Czytaj książkę: «Парадокс Тесея»

Редактор: Татьяна Тимакова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Ассистент редакции: Мария Короченская

Корректоры: Наталья Федоровская, Светлана Чупахина

Верстка: Андрей Фоминов

В оформлении обложки использована фотография Андрея Стрельникова

© А. Баснер, 2024

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Глава первая

Нельсон смотрел сквозь решетку обезьянника. В конце коридора вопросительным знаком маячил участковый. Потерпевший – тихий рабочий, мигрант – полицейского взгляда избегал и отчаянно цеплялся за свою облезлую шапку. Как неловко-то вышло, растерянно думал Нельсон, ощупывая распухший сустав. Плечо обидно ныло. Лишь бы они не решили, что я его по признаку национальности.

Разумеется, это было совсем не так. Все началось утром, когда часы напрягли пружины и хрипло пробили половину десятого. К родителям нагрянули гости: вручили маме карельские пирожки-калитки с разваренным рисом, расселись на кухне и оживленно зазвенели фарфором. Разбуженный Нельсон в светском щебете участвовать не стал. Зевнул, цапнул с тарелки ржаную лепешку и невежливо смылся, пробормотав, что его ждут в мастерской. Ложь чистой воды – там он рассчитывал вздремнуть на широком продавленном диване, всегда покрытом тонким слоем глиняной пыли.

В гулком похмелье Нельсон вывалился из квартиры. Стены парадной непривычно лоснились. На прошлой неделе их густо, с пузырями, покрасили, и этот новый глянцевый желтый слепил глаза, отдавал чем-то кислым на языке. Дом на улице Жуковского давно нуждался в ремонте, но пока старания маленького скуластого узбека вызывали у родителей невнятное раздражение напополам с жалостью. Нельсону же до сегодняшнего утра было все равно.

Итак, он спускался, придерживая мутную голову. Внезапно из глубины лестничного пролета прогремел перфоратор – один настойчивый раскат, второй, третий. Послышалась возня, неясные ругательства, удары молотком. То, что им пытались разбить, явно сопротивлялось, но недолго. Раздался беспомощный керамический треск, будто кто-то расколол гигантское яйцо. Нельсон, который усилием воли худо-бедно ограждал сознание от навязчивых звуков, похолодел.

Били метлах.

Путаясь в ногах и пропуская по несколько ступенек, Нельсон скатился на первый этаж. Действительно: рабочий ползал по выщербленному полу и собирал острые бело-голубые осколки. Неподалеку осклабилась безобразная многоугольная дыра, нарушившая ровный ряд метлахской плитки. У противоположной стены высились замотанные в полиэтилен брикеты дешевого коричневого керамогранита – очевидно, на смену.

Услышав топот, ремонтник распрямил спину и обернулся.

– Ты что делаешь! – выпалил Нельсон. – Не трожь плитку!

Рабочий примирительно поднял руки. Из виноватой расплывчатой русской речи следовало, что он просит прощения за шум.

– Нет, ты не понимаешь, – перебил Нельсон, – это метлах. Историческая плитка. Больше ста лет назад положили. Нельзя ее менять!

Нельсон взял из рук озадаченного рабочего толстый обломок с неровными краями и перевернул его, продемонстрировав рельефный испод:

– Вот, посмотри. Буквы «c», «h». Клеймо Villeroy & Boch. Это очень хорошая плитка, тебе ведь даже сбить ее трудно. Не то что… – он указал подбородком на темную полиэтиленовую башню.

Рабочий энергично закивал.

– Очень хороший плитка, да, – повторил, коверкая окончания.

Нельсон медленно выдохнул. В левом виске забились едва ощутимые спазмы, предвестники близкой мигрени. Иной бы сказал: подумаешь, какая-то плитка… Но не Нельсон. Он, керамист, знал: такую производили в Германии на рубеже веков. Изначально – в одноименном городе Метлах, а конкретно эта партия из парадной, судя по штампу, приехала из соседнего Мерцига.

Ценным метлахом облицованы полы многих старинных особняков, доходных домов, вокзалов и больниц Петербурга. Типичный атрибут неоклассики и модерна, он лежал и в художественной академии, где Нельсон в свое время учился. Завкафедрой стекла и керамики, пышноусый прокуренный демагог, как-то целую лекцию посвятил достижениям немецких технологов – удивительной прочности материала, сверхстойкости цвета. Преподаватели подревнее любили вспоминать, как в послевоенные годы студенты занимались физкультурой прямо в большом зале, под разбомбленным куполом; плитка выдержала и бег трусцой, и лыжи.

Перед выходом Нельсон оглянулся. Рабочий внимательно изучал обломок, водил пальцем по бугристому оттиску. Но стоило отвернуться и нажать на кнопку домофона, как за спиной снова сухо и безжалостно треснуло.

Хватит.

Он бросился назад и вырвал у ремонтника молоток. Тот неожиданно заорал, уцепился за инструмент и крепко дернул его на себя. Драчун из Нельсона был, по правде говоря, никудышный – весь его бойцовский опыт сводился к бестолковым потасовкам с нетрезвыми интеллигентами в липких теснотах питерских баров. Зато он имел заметное преимущество в массе, поэтому с некоторыми усилиями смог рабочего опрокинуть, после чего сам, однако, потерял равновесие и завалился набок.

Свиваясь в дурацкий, неловкий человеческий узел, они катались по принесенной на чужих ботинках черствой апрельской грязи. Громко пыхтели, часто промахивались, молотили кулаками воздух. Нельсон расшиб плечо, узбек каким-то образом расквасил нос. В разные стороны летели теплые алые брызги. На крики некто открыл дверь квартиры, выпустив облако собачьего лая, театрально ахнул и спешно захлопнул.

Сколько времени они так провозились, неясно. Когда в парадную зашел участковый, оба, похоже, исчерпали скудные запасы боевых приемов и совершенно выдохлись. Нельсон лежал, раскинув руки, пялился в сводчатый потолок вестибюля и шумно заглатывал мутный солнечный воздух. В косых лучах роилась ремонтная пыль. Пользуясь передышкой, рабочий отполз к стене, тяжело к ней привалился, запрокинул голову.

– Майор Ковалев, участковый уполномоченный, – прогрохотал полицейский. – Что тут устроили?

Нельсон приподнялся на локтях, сел. В левом плече неприятно стрельнуло. Он попытался взглянуть на сцену в подъезде глазами участкового.

Ситуация складывалась не в пользу Нельсона. В одном углу – сорокалетний мужик без видимых телесных повреждений, крепкий, бритоголовый, в чиненой тельняшке. Только длинная свалявшаяся бородка-колосок выдает его принадлежность к богеме, а не к воздушно-десантным войскам. В другом – поскуливающий рабочий в забрызганном кровью неоновом жилете баюкает, бедолага, разбитый нос.

Нельсон машинально сунул руку в карман штанов и, не веря своей удаче, аккуратно извлек искривленную, наполовину осыпавшуюся, чудом не сломавшуюся самокрутку. Шоркнул зажигалкой.

– Дмитрий Наумович Танельсон. Живу здесь, – сказал, глядя на участкового снизу вверх. – Спускался, вижу, историческую плитку уничтожают. Незаконно. Без согласия жильцов то есть, – торопливо добавил и на всякий случай улыбнулся.

На рыхлой носатой физиономии полицейского вдруг наметились белесые брови. Вероятно, по опыту майора Ковалева, ради сохранения архитектуры морды били редко. Но объяснить важность метлаха этому круглому человеку, похожему на слегка размятую толкушкой вареную картофелину, оказалось невозможно. Оживившееся было на секунду лицо быстро приобрело прежнее скучающее выражение.

– Теперь ты, – участковый повернулся к рабочему.

Бедняга тут же вжался в стену. В отличие от Нельсона, он, несомненно, испытывал ужас перед субъектом в форме. Даже на расстоянии нескольких метров было видно, как на смуглом лбу выступил пот. Крупные дрожащие капли стекали по лицу, мгновенно размывая грязь. Оставляли неровные полосы на небритых щеках и тощей шее с подвижным кадыком, пропитывали заношенную рубашку.

От страха рабочий растерял все известные ему русские слова, кроме «плитка», «мотолок» и «больна». Участковый закрыл глаза и прервал ломкую пронзительную несуразицу небрежным взмахом ладони.

– Чего сидим? – сказал он Нельсону, который нанизывал дымные кольца с запахом чернослива на кованый завиток перил. – В отделении разберемся. А ты шапку не забудь.

Узбек ринулся подобрать с пола свой замурзанный головной убор, каковой запросто можно было принять за умершую в глубокой старости в окружении скорбящих родственников подвальную крысу. Нельсон ненароком обменялся взглядом с майором Ковалевым, и тот еле заметно, почти по-приятельски ухмыльнулся.

* * *

Нельсон напрягал зрение, силясь разглядеть происходящее в коридоре. Сообщит ли рабочий майору что-нибудь вразумительное? Подаст ли заявление? И что теперь – штраф, арест? За избиение по национальному признаку, если верить интернету, можно влететь по полной. Нельсон скривился и проглотил ком, стоявший поперек пересохшего горла. Макушку стиснула боль. Вот она, душная похмельная мигрень, здравствуйте.

Он опустился на занозистую доску, привинченную к стене: единственный предмет аскетичной обстановки камеры. Стал вертеть в пальцах уцелевший метлахский восьмиугольник, который безотчетно унес из парадной. По-прежнему зверски хотелось спать, а еще – курить, но в холщовых складках многочисленных карманов нашлась лишь сладковатая табачная труха. Хоть телефон не отобрали. Да и вообще обыскали ну очень лениво. Видно, сочли никуда не годным преступником.

Неглубокий, полупрозрачный сон продлился недолго. Грубо лязгнула дверь. В камеру, где едва помещался Нельсон со своей поминутно разбухавшей головной болью, завели какого-то парня.

– Вы не имеете права, верните мои вещи! Телефон! – клокотал тот. – Вы должны составить опись!

– Составим-составим, не переживайте. Вы пока здесь посидите, а мы как раз все опишем, – ласково отозвался конвоир.

Вибрирующий молодой человек позднего студенческого возраста крикнул что-то об адвокате вслед уплывшему по бурому линолеуму полицейскому тулову. У него было чуточку опушенное лицо, крупные уши, за которые ненадежно зацепилась тонкая оправа очков. Высокий, нескладный, в мешковатой синей толстовке, скруглявшей по бокам худобу, – и тем не менее в насквозь интеллигентном облике читалась некая затаенная взбрычливость.

– Глеб, – вызывающе бросил он, все еще натянутый как тетива.

– Куришь? – с надеждой спросил Нельсон.

Глеб помотал головой. Нельсон вздохнул и, представившись, подал парню телефон. Тот помедлил, но взял – вероятно, посчитал мотивы сокамерника достойными. Наморщил лоб, припоминая номер, и принялся лихорадочно печатать.

Переписка Глеба распалила. Вскоре ее содержание, вскипев, выплеснулось из текста наружу. Время от времени примолкая, чтобы что-то еще напечатать, Глеб сообщил: он активист, копирайтер и филолог – именно в таком порядке. И без пяти минут политический заключенный, добавил он почти мечтательно. Дальше последовали пылкие заявления о недопуске кандидатов, коррупции и государственном произволе. Как выяснилось, утром тридцатого апреля Глеб вышел с плакатом на очередной одиночный пикет к фонтану – мокрому гранитному шару на углу Невского проспекта и Малой Садовой. Собирался выразить позицию («Это нормально для современного правового государства!»), да только его мигом увезли в ОВД якобы для проверки документов.

– А тебя за что? – наконец поинтересовался Глеб.

Всем своим видом он выказывал готовность немедленно возмутиться любой, самой крохотной, тщедушной несправедливостью. Парень запыхался после тирады как бегун, не рассчитавший силы. Теперь он явно ощущал острое и не вполне взаимное сродство с собеседником.

Нельсон рассказал. История о керамисте, вступившемся за поруганный метлах, привела Глеба в восторг. Чтобы рассмотреть поближе керамический образец, он отложил телефон и даже не обратил внимания, когда аппарат загудел и забрякал сообщениями на деревянной скамейке.

– И что ты будешь делать? – спросил, подавшись вперед.

Нельсон молча пошарил взглядом по камере. Глеб протянул ему плитку:

– А ты можешь слепить такую? Ты ж гончар. Слепи и положи в парадной. Сам.

– Такую же – нет. Вручную – точно нет. Ее делали промышленными методами на гидравлических прессах. Порошковое сырье, до хрена компонентов… Нет, невозможно.

– А обязательно повторять состав? Все равно в грязи на полу не разберешь! Она должна просто выглядеть так же.

Энтузиазм Глеба был утомителен, однако пришлось признать – тот, в сущности, прав. Нельсон провел сухой ладонью по бритому затылку. Теоретически подновить плитку нетрудно. Да, она будет не такой прочной, как метлах, но внешне практически не отличить. Лет десять пролежит, разве что на нее прицельно что-нибудь не уронят. Например, философски подумал Нельсон, молоток. Мало ли что в парадных роняют.

– Ну положу я ее. И что? На следующий день придет тот же самый рабочий от управляющей компании и собьет. Толку?

– В управляющих компаниях такой бардак! Им плевать. У меня бабушка в прошлом году пыталась заставить их починить домофон. Она, между прочим, бывшая начальница лаборатории. Боевая старушка. На митинги со мной ходила! – Глеб весь заблестел, как начищенный фаянс. – Короче, неважно им, кто исполнитель и какой результат. Главное – получить подписанный акт о работах. У нас жильцы в итоге сами нашли подрядчика. Они там как-то между собой договорились с ремонтниками от ЖЭКа… Надо действовать! Брать инициативу в свои руки! Если не ты, то кто? Тем более впереди майские, никто работать не будет.

Удивительно, насколько эта юная непосредственная уверенность все же была обаятельна. И заразительна. Да и обстоятельства встречи располагали: то, что обсуждалось в камере, само собой обретало привкус революционной решимости. Нельсон не успел придумать, как возразить, – по топкому линолеуму зашлепали шаги. Он схватил с лавки телефон и запихнул его в карман. Майор Ковалев повозился с ключами. Всхлипнули металлические петли.

– Танельсон, свободен, – сказал он.

Нельсон бестолково завис, глядя майору в широкую переносицу. Участковый продолжил с глумливым восхищением:

– Ты у нас, оказывается, рабочих не обижаешь. Два часа я на него угробил. Заявление писать не будем, побои снимать не хотим. Какие, говорит, побои, я упал с лестница на лицо, а он меня поднимал, но тоже упал, да, – майор довольно точно изобразил акцент узбека и гниловато хохотнул. – Все упали, драки не было. И шапку эту свою дебильную треплет. Боится, разрешение на работу спрошу. А у меня что, дел других нет?

Оцепенение быстро прошло. Нельсон вскочил на ноги. От резкого подъема в голове зашумело море, будто он поднес к ушам сразу две колючие, снятые с пианино крымские раковины. Он повернулся к Глебу и пожал ему руку.

Уже у выхода Нельсона догнал крик:

– Оранжевый жилет надень, чтоб ни у кого не было вопросов. И ни в чем не сомневайся!

* * *

Солнце медными кимвалами било в окна сонных домов и в каждом будило маленькое вздрагивающее небо. В перспективе улицы Пестеля из разреженной молодой листвы вздымался тугой соборный купол с золотым высверком креста. Снег давно и покорно сошел, лишь изредка под ногой лопалась случайная ледяная корочка, последняя примета немощных ночных холодов.

Под балконами щурились угрюмые кариатиды, потемневшие за зиму на пару тонов. Они нехотя стряхивали с себя морок и косились на повреждения фасадов: увечные колонны, перебинтованные строительной сеткой, саднящие обвалы штукатурки, лепные младенческие личики, выбеленные лучами, все в оспинах.

Весна в Петербурге ветреная, но после душной камеры Нельсон лишь порадовался прохладе. В воздухе мешались запахи прелой прошлогодней травы, сырой земли, мокрого камня и еще чего-то свежего, вроде разрезанного огурца. Впереди на длинной худощавой фигуре парусом вздулся серый плащ. Человек-мачта с третьей попытки вытащил сигареты из вертлявого кармана, Нельсон прибавил шаг. Ему опять не повезло – незнакомец смял пачку и бросил в ближайшую урну. Впрочем, до мастерской, где хранился кое-какой запасец табака, оставалось пятнадцать минут проходными дворами.

Несмотря на откровенно разгильдяйский образ жизни, проблем с законом Нельсон никогда не имел. Максимум – как-то раз, еще в восьмидесятых, прятался от одышливого сторожа Михайловского замка, куда ночью влез с одноклассниками через дыру в ограде. Да и сегодняшнее посещение отделения едва ли можно квалифицировать как проблему с законом. Казалось, даже полицейские, которые его оформляли, делали это понарошку, не всерьез, и говорили с ним не по-ментовски приветливо.

При всей комичности происшествия одна деталь не на шутку озадачивала: внезапное желание пустить в ход кулаки. Нельсон привык считать себя по природе миролюбивым, в чем-то, может, и бесхребетным, а тут – на тебе, такая решительность. Странно. Немного стыдно. Но и, что уж, по-своему упоительно. Интересно, эта ли убежденность в собственной правоте толкает Глеба на его митинги? К этому ли чувству довольства собой, звучному и сверкающему, как духовой оркестр, он стремится?

На радость, мастерская пустовала: ни керамистов, с которыми Нельсон делил аренду, ни их учеников. Нельсон тоже пробовал вести занятия, правда безуспешно: то и дело опаздывал или забывал. К тому же преподавать он совершенно не умел, вместо объяснений сам брался за глину, чем сводил к нулю и без того скудный педагогический эффект. Дольше всех из его подопечных продержалась одна немолодая амбициозная дама. После каждого урока, затяжного и неуклюжего, она что-то строчила в блокноте под оранжевой обложкой из искусственной кожи, а еще приносила глупые эскизы авторских украшений, но, не найдя на безмятежном лице учителя признаков скрытой зависти к ее творческому гению, сдалась.

Мастерская занимала несколько комнат на цокольном этаже. Преподавали в первой от входа, за массивным столом для ручной лепки или за гончарными кругами – четыре агрегата, отгороженные плексигласом, в шашечном порядке выстроились в углу вдоль стены. По периметру замерли с хрупкой ношей стеллажи из необработанной сосны. На них, пихая друг друга боками, толклись наивные ученические работы – бессчетные шеренги вазочек с кривыми шеями, всякие бесполезные плошки и крыночки, штук двадцать пузатых горшочков. На нижней полке, свесив ножки, сидели симпатичные уродцы, каких обычно делают дети. Ушастые и лупоглазые, они вопросительно глядели на приходящих – вдруг те заберут домой (забирали редко). Особое место мастера отвели немногочисленным изделиям учеников продвинутого уровня: цветущим лиловой и персиковой глазурью чашкам, лощеным плодам граната, набору для завтрака из охристой шамотной глины, в котором предусмотрели даже подставку под яичко.

Поскольку в этой комнате чаще всего собирались посетители, она была самой прибранной, самой милой, изо всех сил располагавшей к себе. Уютные предметики – карамельно мерцавшие под потолком гирлянды, грифельная доска с меловыми рисунками, веточки сушеной лаванды – будто бесхитростно говорили: тут царит творческий процесс.

Каков он на самом деле, можно было увидеть, пройдя дальше по коридору, мимо мойки, туда, где работали мастера. Размером вторая комната незначительно уступала учебной, но казалась очень тесной – от захламленности. Всюду, куда ни глянь, лежала мокрая ветошь, в которую заворачивали глину, чтобы не высыхала, груды кустарного инструмента, жестяные банки, ощетинившиеся кистями, сыпучие пигменты и глазури в сплюснутых мешках. На заваленном барахлом подоконнике из кашпо тянулся щупальцами к свету Филимон – многолетнее алоэ не помирало исключительно благодаря устойчивости своего вида к засухам. Исполинская электрическая печь для обжига искажала пространство хромированными бортами (вот кто истинная хозяйка комнаты, остальные – так, приживалы).

Все здесь было рябое, в бурых пятнах и белых потеках: и кафель на стенах, на котором не рассмотреть узора, и старые школьные стулья на коротких полозьях, и настольные лампы. Уж до чего хорошо Нельсон знал помещение, но все равно чуть не опрокинул ведро с мутной остывшей водой – на дне глухо громыхнули мастерки, стеки и бог весть какой еще инструмент.

Нельсон сел за рабочий стол. Нашарил под мятыми эскизами полупустую пачку табака, скрутил папироску. Взгляд упал на плотный спекшийся бисквит из каменной массы, приготовленный кем-то из мастеров к росписи. Такой материал, прочный и тугоплавкий, подошел бы для пола, невольно подумал Нельсон. Слова Глеба об оранжевом жилете не выходили из головы. Парень дело говорил. Чтобы восполнить утраты в парадной, хватит десятка плиток, с запасом.

Однако все не так просто. Будь это обычная плитка, Нельсон одолжил бы готовую форму у коллег, да только это узнаваемые метлахские восьмиугольники, которые образуют на стыках квадраты. Надо отливать специальные гипсовые формы. И начинать прямо сейчас. Долгие майские – замечательно, конечно, но предстоит кучу всего успеть: вылепить, просушить, обжечь, расписать и снова обжечь.

Взяв плитку из парадной за образец, Нельсон выточил несколько деревянных моделей. Смазал их взбитой кипяченой смесью туалетного мыла и растительного масла (перво дело намажь, изымутся шибче, советовал мастер усольской игрушки, сердитый сибиряк, напоминавший сушеный белый гриб; Нельсон когда-то выведал у него технологию за тарелкой щей). Листы фанеры он временно скрепил пружинными зажимами. Поместил блестящие от смазки модели в эту наспех собранную опалубку и до краев залил ее замешанным на воде гипсом.

Густое сероватое тесто схватывалось на глазах, но окончательно форма затвердеет лишь через пару-тройку часов. И славно – пока сушится гипс, можно наконец прилечь. К рабочей зоне примыкало совсем уж крошечное помещеньице для отдыха. Нельсон растянулся на диване, хрустнул всеми суставами и обмяк.

Под закрытыми веками, как на экране, крутились события последних суток. Вот приятель Нельсона, доктор Врач, отечный рыжеватый медик, ни имени, ни профиля которого никто не знал, сообщает, что дежурит в ночную смену. Вот Нельсон в хирургическом колпаке набекрень с развязным артистизмом рассказывает вусмерть влюбленной в него медсестричке о поездке автостопом в Баку. Вот рдеет прозрачный пакет дешевого вина, подвешенный на инфузионную стойку на манер капельницы; оно щиплет и горько перекатывается во рту. Вот доктор Врач приносит роковую канистру разведенного медицинского спирта, вот кто-то, матерясь, бесцеремонно трясет Нельсона за плечо, и он бредет досыпать к родителям, вот – дальше пленка ускорилась – битый метлах, картофельная полицейская рожа, Глеб почему-то спрашивает, когда же они пойдут на митинг…

Нельсон крепко спал.

* * *

Работа слизнула майские, точно сластена – капли варенья с блюдца.

Когда формы были готовы, Нельсон взялся за плитку. Резал струной белую пластичную массу, сминал, бросал из ладони в ладонь, выгоняя воздух, вдавливал мягкие комки пальцами в гипс. Работал с удовольствием – ему всегда больше нравилось лепить вручную. Гончарный круг, инструмент перфекционистов и зануд, требовал абсолютной точности движений и в ответ выдавал надутую, чопорную, будто не знавшую прикосновений посуду. Капризной глине, скользко вращавшейся на круге, Нельсон предпочитал глину покладистую, которую можно мять, сжимать и валять.

В формах сырые глиняные заготовки сушились сутки. Чтобы рисунок прослужил как можно дольше, Нельсон, изрядно повозившись с цветопробами, нанес узор из геометричных голубых четырехлистников прямо на необработанную поверхность. Для прорисовки мелких деталей он выбрал любимую тонкую кисть, склеенную из березовой палочки и шерсти домашнего кота, плоскомордого перса по кличке Каспаров. Родители тогда жутко возмущались, обнаружив в рыжем меху проплешину… Но Каспаров, получивший мзду в виде сметанной крышки, против выстриженного клока не возражал.

Расписанные и выглаженные влажной губкой плитки, уже без трещинок и неровностей по краям, отправлялись в печь. Первый обжиг – утильный, крещение огнем. Не только придание прочности, но и проверка на прочность: если по неаккуратности оставить где-то в порах глины воздушные пузырьки, изделие расколется. Бывало, так гибли ученические работы, и мастера специально не выкидывали черепки – наглядно объясняли новичкам, чем чревата небрежная обминка материала.

Даже Нельсон, керамист опытный и терпеливый (не по причине личной выдержки, а от здорового философского пофигизма), всякий раз загрузив сырец в камеру, с некоторым волнением расхаживал вокруг басовито гудящей печи. Томился, пока она остывала и изделия внутри были одновременно живыми и мертвыми. Открыть печь раньше срока – значит создать фатальный перепад температур. Приходилось ждать.

После первого обжига перед Нельсоном встал вопрос, покрывать ли плиточный полуфабрикат глазурью для защиты цвета. Так-то метлах не глазуровали: за счет особого состава красящий пигмент уходил глубоко, почти на половину толщины плитки. Потому ее поверхность и не тускнела от тысяч шагов и шарканий в дореволюционных парадных – на месте стертого слоя проступал следующий, нетронутый. В условиях мастерской, однако, технологию немецких заводов воспроизвести было проблематично. Нельсон мудрить не стал и залил плитку прозрачной матовой глазурью.

После второго, политóго, обжига фальшметлах был готов. Нельсон с нараставшей гордостью любовался делом своих рук. Исторический образец из парадной рядом с чистенькими и пригожими, в буквальном смысле свежеиспеченными, плитками заметно поблек – ни дать ни взять подурневшая с годами жена художника на фоне портретов, написанных в юности. Нельсон даже задумался, не состарить ли ему новую плитку искусственно, но она была настолько прянично хороша, что он не решился. Наверное, если основательно отдраить пол в парадной, разница будет не так сильно бросаться в глаза, а со временем вовсе исчезнет.

* * *

Первого рабочего понедельника керамист ждал с зудящим волнением в желудке. Азарт, разыгравшийся за лепкой, не унимался и теперь подгонял скорее положить плитку. Больше всего Нельсон, естественно, опасался, что узбек за каким-то чертом решит поработать в праздники и увеличит масштаб разрушений. И зря – тот, видно, еще не оправился от их бездарной драки и держался от парадной на Жуковского подальше.

В день икс Нельсон вышел из родительской квартиры, сжимая горячей ладонью бутылку водки за прохладное горлышко. План был прост: помириться с рабочим, подпоить его, чтобы был посговорчивей, и убедить подписать в ЖЭКе акт сдачи работ. Класть самодельный метлах точно нужно самому – еще кокнет. И не забыть про жилет. Да, план был прост, но почему-то уверенность таяла с каждой ступенькой, и к первому этажу ее не осталось совсем. Может, ремонтник сегодня вообще не придет?

Узбек пришел. Завидев Нельсона, застыл на месте. Вдруг подобрался всем телом, округлил глаза, издал высокий гортанный звук – приготовился то ли напасть, то ли пуститься наутек. Плечи сузились, а локти плотно прижались к бокам, отчего маленький рабочий сделался еще меньше, чем раньше. Нельсон, не теряя времени, выставил перед собой водку:

– Я с миром. Деремся мы, прямо скажем, так себе. Давай лучше выпьем. И поговорим.

Рабочий нервно моргнул, облизнул обветренные губы, сглотнул. Вид вкусно запотевшей бутылки, поигрывающей на свету радужным бликом, его заворожил, но обритому налысо типу, державшему ее в руках, он явно не доверял.

– Ну же, – вполголоса продолжил Нельсон. – Я Нельсон. Тебя как зовут?

– Юсуф…

Ремонтник немного расслабился, сбивчивое дыхание выровнялось. Стоило, правда, шагнуть в его сторону, как он опять весь сжался, будто тело враз свело судорогой. Нельсон отступил.

– День весны и труда отметим в конце концов? – уже не надеясь на успех, предложил он.

Идея отпраздновать пять дней назад минувший Первомай воодушевления не вызвала. Юсуф почесал заросшую щеку и, приосанившись, важно сказал:

– Нэльзя. Рамадан.

Нельсон мысленно обругал себя. Досада обожгла за ушами. Не подумал. Более того, оказался совершенно не готов, что шитый белыми нитками план порвется так скоро, так близко от развороченного пола, где они друг дружку лупцевали. И тут он вспомнил.

– Юсуф, а почему ты заявление на меня не написал? В отделении. У тебя что-то с документами?

Рабочий забегал взглядом. Нельсон не торопил. Наблюдал, как тот беспокойно мнет натруженные руки, сплетает и расплетает корявые пальцы.

– У мэня нэт мэдицинский страховка, – поколебавшись, признался Юсуф, – потэрял. Нэ знаю, гдэ взять. Если узнают, штраф дадут или скажут уехат.

Вот оно что. Нельсон расправил грудь и глубоко вдохнул. Полис обойдется рублей в пятьсот, с телефона – минутное дело. Оформит сейчас, при нем, распечатает наверху, а отдаст только после того, как рабочий подпишет акт.

Юсуф в изумлении вскинул брови, но на сделку согласился охотно. Окрыленный, поспешил к выходу из парадной, жестом пригласил Нельсона следовать за ним. Во дворе брякнул горстью ключей о неприметную выкрашенную в цвет стены дверь, за которой скрывалась дворницкая каморка без окон. Там как-то разместились провисшая раскладушка, свернутый в рулон молельный коврик, две хлипкие табуретки и стол, покрытый клеенкой в крупный пурпурный горох. На нем в эмалированной кружке болтался электрический кипятильник, выворотив за край спутанную лапшу шнура. Судя по скупому набору предметов, по противоестественной пустоте тесной комнатки и почти полному отсутствию запахов, здесь не жили: оставляли вещи, может, изредка спали.

Покопавшись в рюкзаке, спрятанном под раскладушкой, Юсуф достал несвежий, дохнувший тоской по дому паспорт. Из него выпала семейная фотография с бледными заломами. Пока Нельсон вбивал данные в телефоне, Юсуф рассказывал, зажевывая одни слова, а другие как бы слегка пропевая, о себе, о жене, ждавшей в кишлаке под Ташкентом, о том, как водил детей в музей показать доспехи (Амира? Или Тимура?), и что-то еще про цены на автомобили. Нельсон рассеянно кивал.

Обтрепанный оранжевый жилет был единственным условием, на которое Юсуф пошел не сразу – казенный, как-никак. Нельсон заверил, что обязательно занесет его вместе с распечатанной страховкой.

Позже, на пороге, Нельсон всмотрелся в заштрихованное морщинами лицо Юсуфа с почти зажившей розоватой кожицей вокруг горбатого носа и, возможно, впервые надолго встретился с ним взглядом. Этот человек, его ровесник, знал цену труду, принимал, что мир бывает справедливым и не очень, и, как любой, кто много месяцев мается вдали от родных, хранил в глубине души непреходящую печаль и несгибаемую веру.

– Хороший ты мужик, Юсуф, – вырвалось неожиданно. – Прости за нос.

Шелестнув на животе липучками жилета, Нельсон вышел.

Все необходимое он заранее приготовил в коридоре родительской квартиры и теперь быстро спустил к пролому на первый этаж: зубчатый шпатель, бадью с раствором, кудлатую швабру в мыльной, стрелявшей пузырями воде. Даже миниатюрные пластиковые крестики, с помощью которых выравнивают межплиточные швы. Их Нельсон трижды проклял, собирая по всему подъезду, после того как неудачно, с хлопком, вскрыл упругий пакетик и они, словно кузнечики, застрекотали по замызганному полу.

Прежде чем положить первый рукотворный кусочек метлаха, Нельсон на мгновение задержал взгляд на оборотной стороне. Внизу, под бороздами, которые он сделал стеком по непропеченной глине, чтобы лучше схватился раствор при кладке, была выдавлена буква «N». Авторское клеймо, как на всей прочей керамике Нельсона. Глупость, прихоть художника, никто и никогда не опознает его по этой отметке, но она будто сообщала действиям Нельсона оттенок какой-то особой реальности и безвозвратности. Закрепляла за ним право – и личную ответственность – делать то, что он делал. Право ни в чем не сомневаться, как напутствовал Глеб.

Сомнений больше не осталось.

Плитка за плиткой угловатая рана постепенно затягивалась. Надо же, как просто. Всего лишь починить то, что сломано, – и удовлетворение гарантировано. Вот такой он скромный герой.

Тут голодным комаром в ухо проник писк домофона. В парадную, охая пакетами и волоча за собой нечесаную болонку, вошла соседка, крючковатая старушка с фиолетовым пухом на голове. Старая блюстительница порядка. Нельсон был уверен, что именно она тогда вызвала участкового. Меньше всего сейчас хотелось привлечь ее внимание. Тем временем собачонка натянула поводок и затряслась в хриплом противном лае.

Попался.

– Замолчи уже, пожалуйста, что ты разгавкалась, – старушка оттаскивала болонку, та с поразительной силой сопротивлялась. Ну просто Самсон, укрощающий льва. – Не видишь, человек работает?

Собачонка поддалась, и парочка, шурша, поплелась наверх. Нельсон растерянно проводил их взглядом. Он готов был поклясться, что в какой-то момент соседка посмотрела на него в упор. Однако того хищного выражения лица, с которым старушка обыкновенно гоняла раздухарившихся подростков во дворе, не возникло: безыскусно нарисованная бровь не изогнулась, ноздри не дрогнули, тень недоумения не затянула лоб. Похоже, она его не узнала. Нельсон, конечно, изрядно запылился, но как так вышло? Не могла соседка его не идентифицировать, он ведь еще мальчишкой ее донимал – давил на дверной звонок и, гогоча, убегал…

Внезапно Нельсон сообразил: дело в жилете. Этот яркий светоотражающий жилет, призванный делать рабочих предельно приметными, парадоксальным образом достигал обратного. Люди видели жилет – но за ним не видели никого.

Следующие несколько часов Нельсон проверял свою гипотезу. Закончил к вечеру. Работал, больше не таясь от жильцов: страстно скреб, иногда что-нибудь громко ронял, у кого-то на пути нарочно клал инструмент. Никому не было до него дела. Никто его не узнавал.

В жилете он человек-невидимка. И может делать все, что захочет.

Глава вторая

Мама распахнула дверь комнаты. Нельсон оторвался от залистанного альбома майолик Врубеля. На развороте притворно хмурилась волоокая Морская царевна, подпиравшая изумрудную щеку крепкой короткопалой ладонью.

– Сколько можно тебе говорить, унеси в мастерскую эту гадость, – ровным голосом сказала мама.

Этот тихий, почти бесцветный тон не предвещал ничего хорошего. Посторонний человек, пожалуй, не придал бы ему значения, но Нельсон, наученный горьким опытом, почувствовал: надо тикáть. Когда мама, обладавшая от природы жизнерадостным и бурливым темпераментом, сердилась по-настоящему, ее звонкий девичий голос звучал глухо и отдаленно. Глас шторма, подтрунивал над ней отец, имея в виду ту область зловещего затишья в самом центре урагана, которую синоптики называют глазом бури.

Бежать, однако, было некуда. Мама стремительно пересекла комнату и занесла руку с явным намерением шарахнуть чем-то по тумбочке. В последний момент передумала, смягчилась и бережно поставила перед Нельсоном изящную чашечку – беленькую, тонкостенную, с золоченой каймой, сделанную в лучших традициях какого-нибудь Императорского фарфорового завода. Нельсон по-идиотски заулыбался. Мама фыркнула. С величественным и оскорбленным видом отбыла на кухню, бормоча: «Сил никаких на тебя нет».

Из элегантной чайной посудинки смущенно выглядывал крошечный, сморщенный, анатомически точный керамический фаллос.

Пошлая керамика была предметом давних семейных разногласий. Поначалу Нельсон ваял ее, так сказать, для души. Чтобы поднять себе тонус, когда уставал от обилия миленьких и действительно пошлых вещиц, которыми зарабатывал себе на жизнь. Из его рук выходила всякая мелочовка, заполнявшая полки сувенирных лавок, цветочных подвалов, сетевых книжных магазинов, где продавалось все меньше книг. Прелестные пустяковины для романтически настроенных туристов, уверенных, что приобрели фрагмент подлинного города, нечто «интеллигентское», кусочек петербургского снобизма. Это были фигурки эрмитажных котов, керамические таблички, цитирующие Достоевского, тарелки, расписанные корюшкой и чайками Новой Голландии, значки из полимерной глины с суровой головой Петра и прочая осточертевшая подарочная дрянь.

Изысканная посуда, декорированная гениталиями, стала внутренним протестом, шуткой для самого себя. Мало-помалу ее набралось на целый разнузданный сервиз. Однажды Нельсон совершенно случайно оставил пару экземпляров на кухне и, к своему глубочайшему удовлетворению, чуть не сорвал дежурный мамин банкет. Оказалось, выводить из душевного равновесия благородных гостей ну очень смешно.

Реагировали на внезапную «эротику» по-всякому. Многие просто смущались. Бывали и казусы: церемонные филармонические дамы вдруг разражались матерным словом, отставные военные цепенели и заливались краской, а один нудный бухгалтер сперва глупо хихикнул, а потом еще минут десять икал.

Скабрезная керамика кочевала туда-сюда между домом и мастерской. После третьего инцидента с «нечаянно забытыми» работами мама почуяла неладное и теперь была начеку – тем интереснее стало подсунуть гостю очередную крамольную чашечку или плошку. Нельсон проявлял изобретательность, делал близкие копии имевшейся на кухне посуды или искал места, откуда визитер сам мог взять кружку, не дожидаясь хозяйки.

Отец лишь посмеивался. Его друзья, по преимуществу коллеги-медики, ценили телесный юмор. На провокации не велись, тут же принимались цинично рассказывать за столом какую-нибудь свежую врачебную байку. Мама, которая за сорок лет брака с хирургом так и не привыкла к натуралистичным подробностям, картинно негодовала, с грохотом ставила на плиту чайник. Но и сама не выдерживала – тоже хихикала на особо курьезных сценах.

* * *

Нельсон зашел на кухню под плетеный свет абажура. Отец с аппетитом доедал копченую миногу. Нельсона передернуло – он искренне не понимал, как можно есть этих круглоротых зубастых тварей прямиком из книг Фрэнка Герберта. Мама раздраженно трясла вскрытым пакетом, выпуская в конфетницу сияющий малиновый каскад в серебристо шуршащих обертках. Вот как она нашла контрабандную чашку – полезла в буфет за безвкусной ладьей чешского хрусталя.

– Опять ты со своим творчеством, – пробурчала мама, выравнивая верхний слой конфет. Впрочем, по удлинившимся лучикам возле глаз было ясно, что она больше не сердится. – Неужели не надоело? Как ребенок, честное слово.

Срочно требовался кофе. Нельсон потянулся за туркой, согнав Каспарова, который балансировал хвостом на спинке стула. Мама обратилась к отцу:

– Это ты во всем виноват. Ничего святого у сына не осталось. С вашими эскулапскими разговорами человеческое тело утратило красоту, сакральность. Тарелку дай.

– Правду говорил Жванецкий: женщину скандал не портит, а освежает, – хмыкнул отец, восхищенно глядя на нее.

Нельсон любил родителей. За их поверхностную непохожесть при глубоком душевном родстве, за нежные перепалки и, сильнее всего, за феноменальную терпимость к его расхлябанному быту и всегдашней жизненной неустроенности.

Им, очевидно, было непросто. Когда-то Танельсоны живо представляли себе сына в белом халате, к тому же маленький Митя (Нельсоном он станет много позже) подавал надежды. Мальчик подолгу рассматривал, исходя гадливым любопытством, отцовские медицинские справочники: тучные бордово-синие внутренности, затейливые сочленения костей в ажуре латыни. К вящей гордости родителей, на уроках труда лепил не кошечек и собачек, а всякие Corpus Ventriculi и Vesica Fellea. Потом, однако, переключился с органов человека на пластилиновых динозавров, а следом – на египетского вида статуэтки со звериными головами. Выяснилось, что главным в этом странном занятии было, увы, «лепить». Но и тут они его поддержали: определили в художественную школу, затем – в академию.

В студенческие годы Нельсон нечасто бывал дома. Зависал в общежитиях, съезжался и разъезжался с девушками (иногда с одними и теми же по несколько раз). Возникал без предупреждения, виновато улыбался, просил денег, обещал взяться за ум и опять пропадал где-нибудь под Калугой в реве музыкального фестиваля. Как-то исчез на целую зиму: никому не сказав, нанялся сторожем кронштадтского форта. Впрочем, до конца свою добровольную ссылку не довел – заскучал и бросил. После тридцати родители махнули рукой на его безденежное ремесло со спонтанными подработками и богемную тусовку, состоявшую из таких же, как он, пустоголовых друзей. После сорока – на отсутствие жены и самого намерения жениться. Разве что рассчитывали на случайное, по недосмотру, появление внука.

Он всегда к ним возвращался. В родительской квартире на Жуковского было по-особому тепло, даже когда стылый зимний воздух просачивался сквозь рамы плохо заклеенных окон и судорогой шел по ногам. Или сейчас, в неустойчивом мае – сегодня баня, на завтра прогноз плюс десять, – но скудоумные коммунальщики взяли и выключили отопление.

Что его здесь согревало? Может, трогательный беспорядок, который вырастал сам собой на любой плоскости: вот валяется на столе мамино вязание, кончик спицы попал в варенье, под газетой притаились очки, сверху – карнавальная маска козы… Почему? Ой, так вышло, не спрашивай. А может, и то, что повсюду громоздились книги – где торчал корешок, где приподнимала крыло обложка. А может, секрет в железном правиле: гость, в том числе незваный, должен быть немедля напоен минимум двумя чашками чая вне зависимости от времени суток… Не дом, а караван-сарай, ей-богу.

Как и все гении места, родители путешествовали мало, срастались тихонько с квартирой. Отец был прочно привязан к Первому меду, мама занималась на дому переводами. Тем более им, наверное, был непонятен их неприкаянный сын. Однако – Нельсон знал твердо – это абсолютно не мешало им его любить. И терпеть.

Возможно, правда, то было вовсе не терпение, а выученная беспомощность – мягкое безразличие, к которому приходят родители всех непутевых детей. Словно флисовое одеяло на птичьей клетке, оно глушит пронзительное, отчаянно бьющееся: «Где мы ошиблись, что сделали не так?» Но об этом Нельсон предпочитал не думать, как старался не замечать, что мама рано поседела, а отец деликатно отказывается от всякого предложения помощи и давно уже сам сына ни о чем не просит.

– Савва-то совсем сник. Ты часом не навещал его, Митя? – услышал Нельсон свое домашнее имя. Отвлекся, а меж тем родители убрали тарелки и желали общаться.

Искусствовед Савва, он же Савелий Петрович Диденко, был другом семьи. Нельсон не помнил, как тот впервые попал к Танельсонам – вероятно, в составе большой, хаотично собранной из разных пород компании, какие закатывались порой на Жуковского. Довольно скоро он стал постоянным гостем на родительской кухне. Причина проста: Савва преподавал историю искусств в художественной академии, и мама верила, что мудрый наставник поможет мальчику вылепить из себя, как из гончарной глины, что-нибудь толковое. В итоге Нельсон окончил учебу, толковей не сделался, но обрел ментора, а родители здорово сдружились с этим очаровательно манерным, немного рассеянным доцентом.

– А что с ним? – Нельсон поддел мизинцем туговатую латунную задвижку и приоткрыл форточку. – Я не в курсе.

Мама демонстративно отвернула нос. Она не любила запах табака, но битва с курением в доме была проиграна миллион сигарет назад.

– Ну как, развод же. Жена требует сатисфакции. Выставила за порог с чемоданчиком. Вознамерилась забрать квартиру. Стервятница, – мама скривилась, точно раскусила горошину перца.

Саввина трехкомнатная квартира на Петроградке, забитая рассыхающимся антиквариатом, определенно заслуживала того, чтобы ее хотеть. Савва рассказывал, что до революции там жил композитор, которого квартира, похоже, до сих пор помнила. Полнилась звуками старой мебели, но дверцы серванта и половицы – не скрипели, нет, – пели в скрипичном ключе на разные голоса. Квартиру не портили даже уродливые шрамы от перегородок: в двадцатые годы пространство произвольно порезали на коммунальные пенальчики, а историческую планировку вернули уже после распада Союза. Сколько было попыток затереть и закрасить рубцы коммунального прошлого (Нельсон пробовал своими руками), все безуспешно: проходил год – и они вновь проступали.

– У него на нервной почве язва открылась, – вставил отец. – Я его тут устраивал к Леонтьеву на прием. Я ж еще не рассказал тебе, Соня…

– Что?

– «Провенанс» разорился. Закрывают все издательские проекты.

Мама охнула.

– А монография?

– Предложили выпустить за свой счет ограниченным тиражом в какой-то партнерской конторе. Но деньги-то откуда взять? – отец поскреб шею под бородой.

Мама порывисто откинулась, подняв стул на дыбы:

– Столько труда! Десять, пятнадцать лет?..

Дольше, подумал Нельсон. Он учился на втором курсе, когда Савва впервые аккуратно заговорил перед студентами о «прыгинском вопросе» в русском авангарде. Кипы научных статей и одну мучительно защищенную диссертацию спустя теория обросла аргументами, нарастила доказательную базу и окончательно оформилась. Вольдемар Прыгин, один из ярчайших живописцев первой трети двадцатого века, чьи работы висели в музеях Петербурга, Вены и Нью-Йорка, был самозванцем. Точнее, живым псевдонимом, за которым скрывалась его жена Вера Евсеева.

Свою диссертацию Савва переработал в толстенную книгу, которая должна была вскоре явить его сенсационные научные изыскания миру. Именно миру – издатели «Провенанса» имели некоторые связи с британским Palgrave Macmillan. Автор тщеславно и, надо признать, небезосновательно грезил переводами по меньшей мере на английский, а затем, быть может, и на французский на гребне повышенного внимания Запада к женскому искусству, не говоря о неугасающем интересе зарубежных ценителей к русскому авангарду как таковому.

Теперь же, получается, проект всей жизни искусствоведа под угрозой. Нельсон соскользнул с подоконника.

– Дойду до альма-матер, – сообщил он родителям.

* * *

Савву, безусловно, следовало проведать, но это подождет.

У Нельсона было дело. Он вытащил из-под матраса оранжевый жилет и затолкал его в рюкзак, где болтались разнокалиберные кисти и шпатели. Почему-то Нельсон так и не вернул спецодежду Юсуфу. Хотя страховку вот сразу занес, как обещал. Он убеждал себя, что это ненадолго, что непременно отдаст, но как-нибудь потом, потом. А еще зачем-то прятал жилет у себя в комнате, точно скрывал от родителей другую, тайную жизнь.

С начала мая, когда Нельсон положил плитку в парадной и обнаружил маскирующее свойство жилета, ему совершенно не сиделось взаперти – ни дома, ни в мастерской. Часами гулял, рассматривал фасады. Внезапно поймал себя на мысли, будто намеренно что-то ищет, приглядывается к незначительным изъянам города: нет ли там рукотворного повреждения, получившегося по человеческой дурости, алчности или просчету, которое можно подремонтировать, как плитку? Вместе с тем он физически не смог бы заделать каждую трещину или закрасить всю нецензурщину на стенах старого фонда. Требовалось нечто штучное, авторское, что ли, с чем бы он справился в одиночку. Но и эффектное, не какая-нибудь мелочь.

И вот вчера в районе улицы Рубинштейна Нельсон нашел, что искал: небольшой – метр на полтора – витраж над входом в жилой дом, щедро, по-советски замазанный масляной краской. И сейчас собирался поближе изучить его с улицы.

Нельсон забрался на высокий колесоотбойник, оставшийся у парадной с тех времен, когда по городу разъезжали конные экипажи и грозили ударом обода или ступицы размозжить дверь. Жилет по-прежнему защищал от лишнего внимания, в чем Нельсон в который раз убедился, – он едва не упал и нелепо замахал руками, пытаясь удержать равновесие (все потому, что зассанная собаками гранитная тумба неудобно, под углом, вросла в асфальт), но никто не обратил внимания и не бросился на помощь.

Витраж сидел над дверью в полукруглой фрамуге. Изящная резная рама контуром напоминала раскрытый дамский веер. Выпуклый растительный орнамент слабо проступал под плотным слоем краски – удивительно, что Нельсон вообще давеча приметил эти задушенные листья и стебли. Если стекло очистить, в парадную проникнут цветные лучи солнца. Но какие? Синие? Зеленые?

Нельсон колупнул шелушащийся слой. Засохшая пленка легко отошла, за ней – еще больше коричневой мазни. Не жалели же краски. Любопытно, это они с архитектурными излишествами боролись, дабы честный пролетарий не видел буржуазной красоты, или просто решили, что так практичнее? Замазал – мыть не надо. Стекло прочнее опять же.

Полчаса Нельсон очищал витраж от шелухи. Снял все, что смог, руками (беззлобно поругивался, когда хрупкая, но острая чешуйка колола под ногтем), затем достал из кармана перочинный нож, поскоблил. Нет, механически покрытие не снять. Сперва надо химией, и только потом скрести шпателем, а в тонких местах – на сгибах, в ограненных кромках фацетного стекла – хорошо бы пройтись скальпелем. И лучше все-таки со стремянки, подумал Нельсон, после того как вновь поскользнулся на круглой голове отбойника и проехался ладонью по шершавой стене.

Больше здесь делать нечего. Витраж он осмотрел перед тем, как навестить Савву в академии, – как чувствовал. Там и смывка для краски найдется, и инструмент.

На улице парило, прохожие снулыми рыбами плыли в душной илистой мгле. Шереметевский сад томно, обильно благоухал сиренью. Тяжелый воздух напитал здания; город взбух, как человек, выпивший слишком много жидкости на ночь. Сбоку на водосточной трубе заплескалось объявление. «Внимание! Возможно самопроизвольное падение штукатурки», – прочел Нельсон на ходу и ухмыльнулся. Порыв ветра, пронесшийся вдоль проезжей части, бесследно пропал, задавленный горячей громадой надвигавшейся майской грозы.

Дождь настиг Нельсона в Соляном переулке. Грузные капли разбивались о курчавые головки бронзовых пупсов на фонарях. Каждый путти, покровитель искусства, держал в черных ручках какое-нибудь орудие. Нельсон залез пальцами в полость внутри литого завитка под младенцем с палитрой. Пошарил, вытащил конфету – нехитрое подношение, которым суеверный студент перед экзаменом пытался задобрить пухленького божка, – и с наслаждением ее умял.

За массивной дверью в вестибюле академии стояла мраморная, остудившая сырую шею тишина. Нельсон выждал, пока экскурсионная группа осадит вопросами заспанного охранника (вход в музей был в соседнем здании), поймал флегматичного юношу с дредами. Непринужденно бросил: «Друг, забыл пропуск, проведи, а?» Тот равнодушно приложил карточку, Нельсон двинул телом стальной турникет. Прием неизменно срабатывал – керамист бесстыдно им пользовался, когда нужно было по безденежью стянуть, скажем, баночку глазури.

Он привычно поднялся на второй этаж. Прошел в арочную галерею, опоясывающую большой зал и придающую ему сходство с итальянским палаццо. По широкому прозрачному куполу трещал ливень, растекался муаровыми потоками. Внизу, на расчерченном метлахской плиткой полу – тот самый пол, где после войны занимались физкультурой на лыжах, – раскладывали стенды для студенческой выставки. По всей длине красных стен галереи пучились гипсовые слепки Пергамского алтарного фриза из Эрмитажа: тугозадые величавые олимпийские боги, разъяренные гиганты, змеи. Горельефы, порядком веселившие Нельсона, расставили в начале двухтысячных. Но в академии они пришлись к месту – тут все было к месту.

Здание представляло собой нечто вроде иллюстрированного учебника, всякому залу в нем соответствовал отдельный исторический период или стиль. Создавалась неповторимая музейная гармония, но, что приятно, без затхлости запасников и стылых витрин. Те же горельефы использовались для практики: студенты частенько упражнялись в светотени прямо здесь, на проходе. Переносили на бумагу то треснувший мускулистый торс, то ощеренную змеиную морду, то обломок руки, торжественно сжимающий пустоту. Но сейчас, в непогоду, все пространство залил тусклый молочный свет. Объемные фигуры вдруг утратили контрасты, и юные рисовальщики, побросав на перилах балюстрады карандаши и эскизы, ушли на перерыв.

Поодаль на столах высились фруктово-утварные композиции для натюрмортов. Нельсон поддался искушению и сдвинул пару предметов – совсем чуточку, но достаточно, чтобы впоследствии свести с ума тщательно закомпоновавшего их школяра. Его выходку никто не заметил, за исключением каменной статуи барона, однако отцу-основателю академии было все равно.

Стоило Нельсону свернуть в коридор, как перед ним сочно шлепнуло белой краской. Бухнула и покатилась по полу металлическая банка. Нельсон задрал голову. В расписной потолок упиралась шаткая вышка-тура. На ней, гомоня, будто волнистые попугайчики, возились девчонки-художницы. Все они, как на подбор, были одеты в клетчатые рубашки – Нельсон так и не смог разобрать, сколько их там крутилось. Кто-то резко щебетнул: «Извините!», – и он с нарочитой строгостью посмотрел в ответ. Поймал испуганный взгляд, заговорщицки подмигнул и переступил через вяло расползавшуюся лужицу белил.

Реставрацией тоже занимались учащиеся под руководством выпускников и преподавателей. Работы хватало. Одни росписи пострадали в блокаду, другие нуждались в раскрытии (пышность и космополитизм в СССР одинаково не любили, потому орнаменты, напоминавшие о Флоренции и Риме, крепко заштукатурили). Ухода требовали наличники, изразцовые колонны, резная мебель, скульптуры – студенты всех кафедр были при деле. Нельсону нравилось, что академия служит воспитанникам образцом, пособием и холстом. Дает им свою живую материю и, как следствие, плоть от плоти, сама себя воспроизводит.

* * *

Савва еще не закончил лекцию. Нельсон юркнул на задний ряд небольшого амфитеатра. Разумеется, речь шла о самозванце Прыгине.

– …нас не может не настораживать простой факт… – Савва неожиданно понизил голос, заставив аудиторию напряженно вслушиваться.

Это, в общем, было без надобности, потому что студенты и так ловили каждое его слово, но старый оратор не мог отказать себе в пижонском приеме.

– После трагической смерти дорогой супруги весной тысяча девятьсот четырнадцатого года наш востребованный авангардист не выдал ни одной мало-мальски сильной работы и сменил стиль. Критики тогда не удивились: художники пребывали в постоянном творческом поиске. Многое списывали и на депрессию. Но анализ рецензий показывает, что отклики были весьма сдержанными, а благосклонность арт-сообщества, скорее, инерционной. Посмотрим дополнительно на некоторые примеры…

Савва защелкал пультом проектора, демонстрируя кардинальные различия ранних и поздних полотен живописца. Нельсон столько раз слышал Саввину теорию, что сумел бы, наверное, сам прочесть лекцию: ритм и направление мазка, переход от фигуративного к беспредметному, иная «форма мысли»… Ох уж эти искусствоведческие аргументы и пресловутое стилистическое чутье. Дальше Савва сообщит про эскизы в бумагах жены Прыгина, выведет связь между ее нижегородским детством и обращением к традициям городецкой росписи. Обязательно добавит, что никто из друзей не видел художника в процессе создания шедевров: согласно мемуарам, при гостях он прерывал работу, дескать, картина должна «подышать».

– Все вышесказанное позволяет заключить, что за именем Прыгина стояла галеристка Вера Евсеева. Хозяйка Русского бюро искусств, – провозгласил Савва красиво, раскатисто, с бархатными обертонами в голосе.

В кульминации он давал себе волю, управляя голосовым аппаратом, как музыкант – инструментом.

– В миру Вера зарабатывала сбытом картин, организацией концертов и спектаклей. Параллельно под именем супруга писала полотна, известные сегодня по всему свету. Что заставило ее скрывать свое авторство? Сложно сказать. Возможно, она наблюдала, как даже влиятельные женщины в русском авангарде, будь то Наталья Гончарова или Любовь Попова, подвергались цензуре…

Нельсон окинул взглядом зал. Аудитория внимала. Ни один телефон не вспыхивал в полумраке. Когда лектор делал эффектные паузы, становился слышен торопливый шорох ручек по бумаге. Нельсон знал почти дословно, что искусствовед скажет дальше, но история авангардистов и авангардисток в виртуозном исполнении Саввы всякий раз казалась ему обновленной и загадочной.

Дерзкие полотна Гончаровой неоднократно арестовывали в стенах бюро якобы за порнографию и оскорбление православной церкви. Ретроградов пуще всего злило, что бесстыдные холсты принадлежали кисти женщины. Возможно, Вера и впрямь хотела избежать пошлых ограничений цензуры. Возможно, она думала, что, объявив себя художницей, утратит доверие коллег по цеху как посредник и это скажется на бизнесе. Савва, однако, полагал, что, будучи талантливым антрепренером, Вера воспринимала арт-сообщество рынком. Как истинному предпринимателю, ей было интересно создать успешный продукт. Что она и сделала – из своего мужа, художника весьма посредственного. Мужчине в искусстве, как ни крути, проще. Вера прекрасно чуяла, на что есть спрос, и наперечет знала всех конкурентов. Она выстроила мужу соответствующий имидж, сама писала за него картины, сама же продавала.

Савва взглянул на часы:

– Итак, говоря языком современности, Вольдемар Прыгин – бренд, целиком сконструированный женщиной. На этом все. Вопросы, комментарии, предложения, претензии?

Зачарованный амфитеатр ожил: загудели голоса, заскрипели скамьи, кто-то вжикнул молнией, собирая сумку. Взметнулись руки. Выше всех тянулись, перебирая воздух пальцами, нервные отличницы, из тех, что задают предельно заумные вопросы с единственной целью показать собственные знания. За ними, куражась, рванули в бой провокаторы, искавшие слабые места в Саввиной теории.

И тех и других доцент мастерски укрощал. Примерных учениц снисходительно похваливал за «тонкие наблюдения». Для задир специально оставлял по ходу лекции соблазнительные ловушки с приманкой – пустячной нестыковкой или лакуной в материале. Те с радостью попадались в изящные силки логики, где трепыхались беспомощными канарейками, пока Савва разворачивал перед ними заранее заготовленные сети ответов. Изредка звучал в аудитории вопрос простой, но относившийся к сути, – и лицо педагога прояснялось при виде мыслящего, увлеченного предметом студента.

Когда второкурсники разошлись, Нельсон спустился с галерки к преподавательскому столу.

– Вопросы, как по сценарию. Не надоело вам, Савелий Петрович?

– А, Митя. Здравствуй. Извечный порядок учебных заведений, – устало повел плечами пожилой лектор. – Думаешь, в академии Платона или бухарском медресе было как-то иначе? Ученики пыжились во все века. Гонор лучше безразличия. Так я понимаю, что они хотя бы слушают. А безразличных в аудитории тоже, поверь, хватает.

Вблизи было видно, что Савва и вправду сдал. Во время лекции Нельсон будто бы снова стал старшекурсником: перед публикой искусствовед во франтоватом льняном костюме и шелковом шейном платке держался бодро, вещал одухотворенно, жестикулировал с утонченной небрежностью. Словом, все тот же породистый интеллектуал. Но занятие завершилось – и преподаватель мгновенно померк, одряхлел, даже его бирюзовый платок точно выцвел до серого. Так столетний британский актер выходит на сцену, чтобы блистательно сыграть Гамлета и после финального «Дальнейшее – молчанье» доплестись до гримерки, стараясь по пути не рассыпаться в прах.

Больше того, облик Саввы приобрел несвойственную ему неряшливость. На обычно гладких щеках обнаружились царапины и непробритые складки. Из рукава с подленьким любопытством высунулась нитка. Кофейное пятнышко на лацкане, расплывшееся по льняной ткани, напоминало штрихованный рисуночек, какие делают на полях тетрадки в минуты праздной задумчивости.

– Как вы, Савелий Петрович? – осторожно спросил Нельсон.

Савва ответил не сразу, должно быть, не мог отыскать верные слова, чтобы описать свое состояние. Доставал мысленно какую-нибудь фразу, вертел ее так и сяк, откладывал. Наконец сказал просто:

– Бывало лучше. Ты уже слыхал?

Нельсон коротко кивнул. Савва ослабил скользкий шелковый узел на дряблой шее. Запустил ладонь в ворот, растер кожу, словно унимая боль в груди.

– Столько мрачных, резких и странных влияний на душу человека… Но да ладно. Прорвемся. Расскажи мне лучше что-нибудь.

Нельсон вдруг выложил ему все, что до этого не говорил никому, включая родителей: как подрался, угодил в отделение, восстановил метлах, теперь нацелился на витраж. Преподаватель слушал с интересом, уточнял детали, иногда одобрительно причмокивал узким черепашьим ртом. Время от времени казалось, что он проваливался в зыби своих размышлений, но быстро выбирался обратно, ухватившись за нить разговора.

– Дело хорошее, но как-то мелковато, Митя. Без амбиций, – подытожил Савва и зарылся в портфель, стоявший на столе. – Да где он…

– Что потеряли?

– Ключ от класса.

– Вот же, – Нельсон вытянул за кольцо пластиковый зеленый брелок, ярко торчавший из-под бумаг.

– И правда… – Савва комом осел на стул и безвольно уронил руки на колени. Проговорил жалобно: – Все теряю нынче, Митя. Как так вышло? Что дальше делать-то?

В сухих воспаленных глазах не было гнева или разочарования – лишь недоумение человека, который засунул куда-то жену, монографию и собственную жизнь и теперь никак не может их найти, будто это очки и без них он близоруко всматривается в будущее, а в настоящем существует неуклюже, опрокидывая предметы. Чувствуя неловкость, Нельсон тронул Савву за хрупкое плечо. Тот вздрогнул.

– Ну, мне пора. К ректору. Ключ у тебя? Давай сюда.

Опершись о руку Нельсона, Савва медленно поднялся и побрел к двери.

* * *

Нельсон проводил искусствоведа до ректорского кабинета. Сам воспользовался боковой лестницей, миновал шесть кем-то оставленных на площадке покоробленных венских стульев (на одном в роденовской позе расположился скелет), свернул раз-другой и достиг кладовки, где хранились расходники. Вообще студенты самостоятельно покупали себе все необходимое, но в аудиториях постепенно скапливались полуотжатые тюбики краски, облысевшие кисти и прочий недоиспользованный или забытый художественный скарб, который уборщицы, не рискуя выкидывать, тащили сюда. Здесь же были свалены реставрационные материалы с истекшим сроком годности.

Кладовку Нельсон случайно обнаружил на третьем курсе, когда плутал в коридорах академии. Позже она не единожды его выручала. Однако о ее существовании поразительным образом мало кто знал, а слышавшие считали не более чем легендой. Нельсон, впрочем, от этого скорее выигрывал, поэтому о местоположении полезного чулана лишний раз не болтал.

Он отыскал бутыль просроченной смывки – для его нужд сойдет и такая. Из коробки, звякнувшей инструментом, беспечной ощупью выудил затупившийся скальпель. Нельсон оглядывал полки, размышляя, не нужно ли взять что-нибудь еще, например растворитель, когда дверь кладовки внезапно распахнулась.

– Что вы тут делаете? – раздался женский голос. – Это разве ваше?

Нельсон неспешно повернулся. На него, грозно сведя брови, уставилась субтильная темноглазая девица в клетчатой рубашке, которая была ей так велика, что доходила почти до колен. Реставратор. Та самая, с птичьим голоском. С лесов слезла, догадался он.

– Допустим, если не мое, то кому ты об этом расскажешь? – спросил Нельсон, нацепив лучшую из самых наглых своих улыбок.

– Заведующему, – ответила она надменно. Немного подумав, добавила: – И охране.

Судя по тону, она была предельно серьезна. А еще, надо отметить, красива – нечто врубелевское было в ее бледной до синевы коже, круглых влажных глазах и вороной косе, из которой выбилась волнистая прядь, прикрывая заложенный за ухо карандаш.

– Ну и замечательно, – Нельсон склонил голову набок. – А я расскажу, как вы, девушка, банками в людей кидаетесь. Так ведь и убить можно.

– Ой, это были вы! – она так удивилась, что не удержала на лице напускную суровость. Опомнилась и хмуро, но без прежней заносчивости, проронила: – Так вы не просто вор, но и шантажист к тому же.

– Не дуйся, мне для хорошего дела, – Нельсон понял, что сказал это «хорошее дело» ровно с теми же интонациями, что и Савва полчаса назад, и про себя невольно додумал «но мелковато». Вслух сказал:

– Врачую Петербург помаленьку.

– Как это?.. Ты что?

От возмущения девушка задохнулась и тоже перешла на «ты» – Нельсон шустро вынул у нее из-за уха карандаш. Продолжая улыбаться, оторвал кусок от ватмана, угодливо свесившегося с полки. Написал на нем адрес дома с витражом.

– Если интересно, приходи. Я там до вечера, – вложил мягкий клочок бумаги в холодную ладонь, побросал бутыли и инструменты в рюкзак и ушел.

Грозовая хмарь на улице рассеялась. Резкое солнце пекло плечи. Желеобразная смывка кошмарно воняла, но действовала отменно: застарелая краска на витраже набрякла и пошла хлопьями. Остатки Нельсон снимал то шпателем, то скальпелем, после чего долго оттирал растворителем листья и бутон стеклянного тюльпана. Весь закостенел, пусть со стремянки, вежливо добытой у жителя квартиры на первом этаже, работать было удобнее, чем с отбойника. Еще бы – несколько часов ковырять краску, не меняя позы.

День клонился к закату. Пора ему закругляться, завтра продолжит.

– Так ты отмываешь витражи?

Пришла все-таки. Любопытная.

– Как тебя зовут?

– Лиля.

Нельсон спрыгнул со стремянки и отворил подпертую кирпичом дверь.

– А я Нельсон. Или Митя, как тебе больше нравится. Пойдем внутрь, посмотрим, что получилось.

В парадной играли красные и зеленые лучи солнца.

Глава третья

Лидия Владимировна почуяла добычу. Не зря встала пораньше. С максимально незаинтересованным видом она прошлась взглядом по пестрому ассортименту, разложенному на влажной газете с волглыми прогалинами.

Толстая, в рыжей коросте, подкова. Складной театральный бинокль – один глаз выбит. Запеленатый в целлофан пульт от телевизора с запавшими кнопками. Набор аленьких дулевских тарелочек из популярного в семидесятые сервиза «Рубин», есть пара сколов на ободках. Всякая мелочь – обломки советской бижутерии вперемешку с китайской, значки, наперстки. И три фарфоровые статуэтки: бисквитный щегол (черная маска на красно-белой мордашке и лимонные крылья напоминают наряд Арлекина), юный мечтательный Пушкин с пером и свитком за круглым столиком и девчушка в ажурном платьице пастельных тонов. Чудо как хороша девочка: чуть выпятила губки, головку кокетливо склонила к плечу, в руке – кисельного цвета гольфик, к подолу острым ухом прижался котенок. Испанская работа, Lladró, лимитированная коллекция. Тысяч за двадцать человеку сведущему – легко.

Рядом с расстеленной газетой переминался с ноги на ногу верзила в потертой кожаной куртке, вертел на мясистом мизинце автомобильный брелок.

– Ну что, Лидия Владимировна, приглянулось вам что-нибудь? – спросил он, расплываясь в подобострастной улыбке.

Еще как приглянулось, но тебе, дорогой, я об этом не скажу. Если старая перекупщица сразу покажет на красивую фарфоровую девчулю, даже такая неграмотная дубина сообразит, что надо запросить побольше. Зайдем иначе. Не подведи, Александр Сергеевич.

– Да вот Пушкин… Почем солнце русской поэзии?

На пористом, как пемза, лице верзилы забегали глазки – очень уж боялся прогадать.

– Три штуки, – ошалев от собственной дерзости, выпалил он.

Вот заломил. Пушкин и в самом деле ничего – Ленинградский фарфоровый завод, не битый (обычно первым отваливается перо), но конечная цена ему – полторы-две тысячи. Хотя ей-то это на руку.

– Вася, ты меня обманываешь, – с ласковой строгостью бабушки, решившей пожурить любимого внука, сказала Лидия Владимировна.

Вася устоял.

– Я же знаю, что вы перепродадите дороже, – заявил, насупившись.

Цель у Лидии Владимировны была другая, но привычка к торгу дала о себе знать. Ощущая приятное покалывание вдоль позвоночника, она глянула на брутального Васю с веселым вызовом.

– Давай за полторы.

Они препирались долго и со вкусом. Договариваться с Васей было все равно что в одиночку двигать книжный шкаф с полным собранием сочинений русских классиков, которых этот детина едва ли читал. Присмирев для вида, Лидия Владимировна сдалась.

– Ладно, Вася. Победил. Две восемьсот. Но докинь тогда еще эту, – она пренебрежительно ткнула пальцем в вожделенную статуэтку. – Бракованную.

– Че? В смысле?

– Посмотри, какие цвета тусклые. Брак окраски.

По соседству с яркой арлекинистой птичкой и белоликим поэтом девчушка, выполненная в фирменной приглушенной палитре испанского фарфорового дома, и впрямь смотрелась бледновато.

– Ну если так, берите. Дарю, – не верящий своему счастью Вася, похоже, решил проявить широту души (еще бы – впарить Пушкина почти за три тысячи, тем более такой оборотистой старушке). И газеток дал, завернуть.

Несмотря на ранний час выходного дня, на Удельной бойко, с матерком, шумела торговля. Первые продавцы, вроде Васи, приходят к шести – раскладывают несистемно скупленный по квартирам товар на земле или на шатких столиках в дальнем конце блошиного рынка, куда редко добирается случайный клиент. С семи утра, дребезжа рольставнями, открываются павильоны. Их арендаторы – кто с термосом чая, кто с напитком покрепче – заглядывают друг к другу в гости: обменяться сплетнями и заодно разведать, что новенького сосед выставил на витрину.

Лидия Владимировна прошла мимо очередного захламленного павильона. Перед ним, вперив отрешенный взгляд в пустоту, на утлом барочном стуле сидел трухлеватый дед и меланхолично крутил деревянными пальцами рычажок музыкальной шкатулки. Механизм, надрываясь и отчаянно фальшивя, испускал «К Элизе».

– Аркаша, взбодрись, – бросила ему Лидия Владимировна.

Тот шамкнул что-то приветственное. Ну хоть машинку свою тренькающую несносную отложил.

А вот дальше обосновалась крайне симпатичная пара. Из их отсека во все стороны разбегались зеленовато-голубые солнечные зайчики: казалось, что в каждый из сотни аптечных пузырьков и косметических флаконов, которыми были заставлены полки, налито жидкого света. Молодые ребята, переехавшие из Москвы, – вихрастый, востроносый, всегда небритый паренек в охотничьем комбинезоне и его смешливая спутница с озорной косынкой на волосах, то и дело поправлявшая темные очки-стрекозы (винтажный аксессуар был ей великоват), – скорее археологи, чем старьевщики. Они копали культурный слой: ворошили помойки и исследовали заброшенные дома в поисках артефактов. Находили в основном битые склянки, монеты, столовые приборы. Изредка им попадались действительно любопытные штуковины – только на прошлой неделе Олеся показала румяна двадцатых годов, обнаруженные в подвале, и даже, не дрогнув, обмахнула круглые щечки заплесневелой пуховкой.

К удовольствию Лидии Владимировны, на Удельной молодели и продавцы, и покупатели. Хипстеров не пугали ларьки китайского ширпотреба и вещевые ряды, которые требовалось преодолеть на пути в ретро-рай. С азартом завзятых коллекционеров в развалах барахла копошились стилисты, реквизиторы киносъемок, энтузиасты-реконструкторы, дизайнеры. Девчонки, например, обожали разбирать на украшения видавшие виды часы, причем некоторые понимали в них получше иных специалистов. Будут на пенсии тоже мотаться сюда, как она, по делам.

Собственно, дел-то на сегодня почти не осталось. Лидия Владимировна обошла угнанную из супермаркета тележку, доверху заполненную дохлыми противогазами с ребристыми хоботками. Только забрать у Ленки сардинницу для клиента. Удельная Ленка, ушлая дебелая баба – не самая приятная (откровенно говоря, невежественная), но товар через нее можно достать первосортный. И всех продавцов она знает наперечет. А главное, смогла побрататься с перекупщиками и великолепно осведомлена, кто в чем эксперт, у кого какая клиентура, в конечном счете приманила их к себе за комиссию, будто штатных агентов. Откажешься или нагреешь – в следующий раз предложит другому. Лидия Владимировна порой думала, что Ленка торгует не антиквариатом, а связями и вообще от профессионального сводничества балдеет больше, чем от старья.

Ленка тем временем орала в телефон:

– Альбом с марками! Да!.. Дядя способноплатежный… Четыреста тыщ, пошел снимать… Есть у тебя? А я уже сказала, что есть! Ты проверь там, что порванных и дырявых нет. Все, у меня тут Лидия Владимировна. Что ты телишься, неси, кому говорю!

С неожиданной грацией она повернулась в загроможденном пространстве – пируэт смазанно отразился в мутноватом зеркале (резная рама крепкая, без жучка) – и поставила на прилавок квадратную сервировочную шкатулку. На крышке красовалась серебряная рыбка тонкой работы.

– Какова сардинница, а? Бомба!

С Ленкиной оценкой сложно было не согласиться. Витые ручки, цветки шиповника на фарфоровых вставках – ручная роспись, не переводная деколь. Превосходная вещь. Пока Ленка упаковывала сардинницу в пузырчатую пленку, предназначенную исключительно для дорогих товаров, Лидия Владимировна обратила внимание на надорванную коробку, придвинутую к стене. Оттуда, зацепив отклеившуюся полоску скотча с мучным отпечатком картона, торчал какой-то металлический декор.

– Лен, я посмотрю?

Та добродушно отмахнулась:

– Да сколько угодно, я еще сама не разбирала. Там всякая горелая рухлядь, обломки канделябров, может, мебели. Вчера принесли в скупку.

Лидия Владимировна выложила на обитом фанерой полу некогда золоченные накладки, почерневшие от времени и копоти: стилизованные пальмовые листья, бутоны роз, венки – все плоские с обратной стороны. Сердце вдруг осеклось. Не с канделябров это декор. И не с мебели. Она столько часов просидела над эскизами Росси, что не может ошибиться. Перед ней скромно лежали подлинные бронзовые элементы, до войны украшавшие двери Елагина дворца.

– Сколько возьмешь? – спросила Лидия Владимировна, не узнав свой по-старчески треснувший голос.

– Две за все.

Не торгуясь, Лидия Владимировна вынула кошелек.

* * *

Елагин был сложным проектом. От снарядов, разорвавшихся в сорок втором, дворец охватил пожар. Обрушились перекрытия. Выгорело все: живописные плафоны, расшитый золотом штоф на стенах, наборные паркеты, бесподобные двери. Сразу после окончания войны специалисты зафиксировали уцелевшие элементы отделки (весьма немногочисленные), а непосредственно к реставрации приступили только в пятьдесят втором, когда был готов проект восстановления дворца.

Молодой, но уже опытный реставратор, Лида вместе с коллегами работала над утраченными накладными деталями дверей. Пришлось сделать множество обмеров и поднять кипы документов: чертежей, дворцовых описей, фотографий, и все равно в точности воспроизвести декор удалось не везде. Каждая дверь была уникальным творением архитектора – украшения не повторялись. Там, где не хватало информации, нужно было хоть и чуть-чуть, но проявлять художественную смелость и проектировать по аналогии – с достаточной долей достоверности, но не гарантируя полной идентичности с подлинником. Все получилось: бригада столяров изготовила полированные двери, отделанные мореным кленом и красным деревом, мастера-литейщики отлили и прочеканили новый декор.

Но вот, годы спустя, с десяток оригинальных деталей все-таки нашли ее на Удельной – небось растащили в военное время, пока остов дворца стоял погорельцем. Вновь разглядывая бронзовые накладки, теперь при искусственном освещении метро, Лидия Владимировна с удовлетворением отметила, что некоторые ее собственные эскизы вышли, в общем-то, получше оригиналов. Тетя Надя за такие мысли дала бы по лбу, будь жива.

Благодаря тете, секретарю Инспекции по охране памятников, она и стала реставратором – как еще тринадцатилетняя девчонка в разгар войны могла попасть в только открывшееся архитектурно-художественное училище? Первый набор – сто шестьдесят исхудавших подростков со страшно взрослыми глазами; большинство, как и Лида, сироты. Из них растили специалистов по восстановлению декоративной живописи, скульптуры, дерева, камня, металла, мозаики – город уже готовили к возрождению, несмотря на то что война еще полыхала. До выпускного дожили не все. Семерых убило осколками снаряда у входа в училище. Дымящаяся, горько пахнувшая железяка упала тогда прямо к Лидиным ногам. Словно загипнотизированная, она наклонилась и зачем-то взяла раскаленный черепок. Тут же, вскрикнув, выпустила. На ладони не осталось живого места. Месяц карандаш не могла держать – волдыри нагноились, ожоги затягивались болезненно, оставив на память грубые рубцы.

Тетя Надя, понятно, всю оставшуюся жизнь чувствовала перед ней вину. Да и Лидия Владимировна, наверное, в глубине души так и не смогла ее простить. Это от тети мама – поэтесса, безвозвратно проводившая мужа на фронт, – наслушалась, как сотрудники Инспекции планируют защищать город: укрывать сфинксов и Медного всадника, закапывать в землю коней Клодта и статуи Летнего сада, фиксировать, невзирая на риски, разрушения зданий-памятников, вывозить музейные экспонаты. Мама, мучимая бессилием своих бесплотных стихов, тоже хотела совершить осязаемый подвиг.

А однажды тетя Надя рассказала про альпинистов. Вражеские летчики использовали шпили и купола как артиллерийские ориентиры. Блестящие доминанты нужно было немедленно спрятать: там, где позволяло покрытие, закрасить серым, где нет – замаскировать сусальное золото чехлами. Из скалолазов, состоявших в спортивном сообществе «Искусство», собрали спецбригаду. Мама, заядлая альпинистка, разумеется, не раздумывая присоединилась к ней, как только представилась возможность.

Тяжелейший, изнурительный труд при любой погоде, под авианалетами. Мама возвращалась домой после подъемов («мои золотые высоты», как она их называла, в общей сложности около двадцати пяти объектов) и садилась на пол прямо в прихожей коммунальной квартиры. Потом, царапая обои, ковыляла до комнаты по смрадному нескончаемому коридору, жаловалась, что все время тошнит и кружится голова. Как-то пришла, а у нее в кровь исколоты руки – теснясь на дощечке в основании Адмиралтейского шпиля, альпинистки сшивали толстыми иглами края гигантского, в полтонны весом, брезентового полотнища, чтобы парусину не сдуло ветром. Когда Лида прижалась к маме, та сказала лишь: «Это все мелочи. По Леле вон чуть очередь не прошла, в чехол попала… но высоту взяли…» И отключилась.

Наступили холода. Верхолазы взялись за Петропавловский собор. Беспощадные шквалы, шедшие с Невы, не давали подобраться к шпилю. Продвигались крайне медленно, беспрестанно переделывали – на морозе шаровая масляная краска мгновенно затвердевала и сходила слоями. Долгие ночи провели альпинисты наверху – там, где не было ничего, кроме пронизывающего ветра и ледяного золота. К переохлаждению прибавились голод и физическое истощение: весной сорок второго мама умерла от воспаления легких. Уходила в лихорадке, дико металась по кровати. Несмотря на квартирную стужу, упорно сбрасывала одеяло, которое тетя Надя на ней поправляла.

* * *

Водогрей, мерно гудевший синим огоньком, источал тоненький запах газа. На шкафчик над засаленной плитой Лобановых кто-то из соседей прилепил свежую записку. «В вашем углу дежурным вчера обнаружен огромный рыжий таракан. Срочно примите меры!» Почерк решительный, в слове «вашем» шариковая ручка прогрызла верхнюю дужку у первой буквы. Ниже, почерком полегче, с долей фатализма продолжено: «Нам отныне с ними жить, но как?» Зоны общего пользования воистину не отличались чистотой. Кухня – неприглядное, заселенное паразитами чрево коммуналки, санузел – клоака.

По престарелому дровяному очагу с уголка недоотжатой наволочки на бельевой веревке, неверно отмеряя секунды, щелкали капли. Лидия Владимировна поставила сардинницу на чугунную варочную панель подальше от беспокойной водицы и отперла дверь, ведущую в закуток перед черным ходом. Обтянутый тисненой кожей сундук клацнул замками, протяжно зевнул – раритетная сервировочная вещица была до поры до времени припрятана, и Лидия Владимировна направилась к себе.

В комнате ценный товар она не хранила. Сосуществование в коммунальной квартире наделяло жильцов своего рода экстрасенсорикой: все знали всё обо всех, даже если сами того не желали. Стены, перегородки, ширмы и занавески становились проницаемыми границами совместного быта, мало защищавшими от пассивного (а иногда и активного) любопытства. В условиях всеобщей хронической осведомленности какой-либо пустячный признак, нарушавший привычный уклад, будь то загруженный в холодильник экзотический фрукт или внеурочно надетое нарядное платье, уже порождал конспирологические теории. Что говорить о внезапном появлении на полках дорогих вещей – не фарфоровых «безделиц», истинной стоимости которых все равно никто не знал, – а драгоценных товаров из золота и серебра. Внимание к частной собственности у людей, деливших жизненное пространство «по справедливости», было обострено до предела. Поэтому Лидия Владимировна, безошибочно определявшая минуты пустования кухни по нутряному, десятилетиями выработанному чувству коммунального распорядка, предпочитала держать особо важные клиентские заказы в сундуке – в закутке за дверью, которую все принимали за прямой выход на черную лестницу и никогда ею не пользовались за неимением ключа.

Единственным ключом, равно как и другими жилищными секретами, единолично распоряжалась Лидия Владимировна. Объяснялось это тем, что многоквартирный доходный дом с жестяным куполом-шапочкой когда-то принадлежал ее деду, владельцу строительной компании и железоделательного завода (девочкой она постоянно смотрела под ноги – нравилось находить название конторы на крышках канализационных люков).

Предприимчивый, но неизобретательный архитектор с животноводческой фамилией продал деду и еще нескольким заказчикам нечто вроде типового проекта здания в стиле модерн, тасуя свои коронные приемы: высокий угловой эркер, глазурованный кирпич, рельефные вставки и застекленные перегородки между парадной и черной лестницами. Недавно Лидия Владимировна, зайдя в подъезд, вдруг ощутила благолепный трепет, будто очутилась в безлюдной церкви, а затем увидела на площадке третьего этажа потустороннее цветоносное свечение – неизвестный ремонтник самоотверженно расчистил сохранившийся фрагмент витража из рифленого стекла с монохромным полураскрытым васильком.

В доходном доме дед жил сам и сдавал помещения в аренду: первый этаж под продуктовую лавку и булочную, квартиры – главным образом банкирам, служащим страховых компаний, предпринимателям, инженерам и их семьям. После революции дом уплотнили. По словам деда, поначалу можно было выбирать, кого подселить к себе на «лишние метры», поэтому первые соседи были «людьми приличными», неизменно сконфуженными своим вторжением на чужую территорию. С насильственным прибавлением новых жильцов (некоторые выходцы с рабочих окраин вселялись в уверенности, что наконец получили причитавшееся им по праву) стены сдвинулись теснее, приведя к регулярным вспышкам классовой борьбы. У деда от барских апартаментов осталась всего одна комната, и та неполноценная – половина бывшей гостиной. Здесь он и жил с сыном и невесткой, неудобно отгородившись от них буфетом, здесь родилась и выросла Лида.

Потеря дедовой недвижимости не очень огорчала Лидию Владимировну – она никогда и не воспринимала этот дом безраздельно своим. Но вот за коллекцию было обидно до дрожи. Дед – мещанин, перешедший в купеческое сословие только в начале века, – был убежден, что человек богатый и успешный непременно должен вкладываться в искусство. В подражание потомственным московским предпринимателям он покупал живопись (и даже специально ездил за ней в Первопрестольную). По примеру Щукина и Мамонтова, пусть и не обладая их капиталами, брал новаторские работы художников-современников – искал по мастерским да эпатажным выставкам. Его, впрочем, это вполне устраивало – коммерсант грезил, что таким образом помогает молодым талантам, и сам чувствовал себя в некотором роде участником творческого процесса.

А потом грянула революция… Лидия Владимировна полагала, что самый тяжкий удар по деду нанесла не национализация предприятий, не оккупация жилплощади, а судьба живописи. В то время как коллекции московских коммерсантов принудительно включали в музейные собрания, а сами купцы превращались в галерейных смотрителей и экскурсоводов, дедову подборку картин признали лишенной художественной ценности и распродали за копейки. И совершенно напрасно, как показало время, ведь наряду с бездарями, коих в коллекции было достаточно, незадачливый меценат нечаянно умудрился проспонсировать имена, ставшие впоследствии звездами раннего русского авангарда.

В этой истории, случившейся за много лет до рождения Лидии Владимировны, несправедливым было абсолютно все. Дедову коллекцию надо было собрать заново – чем она и занималась в течение сорока лет. Следы картин второразрядных художников вели в антикварные магазины и на блошиные рынки. Далеко не всегда Лидия Владимировна возвращалась с полотнами, зато прихватывала по мелочи – то латунный подсвечник купит, то чайную пару. Раз-другой выгодно перепродала находки, помаленьку набрала клиентскую базу и незаметно для себя вошла во вкус.

Кроме удовольствия, перепродажа приносила деньги, а они были необходимы. Лидия Владимировна усердно, истово копила. Несколько работ членов «Бубнового валета» и других авангардистов из фамильной коллекции мелькали на выставках (с непременными комментариями про некие «частные собрания» на пояснительных табличках), порой всплывали на аукционах. И стоили, понятное дело, баснословно – от восьмидесяти до двухсот тысяч долларов.

Собрание было невелико – около полусотни полотен. Все перечислены в брошюре «Опись моей коллекции», отпечатанной у Вольфа в тысяча девятьсот шестнадцатом году. Каждый экземпляр дед любовно пронумеровал и подписал. Его личный экземпляр за первым номером достался в наследство внучке.

Текст расхристанной книжицы ершился дореформенной орфографией, но Лидия Владимировна плавно скользила взглядом по палевым страницам. Из недорогой части собрания она разыскала по старьевщикам и коллекционерам тридцать два холста – их неуемная красочно-экспериментальная природа изрядно озадачивала соседей (мать семейства Лобановых все норовила подсунуть ей гуашевые абстракции своего младшенького в бесперспективной попытке понять, чем детсадовские каляки отличаются от «этих ваших настоящих картин»). Что хорошо – слишком странные, крикливые полотна не возбуждали позывов к воровству.

Шестнадцать дорогостоящих экспонатов были более-менее на виду – Лидия Владимировна пометила себе, что пара работ Ларионова и Гончаровой на месяц отправилась в венскую Альбертину на выставку, посвященную лучизму. И Удельная Ленка давеча прислала сообщение с именем нового владельца натюрморта Машкова с вяленой сельдью. Некий бельгиец, надо как-то разведать о нем побольше.

Но одна картина – «На эстраде» Прыгина, изображавшая лихой оркестрик в неведомом питейном заведении, – как в воду канула. Лидия Владимировна тщетно перерыла все публикации, имевшие к художнику хоть какое-то отношение: материалы выставок, аукционные каталоги, труды искусствоведов, мемуары. Даже, казалось бы, всесильная Ленка тут признала поражение. Не помогла и дедова брошюра: тот описывал картины как умел, старательно, но неинформативно. Впечатления от концерта заезжего венгерского оркестра в Петрограде в пятнадцатом году (выступление дед явно застал лично) заняли больше места, чем характеристики полотна. Дед сообщал, что «мастер точно передает своими излюбленными потешными людскими фигурами разгульный дух сей грандиозной ресторации». Что это был за ресторан? Что за гастролирующий оркестр? Одному богу известно.

Эту картину да показать бы искусствоведу Диденко, чьи, с позволения сказать, «научные» статьи обзывали Прыгина самозванцем. Лжеэксперт, враль со степенью. Что за ерунду мелет? Вся теория основана на одном хронологическом совпадении, остальное притянуто за уши… Да, смерть жены заставила художника сделать паузу и подтолкнула к смене творческого стиля, да, позднее он попал под влияние супрематистов – дело-то понятное, со всяким могло случиться.

«На эстраде», судя по упоминанию потешных людей, могла бы убедительно доказать, что Прыгин после кончины Веры не сразу изменил неопримитивистской живописной манере, не сразу ударился в опыты с абсолютной абстракцией. Лидия Владимировна не видела работу пятнадцатого года воочию, но готова была поставить все скопленные деньги, что та выполнена в стилистике ранних арабесок Прыгина: легчайший контрастный мазок, положенный летучим касанием кисти, разудалый колорит, портретика на грани шаржа. Как принято у авангардистов, он вдохновлялся народными промыслами, в особенности городецкой росписью, которой украшали прялки (отсюда специфическое прыгинское затенение верхних углов, отсылающее к форме донца). У нижегородских мастеров он почерпнул декоративную условность, жанровость сценок и хулиганскую энергетику. Невероятную творческую свободу. Живопись Прыгина производила эффект моментальный и мощный, как звонкая оплеуха. Пропавшая картина наверняка не была исключением.

И пусть попробует этот павлин поспорить!

Чем больше Лидия Владимировна предавалась односторонней заочной полемике, тем пуще негодовала. Ругалась в воображении с незнакомым искусствоведом, как скучающая пенсионерка с телевизором. Вот же захотелось человеку дешевой сенсации. А следом сама же бралась оправдывать: вдруг он в эту теорию искренне верит? Все-таки старался, диссертацию защищал.

Верит или не верит, для Лидии Владимировны автор публикаций был вопиюще неправ – и все тут. Но без картины это недоказуемо.

* * *

По потолку, сминая заросли гипсовых ирисов, проехала тень троллейбуса и сползла по некстати расположенной стенке. Лидия Владимировна с усилием отвела взгляд от подернутого жирным никотиновым налетом рожка люстры и принялась пересчитывать валюту. Пять тысяч, семь, пятнадцать, двадцать… Может, и хватит на тот ученический этюд Розановой, который должны выставить на торги в пятницу.

В дверь постучали. С таким чахоточным призвуком оповещал о себе только одинокий сердечник Николай Васильевич. Дверная ручка екнула и робко повернулась. Застигнутая врасплох Лидия Владимировна (поди ж ты, задумавшись, не заперлась) успела накрыть пасьянс из банкнот помятой газетой, в которую была упакована фарфоровая статуэтка. Не дай бог увидит, в долг попросит.

– Лидия Владимировна… там на кухне бельишко упало постельное… Не ваше? – покашливая, спросил щуплый мужчинка, сквозняком проникая в комнату.

Подслеповато прищуренные, слезящиеся, как у собаки, глаза придавали ему вид одновременно невинный и виноватый. К жидкому, в катышках, свитерочку пристал пушистый комок спутавшихся волос, который прежде носился крошечным перекати-полем по коридору. Лидия Владимировна заметила канцелярский файлик, зажатый в гречишной от пигментных пятен руке. Ишь какой. Прикрывает свою чахлую бесцеремонность добрососедством. Что-то ему нужно.

– Не мое, Николай Васильевич.

Мужчинка засмотрелся на бронзовую пальметку из Елагина дворца, лежавшую на паркете в окружении таких же декоративных деталей.

– Все реставрируете?

– Работаю с ними, – уклончиво ответила Лидия Владимировна. – У вас случилось что?

С предосторожностями, говорившими о запущенном геморрое, сосед занял свободный стул.

– Вы, Лидия Владимировна, нужны мне как женщина. Посоветоваться, – начал он и вытряхнул перед ней содержимое полиэтиленовой папочки.

По лакированной столешнице разъехались образцы тканей, какие бесплатно дают в магазинах, – схожие зубчатым краем с почтовыми марками. Преимущественно шерстяные, и все каких-то землистых оттенков. Николай Васильевич склонился над ними, показав жалкую геометрию залысин.

– Видите ли, хочется мне сшить осеннее пальто. Но только очень хорошее, шикарное, – с придыханием сообщил сосед. – А какую ткань лучше взять, не знаю. Не подскажете?

Лидия Владимировна перебрала мягкие ломтики и остановилась на образце самого благородного, коньячного цвета.

– Эту. Двухслойная – не замерзнете, в нашем-то климате. И качественная. Чувствуется кашемир в составе.

– Ну да, ну да. Дорого, правда, – посетовал Николай Васильевич и указал на пепельный, в гусиную лапку прямоугольник в опасной близости от валюты под ненадежным покровом жеваной газеты, – а эта?

– Да ведь это костюмная. И женская к тому же. Не надо, не берите, – тотчас среагировала Лидия Владимировна и отбросила лоскуток прочь.

Ткань подешевле и погрубее, вроде шинельной, Николай Васильевич категорически отверг. Мол, такое у него уже было. Прочие варианты тоже его не устроили. Опять повторил, что пальто ему нужно шикарное («Понимаете, выбор ответственный»), и страстным шепотом любовника пообещал вернуться, когда наберет больше образцов.

Сдалось ему это пальто в июле месяце, подумала Лидия Владимировна. Его пенсии никогда в жизни не хватит такое сшить, раньше помрет, чем накопит. А если и хватит, как он, интересно, собирается носить его со своими молью траченными свитерами да залоснившимися брюками? Красота неземная.

– Не надумали по поводу комнатки-то? – напоследок осведомился Николай Васильевич.

– Нет, – отрезала Лидия Владимировна.

На коммуналку имел виды верткий предприниматель, возжелавший расселить жильцов по однушкам на окраины и организовать какое-то подобие навороченного общежития, которое его белозубый агент обзывал квелым нерусским словечком «коливинг». Съедет она в Новое Девяткино из родового гнезда, как же. Однако некоторые соседи, получившие шанс обменять комнату на какую-никакую, но собственную квартиру, привязанности Лидии Владимировны к этим стенам не разделяли. Николай Васильевич принадлежал к категории колеблющихся – все ждал, когда с какой-либо стороны образуется подавляющее большинство, к которому можно присоединиться.

Выпроводив соседа, Лидия Владимировна с облегчением сдернула со стола газету и потянулась было к деньгам, но пересчитывать их расхотелось. Чем она, вообще говоря, лучше Николая Васильевича и его шикарного пальто со своей безумной мечтой собрать картины? Предположим, наскребет она на один шедевр – и? Снова начинать откладывать? Сколько раз? Сколько лет? Лидии Владимировне стало так паскудно на душе, точно это не она посмеялась над соседом, а кто-то другой позубоскалил над ней – над ее нелепым задором, над спортивной, не соответствовавшей годам и статусу одеждой на пожилом теле (высушенном, но по-прежнему живом, как березовый веник, – и со столь же хлестким нравом), над интересом к молодежи – словом, над выбранным ею способом существования, безапелляционно, глупо отрицающим смерть.

Пристыженная и угнетенная неочевидным сходством их с соседом обреченных чаяний, Лидия Владимировна обернула деньги вместе с дедовой брошюрой пакетом и уложила сверток в камеру изразцовой финской печи под лист заржавелого, вспученного от золы железа.

* * *

Вдалеке бахнул пушкой полдень. Вот-вот должен прийти Алеша.

Тут же трижды свистнул дверной звонок. Сколько соседи ни обсуждали затею провести каждому свой, все без толку – гостям по старинке приходилось количеством нажатий показывать, к кому именно из жильцов они пожаловали. Как правило, любые разговоры о коллективном улучшении (или хотя бы примитивном ремонте) общих зон заканчивались раздорами. Инициаторы перемен бунтовали против разрухи – их обвиняли в неприличном материальном благополучии и преступной безучастности к тяготам менее обеспеченных соседей. Чинить за свой счет им тоже воспрещалось – а вдруг через суд потом взыщут? Попытки договориться прекращались. Может, со звонками оно и к лучшему – по всему коридору и так висели неопрятные мотки проводов, похожие на жадные воздушные корни оранжерейных растений.

– Приятно бывать у вас в гостях, Лидия Владимировна, – пробасил Алеша, сотрясая фарфоровые статуэтки своей тяжелой поступью. – У бабушек в комнатах обычно лекарствами пахнет, а у вас каким-то парфюмом. Вкусным.

Нашел бабушку, фыркнула про себя Лидия Владимировна. И не каким-то парфюмом, а вполне определенным. Винтажный «Манон», на трюмо скопился сонм початых флаконов (если видела, обязательно покупала). Оригинальный, столь любимый мамой вешний букет давно увял и выветрился; от загустелых духов консистенции травяного бальзама исходил терпкий, перепревший аромат распада. Надо сказать, что для человека, от которого перманентно разит конским потом, Алеша проявлял удивительную чувствительность к запахам. Молодой помощник Лидии Владимировны по комиссионному бизнесу занимался еще и тем, что за денежку катал гостей города верхом на дряхлой гнедухе.

– Как там Лиза?

– Да скрипит кобыла. С суставами у нее что-то, пришлось ветеринара вызывать. Ноги почти не сгибаются.

Алеша с упоением перечислял все возможные лошадиные суставные недуги, пока разбирал сумку. Под артриты и артрозы из недр спортивного баула появились четыре разновеликие ложки, мраморная, в жилках, нога от настольной лампы с керамическим патроном, зеленый плафон от нее же на манер грибной, вроде молодого опенка, шляпки, закисший складной нож, набор елочных игрушек «Малютка», вышитая крестиком икона Богородицы и сырная доска. Ай да Леша, ай да фартовый парень.

– Что, что я принес?

По выражению лица Лидии Владимировны он догадался, что им светит приличный доход, но не мог определить, какой именно предмет наиболее ценен. Косился на ложки, а там все, за вычетом одной, со штихельной гравировкой, мельхиоровые. Фартовый, но неопытный.

– Во-первых, доска. Она гарднеровская, коллекционная. С правильным красным клеймом. Я попозже проверю с лупой, но, кажется, без дефектов. Может, под углом проступят царапины от ножа. В любом случае, это тысяч шестнадцать, не меньше.

Алеша ликующе хлопнул себя по ножище.

– А ведь я эту доску сам заметил, пока чай пили. Хозяйка и не собиралась ее продавать! – Спохватился:

– Погодите, а во-вторых?

– Лампа, Алеша, лампа. Отдадим ее Семенычу дальше по коридору, он ее за бутылку переберет, проводку поменяет. И развлечется мужик в процессе. За сколько взял запчасти?

– Пятьсот.

– С новой проводкой выставим за двадцать пять.

Парень аж подскочил. Но он молодец, что тут скажешь. Удачный выезд.

Несмотря на то что с Алешей нужно было делиться, Лидия Владимировна партнерством дорожила. Детей у нее не случилось – блокадная юность отозвалась бесплодием. А экспертные знания кому-то надо передавать. Этот мальчик отлично соображал. И чуйка у него была. И пользы для бизнеса он приносил достаточно: в свободное от коней время ездил по адресам, скупая добро, фотографировал, размещал объявления на «Авито» и eBay, отправлял товар клиентам. Она, конечно, еще ого-го, но по городу столько не накатает. Опять же, люди в скупку звонят всякие. Кто-то по радостному поводу – например, приобрела семья квартиру и хочет избавиться от чужого хлама. Или нищеватый студент продает гжель покойной бабушки, чтобы сводить девушку на свидание. Но чаще имели место сюжеты печальные (невыплаченные кредиты, неизлечимые болезни и внезапные смерти) и сюрреалистические. Один настырный мужик пытался загнать Алеше ножной протез своего товарища, пока тот пьяно, по-пиратски, храпел за стенкой. Не больно-то хочется с подобными субъектами сталкиваться на излете жизни. А парень пускай практикуется, ему наука.

Алеша совершал пассы с телефоном вокруг сырной доски и фарфоровой девочки с гольфиком. Сфотографировав, стал заполнять объявления, время от времени консультируясь с Лидией Владимировной по поводу формулировок.

– А что с этими штукенциями? Размещаем? – спросил он погодя, имея в виду дверной декор с Удельной.

Вопрос обескуражил Лидию Владимировну. Не для этого ведь она их взяла. А для чего тогда? На память? Память у нее вроде и так слава богу. Грех жаловаться. Она силилась постичь, что подтолкнуло ее на рынке к покупке, и не могла: утренний эпизод лишился явственных причинно-следственных связей, будто засвеченная пленка – деталей. По всему выходило, что эти бронзовые накладки для нее важны. Быть может, как свидетельство подлинности – но не интерьеров Елагина дворца, а собственного прошлого, которое ее сознание изо дня в день реставрирует по аналогии, проявляя, хоть и немного, творческую смелость.

Алеша по-своему истолковал молчание.

– Да вы не беспокойтесь, что горелые. Точно купят. На какую-нибудь дачу с претензией на роскошь. Отшкурят, позолотят и будет евро. Ну или в модном кафе повесят как есть. Классно получится.

– Классно, говоришь, получится… – повторила Лидия Владимировна.

Еще раз окинула взором артефакты из юности.

– Размещай.

Иные воспоминания тоже бывают получше оригиналов. А денежки сами себя не накопят.

Глава четвертая

Он опаздывал на целых десять минут. Несмотря на знойный июньский день, от зеленоватой невской воды веяло зыбкой стужей. Мокрые гранитные ступени, поросшие чем-то мутным и мягким, не внушали доверия. Казалось, зазеваешься – уведут в равнодушную глубину, прямиком на осклизлое дно. Лиля вмиг озябла и поспешила обратно к месту встречи, нагретому солнцем постаменту пожарно-алой Ростральной колонны.

Ожидание раздражало. Лиля покачивала носком босоножки многопудовую чугунную цепь. Теребила билеты – откуда, скажите, это необъяснимое желание оторвать перфорированный контрольный корешок? Неподалеку у каменного вала набережной суетился загорелый мужичонка. Сверкая вставным зубом, предлагал прохожим свое жилистое предплечье с цепкой парой изнуренных, напоминавших потрепанные чепцы голубей.

Неужели так сложно выйти вовремя? Каждый раз одно и то же. Хуже всего было, когда этот великовозрастный, ветром подбитый балбес опоздал в Дом кино и пришлось пробираться к своим креслам в мерцающей темноте – с шепотом извинений, по чужим ногам, обмирая от стыда.

Вспомнив тот вечер, Лиля невольно повеселела. Сеанс был поздним. Невнятный польский фильм они зачем-то досмотрели до последней строчки титров. В пустом фойе третьего этажа – распахнутое настежь окно, видно, проветривали. Нельсон легко вскакивает на подоконник, призывно машет, она в панике озирается, просит слезть… Разумеется, напрасно. Вместо этого он делает шаг в прямоугольную пропасть белой ночи и уже стоит на площадке строительных лесов. Улыбается, зараза такая. Они глядят друг на друга: Нельсон – лукаво, она – неуступчиво, упрямо, хотя сама знает прекрасно, что выйдет к нему как миленькая. Он-то сколько угодно может там торчать, ему начхать, если их поймают. Это Лиля будет краснеть за двоих перед ветхой бабушкой-смотрительницей, пошаркивающей в отдалении. И действительно полезла за ним по косым лесенкам до самого верха, к крылатым львам с умильными глуповатыми мордами. А там – серебристые скаты крыш, пломбир неба (хоть ложкой ешь), и вдруг на горизонте искрами сыплется салют. И Нельсон с такой гордой физиономией, будто он сам все это срежиссировал. Аферист. Умеет очаровывать впечатлительных девушек.

Вон он идет по Дворцовому мосту – лениво, по-прогулочному. Мог ведь для приличия сделать вид, что торопится, ан нет. Лиля и хотела бы на него рассердиться (опять заставил ждать!), но уже не получится – так обрадовалась, готова кинуться на шею. Только головой покачала, когда наконец подошел. Нельсон смущенно развел руками, а потом взял да и обнял крепко. Тут уж она не вытерпела, поцеловала.

– Ну что, к чучелам? – махнула билетами.

– Да, но сначала кофе, – Нельсон сонно зажмурился. – Помню, там забегаловка была при входе.

Лиля не очень понимала, с чего это ей на днях внезапно приспичило в Зоологический. Но Нельсон ничуть не удивился – сказал, музей детства, конечно, почему бы и нет. Будто, чтобы поглазеть на жутковатые экспонаты, не нужно никаких особых причин.

А ведь и правда, Лиля тоже последний раз была здесь еще школьницей, с родителями. Семья жила во Всеволожске: мама-домохозяйка, папа-инженер, сперва в «Русском дизеле», потом на автомобильном заводе, который открыли в двухтысячных в тех же цехах. В Петербург выезжали на выходных – погулять, посетить какой-нибудь музей или дворец. Для Лили, впрочем, сам город стал одним большим дворцом. Пыльные проспекты и набережные изумляли ее не меньше, чем анфилады и галереи Эрмитажа, а щербатые завитки и маскароны на облупившихся фасадах смотрелись так же изысканно, как золоченая лепнина в домашнем театре князя Юсупова.

В Зоологическом Лиля не была лет пятнадцать. Судя по всему, с тех пор место мало изменилось. Замерло во времени, точно музей чучел сам постепенно превращался в чучело музея.

Напротив гардероба, как прежде, помаргивало оранжевой диодной лентой слово «кафе». Из-за деревянной стойки на них воззрилась крутобокая буфетчица в накрахмаленном переднике и строго спросила: «С сахаром?», когда Нельсон заказал эспрессо и капучино. А Лиля уже приготовилась получить не машинный кофе, а серовато-приторную бурду с пенкой, разлитую половником по глянцевитым кружкам, единственный уместный тут напиток. Данный конкретный экспонат в музейном кафетерии отсутствовал, зато сохранились остальные: заветренные бутерброды с сыром, половинки яиц под майонезом в мельхиоровых креманках, граненые стаканы с компотом, в лучшем из которых светился бледной луной абрикос. И ценники, ценники! Рукописные, с угловатыми цифрами, какими заполняют поле индекса на конверте.

– Я готов, – Нельсон залпом допил кофе и смял брызнувший стаканчик.

Первая же витрина, размещенная над главной лестницей, вызвала у Лили приступ восторженного интереса. Затрепетав, словно юный натуралист, она уставилась на тройку чучел за стеклом. На верхней полке застыл в несуразном принужденном полушаге короткошерстный терьер, туловищем похожий на истлевший диванный валик. Под ним разинул пасть другой пес, с могучей шеей, представитель исчезнувшей породы быкодавов. Слева от собак высилась гнедая Лизетта; огромная кобыла приветствовала редких посетителей сардонической усмешкой на вислой морде, тупой и вытянутой, как сапог.

Все животные, согласно табличке, принадлежали Петру Первому. Из-за почтенного возраста чучела выглядели неестественно, гротескно и при этом знакомо. Воспоминания детства? Да, но было что-то еще…

– Они как нелепые страдающие звери со средневековых миниатюр, – заметил Нельсон, и Лиля сообразила.

– Точно! В академии есть церковный кабинет, такой готический шкаф для реликвий. Там по дереву инкрустации, сущий бестиарий…

– Из гравированной слоновой кости, – продолжил Нельсон, воспроизводя гнусавую интонацию профессора кафедры дизайна мебели.

Опять забыла, что они, считай, однокашники – даром что с разницей в двадцать лет.

За лестницей раскрылось просторное светлое помещение. На тонких опорах парил исполинский скелет синего кита. Его окружали, словно свита, остовы поменьше – недобро оскаленная косатка, нарвал с крученым рогом и другие участники фантасмагорической воздушной процессии, чьих названий Лиля не разглядела. Миновали жидкую экскурсионную группу, которая осматривала семейство плюшевых тюленей (сановитый гид с длинными усами сам напоминал упитанного клыкастого моржа), и прошли в следующий зал.

В прозрачных музейных сумерках таинственно сияли стеллажи. Их населяли засушенные морские твари, заспиртованные гады и, само собой, сотни больших и малых, шерстистых и пернатых чучел. Утконосы и ехидны, броненосцы и муравьеды, павианы и гиббоны, китоглавы и колибри… Эти реалистичные фигуры разительно отличались от чучел при входе, статичных и громоздких, как старомодная мебель.

Два часа Лиля с Нельсоном бродили между рядов, держась за руки (какие холодные, говорит, буду греть). Изучали полные нешуточной драмы таксидермические композиции: мангуст вонзает зубы в спину индийской кобре, волчица отгоняет конкурентов от увязшей в снегу мохнатой лосиной туши – остановленные и заключенные под стекло мгновения жизни.

Порой Лиля чувствовала, что Нельсон больше разглядывает ее, чем экспонаты. В эти моменты становилось жарко, нервно, вдобавок как-то неудобно было молчать. Она тут же лихорадочно придумывала нехитрый комментарий к ближайшему чучелу («Ты видел пустельгу в природе?»), а затем, увлекаясь, невольно забалтывалась.

Нельсона, похоже, ее восторг немало забавлял. Когда Лиля надолго застряла перед диорамой – дикий утес, кипящая стая чаек – он легонько коснулся ее спины, вызвав игристую щекотку, но не на коже, а где-то внутри, как от шампанского. Насмешливо указал на девчушку лет шести в полосатом платьице. Привстав на цыпочки и подрагивая косичками с голубыми бантами, она прислонила нос к той же самой витрине и отрывалась, лишь чтобы протереть рукавом запотевшее от дыхания стекло.

Ну а сам-то – завис над бабочками на втором этаже. Проняло, и еще как! Всматривался, морща лоб, в распятые крылья с тонкими сборками, точно вырезанные из вощеной бумаги. Все прицокивал и бормотал про глазури: «Какой переливчатый блеск с перламутром… можно сделать люстром с восстановительным обжигом… а у этой узор в мелкую трещинку, ну чисто кракле». Особенно привлекла его внимание одна голубянка – необычным переходом окраса (приглушенно-лазоревым, с деликатным коричневым просветом) и изящной каймой черно-белых лент по краю крыла. Нельсон даже повторно зашел к ней на обратном пути.

* * *

Из Зоологического Лиля с Нельсоном выбрались в гулкий грязноватый двор. Оттуда, хлебнув влажного ветра, – на набережную. Нева млела в розовом вечернем свете, которому в это время года не суждено сгуститься до настоящего заката. Лиле померещилось, что все – и река, и клин моста, и призрачная гряда зданий на том берегу, и небо – соткано из одних и тех же звенящих нитей. Что нити эти прокалывают кожу, пронизывает Лилю насквозь, туго сшивают с материей мира. Она с трудом могла сделать вдох – от болезненной остроты чувств, от мгновенной абсолютной связности с миром и тотальной уязвимости перед ним.

– Тебе когда-нибудь бывает так красиво, что почти больно? – спросила она тихо.

– Пожалуй, – задумчиво ответил Нельсон, заново прикуривая погасшую сигарету. – Может, не буквально, но я понимаю, о чем ты. Слишком высокая интенсивность ощущений.

Направились к Невскому. Рисовали какой-то нечеткий дальнейший план – то ли погулять, то ли выпить еще кофе – но он на глазах расплывался пятном акварели, в которую с избытком капнуло водой с кисти. Нельсон был по-прежнему ласков, мягко пошучивал, однако во взгляде появилась блуждающая сосредоточенность человека, решающего в уме задачу, а пальцы чуть сминали Лилину ладонь, точно стремились придать ей форму. Ясно, что керамисту не терпится сесть за глину, похимичить с глазурями. Сославшись на вымышленные студенческие долги (Нельсон, естественно, не помнил, что выпускная сессия была благополучно закрыта неделей раньше), Лиля попросила проводить ее до метро.

Где-то у Дома книги поверх серого уличного гама внезапно выстрелили золотые пассажи трубы. Вдоль кованой ограды канала по узкому тротуару распределилась толпа. Над ней на каменной тумбе парапета, словно на пьедестале, стоял немолодой трубач и, симпатично пуча щеки, исполнял известную советскую мелодию. В Лилиной голове промелькнули песенные обрывки: картинка в букваре, скамья у ворот – родители любили старые фильмы.

– Дядя Миша! – радостно произнес Нельсон.

Лиля опешила.

– Это твой дядя?

– Что ты, – расхохотался он. – Его просто все так зовут. Он своеобразный питерский дух, один из них. Хорошая примета – его встретить.

Они остановились у дверей метро, гонявших туда-сюда потоки сладковатой подземной сырости. Нельсон прижал к себе Лилю, и ей сразу захотелось послать к чертям свои наспех сочиненные дела. Сдержалась – вот и умница, может хвалить себя хоть всю дорогу до Купчина.

В вагоне было малолюдно. Лиля присела на краешек синего пластикового сидения. Собиралась достать телефон – открыть книжку или включить музыку – но на нее навалилось тягостное оцепенение, и она застыла, запустив руку по локоть в сумку, в напряженной позе, с неудобно выпрямленной спиной.

Всякий раз, возвращаясь из центра в Купчино, Лиля испытывала глухое уныние. Все в этом гнетущем перегоне до конечной говорило, что она прибывает в совсем другой город. Будто она вновь после праздничных, нарядных выходных приезжает с родителями во Всеволожск. Когда вырасту, обязательно найду способ остаться, обещала тогда себе Лиля. Что же – сбылось, с жестокой, почти мифологической иронией: она жила в любимом Петербурге, но тем не менее каждый день была вынуждена его покидать.

Дорога от метро вела через пустырь вдоль трамвайных путей. По некошеной сорной траве от ветра расходилась шелестящая рябь. Впереди, словно чудовищных размеров многопалубный корабль, выступал панельный брежневский дом. Крошечную квартирку на первом этаже Лиле сняли родители с уговором, что через полгода после окончания учебы она начнет обеспечивать себя сама. Лиля сумела оттянуть этот срок, поступив в магистратуру в художественную академию после бакалавриата в архитектурно-строительном университете. Но сейчас, защитив второй по счету диплом, она совершенно не представляла, что дальше: как искать работу, на что существовать. Реставрация толком денег не приносит…

Больше всего мучил страх, что Лиля так и останется в этой бедной, негарантированной жизни на окраине. Или, не выдержав, вернется во Всеволожск – кому она там сдалась со своей прекрасной специальностью? Неизвестно еще, что хуже. Как Нельсону удается жить, ничем не обременяясь, в полной свободе от мыслей о завтрашнем дне? Вечный подросток, дотянул же как-то до сорока – и ничего, думала она со смесью нежности, досады и, неожиданно, зависти, открывая дверь квартиры.

Лиля повесила сумку в коридоре и прошла в чистенькую кухню. Высыпала на сковороду блескучие ото льда овощи с примороженным рисом, поелозила лопаткой, залила яйцом. Поела, обстоятельно намыла плиту. В ванной, ломано извернувшись, достала до молнии и медленно сняла платье. Складывала его на стиральной машине, снова брала и снова складывала, разглаживала морщинки на струящейся штапельной ткани, стараясь не смотреться в зеркало.

Ладно, какой смысл оттягивать.

Худенькое тело в отражении было недурным, даже красивым: гибкая талия, аккуратная грудь, томная родинка в ямочке ключицы. Все чудесно, если бы на коже тут и там – повсюду – не багровели злые зудливые изъеды, будто тело хранило следы ядовитой росы. Лиля коснулась красного шероховатого пятна и с угрюмым удовлетворением сняла с него ломкий белый лепесток, вызвав кровинку. Расковыривать псориазные бляшки нельзя, но кого это останавливало? С этой хворью вообще много чего нельзя – есть вредное, употреблять алкоголь и в особенности нервничать (спокойствие, только спокойствие, взволнованно повторяла мама). Лиля криво усмехнулась. На коже, как в дневнике гимназистки, были дотошно зафиксированы все сколько-нибудь сильные потрясения: началось с локтей в гремучем пубертате, на животе расцвело после переезда, шелушащаяся россыпь под ребрами на левом боку – первая сессия.

Лиля с тревогой вглядывалась в лицо, очищенное от косметики, исследовала кромку волос. С пятнами на груди и спине было трудно (в раздевалках смотрели как на прокаженную – уж не заразно ли?), она жутко комплексовала, но за годы попривыкла, научилась справляться: закрытая одежда, высокий ворот. Одно непонятно – как быть с лицом, если (когда?) болезнь до него доберется. За лицо страшно. Его не скроешь. Помертвев, Лиля нащупала бугорки за ушами – они шли по голове поганым обручем, спрятанным в волосах. Пару дней назад их не было, а теперь подползли ко лбу, сволочи, так близко…

Она достала из шкафчика пластмассовый бутылек. Рассматривала его в нерешительности, цепляла ногтем уголок этикетки. Попыталась начисто отклеить, но ламинированная бумага, сперва поддавшись, на середине заупрямилась и разошлась неровными махровыми слоями. Лиля хотела загладить этикетку обратно – получилось неказисто, пришлось размачивать горячей водой и соскребать взбухшие клейкие комочки.

Лосьон Лиля держала как крайнюю меру. Гормональные средства быстро снимают воспаление, результат магический, но через непродолжительное время пятна вновь разрастаются, лютые и умноженные, будто морды Лернейской гидры. Редкий случай, когда и врачи, и обитатели интернет-форумов проявляли единодушие: у глюкокортикостероидов куча побочных эффектов, а если подсядешь, невозможно слезть – вызывают привыкание. Чудес не бывает. Однако все испробованные ранее методы не сработали: ни жирные, маркие мази (нафталановые, ихтиоловые, карталиновые), ни салициловая кислота, ни препараты фтора и цинка, ни тягомотные дезинтоксикационные капельницы, ни безрадостные поездки за ультрафиолетом к морю.

Лиля поспешно открутила крышку, треснув пластиковой пломбой. Выдавила на ладонь прозрачные маслянистые капли с резким химическим запахом, отдаленно похожим на ацетон, втерла в кожу головы. Суетливо спрятала флакончик, а потом долго и тщательно мыла руки.

Она уже практически уснула – лежала теплая, сомлевшая. Вдруг с пронзительной ясностью возникла мысль: рано или поздно она умрет. Лиле стало сложно дышать – как тогда, на звенящей розовой набережной. Только теперь, объятая паникой, она ощущала, как безжалостное лезвие рассекает ослабшие нити, несколькими часами прежде связавшие ее с миром. Когда распоролась последняя, Лиля провалилась в темноту.

* * *

– Ох, что я нашел, – обычно невозмутимый Нельсон лопался от возбуждения. – Идем, идем!

Он и так почти бежал. Заинтригованная Лиля старалась не отставать. Это было не так-то просто, ведь на Литейном, как всегда после шести, бурлила людская река со множеством притоков и скрытых течений. Нельсон уверенно продвигался вперед. Лиля, как ни виляла, то и дело притормаживала, натыкаясь на прохожих. Словно бочонок, из толпы на нее выкатился толстяк в цветастой панаме; по его потной лучезарной физиономии Лиля пробовала угадать, в какую сторону он сместится. Толстяк пытливо глядел на нее, очевидно желая понять то же самое. Оба ошиблись и теперь по-дурацки топтались, не могли разойтись. Нельсон поймал ее за локоть и увлек прочь от случайного партнера по неловкому танцу – через арку, в глухой двор, весь в зеркальных лужах, будто кто-то неосторожно расплескал здесь небо.

К удивлению Лили, они свернули за кислую помойку, прыснувшую мухами. Там обнаружилась новая арка – двор отнюдь не колодец, как показалось. В следующем, таком же обшарпанном и ухабистом, было две арки: одна вела прямо, другая – та, которую выбрал Нельсон, – налево. Когда Лиля совсем перестала ориентироваться в удлинявшемся пространстве проходных дворов, ирреальном, головоломном, как графика Эшера, они очутились на мостовой. По знакомой барной вывеске, по топорной малоэтажке, торчавшей среди почтенных доходных домов, Лиля узнала улицу Маяковского.

– Пришли, – Нельсон остановился перед мрачноватым коричневым зданием.

Чтобы целиком охватить его взглядом, понадобилось перейти дорогу. Отсюда стало заметно, что цвет фасада неравномерен. У первого яруса оттенок был самый темный и насыщенный – его фактурная, грубо вытесанная облицовка впитывала всю уличную грязь. Средний ярус с арочными окнами, попарно разделенными пилястрами, имел серовато-перечный тон. На нем выпукло светлела лепнина: чередующиеся факелы и медальоны, обрамленные гирляндами листьев, бесстрастные физиономии одинаковых Меркуриев в крылатых шлемах. Верхний, самый лаконичный этаж – уже бледно-оранжевый, точно отмытый петербургскими дождями благодаря своей близости к небу. Плоские, как театральные декорации, аттики над карнизом, в которых в прошлом, вероятно, были установлены вензеля, зияли овальными проемами (в левом, будто в окуляре, видно, как проплывает белесое облако). Из фасада выступали три стройных эркера-башни на массивных кронштейнах – там, где отбилась штукатурка, теперь топорщились лохмотья дранки.

Дом по всем признакам принадлежал к любимому Лилей модерну, но что-то в нем было не так. Чем дольше она рассматривала фасад, тем явственнее ощущала дисгармонию. Наверное, так чувствует себя человек с абсолютным слухом, когда при нем играют на слегка расстроенном пианино. Зачем Нельсон ее сюда привел?

– Мне почему-то здесь неуютно, – наконец сказала она с виноватыми нотками в голосе.

Нельсон плутовски сощурился.

– Маленький кошмар для твоего внутреннего перфекциониста. Неужели не видишь?

Не почудилось, значит. Должна быть на этом фасаде некая печать несовершенства, тревожащая диспропорция… Но что? Смещенная относительно центра парадная? Нарушение архитектурных ритмов? Нет, все не то. И тут Лиля увидела.

– Эркеры! За правым стена шириной в целое окно. А за левым фасад сразу смыкается с соседним.

Нельсон кивнул, но Лиле не требовалось подтверждение – настолько вопиющей стала асимметрия здания. Как она раньше не поняла?

– Но почему?

– Ты же любишь загадки. Вот и скажи мне.

Он откровенно наслаждался ее замешательством. Лиля состроила строптивую гримаску, сама тем временем усиленно соображала. По новой придирчиво обследовала фасад, пока не увидела табличку: улица Маяковского 36–38.

– Они объединили два дома?

– Практически. Сперва построили дом тридцать восемь с двумя эркерами. Спустя несколько лет хозяин купил участок слева и попытался расширить его симметрично за счет третьего эркера. Но места не хватило.

– Ух, я бы не смогла тут жить. Это же невозможно развидеть, – Лиля потерла глаза. – И что? Мы пришли надо мной поглумиться?

– Повод, конечно, достойный. Но нет, – Нельсон достал из рюкзака пеструю гроздь магнитных ключей и солидно сообщил: – Универсальные. Добыл на «Авито». Не все рабочие, но хоть что-то.

Парадная ошеломила Лилю: метлахский «ковер», камин с фигурными изразцами (к сожалению, аляповато закрашенный, к тому же некто простодушный закрыл портал доской с бутафорским пламенем), витражи, венецианская штукатурка, имитирующая мрамор. В одну из квартир – коммунальную, судя по нагромождению звонков, – вела монументальная резная дверь, над которой сохранилась лепная шестерка, похожая на пирожное в завитушках крема из кондитерской «Север». Но главное открытие ждало на втором этаже. Необычная длинная галерея, соединявшая парадную лестницу напрямую с черной; и даже там, спускаясь, Лиля отметила прелестные розовые кусты, украшавшие замаранные стены.

* * *

– Никогда не видела такого подъезда, – она прильнула к Нельсону, стараясь подстроиться под его моряцкую походку враскачку, когда они покинули асимметричный дом.

В витринах кривилось, двоясь, отражение улицы.

– Я рад. Но вообще я хотел показать тебе камин. Давай очистим его. Не все ж витражи…

Витражей Нельсон при Лиле расчистил уже штук пять. Первый – тот самый, памятный, на Рубинштейна, последний – на Васильевском острове. И не собирался останавливаться.

– К слову, на «Авито» я нашел не только ключи, – он вывел фотографию на экран телефона.

Оранжевый жилет. Для нее.

Лиля помедлила.

– Готова поспорить, дом с такой архитектурой – объект культурного наследия. Тогда на любые работы нужно разрешение Комитета. Ты же в курсе?

Нельсон не ответил, но по его снисходительному молчанию было ясно, что ему никакие разрешения не нужны. Лиля не сдавалась:

– Я знаю, как оформить заявку. Правда, потребуется прописать технологию. И маловероятно, что согласуют.

– Тогда зачем писать? – беззаботно спросил Нельсон.

– Как зачем?

– Если напишем, то об этом узнают и запретят. А не напишем – не узнают. Что не запрещено, то разрешено.

Его легкомыслие начало подбешивать. Лиля собралась было высказать все, что думает по этому поводу, как вдруг услышала валкий металлический скрежет копыт по асфальту. Навстречу вышагивал кучерявый долговязый парень в тяжелых, не по погоде, сапогах, обтягивающих брюках и узком двубортном пиджаке, некогда щегольском, но теперь безнадежно затасканном. Вел под уздцы оседланную гнедую кобылу – из тех, что катают туристов. Она ревматически ступала на негнущихся ногах, точно в ее брюхе, напоминавшем набитый опилками мешок, скрывался заводной механизм.

Лиля пихнула Нельсона в бок:

– Ты глянь! Это же Лизетта!

– В самом деле… Один в один та плешивая музейная кляча.

– Да ну какая же это кляча, – неожиданно для себя возразила Лиля.

Что-то в стати кобылы не соответствовало обидному определению: то ли державная осанка, то ли горячность взгляда. Нет той понурой покорности, присущей доходягам, которая заставляет их жалеть.

В подтверждение ее слов кобыла рывком вскинула голову и раздула сухие ноздри: парень вынул из сумки, притороченной к поясу, яблоко. Потер о штаны, с хрустом откусил добрую половину, остальное дал лошади. Та поелозила губами по ладони и шумно втянула сахаристый кусок в рот, округло двигая челюстью. Тягучая слюна пенилась и хлопьями срывалась с удил.

Они поравнялись.

– Да ведь и пацан – вылитый Петр.

– Может, специально загримировали? – предположила Лиля.

Нельсон скептически сработал бровями.

– Не грим это. Посмотри на кудри, размер сапога. Носище такой, а усов под ним нет. Совпадение.

Еще минут десять Лиля продолжала настаивать на своей версии по поводу таинственного конника, хотя сама уже сомневалась. Кудри могли быть и париком, но рост, походка… Задумавшись, чуть не налетела на мужчину, который натужно и бережно, как китайскую вазу, нес перед собой ослепительный унитаз. Он что-то гаркнул, Лиля хотела извиниться, но не успела.

Воспользовавшись тем, что на проезжей части образовалось свободное пространство, на Литейный высыпали прохожие. По-армейски четко они разобрались на две шеренги и перекрыли движение. Подъехавшие автомобилисты озабоченно гуднули на препятствие, потом заревели клаксонами. Игнорируя протяжный вой, короткостриженая девица по центру ближней шеренги подняла свитый с двух сторон транспарант. Ребята с флангов мгновенно подхватили скрученные концы и размотали, шустро перебирая руками. Рядом с надписью «Мир удобен для мужчин» на баннере чернел QR-код. Вторая шеренга, судя по локтям и затылкам, делала то же самое.

В это время на площадку, оцепленную шеренгами, с обеих сторон проспекта навстречу друг другу синхронно выбежали двое мужчин – каждый обнимал унитаз. Установили их параллельно, разинули стульчаки, вытащили из фаянсовых чаш по плакату (на одном буква «М», на другом – «Ж») и замерли за бачками, будто в карауле. За секунду к унитазам выстроились две очереди – мужская и женская. Между акционистами вихляла бойкая девчонка, яростно щелкая фотоаппаратом. «И что, они теперь срать тут будут?» – брезгливо прокомментировал зритель возле Лили. Вместо этого участники просто присаживались, одетыми, затем вскакивали и отходили, уступая место следующим. Женская очередь ползла раза в три медленнее мужской.

Все как в жизни, подумала Лиля.

«Стихийное» действо выглядело хорошо поставленной хореографией, зоной полного порядка посреди хаоса. Предводительница акции выдергивала зрителей из толпы, что-то наскоро им объясняла – некоторые отмахивались, но другие, в большинстве случаев девушки, кивая, тут же присоединялись к женской очереди. За границами импровизированной сцены осатаневшие водители истерично давили на гудки. Многие орали, наполовину высунувшись из машин. Казалось, весь Литейный сотрясался в неистовом и бессильном припадке.

Когда с Белинского долетели истошные вопли полицейской сирены, короткостриженая скомандовала: «Бегом!» Участники акции покидали транспаранты и пустились врассыпную. Унитазы тоже остались, брошенные и бессмысленные, на проезжей части; один свалился, расколов белоснежную чашу. Там и сям мельтешили форменные куртки. Пойманных ребят грубо скручивали и волокли на тротуар. На Лилю с Нельсоном, по-пионерски улыбаясь и прижимая к груди зеркалку, неслась девчонка-фотограф.

– Эту лови, у нее камера! – рявкнул вдалеке мент.

Все произошло чертовски быстро. Нельсон буквально за шкирку схватил обеих и затолкал в ближайшую подворотню. Захлебываясь собственным дыханием, они мчались втроем сквозь закопченный лабиринт, сплошь состоявший из блеклых желтых стен, арок, углов, помоек и водосточных труб. Позади во дворах гнусным эхом разносился топот преследователей.

– Сюда! – крикнул Нельсон и метнулся к двери, пытаясь попасть прыгающим кругляшком ключа в крохотную мишень домофона.

До Лили дошло, что это тот самый асимметричный дом, только когда они достигли второго этажа. Через окно галереи она увидела, как патрульные вывалились из двора на улицу Маяковского. Переводя дух, Лиля неуклюже осела на пол. Пунцовый от бега Нельсон прислонился к стене. Незнакомка, почти не запыхавшаяся, смотрела во двор – должно быть, оценивала обстановку.

– Ребят, спасибо, – отрывисто произнесла она чуть сиплым голосом и тоже уселась.

Лиля залюбовалась ее оригинальным макияжем: матовые сиреневые тени, нижние веки графично подведены коралловым карандашом, на широких скулах – жемчужный блик. В остальном в ее внешности будто бы не было ничего примечательного – невысокая, бровастая блондинка с каре, черная футболка, джинсы, кроссовки. Но какая энергия чувствовалась в ней даже после забега! А может, наоборот, как раз погоня ее зарядила? Отважная, задиристая, словно наэлектризованная, – не человек, а шаровая молния.

Отдышавшись, они познакомились. Девушку звали Кира, она снимала для журнала Ferz. Акцию, свидетелями которой они стали, организовало феминистское социально-художественное объединение «Сестры Фриды» вместе с волонтерами.

– Выглядело шикарно, – Нельсон опустился перед девицами на корточки. – Но мне требуются пояснения.

Кира фыркнула.

– А вот она поняла, – заявила, показав на Лилю.

– Ну… – оробела та, – очереди в женские туалеты всегда длиннее, чем в мужские. Только я не задумывалась почему. Унитазов ведь поровну…

– Равенство формально. Женщины и мужчины по-разному используют туалеты, – заметила Кира.

– А при чем тут мир, который удобен для мужчин? – встрял Нельсон. – Насколько мне известно, по СанПиНу в женских вообще-то должно быть больше унитазов. – Поймав вопросительный взгляд Лили, добавил: – Товарищ бар открывал.

К доводу про СанПиН Кира была готова.

– В расчетах соотношение мужчин и женщин принимается один к одному. Фактическую статистику никто не смотрит, – с воодушевлением затараторила она. – А женщин-посетительниц обычно гораздо больше. Но в акции унитаз всего лишь символ системной проблемы. Одна из задач фемдвижения – эти проблемы подсвечивать. Весь мир спроектирован таким образом, что за человека берут мужчину. Потребности женщин не учитывают. Например, по исследованиям, в ДТП у пристегнутой женщины на семьдесят процентов выше вероятность получить травмы, чем у мужчины.

– Почему? – заинтересовалась Лиля.

– Краш-тесты, – веско сказала Кира. – Долгое время краш-тесты проводились только на манекенах, которые имитировали мужчин. Похожая история с бронежилетами, врачебными халатами и костюмами космонавтов. Они просто не рассчитаны на женскую анатомию! QR-код видели? Там все популярно написано.

– Ничего себе, – буркнул Нельсон. Выпрямился и подошел к окну. – Кстати, можем выходить. Там чисто.

На улице Кира нацелила на них фотоаппарат и сделала несколько кадров. На прощание взяла у Лили адрес электронной почты.

– Еще раз спасибо вам. С меня фотки, – бросила она и устремилась в сторону Невского.

Нельсон повернулся к Лиле:

– А мы?

– Есть предложения?

– Есть, – он немного помялся. – Я тут поэкспериментировал на той неделе в мастерской… глазури… после музея… Посмотришь?

Надо же, взрослый мужик, а ищет предлог, как подросток. Псориазные отметины вспыхнули и засвербели под одеждой. В иной день Лиля, скорее всего, отказалась бы, но сейчас ее охватил какой-то безнадежный кураж. Что это, адреналин акции, невольным зрителем, а то и соучастником которой она стала? Кира вот точно бы не стеснялась…

Будто захмелев от спонтанной удали, Лиля ответила:

– Да.

* * *

Мастерская не произвела на Лилю впечатления. Учебная зона милая, а в рабочем помещении – типичный творческий бардак, такой же, как и в любом классе академии. Но ни души. Нельсон подошел к стеллажу, на котором вповалку сушились керамические изделия. Чуть не смахнул приземистый сосуд (Лиля съежилась – дивная волнистая роспись под натуральный агат, было бы так жалко разбить), набрал полные ладони взблескивающих безделушек. Не без труда нашел свободное место на столе, разложил.

Лиля восхищенно вздохнула.

Это были керамические пластинки – пробники цвета, которые Нельсон вылепил в форме бабочек. Незнамо как, но ему удалось передать глазурью практически все: переливы, пигменты, кракле.

– Выберешь себе?

Неожиданная сентиментальность этого жеста растрогала Лилю. Без колебаний она взяла приглушенно-лазоревую, с деликатным коричневым просветом и оплывшей черно-белой каймой. Нельсон выглядел очень довольным. Смутившись, Лиля притихла.

Рядом спасительно поманил гончарный круг.

– Всегда хотела научиться.

– А у вас не вели занятия по керамике?

– По декоративно-прикладному искусству. Но мы никогда не лепили сами.

Нельсон снял с крючка два заляпанных фартука – один надел на себя, второй, обняв Лилю, завязал ей на поясе.

– Именно круг? – уточнил серьезно.

Усадил ее на табурет, сам отрезал шмат бежеватой глины, набрал плошку воды и сел напротив. Энергично размял массу, простучал, скатал в шар, шлепнул его в центр круглой площадки, крепко придавил. Нажал на педаль, нашарил губку, смочил. Глиняный ком завертелся – полил. Упирай, говорит, локти в стол и клади ладони домиком… Правой придерживай… А левой поджимай и вытягивай… Вот так, расслабься.

Но как? Задача, между прочим, не из легких. Скользкая глина расползалась по пальцам. Брызги, угодившие на запястье, мигом подсыхали, стягивая кожу. Нельсон накрыл Лилины ладони своими и надавил. Вялый материал ожил и удлинился в руках – подергивающийся, по-мужски налитой. Лиля почувствовала, что неконтролируемо краснеет. Он тоже это видит? Если да, то никак не проявляет. Велит левую руку поставить сверху и опускать. Четко и плавно…

Четко и плавно у Лили не получалось – дрожали поджилки, сердце от волнения ходило ходуном. Так они повторили несколько раз, пока на гончарном кругу не образовалась плотная заготовка. Добавив воды, Нельсон проделал в ней углубление, вставил палец, расширил. Потом, уже двумя руками развел стенки, еще больше раскрыл податливую глину и ласково загладил дно.

Лиля исполняла все, что низким полушепотом на ухо говорил Нельсон, – нажимала, поддавливала, пыталась равномерно распределить по высоте («Не так сильно. Видишь, как она разошлась кверху? Сейчас поправим…»). Закусив изнутри губу, следила, как он обхватил вазу у донышка и, аккуратно поднимаясь пальцами, восстановил форму. Стеком убрал лишнее, выровнял стенки, струной отделил изделие от круга. Отставил в сторону, намочил губку и принялся бережно оттирать с Лилиных рук глинистые следы.

– Мне надо кое-что тебе показать.

Она и вправду это произнесла? Или только подумала? Нельсон смотрел испытующе. Лиля встала, стащила через голову фартук и сырыми непослушными пальцами расстегнула пуговицы рубашки.

Нельсон неловко сполз со стула и приблизился к ней. Взгляд неподвижный, казалось, он даже перестал моргать.

– Ты такая красивая, – благоговейно проговорил он. – Будто опалена марсианским ветром.

Глава пятая

По соленому слюдянистому блеску Лилиных зрачков, по розовой припухлости вокруг век Нельсон понял – что-то стряслось. Вся расчесалась, бедная. На виске кровавые крапинки: содрала чешую с болячки и даже не заметила. Доставивший ее автобус выдохнул и через силу отчалил от остановки.

Провела переспелыми от слез губами по его щеке, с ненатуральной веселостью поприветствовала. Сама различила фальшь в голосе, отстранилась взглядом от возможных расспросов. Стиснула себя руками – запаянная, наглухо задраенная. Что бы там ни было, не хотела выпускать наружу. Нельсон поцеловал ее в излом брови ниже запекшейся ранки. Тот стишок, как начинался? Верно – не дрогнет бровь и сотни лет.

Стишок не очень-то смешной, больше дурацкий, но Лиля признательно улыбнулась – как бы в награду за то, что Нельсон не стал выпытывать подробности. За парковой калиткой они окунулись в липовую тень с гребнями скамеек по обе стороны аллеи, которая спускалась к пруду. Их обогнал, перемалывая крошку гравия, сутулый велосипедист. Шоркнув крутым выворотом колеса, оставил змеистую метку в излучине дорожки.

Нельсон расстелил куртку на покатом припеке. Над Лилиной головой из кроны дуба, кривляясь, спускалась на капроновой ниточке мелкая гусеница. Лиля взлохматила метелки мятлика, невесть откуда взявшегося на стриженом газоне. Сказала, мол, детская игра – придерживаешь стебель и щепотью дергаешь, чтобы в пальцах образовался растрепанный хохолок. Петушок или курочка? Рассыпала пернатые семечки, точно желала посеять.

На другом берегу у деревянной усадьбы сновали рабочие. На фоне опалового, в пунктирах водомерок, пруда среди кожистых листьев нимфей, ее тезок с желтыми венчиками, Лиля – Царевна Волхова, Царевна-Лебедь. Словно бы средоточие, композиционный центр сказочного лукоморного пейзажа. И дуб за ней – мировая ось, священное древо: корни из преисподней, вершина уходит в небеса. Ундина с безутешным взглядом. Что же произошло?

Он развинтил металлическую пробку.

– Дай, – Лиля потянулась к фляжке. Отхлебнула коньяка явно больше, чем собиралась, поморщилась. – Вон видишь, дачу Басова реставрируют. А знаешь, что там будет внутри?

Нельсон пожал плечами.

– Облезающие латунные ручки «под старину» на черных саморезах из строительного магазина, – изрекла Лиля. – И сразу думаешь: какая хреновая реставрация, куда смотрят специалисты? А реставратор, такой вот, как я, тем временем вычертил ручки и расчистку фурнитуры подлинной предусмотрел в проекте, заложил в смету. Но начинаются работы, и все катится к чертовой матери.

– Но есть же авторский надзор, – подивился Нельсон.

– Необязательно. Если заказчик выделит на авторский надзор копейки, фирма попросту не сможет направить туда специалистов, себе-то в убыток. За реставратора придет прораб, условный дядя Расул. Он, конечно, «все знает», в чертежах наших «разбирается», – Лиля горько рассмеялась. – Но ему лишь бы сэкономить. И мы получаем штукатурку, которая отвалится через год, саморезы, потому что дешевле их купить, чем расчистить подлинный крепеж. И декор проще на станке вырезать кондово, вместо того чтобы родной восстановить. Какая же это реставрация?

– Так было с твоим проектом?

– Помнишь, я говорила, что проходила когда-то практику в Самаре? Тоже на усадьбе. Делала обмеры, помогала. Проект давно был сдан, с реализацией медлили. Там кирпичное здание, но это пристройка. От первоначального дома сохранилась резная терраса. Люди чай пили из блюдечек, речкой любовались. А дядя Расул решил, что сруб гнилой, и его просто снесли. На дрова. На дро-ва, понимаешь?

Лилю тряхнуло.

– В проекте этого не было, – продолжила она. – Наоборот, мы прописали, как каждую крошечную деталь законсервировать. А в каменном здании они вкрутили ручки из строймаркета и люстры стремные повесили, с благородной патиной типа. То есть пояснительная записка, проект демонтажа, химико-технологические исследования – все в топку. Терраса якобы развалилась. Зато чиновники отчитались, смотрите, какие мы молодцы. Пропиарились.

– Неужели это был госзаказ?

– Ага, с хорошим бюджетом. И усилия вложены титанические. Не мои, я там крупицу сделала, целой команды проекта. Часы архивной работы. В печь.

– Как ты узнала?

– Да в соцсети этот вандализм выложили. Не стесняясь, – она сделала еще один трудный глоток. – Сплошной отмыв бабла. Не ту я профессию выбрала. В розовых очках жила, видимо, среди единорогов и радуг.

– Может, не все так плохо? – Нельсон выпустил струйку табачного дыма, спугнув докучливого комара, который вился возле Лилиной коленки.

– Ну… Есть система. Зачем играть по ее правилам?

Крепко ее приложило, больно.

Больше они это не обсуждали. Остаток вечера пролежали, прижавшись друг к дружке, на холодеющей земле.

– Ты точно не хочешь, чтобы я поехал с тобой? – спросил Нельсон на автобусной остановке.

Лиля мотнула головой.

– Все в порядке.

К себе она Нельсона по неизвестной причине не приглашала. Лиля многое ему рассказывала – о мечтах, о страхах, о детстве во Всеволожске, о поездках в Питер с родителями, об учебе, которая уже закончилась, и работе, которая еще не нашлась, – однако повседневность свою застилала туманом. Нельсон примерно представлял, что она обитает в Купчине на съемной квартире, но не более. Будь Лиля постарше да не так беспечна с их ночевками в мастерской, он предположил бы, что где-нибудь там, в мглистой недосказанности, обретается муж.

Нельсон намеревался прогуляться, после того как посадил Лилю на автобус, но почувствовал настойчивый позыв мочевого пузыря. Оглядевшись, заприметил пустынный проулочек, который с виду оканчивался подходящей для дела подворотней. Прошел вдоль изрисованной стены, свернул в закуток. Звонко натянулась, перекрывая гул недалекого проспекта, упругая дуга, затем ослабла.

Дом, а точнее, особняк, в торце которого он справил нужду, выглядел заброшенным: обветшалый, окутанный, словно дырявым зеленым саваном, защитной сеткой, все окна первого этажа без стекол – заколочены и забраны решетками. Впрочем, нет, в одном прутья погнуты и доски не прибиты, а лишь приставлены, и в образовавшуюся щель просвечивает кое-что любопытное.

Разобрав дощатый щит, Нельсон не с первой попытки подтянулся на руках и протиснулся в узкий лаз. Вывалился прямо на груду колкого мусора, перемешанного с тухлым тряпьем. Похрустывая останками пластиковых бутылок и битого кирпича, обошел небольшую комнату. Фонарик телефона (сумеречной сини улицы было недостаточно) выхватывал нанесенные на стены баллончиком размашистые граффити, ошметки растресканной краски, желтушные потеки, поросшие мшистой плесенью. Но кроме этого – лепные виньетки, следы позолоты, панно с античными сценками, узорчатые потолочные падуги и прочие свидетельства былой роскоши, которые не смогли, как ни старались, до конца уничтожить ни годы, ни протечки, ни маргиналы.

Нельсон вышел в коридор. Осмотрел череду таких комнаток – одинаково пышных и загаженных, исходящих шорохами, которые, казалось, усиливаются, стоит отвести фонарик. Нашел ободранную балясину, валявшуюся на полу, будто поверженная шахматная фигура белых; не понял, правда, откуда ее выломали. Понес с собой – не то чтобы побаивался, но с увесистой деревяшкой в руке исследовать неведомое стало чуть поспокойнее. Порадовался этому решению, наступив на изорванный, полезший поролоном матрас, – не иначе чье-то спальное место.

Напрашивался вывод, что в особняке в недавнем прошлом размещалось некое образовательное учреждение. Хромые и косые столики загромождали бывшие классы, в сорных кучах – полно цветной бумаги и канцелярских принадлежностей. На информационном стенде в прозрачных кармашках сохранились детские аппликации; умилительные днем, в потемках они вызывали нехороший насекомный озноб по загривку. Вскоре отыскался и гардероб с костистыми скелетами вешалок.

Из коридора Нельсон попал в колоссальный полуразрушенный актовый зал. Бледный свет телефона мгновенно оскудел, поглощенный чернильным сумраком. В необъятном пространстве слабо проступали густо напудренные штукатуркой красные театральные кресла с откидными сидушками; где-то вдалеке, за лоскутами провисшего занавеса, дышала пыльная сценическая тьма. Едва ли не треть потолка обвалилась до перекрытий, похоронив под обломками зрительские места в партере. В ограждении бельэтажа не доставало фигурного столбика – того самого, служившего теперь Нельсону неуместно изящной дубинкой.

Каждым следующим помещением особняк интриговал, заманивал очарованного сталкера все дальше, все глубже в затхлое закулисье. Прочесав первый этаж, Нельсон сунулся вверх по просевшим каменным ступеням, меж двух степенных коринфских колонн. Вышивка на линялом вымпеле, подвешенном над лестницей, подтвердила догадку – так и есть, в здании находился детский творческий центр. На втором этаже, вероятно после перепланировки, сидела администрация: кое-где из завалов торчали колесиками ножки офисных стульев, в кабинетах ютилась не ахти какая конторская мебель из прессованной древесины.

Тем поразительней и прекрасней после канцелярских клетушек было обнаружить сокровище – нежно-голубой зал, достойный того, чтобы устраивать в нем балы. Под причудливым, по-дворцовому изысканным потолком по периметру шли окошки второго света, напоминавшие ювелирную оправу для овального бриллианта или барочной жемчужины. Нельсон почти услышал, как на голом крюке пониже розетки прежде брякала, заходясь от кадрили, хрустальная люстра.

Он уже притерпелся к вездесущему мусору под ногами, а тут с изумлением отметил относительно чистый паркет, местами накрытый заскорузлой материей наподобие сукна с бильярдного стола. Немножко струхнул, когда сбоку вспыхнуло и задвигалось – всего-то не признал самого себя в огромном арочном зеркале, одном из парных, опять-таки удивительно невредимых. Нет, разумеется, зал, как и весь особняк, был осквернен и заброшен, но вполсилы, как если бы – какая наивная мысль – бомжи и вандалы, плененные беззащитной рафинированной красотой, по-своему его берегли. Даже граффити в простенке между пилястрами (вид со спины: человек в черном пальто посреди поля, над шляпой-котелком – острие полумесяца) на редкость искусно исполнено. И вписано четко в рамку лепнины, как в заурядный багет.

От экстремальной прогулки по изнаночной стороне города колени превратились в студень. Недолго думая, Нельсон улегся на пол. В бедро через ткань кармана вжался металлический бочок фляжки.

Коньяк сладко обжигал горло. Надо было раньше принять. Нельсона снедала неотвязная пустота, что поселилась в груди с самой первой, на его глазах нанесенной городу раны в метлахской плитке и заполнялась лишь на короткое время, когда он принимался отмывать от краски очередную изразцовую печь или витраж. Немудрено – работа эта приносила быстрый результат. Сопровождалась очевидной пользой для людей и персональным бонусом: чувством глубокой вовлеченности, игрой мускулистого, зрелого мастерства. Однако прошлые свершения вмиг обесценились, и сейчас развороченная, разоренная душа спрашивала с Нельсона по высочайшему счету. Категорично требовала действовать.

Только ведь это уже не печь, не витраж, коих за лето они вместе с Лилей, ряженные в жилеты, раскрыли с дюжину в разных парадных. Это, черт побери, зал. Бальный, на секундочку (в том, что он бальный, Нельсон почему-то не сомневался – в сердце продолжала дрожать фантомная люстра). Кругом – целый домина в состоянии абсолютного упадка. Что бы они здесь ни предприняли – навряд ли сумеют многое, – итог, скорее всего, либо будет разрушен, либо истлеет самостоятельно. Можно сколько угодно рассуждать о подчиняющей хаос силе прекрасного, энтропия возьмет свое.

Нельсон снова поднес фляжку к губам.

Ну и пусть. Восстановление единственного зала в аварийном особняке, реставрация ради реставрации – самодостаточный арт-жест. Более чем.

Кукиш в вечность, если хотите.

* * *

Лиля глядела на него как на сумасшедшего.

Они облазили весь особняк, прежде чем Нельсон привел ее в бальный зал и озвучил свою идею. Все пошло не по сценарию с самого начала. Ей должно было тут понравиться (слово не совсем верное, но лучше он подобрать не мог). По крайней мере, ожидал Нельсон, она испытает те же чувства, что и он сам накануне, – особый импульс, сталкерский восторг, смешанный с эстетическими переживаниями высокого порядка. Поэтика руин и так далее.

Вместо этого Лиле во время романтической «экскурсии» здорово поплохело. Куда только делось ее оживленное любопытство? С огорошенного лица не сходил ужас, как будто после вчерашнего Нельсон решил из милосердия ее добить, да еще и столь экстравагантным способом. Болван, мог бы и догадаться: чудесное здание, представшее перед ней в безжалостных утренних лучах особенно уязвимым и покалеченным, – материальное воплощение всего, в чем она разочаровалась.

– Даже не думай, – оборвала его Лиля, стоило заикнуться о несанкционированной реставрации зала.

– Почему?

Она воздела глаза к потолку, похожему на пожелтелое, с прорехами, кружево.

– Потому что это нереально и бессмысленно. И беспощадно.

– Но почему? – Нельсон не боялся показаться идиотом.

– Начнем с того, что у здания, сто процентов, есть арендатор со своими планами на будущее.

– А вот и нет, – не зря он до рассвета рылся в интернете.

Особняком распоряжались власти – и в настоящий момент искали инвестора. С предыдущим арендатором вышла какая-то мутная история: вроде и детский центр, но при этом управлял им крупный застройщик. Существовал даже бредовый проект реконструкции всего квартала под гостиничный комплекс (Нельсон нашел неправдоподобные 3D-рендеры с игрушечными домиками), но от бумажек к делу так и не перешли. Несколько лет назад договор аренды расторгли, здание изъяли. И оно зависло без хозяина.

– Изъяли, да не спасли. Не законсервировали, – прокомментировала Лиля. Присела, чтобы вернуть на место вздыбившуюся паркетную доску. – Но ты меня удивил. Как правило, до такого состояния объекты доводят именно нерадивые инвесторы, которые на словах берутся их восстановить. Например, оставляют лазейки для… мм… непрошеных посетителей.

Настал черед Нельсона удивляться.

– Ну не смотри на меня так. Для арендаторов памятники архитектуры – досадная морока. Сами здания крайне непрактичны. На реставрацию нужны сотни миллионов. В интересах застройщиков довести объект до аварийного состояния, чтобы снести его и заполучить участок в центре города. Поэтому, да, допускают тех, кто поможет распад ускорить, – бродяг, мародеров. От контролирующих органов отделываются пустяковыми штрафами.

– Но этот особняк уже долго на попечении городской администрации…

– Похоже, они рассчитывали шустро найти арендатора. Заколотили кое-как двери и окна, фасад сеткой закрыли – и ладно, новый инвестор разберется. Но не вышло.

Лиля пошевелила мыском кроссовки зазубренные осколки пластмассы.

– Это датчик движения. Они все сбиты. Как видишь, не переустановили пока, иначе нас бы через десять минут выдворили. То, что они вообще висели, полагаю, заслуга градозащитников, не властей.

Объем Лилиных знаний о жестоком обращении со зданиями-памятниками (при довольно скромном опыте работы) впечатлял. Но они отвлеклись от главного. Отсутствие арендатора – аргумент в пользу того, чтобы поступать по своему усмотрению, о чем Нельсон не преминул напомнить. Лиля, увы, по-прежнему считала затею абсурдной. И вдобавок стала терять терпение.

– А как ты себе представляешь полноценные реставрационные работы? Настоящие, не краску масляную с витражей шкрябать, я имею в виду, – бросила, наливаясь плодовым румянцем.

Тут-то она его поймала. Смотрела по-особому, неумолимо и пристально. Нельсон поплыл, как неподготовленный студент на экзамене. Промямлил, дескать, архитектор рисует чертеж по обмерам, потом приходит с инструментом и кисточкой – где-то почистить, где-то подкрасить. Если объект большой, инструктирует бригаду мастеров.

Лиля в ответ скептически поджала губы. Пришлось признать свое невежество.

– Да, не хватает матчасти. Туповат, что поделать, – он улыбнулся, – компенсирую животным магнетизмом и атлетическим телосложением. Объяснишь?

После краткого ликбеза Нельсон уразумел природу ее опасений. Вообще-то Лиля права – о реставрации он судил со снисходительной самоуверенностью обывателя. Нужны деньги на материалы – это ясно. Мало того, нужна команда – специалисты разных профилей. Сначала конструкторы проверяют надежность постройки, устойчивость стен и перекрытий. Искусствоведы изучают источники (чертежи, фотографии, архивные документы) и пишут историческую справку: когда здание построено, как отделано и обставлено, не было ли более поздних наслоений – каких-нибудь художественных элементов, росписей или скульптуры. Химики-технологи берут образцы кладочных растворов, штукатурки и красочного слоя – это необходимо, чтобы воспроизвести оригинальный состав и технологию. Наконец, архитекторы сводят все воедино и готовят проект – что-то вроде подробного технического задания, которым руководствуются подрядчики.

– Это кропотливая научная работа, во многом детективная, – объясняла Лиля, кружа по залу. – Нельзя просто взять и из головы придумать, подновить из современных материалов. Всякий раз мы должны документально обосновать, что и как мы дополняем, в каком объеме, почему… Любое реставрационное вторжение нарушает ткань бытия.

Ну и формулировки. Будто Лиля цитировала натвердо заученный компендиум.

– Что это значит?

– Что часто мы не имеем права вольно довершать в памятнике то, что утрачено. Цель реставрации не в том, чтобы вернуть зданию или интерьеру первоначальный облик.

– Я не понял, – Нельсон решил, что ослышался. – Зачем тогда реставрировать?