нашей одноклассницы она получилась особенно красивой, гораздо более похожей на длинное платье, чем на ночнушку, и мы все по очереди стали ее примерять. Трудовичка с пониманием улыбнулась и вышла, оставив нас самозабвенно предаваться этому занятию. Даша тоже надела эту рубашку, и та села на нее как родная.

- Как здорово! – восхищались девчонки, - Даш, распусти волосы, ты тогда точно будешь как Василиса Прекрасная!

Даше и самой хотелось посмотреть, как длинные волосы будут выглядеть с длинным платьем. Она распустила свою косу и покружилась. Было и вправду очень красиво.

- Ты прямо как Василиса Микулишна из мультфильма, - сказал Вика, подойдя к Даше и приподняв каскад ее волос, - а все помнят, что с ней случилось?

Мы и опомниться не успели, как Вика оттянула Дашину прядь, а две девочки из ее свиты подбежали с портновскими ножницами и обрезали ее. То же самое случилось с другой прядью и еще одной или двумя.

Даша завизжала и оттолкнула девчонок, но было поздно: часть ее волос лежала на полу. На крик вбежала трудовичка и побледнела, увидев, что произошло. Я тогда думала, что она испугалась за Дашу, но сейчас, когда это вспоминаю, подозреваю, что она испугалась за себя: это же на нее ложилась ответственность за происшедшее.

Этот инцидент прогремел на всю школу. Викиных родителей вызывали к директору, а саму Вику заставили при всем классе извиняться перед Дашей. Даша ходила теперь с короткой стрижкой, и мне было до слез ее жалко. Так и хотелось как следует врезать этой мерзкой Вике!

И я из жалости стала больше с Дашей общаться. Театр балета я покинула еще летом после седьмого класса, и у меня появилось много свободного времени. С Дашей действительно было очень интересно, и я начала понемногу отдаляться от Ленки. В Даше не было Ленкиного авантюризма, зато она была очень эрудированной и гостеприимной. У нее дома была огромная библиотека, в том числе Артур Конан Дойл, Герберт Уэллс, Александр Дюма и Виктор Гюго – писатели, чьи произведения в нашем городе можно было взять только в городской библиотеке и то, записавшись в длинную очередь. На «Трех мушкетеров» я стояла в этой очереди уже полгода, а у Даши взяла свободно и прочитала за два дня.

Когда Даша приходила ко мне в гости, то всегда просила, чтобы я сыграла ей что-нибудь не скрипке. Не на фортепиано, а именно на скрипке! Ленка ни разу не обращалась ко мне с такой просьбой. И я с удовольствием играла, а Даша с удовольствием слушала.

А потом случилось неожиданное. Однажды утром я зашла в класс и столкнулась с тишиной. Одноклассники на меня смотрели с каким-то осуждающим любопытством. Даши в классе не было. Я прошла к своей парте и увидела, что Ленка тоже смотрит на меня как-то странно. На перемене она коротко сказала мне «пойдем выйдем» и первая вышла из класса. Я в замешательстве последовала за ней.

- Саша, как ты могла? – спросила она.

- Что?

- А то ты не знаешь! Зачем ты написала директору, что Дашин папа пьет и бьет Дашину маму?

- Чего-о?

- Того! К ним комиссия из школы приходила. И отцу отправили письмо на работу.

- Ленка, ты что, спятила? Мне бы и в голову такое не пришло! У Даши прекрасные родители, никто не пьет и никого не бьет.

- А зачем ты тогда директору написала?

- Да ничего я никому не писала!

- Слушай, ну мне-то ты можешь сказать…

- Что сказать?! Повторяю для особо одаренных: я ничего никому не писала!

Ленка долго смотрела на меня, потом пробормотала «странно», и тут прозвенел звонок.

Позже выяснилось, что кто-то от моего имени написал директору, что у Даши в семье отец пьет и распускает руки. Последовала незамедлительная реакция. Сначала к ним домой пришли завуч и представители родительского комитета, потом хотели отправить официальное письмо по месту работы отца, но все-таки не стали, так как дома у них все было хорошо, и все члены семьи отрицали информацию, содержащуюся в письме. Я была уверена, что это происки Вики, о чем ей прямо и сказала.

- Она сама это написала, чтобы тебя подставить! – сказала мне Вика.

- Но зачем ей это надо? Ведь пострадала ее семья!

- А ты вспомни: может, обидела чем-то нашу Василису Микулишну или Вадик стал на тебя заглядываться?

У этой нехорошей истории так и остались три версии: директору написала Вика, Даша или действительно я. Почерковедческую экспертизу, никто, конечно, проводить не стал. Мы с Ленкой были уверены, что это сделала Вика. В пользу этой версии была победная улыбка, слишком часто мелькавшая на ее лице. К счастью, эта история вскоре забылась, но с Дашей я, конечно, больше не дружила.

- А у Лены, в свою очередь, появлялись подруги кроме Вас?

- Так же как и у меня – поверхностно: какие-то приятельницы по студии и в доме, где она жила… Нашей дружбе они особо не мешали. И только один раз мой статус ее лучшей подруги пошатнулся.

Ее звали Вероника. Она появилась в нашей жизни, когда мы перешли в девятый класс. Семья Вероники только что вернулась с Кубы, где ее отец – инженер-энергетик – занимался наладкой и монтажом турбин и генераторов для единственной на острове гидроэлектростанции Анабанилья. Вероника, наверное, была единственной ученицей в нашем городе, которая знала испанский язык, но главное – она потрясающе играла на гитаре и пела иностранные песни! Сначала никто этого, конечно, не знал. Да, еще она была красивой.

В девятом классе мы почувствовали себя совсем взрослыми. Девочки окончательно расстались с косичками, заменив их модными в то время стрижками с начесом, и начали пользоваться косметикой; мальчики перестали их дразнить и поглядывали с интересом и смущением. Некоторые не могли скрыть обожания. А кое-кто уже дарил цветы и гулял с предметом своего обожания по вечерам.

Я все никак не могла привыкнуть к тому, что у меня после ухода из театра балета стало так много свободного времени. Даже несмотря на то, что в музыкальной школе я по-прежнему училась – последний год. Мы с Ленкой снова стали много времени проводить вместе. После школы шли то ко мне домой, то к ней, смотря, где было больше шансов оставаться одним. Там мы первым делом пили индийский растворимый кофе, расположившись в комнате на диване, и вели «светские» беседы. Это был неизменный ритуал, и отменить его могло только отсутствие коричнево-золотистой жестяной баночки. Потом мы готовили что-нибудь интересное, например, шоколадную колбаску или пирожные «Картошка», съедали это, запивая тем же кофе, и расходились только тогда, когда родители возвращались с работы.

И вот однажды мы решили собраться всем классом у одной нашей одноклассницы. Ее родители куда-то уехали на сутки, и квартира весь вечер и всю ночь была в полном нашем распоряжении. Веронику тоже пригласили, и она пришла с гитарой. Мы недоверчиво на нее поглядывали, но, выпив вина, попросили что-нибудь «забацать». Это было время групп «Кино», «Наутилус», «Аквариум», «Алиса», «ДДТ». В последнее время под гитару мы пели в основном «Кино», что и ожидали услышать от Вероники. Но услышали совсем другое.

Вероника взяла аккорд и нежным голосом пропела: «Меть юн пьериодо буйо ли сенц аморе…». Мы замерли, не веря своим ушам: это была песня Риккардо Фольи «Malinconia». Сначала Вероника пела с перебором, но после первого припева «Эд э малинкониа…» перешла на бой – также как знаменитый итальянец в исполнении самой известной версии своей песни.

До чего же это было красиво! Нет, не просто красиво – это было невероятно волнующе. Вечер, вино, 16 лет, красивая девушка с гитарой поет красивую песню...

Надо ли говорить, что после того вечера весь наш класс был влюблен в Веронику? А ведь она еще и недавно жила на Кубе! В то время это было для нас примерно то же, что и на другой планете. Но Вероника казалась равнодушной к собственной славе. Будучи глубоким интровертом, она не стремилась ни с кем заводить дружбу.

Ни с кем, кроме Ленки. И моя подруга, завороженная, так же как и все остальные, радостно откликнулась на ее призыв. Ленка постоянно общалась с Вероникой, и я морально была готова к тому, что она пересядет к ней за парту, а мне достанется ее нынешняя соседка.

Я страдала и ненавидела эту заграничную дуру. Меня давно уже не восхищали ни ее заграничность, ни гитара, ни этот прозрачный взгляд направленный куда-то внутрь себя. Из-за нее закончились наши с Ленкой уютные посиделки с индийским кофе, но главное – заканчивалась наша дружба – дружба с детского сада, дружба, полная приключений и фантастического взаимопонимания.

Ленка была словно околдована Вероникой. Но за парту к ней все-таки не пересела, и продолжала общаться со мной в школе, как ни в чем не бывало. А когда я попыталась позвать ее на кофе – дружелюбно извинилась и сказала, что как-нибудь в другой раз. Мне очень хотелось выяснить отношения, но я чувствовала, что это может окончательно сжечь все мосты. И продолжала молча страдать.

Училась Вероника не очень хорошо, но дружба с Ленкой помогла ей повысить успеваемость. Ленка и меня привлекала в помощники своей новой подруги, когда они не могли решить какую-то задачу по математике. И я помогала; а что мне еще оставалось?

Я честно пыталась подружиться с другими одноклассницами, тем более что многие были бы не против. Но все они казались мне какими-то пресными. К счастью Вероника, несмотря на свою необычность, тоже оказалась пресной. Ленка постепенно стала от нее отдаляться и вскоре полностью прекратила с ней общение вне школы. Вероника опять стала плохо учиться, а после девятого класса ее семья переехала в Москву, куда пригласили работать ее отца.

- А второй раз? Вы сказали, что два раза проваливались в более глубокие отношения.

- Об этом я даже вспоминать не хочу. Но для полноты картины, наверное, придется.

Я заканчивала музыкальную школу и была безумно этому рада: мне так надоело туда мотаться! Классическую музыку я полюбила, но не настолько, чтобы связать с ней свою жизнь. Техникой игры на скрипке я владела хорошо, о чем мне неоднократно говорили и моя преподаватель по специальности, и завуч музыкальной школы.

И вот весной, накануне выпускных экзаменов у нас в городе объявили конкурс на лучшее исполнение произведений советских и зарубежных композиторов. В нем могли попробовать свои силы учащиеся не только музыкальной школы, но также разных студий и кружков. Мне совершенно не нужен был этот конкурс, но завуч сказала, что участвовать в нем также необходимо, как сдавать экзамен. Мы с моей преподавательницей выбрали произведение, и я начала готовиться.

Кроме меня, по классу скрипки занимались еще несколько человек у разных преподавателей. В основном, девочки, и одна из них так же как я, заканчивала школу. Раньше мы с ней не общались, но теперь конкурсантов часто собирали вместе, и мы разговорились, стали вместе возвращаться из школы домой и незаметно подружились. Маша – так звали мою новую подругу – так же как и я училась в девятом классе, только в другой школе. Мы делились с ней историями про учителей и одноклассников, и это было всегда очень интересно.

На скрипке мы обе играли хорошо, а Маша подумывала даже насчет консерватории. Чтобы не так часто ездить для конкурсной подготовки в школу, мы придумали способ готовиться друг у друга в гостях: Маша выучила аккомпанемент к моему произведению, а я – к Машиному. Таким образом, мы занимались то у нее дома, то у меня. Чаще у нее, потому что в моем доме звукоизоляция была хуже, и соседи иногда во время наших занятий начинали стучать по батарее.

Конкурс проходил во дворце культуры. Нас было человек пятнадцать, а призовых мест, как водится, три. Мы с Машей волновались и по очереди бегали то попить воды, то в туалет, то просто подышать воздухом. И вот, наконец, мой выход. Я вышла на сцену, поклонилась, вскинула скрипку на плечо, дождалась вступительных аккордов и начала играть.

Этот ужас я не забуду никогда. Кто-то тайком повернул колки и приспустил струны моей скрипки. Я настроила ее перед началом конкурса и до выхода к ней не прикасалась, поэтому мне и в голову не пришло перед началом игры на сцене проверить строй. Мне бы следовало прервать игру и настроить инструмент, но вспомнились слова нашего балетмейстера Светланы Павловны: «Что бы ни случилось – продолжайте танцевать! Упали – встали и танцуйте, развязался пуант – отбросили его ногой и танцуйте, порвался костюм – удерживайте его рукой или положением тела и танцуйте!» Все это было бы справедливо, если б я была виртуозным музыкантом и смогла моментально адаптировать аппликатуру. Но обычной школьнице такое не под силу, тем более что спущена была не одна струна, а все четыре.

И я продолжала играть, прижимая струны там же, где они должны прижиматься в настроенном инструменте. Единственное, что мне пришло на ум – это играть максимально тихо. Аккомпаниатор тоже среагировала молниеносно и, упростив аккомпанемент, правой рукой стала играть партию скрипки, стараясь заглушить издаваемую мной какофонию.

Добрые зрители сочувственно поаплодировали, и я убежала за кулисы. Моя преподавательница приобняла меня и сказала, что ничего страшного не произошло. А Маша с побелевшим лицом перебирала струны своей скрипки.

Призовое место заняла девочка-виолончелистка из нашей музыкальной школы, второе – мальчик-гитарист из студии дворца культуры, третье – Маша. Я мечтала только об одном: чтобы среди зрителей не было никого из нашего класса. Видимо, никого и не было, потому что в школе мне никто ничего не сказал.

Ленка к тому времени уже почти перестала общаться с Вероникой и, выслушав мою историю выступления на конкурсе, уверенно сказала:

- Это Маша. Больше просто некому.

Я и сама так думала, но выводить свою музыкальную подругу на чистую воду не стала. Зачем? Для меня этот конкурс был всего лишь досадной необходимостью.

- Значит, ваша непрерывная дружба длится уже более тридцати лет?

- Не совсем непрерывная. После школы мы разъехались.

Глава 3

Проваленный экзамен отличницы

После десятого класса я улетела в Москву поступать в МИСИ – инженерно-строительный институт. Не помню, говорила ли я, что летом мама часто брала меня на работу в свой проектно-сметный институт, и я с большим интересом и уважением относилась к кульману, рейсшине и рейсфедеру. Мама научила меня немного разбираться в чертежах, и я даже помогала ей копировать тушью чертеж на кальку. Так что мой выбор ВУЗа ни для кого не стал сюрпризом. Школу я закончила с медалью, и мне, чтобы поступить, достаточно было сдать на «отлично» один экзамен – математику. Что я и сделала без особого труда, так как математика с первого класса была моим любимым предметом.

Ленка всегда хотела стать врачом-косметологом, но поступила почему-то в нархоз в нашем областном центре. И снова я оказалась выше нее: Москва! Я была уверена, что забуду Ленку, потому что Москва – это совершенно другой мир, где нет места старым привязанностям.

Но не тут-то было! Я жила в общежитии и с трудом совмещала бытовую неустроенность и непростую учебу. Любоваться Москвой было некогда, потому что после занятий надо было идти в библиотеку или спешить в общежитие, чтобы успеть подготовиться к следующему дню, наполненному лекциями, семинарами и практическими работами.

Первый раз я вырвалась домой на ноябрьские праздники. Ленка тоже приехала к родителям. Мы сразу созвонились и встретились. Целые сутки мы рассказывали друг другу о нашей новой жизни и учебе, прервавшись на сон лишь на 3-4 часа. Когда пришло время возвращаться в Москву, я ревела всю дорогу до аэропорта и еще там до самой посадки. Мне хотелось бросить свой МИСИ и уехать вместе с Ленкой в областной центр. Что я там буду делать, где учиться или работать – значения не имело. Главное – чтобы она была рядом как в детском саду, как в школе.

Но так было только на первом курсе. Потом учиться стало проще, но не потому, что программа стала легче, а просто мы научились совмещать учебу и увлекательную студенческую жизнь. Пропускали лекции, переписывая их потом у ботаников, совместно делали проекты, помогая друг другу с расчетами, и виртуозно пользовались шпорами.

Я очень сдружилась со своей соседкой по комнате – Олесей. Вместе мы сделали небольшой ремонт в нашей комнатушке – поклеили обои и покрасили оконные рамы, превратив ее в очень уютный уголок, куда всегда приятно было возвращаться после института. У нас был небольшой холодильник и переносная плитка на две конфорки, поэтому общей кухней мы не пользовались и готовили немудреную студенческую еду, не вылезая из своей уютной норки. Олеся приехала в Москву из пограничного эстонского городка на реке Нарва, и ее родители нам очень помогали продуктами, в основном, конечно, рыбными консервами.

- Это ведь было начало девяностых?

- Да. Наша страна переходила от советской плановой экономики к дикому рынку.

Сначала магазины опустели. Нам в институте выдали «визитные карточки покупателя» и талоны на некоторые продукты. Но покупать на них было нечего, а если что-то и «выбрасывали» – приходилось стоять в многометровых очередях. Тут-то нарвские консервы и пригодились!

Мы с Олесей случайно изобрели блюдо, которое в те годы без преувеличения спасало нас от голода. Как-то открыв очередную банку кильки в томатном соусе, мы обнаружили, что хлеб закончился. Картошки тоже давно уже не было: в ближайшем магазине под этим названием продавали нечто полусгнившее и дурно пахнущее, а в более отдаленных было примерно то же самое, либо вообще ничего. А ведь это продукты, лучше всего подходящие к консервированной рыбе. Чем их заменить? И мы рассудили так: основным питательном веществом и главным углеводом как в хлебе, так и в картошке является крахмал, значит, нужен доступный продукт, где это вещество тоже является главным. И такой продукт у нас был, а главное, он действительно был доступным: вермишель!

Мы быстро сварили небольшую кастрюлю этого макаронного изделия и стали есть его вприкуску с килькой. Это было технически неудобно, и тогда мы просто вывалили из банки всю кильку в кастрюлю с готовой вермишелью и перемешали. Оказалось вполне съедобно. Сейчас я бы, наверное, такое есть не стала. Но тогда, как я уже сказала, это было спасением.

А потом правительство «отпустило» цены, и они взлетели на недосягаемые высоты. Продукты тут же появились на прилавках, но стоили столько, что мы ходили в магазин, как в музей. И здесь уже помогли мои родители – деньгами. Не то что бы их не коснулись все эти катаклизмы, просто наш городок жил в основном за счет двух гигантских предприятий: гидроэлектростанции и лесопромышленного комплекса. Река не перестанет течь из-за инфляции, и лес будет по-прежнему расти. И то, что они дают – электроэнергия и древесина – всегда будут нужны. Папа работал на ГЭС, мама – на ЛПК, поэтому деньги, хоть и с перебоями, и небольшие, но были.

В это время Москва была заполнена ларьками и вещевыми рынками, где цены на товары часто указывались в «у.е.». Открывались первые казино, ночные клубы, Макдональдсы, супермаркеты и многочисленные обменные пункты. Появилось понятие «новые русские» - так называли людей, стремительно разбогатевших после развала СССР. Мы впервые узнали, что такое либерализация цен, приватизация, финансовая пирамида и дефолт.

Но учеба продолжалась. Наш МИСИ переименовали в МГСУ – Московский государственный строительный университет, и даже стипендию платить не перестали. Правда, теперь на нее было не прожить.

Однако девяностые – это не только разгул преступности и экономический кризис, но и технологический прорыв, и большие возможности. Открывались частные школы, ВУЗы и многочисленные курсы различных направлений. Мы с Олесей записались в компьютерную школу, где вполне успешно осваивали MS-DOS, Norton Commander, Lexicon и Lotus. Научились даже писать легкие программки на бейсике и паскале. Все это нам очень помогло в институте на семинарах по автоматизированному проектированию и расчетам.

Казалось бы – молодцы мы, все замечательно. Но это были девяностые. И красивая внешность часто ценилась больше, чем красный диплом. Открывались модельные агентства, проводились конкурсы красоты, появлялись богатые мужья, любовники, покровители. Некоторые красивые студентки нашего института вышли замуж и бросили учебу. Правда, не всех это сделало счастливыми.

Мы с Олесей тоже были обладательницами яркой внешности, но считали недопустимым использовать ее как ресурс для обеспечения безбедной жизни. Мы обе были твердо убеждены, что зарабатывать деньги нужно только самим, и ни в коем случае не быть у кого-то на содержании. А денег нам хронически недоставало: у родителей просить уже было стыдно, и того, что они нам присылали, хватало только на еду. А одежда, косметика, кафе, театры и многое другое?

Так как мы еще учились и ничего толком не умели, то решили зарабатывать все-таки на внешности, но именно работать благодаря ей, а не использовать в неблаговидных целях. Мы участвовали в конкурсах фотомоделей и манекенщиц, но постоянной работы нам так и не предложили. Два раза мы снимались в фотосессии для какой-то рекламы и получили за это по 50 долларов. Больше предложений не поступало. А для работы манекенщицами нам не хватило роста: требовалось быть выше 170 см, а мы с Олесей едва дотягивали до 165.

Другим нашим бизнес-проектом было открытие массажного кабинета в общежитии нашего института. Курсов всевозможных массажей открывалось везде видимо-невидимо. Записавшись на некоторые из них, мы пошли договариваться насчет помещения к коменданту нашего общежития. Но комендант – пожилая и много повидавшая за свою жизнь женщина – очень убедительно рассказала, кто может прийти в наш кабинет и что именно потребовать под видом массажа. Она же помогла нам устроиться лаборантками в нашем институте на какую-то маленькую часть ставки.

И все-таки поклонники среди обеспеченных москвичей у нас иногда появлялись. Было бы ханжеством утверждать, что если возникла влюбленность, то ее дальнейшее развитие не зависит от материального положения ее объекта. Одно дело, когда понравившийся тебе парень пришел в твою комнату в растянутых трико и с начатой бутылкой «Amaretto» и совсем другое, когда он заехал за тобой на дорогой иномарке и повез в шикарный ресторан. Или в Большой театр. Или на море.

Наши бойфренды не были крупными бизнесменами, поэтому все эти «братки», конкуренты и покушения нас миновали. И уж конечно не было никаких жен. Правда и отношений, которые привели бы к созданию семьи, тоже не было. Мы просто наслаждались этой жизнью, с переменным успехом совмещая ее с учебой в институте. Но ближе к защите диплома все-таки призадумались: а что дальше?

И вот однажды, когда до защиты оставалось полгода, Олеся вернулась после поездки домой хмурая и решительная. Выяснилось, что родители провели с ней серьезную беседу в отношении ее будущего. Суть беседы сводилась к тому, что Олеся – дура, раз за такой длительный срок учебы в Москве до сих пор не нашла себе мужа с московской пропиской. Я с нежностью подумала о своих родителях: для них главное – чтобы я была счастлива, и они поддержат любое мое решение относительно места жительства и выбора мужа. Олесины родители, конечно, тоже желали ей счастья, но были уверены, что в родном городе она счастлива не будет. И где-то они были правы.

Олеся стала действовать в нужном направлении. Времени оставалось мало, поэтому ей пришлось довольствоваться тем, что у нее было на текущий момент, как бы это цинично не звучало. А был у нее в то время среди ухажеров один москвич – скучноватый тип, с которым она встречалась в перерывах между более интересными встречами. Но Алексей – так его звали – Олесю обожал и готов был поддерживать с ней отношения на любых ее условиях. Он был старше Олеси на несколько лет, работал в каком-то рекламном агентстве, имел, разумеется, московскую прописку, но своего жилья у него не было, и жил он вместе с родителями в двухкомнатной квартире где-то в Ясенево.

Когда Олеся стала звонить ему чуть ли не каждый день и выражать готовность встретиться, он, конечно, сначала обрадовался. Но потом, видимо, сопоставил время, оставшееся до окончания института, Олесину малую родину, и первоначальное отсутствие ее интереса к нему и стал сдержан. Однако устоять перед чарами Олеси было трудно; она умела быть желанной, если хотела, а она очень хотела, и Алексей, в конце концов, растаял. Кроме того, Олеся познакомилась с его родителями и сумела им понравиться, несмотря на то, что они тоже понимали ситуацию.