Czytaj książkę: «Недруга»

Глава 1

Можно ли всю жизнь болеть одним человеком? Мечтать, чтобы он исчез из твоей жизни и больше всего бояться этого? Ненавидеть свою зависимость от него и делать все, чтобы она стала еще сильнее? Завидовать его успехам и радоваться им? Злорадствовать, когда ему плохо и расшибаться в лепешку, чтобы ему помочь? Наслаждаться его искренним восхищением тобой и злиться, что он тебе не завидует? Убежать от него в другую жизнь и перечеркнуть ее, чтобы поскорей вернуться?

Ленка. Без нее я была бы более сильной, более самодостаточной. Но зачем мне эта самодостаточность, когда есть ее пытливый и умный взгляд? Зачем, если, выслушав, она не начинает фальшиво-сочувственно охать, а сразу озадачивается вопросом: что здесь можно сделать, чем помочь? И проблемы вдруг перестают быть нерешаемыми, положения безвыходными, а ситуации тупиковыми.

- Понимаете, у нее всегда все лучше, чем у меня! Даже тогда, когда у меня все лучше, чем у нее.

- Поясните.

- Ну, например музыкальная школа.

После второго класса мы решили стать певицами, а в мае как раз шел набор в музыкальную школу – единственную в нашем городе, но весьма сильную. Уже несколько ее выпускников поступили в музучилище, а потом в консерваторию. Меня приняли сразу, а Ленку отсеяли. Выяснилось, что она обладает пассивным музыкальным слухом: прекрасно слышит, когда кто-то фальшивит, но и сама правильно воспроизвести мелодию не может. У меня же наличие слуха, чувства ритма и прочих обязательных навыков, необходимых для учебы в детской музыкальной школе, сомнения ни у кого не вызвали. Я ликовала: у меня есть музыкальные способности, а у нее нет!

Приняли меня по классу скрипки. Я бы предпочла фортепиано, но там все места были прочно заняты. На скрипку тоже был полный комплект. А вот на домбру и контрабас – ни одного человека. Почему люди не хотят учиться играть на контрабасе?..

И начались музыкальные будни: сольфеджио, хор, общее фортепиано и, конечно, специальность. Сольфеджио я возненавидела сразу и навсегда. Особенно диктанты – это когда преподаватель играет мелодию на фортепиано, а ты должен записать ее нотами. Скрипка продвигалась со скрипом, да простят мне этот каламбур. Единственный предмет, который мне нравился – это общее фортепиано. Но он был один раз в неделю и шел не 45 минут, как остальные уроки, а всего полчаса. Честно говоря, учиться мне было нелегко. Раньше после школы мы с Ленкой домой не спешили: там нас ждал неизменный суп на обед, а также уроки и противные домашние обязанности типа мытья посуды и уборки своей комнаты. Куда приятней было, выйдя из школы, первым делом зайти в расположенную рядом кулинарию, купить там кексы по 16 копеек, или коржики по 8, или что-то одно напополам, если не хватало денег. Иногда везло и на пирожные, но нечасто: их обычно привозили утром, и пока мы учились, наши сограждане успевали все смести. Потом, блаженно поедая выпечку, мы садились на лавочку возле песочницы во дворе ближайшего к кулинарии дома и долго разговаривали. Сначала обсуждали наши школьные дела, учителей, одноклассников, потом пересказывали друг другу прочитанные книги или просто о чем-нибудь мечтали. А теперь три или четыре раза в неделю я после школы бежала домой, чтобы успеть до начала занятий в музыкалке переодеться, что-нибудь проглотить, засунуть в футляр скрипку и проехать несколько остановок в переполненном автобусе. Одно меня поддерживало: я была единственной в нашем классе, кто ходил в музыкальную школу, и это знали как одноклассники, так и учителя. Меня уважали и ставили в пример. На мою успеваемость учеба в музыкальной школе если и повлияла, то только в положительную сторону: я стала более собранной и научилась планировать свое время так, чтобы все успевать.

Да, Ленка в музыкальную школу не поступила. Но научиться играть на фортепиано ей очень хотелось, и летом после третьего класса она записалась в музыкальную студию при нашем доме культуры. Я снисходительно посмеивалась: студия! Никакого музыкального образования она не дает, так, учит немного бренчать на пианино. Но Ленке и не нужно было от музыки никакого образования, она просто хотела уметь играть на фортепиано и ходила в свою студию почти все лето. Я же тем временем наслаждалась каникулами, забросив скрипку куда подальше. Во второй половине лета мы с родителями как обычно поехали к бабушкам и дедушкам, которые жили в разных городах и вернулись в самом конце августа. Так что с Ленкой после каникул я увиделась только в школе.

И вот четвертый класс. Был урок музыки. Никто к нему серьезно не относился, но прогуливать его, как и остальные предметы, очень не рекомендовалось. Разумеется, в классе было пианино – мы ведь иногда пели и нужен был аккомпанемент. В этот раз учительница обвела нас взглядом, дежурно сказала, что мы повзрослели и вдруг спросила: «Ребята, а кто умеет играть на фортепиано?» Я, конечно, могла бы сказать, что умею, но в музыкальной школе уроков общего фортепиано было мало, и я научилась только правильно держать руки, играть бесконечные гаммы с этюдами и совсем мало простеньких пьес. Поэтому я промолчала. Зато не молчала Ленка. Она подняла руку, и учительница попросила ее что-нибудь нам сыграть. «Сейчас сыграет какую-нибудь во поле березку или калинку», - подумала я. Ленка села за фортепиано, взмахнула руками и начала играть какую-то совсем непростую и потрясающе красивую мелодию. Позже я узнала, что это был один из полонезов Баха. Весь класс слушал, никто не разговаривал, что было большой редкостью на музыке. Но самое главное было потом, после полонеза. Ленка стала играть мелодии из репертуара групп «ABBA», «Boney М», а также некоторых итальянцев – Тото Кутуньо, Пупо, Риккардо Фольи. Класс пришел в восторг: мы ведь заслушивались тогда песнями этих исполнителей! Обменивались кассетами, давали и брали послушать пластинки, переписывали и запоминали иностранные тексты. Ленку не хотели отпускать и просили сыграть еще что-нибудь. И она играла.

- Изменились ли ваши с Леной отношения после этого урока?

- Да. Я еще сильнее к ней привязалась.

После того урока Ленка предложила мне сбежать с оставшихся и научить меня играть так же как она. Но сначала она выслушала все восторженные отзывы о своем выступлении. Я тенью стояла рядом и не понимала, почему я со своей школой оказалась никому не интересной, а она с какой-то студией стала самой популярной девочкой в нашем классе. Все эти мои сольфеджио, гаммы, этюды и даже музыкальная литература остались незамеченными и никому не нужными, а ее непрофессиональная игра произвела фурор. Но все эти горестные мысли меня покинули, стоило мне оказаться возле ее пианино «Ода». Ленка показала мне основные трезвучия, на которых строится большинство музыкальных произведений, и потом мы весь год самозабвенно подбирали и исполняли мелодии из любимых песен и кинофильмов. Самое интересное – я знала эти трезвучия, причем, в отличие от Ленки, знала, как они называются: тоника, субдоминанта и доминанта. Но я знала это в теории, нам не показывали, как с их помощью подбирать любые мелодии. А Ленке показала это ее преподавательница в студии. Ей тоже гаммы и этюды были не особенно интересны.

- А когда началась ваша дружба?

- Очень давно. В младшей группе детского сада.

… Ревели все дети без исключения: кто-то мощно и возмущенно, кто-то тихонько и безнадежно. И так было каждое утро, когда родители или другие родственники приводили детей в группу, а сами уходили. Некоторые может и не орали бы, но детская солидарность не оставляла им шанса. Я, разумеется, тоже провожала маму обиженным подвыванием. Но вот однажды утром к нам в группу привели новую девочку. Никто на нее не обратил особого внимания, и рев продолжался. Бабушка, которая привела эту девочку, сначала растерялась от нашего дружного хора, но воспитательница сказала ей что-то успокоительное, и она ушла. Продолжая реветь, я вдруг почувствовала, что гармония нарушена. Взглянув на новую девочку, я поняла, почему: она не плакала! Просто стояла возле своей кабинки и с любопытством нас разглядывала.

Я тоже перестала плакать и девочка, почувствовав родственную душу, подошла ко мне. И с этого момента моя жизнь круто изменилась. Я больше не капризничала, когда меня вели в садик, и не ревела, когда мама, оставив меня у кабинки, уходила на работу. Потому что в садике была Ленка. Нам нравились одни и те игрушки, сказки, книжки, воспитатели и дети. Позже - одни и те же мальчики. Соперничество нам не грозило, потому что и речи быть не могло о том, чтобы дружить с ними. Это же пацаны! И общаться с ними - ниже нашего достоинства. Но некоторые из них нас весьма интересовали.

Ленкина фантазия не знала границ. Единственным человеком, который мог с ней в этом соперничать, была я. Наверное, поэтому две маленькие девочки подружились в младшей группе детского сада – две фантазерки, для которых садик стал не наказанием, как для большинства детей, а местом, где можно реализовать фантазии, обсудить свои детские проблемы, выработать стратегию борьбы со злыми воспитательницами, подразнить мальчишек, тихонько вылить молоко с пенками соседу по столу и многое, многое другое.

Каждый день, проведенный с Ленкой, был наполнен радостью, новыми открытиями и ожиданием чего-то волшебного и счастливого. Несколько дней мы с ней во время прогулки на площадке нашего садика тихонько рыли песок за ракетой, уверенные, что прокладываем путь в сказку. Кто из нас это придумал, я уже не помню. А вот про волшебные палочки точно придумала она. Если подобрать на улице какую-нибудь палку, начать ее кормить, одевать, купать, гулять с ней, укладывать спать и рассказывать ей сказки, то она непременно станет волшебной! И мы обе сразу поверили в это, нашли два сухих сучка и стали за ними ухаживать. Каждая из нас уносила свою палочку домой, кормила ее, купала и укладывала спать, а потом мы встречались на улице и гуляли, укутав свои палки в детские одеяльца, чтобы они не замерзли и не заболели. Эта история длилась довольно долго, но потом мы решили, что злая колдунья заколдовала наши палочки, и они никогда уже не будут волшебными. Нас это не расстроило, потому что начиналось новое приключение, которое тоже захватывало и обещало воплощение в жизнь новой сказки.

Но иногда все это счастье омрачалось. Я видела, что к Ленке тянутся и другие дети. Им тоже хотелось с ней дружить. С ней, а не со мной. И воспитательницы ее любили больше, чем остальных детей. Вернее, ругали и наказывали меньше, чем остальных. На детских утренниках ей всегда доставались сольные партии: то она одна пела, хотя и фальшивила, то танцевала, то стихотворение рассказывала. Я же всегда пела в хоре и танцевала в тесном соседстве с другими детьми. Мне очень хотелось хоть в чем-то ее превзойти, но я так и не нашла области, где я была бы лучше, чем Ленка. Вернее, где я могла бы доказать, что лучше, чем она. Потому что я действительно была лучше, просто почему-то никто этого не замечал.

Мы жили рядом, поэтому попали в одну школу и в один класс. Учиться нам обеим не понравилось. Во-первых, читать и писать мы давно уже умели, и было скучно слушать, как учительница это объясняет. Во-вторых, почти на всех уроках слишком много говорили про Ленина, партию и коммунизм, а нам хотелось про сказочные приключения и прекрасных принцев. Поэтому с первых же дней учебы мы начали практиковать побеги с уроков, и какое-то время это проходило незамеченным, так как детей в классе было много, и учительница еще не всех запомнила. Но вскоре она стала видеть, кто отсутствует на уроке и ставить в журнал «н». Мы легкомысленно отнеслись к тому, что учительница теперь знала наши имена и фамилии и на ее вопрос – почему нас не было на уроке – просто пожимали плечами: да сами не знаем. Но после первого родительского собрания наши побеги пришлось прекратить: родители провели с нами работу. Зато после уроков мы были свободны! Это вам не садик, где после обеда надо идти спать. Вообще этот дневной сон был пыткой, придуманной кем-то очень не любившим детей.

Во втором классе к нам пришли несколько новых учеников, среди которых был Сережа. Мне стоило немалых усилий делать вид, что я к нему равнодушна. Мне он очень нравился, причем настолько, что я даже боялась выходить к доске: вдруг я нечаянно посмотрю на него так, что он сразу догадается о моих чувствах. А этого ни в коем случае нельзя было допустить! Если станет известно, что какой-то девочке нравится какой-то мальчик – ее засмеют и постоянно будут над ней издеваться. Я уже такое наблюдала, и очень боялась оказаться той самой девочкой. Но самое несправедливое было в том, что над мальчиком в данной ситуации почем-то не смеялись! Более того – его даже начинали больше уважать. Причем неважно – был ли он при этом объектом любви девочки или сам кого-то любил. В общем, я любила и боялась, что об этом кто-то узнает. Что касается Сережи, то он ни на кого из девчонок не обращал особого внимания, и это меня устраивало, так как давало право мечтать, что он меня тоже любит, просто не решается в этом признаться.

Перед Новым годом Ленка заболела какой-то особенно противной ангиной и уже вторую неделю не ходила в школу. Я возвращалась домой одна. И вот однажды, когда я уже подходила к своему дому, меня догнал Сережа. Я смотрела на него и боялась, что у меня сердце выпрыгнет наружу.

- Слышь, а где твоя подруга? Че она в школу-то не ходит? – небрежно спросил он.

- Она болеет, - прохрипела я, потому что мой голос куда-то пропал.

- А, ну ладно.

И он ушел. А я поняла, что мои мечты мечтами и останутся. Но почему она? Ведь я и красивее, и учусь лучше! В этот день я не пошла ее проведать. Пусть он идет, раз ему так не хватает ее в школе.

- В чем еще, кроме музыки, внешности и успеваемости Вы считали и считаете себя лучше, чем она?

- В танцах. Но и здесь случилось то же самое, что и с музыкой.

В нашей школе было несколько кружков и один из них – танцевальный. Одно время мы с Ленкой там занимались, но потом бросили это дело, так как музыка и подбор мелодий на фортепиано нас увлекло куда больше, и на танцы времени уже не оставалось. Весной, когда мы заканчивали четвертый класс, наш город обклеили объявлениями о приеме в балетную студию. Мы сразу захотели стать балеринами и отправились во дворец культуры, где шел отбор.

Сколько там было девчонок! Разных возрастов, комплекций, характеров, но объединенных одним желанием – заниматься в этой студии, чтобы стать настоящими балеринами. Отбор производили балетмейстеры - Наталья Павловна и ее муж Валерий Львович. Они приехали из областного центра, где были солистами местного театра оперы и балета. В их честолюбивые планы входило создать в нашем городе свой театр балета. И вот мы с Ленкой ждем своей очереди, чтобы пройти или не пройти отбор. В балетный класс запускали по несколько девочек, и проверяли у них растяжку, выворотность, подъем стопы и музыкальный слух. На некоторых балетмейстерам достаточно было посмотреть, чтобы сразу их отсеять. Как правило, это были девочки с лишним весом. У меня была хорошая растяжка, высокий подъем и, разумеется, отличный слух. Мне сказали, что я принята. А у Ленки проверили только подъем, после чего Наталья Павловна, не утруждая себя деликатностью, вынесла вердикт: «Плохой подъем и толстая задница». Ленка, конечно, расстроилась. Она сидела на ступеньках возле балетного класса и ревела. Я ее утешала, но в душе радовалась: я все-таки лучше и способнее! И в классе теперь будут знать, что меня приняли, а ее нет, благодаря чему моя популярность возрастет, и Сережа обязательно обратит на меня внимание.

Итак, я стала заниматься в балетной студии. Это было непросто, и многие девочки ушли, не выдержав нагрузки. Я осталась, потому что полюбила балет так же, как возненавидела сольфеджио – сразу и навсегда. Мы занимались пять раз в неделю по два-три часа, а в воскресенье – часов пять, а то и больше. Каждое занятие начиналось с упражнений у станка, потом следовали репетиции постановок или разучивание новых партий. Я продолжала ходить и в музыкальную школу, так что времени у меня ни на что кроме учебы не оставалось. Ленка вернулась в танцевальный кружок, и мы с ней общались только в школе, так как после нее я едва успевала сходить на все свои занятия и выучить уроки.

Очень скоро я поняла, что мне не хватает балетной техники, чтобы исполнять сольные партии. Я старалась не пропускать занятия и работала с полной самоотдачей. Но моим потолком были первые линии кордебалета и «Танец маленьких лебедей». Однако я не теряла надежды и продолжала заниматься.

Таким образом, с четвертого по седьмой класс я была больна балетом, и внебалетная жизнь меня интересовала мало. С Ленкой мы общались только в школе и в учебное время, потому что на каникулах продолжались занятия в студии, которая теперь называлась театром балета.

Весной, когда мы заканчивали седьмой класс, у нас в школе проходил конкурс художественной самодеятельности. Я к тому времени уже очень хорошо владела скрипкой и собиралась выступить с ней на конкурсе. Меня, правда, немного смущало, что не будет аккомпанемента, но я утешала себя тем, что Паганини вообще играл на одной струне без всякого сопровождения, так неужели я не сыграю на четырех? Понятно, что между великим скрипачом и мной такая же разница как между океаном и молекулой воды, но и на одной струне играть в миллион раз сложнее, чем на четырех. В общем, я была настроена на успех, овации и призовое место. Конечно, куда больше мне бы хотелось проявить свой талант в балетной ипостаси, например, исполнить партию Одиллии с 32 фуэте, но…

Ленка тоже участвовала в этом конкурсе со своим танцевальным кружком. Я даже не спрашивала, что они там будут танцевать, потому что, во-первых, никаких танцев кроме классических не признавала и, во-вторых, считала, что танцевать могут все, а вот играть на скрипке – только избранные. Для своего выступления я выбрала «Неаполитанскую песенку» Чайковского – она красивая, веселая и прекрасно звучит даже без аккомпанемента. Наши номера шли в самом конце и, посмотрев, как выступают другие, я еще больше убедилась в том, что у меня нет конкурентов. Вот, наконец, и мой выход. Я почти не волновалась и сыграла все чисто и без запинок. Мне долго хлопали и даже кричали «Браво!». Потом еще кто-то выступал и вот объявили, что на сцене участники танцевальной студии «Пламя». Вышли три девочки и три мальчика. Ленки среди них не было. Зазвучала музыка, и они стали танцевать какой-то скучный танец под песню о родине. Но вот патриоты под жидкие хлопки зрителей удалились, и ведущий объявил, что сейчас будет еще одно выступление участников студии – танго. На сцену вышла моя подруга в совершенно нездешнем платье с разрезом, и алой розой в волосах, уложенных в какую-то сложную прическу. С ней был одетый в строгий костюм девятиклассник – тоже участник студии. Зрители были явно заинтригованы. Зазвучала музыка. Я никогда ее раньше не слышала. Сначала нежная и спокойная, потом - словно порыв страсти и после него уже взволнованная.. И очень-очень красивая. Танец был технически довольно сложным, но при этом откровенным и завораживающим. Мы тогда еще не знали слов «чувственный» и «сексуальный», но понимали, что в этом танце есть что-то взрослое и запретное. Лет через десять я снова услышала эту музыку и увидела исполненное под нее танго в фильме «Правдивая ложь». А еще чуть позже – в фильме «Запах женщины», где исполнение этого танго стало самой яркой и известной сценой фильма. Для меня до сих пор загадка: где в советское время преподаватель танцевального кружка достала запись Карлоса Гарделя – аргентинского композитора, написавшего эту музыку?

Конечно, победителями конкурса стали Ленка и ее партнер. Я даже не расстроилась, как, наверное, и остальные участники конкурса, потому что удовольствие от просмотра не оставляло никаких сомнений в объективности выбора победителей.

И вот опять я со своим балетом и бешеными нагрузками осталась в тени, а Ленка, походив в какой-то кружок, прославилась на всю школу! Наверное, если бы я все-таки исполнила 32 фуэте, это заслонило бы ее танго, но я столько крутить не умею, мне не хватает техники. А то, на что хватает – танец маленьких лебедей – одной не станцевать. Вот и получается, что результат моей огромной работы можно оценить только в театре во время концерта, а ее – куда меньшей! – в обычной школе. Более того – у классического танца аудитория ценителей куда меньше, чем у любительского танго.

- А существовала ли область, где Лена была действительно лучше, чем Вы?

- Да, конечно. Если в музыке и танцах я просто не смогла доказать, что я лучше, то в эрудиции я полностью признавала ее первенство, несмотря на то, что сама много читала и знала. И это меня только еще сильней к ней привязывало.