Czytaj książkę: «Не совсем по плану»

Шесть рассказов

Анна Ама

Ещё одно видео

В моём фильме человек был одинок, хотя жена всегда приходила за ним после смены.

А в том, который я сейчас смотрел, кот ещё не знал, что его будут мыть.

А я знал. В этом состояло моё единственное преимущество перед котом, и пренебрегать им я не собирался.

Из-за края экрана появилась рука с розовым полотенцем. Кот оценил её, потом быстро пересчитал взглядом все места, где ещё можно было спастись, мест оказалось немного. В аудитории щёлкнул пульт, Лида переключила слайд. Рядом с экраном висел плакат межзвёздного обмена; нижний угол отклеился, и одна звезда загнулась внутрь. Кирилл который день садился так, чтобы видеть этот плакат; тёмная чёлка спадала ему на глаза.

— The important difference is…

Лида замолчала. Я нажал паузу; наушник выскользнул из уха и повис у воротника, и в эту секунду я услышал, какая в аудитории тишина. Слева от меня Сева наклонил коротко стриженную голову и подчёркивал что-то по линейке, ровно, с нажимом.

— Between, — подсказала Марина Сергеевна.

— Between the two methods, — продолжила Лида и посмотрела в нашу сторону.

Я успел вставить наушник обратно. Кот удерживал по лапе на каждом доступном краю раковины, растопырившись над водой. Третья минута сопротивления подходила к концу.

Его намочили. Я улыбнулся.

Лида сбилась, вернулась на полстроки назад и дальше читала уже с экрана. Из тёмной косы выбилась прядь и легла ей на щёку. До этого она говорила сама, без бумажки. Я кивнул ей — совершенно неуместно, как теперь понимаю, но тогда кивок казался мне универсальным выражением поддержки.

После презентации нам предложили задать вопросы. Сева поднял руку. Потом Илья. Я в это время изучал фотографию прибора на предпоследнем слайде и честно пытался определить его назначение по белому пластиковому корпусу и двум проводам.

— Антон?

— Да?

— Ваш вопрос.

Про стоимость можно спросить почти всегда. Это я усвоил ещё на первом курсе.

— How much does it cost?

Лида молча вернулась на два слайда назад. Цена занимала верхнюю половину экрана и держалась там неприлично долго.

— Thank you, — сказал я.

На последние пятнадцать минут нам раздали листы: написать несколько строк с I wish. Чего хочется сейчас, что хотелось бы изменить. Рифмовать разрешалось, но не требовалось.

— А если я хочу, чтобы закончилась пара? — спросил Кирилл.

— У этого желания хорошие перспективы. Пишите по-английски.

Я сочинил две строчки про учебник, который следовало открыть вместо роликов в интернете. Рифма не находилась, и я стал смотреть в окно. Там человек в оранжевом жилете набивал листьями прозрачный мешок, придерживая его коленом. Ветер вырвал у него целую горсть и разметал по дорожке веером. Человек переждал порыв, разогнул спину и снова пошёл собирать.

Я снял восемь секунд через стекло, упирая телефон в раму, чтобы картинку не трясло.

* * *

Лиду я догнал у лестницы, на втором пролёте, где всегда пахнет мокрыми куртками.

— Слушай, мне нужен твой голос.

Она не остановилась.

— Для фильма, — добавил я, перескакивая через ступеньку. — Три минуты. Там всего страница.

До воскресенья нужно было отправить работу на университетский показ. Я собирался закончить к пятнице: приятно иметь в запасе два дня, ещё ничего при этом не сделав.

Героем был Семён Петрович, ночной дежурный в старом корпусе. Я снимал его на прошлой неделе и привёз оттуда полчаса материала: потрескавшиеся руки, связка ключей на гвозде, чай в банке, коридор без единого человека. Название тоже уже придумал — «Пока мы спим».

Лида читала так, что даже инструкция по перезагрузке маршрутизатора в её исполнении звучала как поэма. Мы однажды записывали её для задания, и я потом переслушивал файл дважды.

— Сегодня не могу, — сказала она.

— А завтра?

— Антон, нет.

— Ты даже не спросила, о чём фильм.

Она обернулась на повороте лестницы, придерживая папку локтем.

— А о чём я сейчас рассказывала?

Я посмотрел на эту папку так внимательно, будто ответ мог быть написан на обложке.

— Там про прибор…

— Да. Там про прибор.

Она пошла вниз, не ускоряясь и не оглядываясь. Я остался на площадке, держась за холодные перила. Если бы она попросила меня что-нибудь снять, я бы согласился. Наверное. Смотря когда.

В столовой Денис слушал меня, отламывая пирожок по краям и складывая корочки на салфетку.

— Я не над ней смеялся. Там кот был.

— Скажи ей.

— Она не отвечает.

— Ты уже написал?

Я достал телефон.

Объяснение получилось длинное, на три сообщения. Я подробно указал, что улыбался видео и что к её английскому это не имело никакого отношения. Перечитал. Выходило, что я предлагаю ей обрадоваться: никто не смеялся, просто никто не слушал.

Денис доел, смёл крошки в ладонь. Я убрал телефон, не отправив сообщение.

* * *

Вечером фильм собрался почти сам.

Семён Петрович сидел под настольной лампой, половина лица в тени, и тень лежала ровно по переносице. Из окна струился утренний свет; в стекле отражалась моя камера, но этот край удалось обрезать. Под его долгий взгляд я наложил несколько глухих фортепианных нот, с большими паузами. Потом шли коридор, ключи, дрожащая от шагов поверхность чая.

Мой голос за кадром спрашивал:

— Вы не чувствуете, что проходите мимо чего-то важного?

Он смотрел в окно.

Я отправил черновик Денису и дважды пересмотрел финал. Через восемнадцать минут пришло: «А что он ответил?»

«Когда?»

«Про важное».

На исходной записи я кашлял, двигал камеру и просил Семёна Петровича чуть повернуть голову. Он говорил всё это время, спокойно, себе под нос. Я надел наушники и отмотал назад.

— Вон двадцать первый пошёл. Его раньше пустили, хорошо. Жена в прошлый четверг мёрзла, пока меня ждала. Сегодня сказал ей: не ходи. А она всё равно придёт.

— Вы каждое утро вместе домой?

— По четвергам в бассейн. Мне тут нормально, утром свободен. Днём такую работу ещё поищи.

— В бассейн?

— Она плавает, я пока за бортик держусь. Но уже лучше.

— Давайте ещё раз, только смотрите на меня.

Вот здесь он и посмотрел. В черновике под этот взгляд вступала музыка, и получалось очень хорошо.

Я переключался между двумя окнами. В одном человек ждал жену. В другом проживал жизнь, всеми забытый. Второй вариант был выразительнее. Он уже был почти готов.

Можно было заменить только вопрос. Или убрать мой голос вовсе: пусть зритель сам решит, о чём думает дежурный в пустом коридоре. Я попробовал, прослушал дважды. Получилось ещё красивее.

В половине одиннадцатого я сохранил файл, сложил ноутбук в рюкзак и пошёл в старый корпус, застёгиваясь уже на ходу.

* * *

Семён Петрович ужинал гречкой из контейнера. Редкие седые волосы торчали над воротником. Возле лампы стоял пакет мандаринов. Во время съёмки его там не было; сейчас он лежал прямо в кадре моей памяти и мешал всему, что я собирался сказать.

— Опять с камерой?

— Показать принёс.

Он отставил контейнер, вытер руки о бумажное полотенце и развернул стул к экрану. Смотрел внимательно, не перебивал. На последних секундах мне захотелось закрыть ноутбук.

— Красиво, — сказал он.

— Правда?

— Только я тут как перед смертью.

Я посмотрел на банку. Она стояла рядом с лампой, с ложкой внутри.

— Можно по-другому сделать.

— Сделай. Жена увидит — скажет, я на работу жалуюсь.

Он придвинул пакет ко мне через стол.

— Будешь?

Мандарин оказался толстокожим и сухим. Я отрывал кожуру мелкими кусочками, складывал их горкой, а Семён Петрович доедал гречку и рассказывал. Что жена подарила ему кружку, а он её разбил в первую же неделю; банка устойчивее. Что в бассейн они ходят к восьми: в это время мало народу, можно не торопиться. Что инструктор предлагал ему доску, а он отказался. Зачем доска, когда есть бортик?

— Потом посередине дорожки понял зачем, — сказал он. — Теперь никакого бортика.

Я засмеялся и сразу пожалел, что телефон лежит в кармане, а не стоит на штативе.

— Можно снять, как вы утром встречаетесь?

— У жены спроси.

— А у вас?

— У меня уже спросил. В четверг приходи. Только после половины восьмого: до этого смену сдаю.

У двери я чуть не попросил его повторить про доску ещё раз, уже под запись. Даже обернулся. Он стучал вилкой по контейнеру, сгоняя гречку в угол.

— До четверга, — сказал я.

* * *

В среду я написал Лиде: «Я смотрел видео во время твоей презентации. Поэтому и улыбался. Прости».

Она ответила через час: «Я подумала, тебе смешно, как я говорю».

Я начал набирать, что у неё хороший английский, остановился, стёр набранное и написал: «Понимаю. Мне жаль».

В четверг жена Семёна Петровича приехала в зелёной шапке, с двумя булочками в прозрачном пакете. Снимать разрешила сразу, махнув рукой, хотя тут же сердито спросила мужа, почему он не предупредил её про шапку.

— Ты говорила, она хорошая, — удивился он.

— Для жизни хорошая.

Я шёл перед ними спиной вперёд, нащупывая пятками бордюр, пока она не велела мне смотреть под ноги. Пришлось остановиться и пропустить их к переходу. В кадре остались две спины и пакет, который Семён Петрович принял у неё из рук. Свободной рукой она взяла его под локоть.

В бассейн с камерой не пустили, даже разговаривать не стали. Я сидел в холле на узкой скамейке, пил кофе из автомата и слушал через стеклянную дверь всплески и гулкие, растянутые голоса. Люди искали пропуска, вытряхивали из сумок шапочки, возвращались за тапками. Я записал этот звук на телефон, минуты полторы, потом убрал телефон в карман.

Семён Петрович вышел с мокрыми волосами, зачёсанными назад.

— До середины, — сказал он жене.

— Я видела.

— Сам доплыл.

Она кивнула, улыбаясь, и он наконец взял у неё булочку.

К пятнице я не закончил. В субботу вернулся к первому монтажу, открыл его с опаской. Долго смотрел на освещённую половину лица, на эту идеальную тень по переносице, потом выделил кадр и удалил. На его месте Семён Петрович рассказывал, как испугался отпустить доску, а я за камерой зачем-то спрашивал, сколько в бассейне дорожек. Оставить свой вопрос было стыдно. Без него ответ не склеивался.

Лида прислала презентацию без единого слова. Я отправил ей фильм и спросил, понятен ли кусок с бассейном.

«Понятен. Только он ещё не договорил, а ты уже режешь».

Я сдвинул склейку к концу реплики. Получилось четыре секунды, в течение которых человек дожёвывал булочку перед следующим словом. Я почти физически чувствовал, как зритель в зале тянется к телефону.

Четыре секунды остались.

* * *

На показ пришло двадцать три человека вместе с авторами; я пересчитал дважды, пока гасили свет. Семёну Петровичу поменяли смену, и он не смог прийти.

Показывали поездку в горы. Очень красивые, на рассвете. Я поймал себя на том, что в темноте проверяю, прочла ли Лида последнее сообщение, и сунул телефон поглубже в карман.

Мой фильм теперь назывался «Утренний сеанс». Название предложила Лида в переписке, когда я пожаловался ей, что старое больше не подходит.

В зале засмеялись на шапке. На моём вопросе про дорожки тоже. Четыре секунды с булочкой длились приблизительно месяц. В конце из темноты спросили, почему я не снял бассейн.

— Не пустили, — ответил я.

После показа мы с Лидой шли к трамваю. Она искала перчатки в рюкзаке, перебирая всё на ощупь, а папку на это время отдала мне.

— Посмотрел? — спросила она.

— До седьмого слайда.

— А дальше?

— Не понял, почему датчиков два, если измеряют одно и то же.

Она протянула руку за папкой, не глядя раскрыла её на нужном месте и вытащила лист со схемой.

— Они по-разному измеряют. Я с этого начала.

— Да. Я пропустил.

В трамвае она села у окна, я рядом. На коленях между нами лежала схема, подрагивая вместе с вагоном, и Лида водила по ней пальцем, возвращаясь к месту, которого я не понимал. Потом спросила, что было в том видео.