Czytaj książkę: «Пульс чужого доверия»

Глава 1. Тридцать первое

Лера пришла к бабушке в семь вечера. Бабушкина квартира — на первом этаже дома напротив, через двор. Уже три года Лера каждый раз нажимала на ручку, прежде чем позвонить. Бабушка забыла запереть дверь — только прикрыла. Сегодня — открыто. Запишет потом: «31 декабря. Дверь не заперта».

Мандарины бабушка почистила сама. Лера нашла на кухонном столе три шкурки — тонкие, вывернутые лодочками, — и бабушку, которая сидела в нарядной кофте и смотрела телевизор.

— Я приготовила, — сказала бабушка, не отрываясь от экрана. — К Новому году.

Лера накрыла стол скатертью, поставила оливье. Бабушка оглядела её — цепко, быстро, как раньше, когда проверяла, хорошо ли Лера выгладила школьную форму.

— А шапку где потеряла?

— У меня её нет, бабушка.

— Ну и зря. Ты вон какая, вся на ветру.

Это был хороший знак. Когда бабушка ругала за шапку — значит, бабушка здесь. Лера выдохнула, села рядом, налила чай в две кружки. За окном во дворе дядя Костя — сосед из их подъезда, семидесяти восьми лет, после перелома шейки бедра передвигавшийся на коляске — уже возился с фейерверком. Сорок лет каждый Новый год запускал ракеты во дворе: обещал бабушке, когда они были молодые, и не нарушал обещания даже после смерти жены. Разбирал коробку с ракетами у коляски, бормотал себе под нос. Снег падал крупный, мокрый, лип к подоконнику.

В десять вечера Лера проверила бабушке давление. Сто тридцать на восемьдесят — нормально. Бабушка рассказала, как в восемьдесят шестом году дядя Костя запускал фейерверк, и одна ракета улетела на балкон к соседям сверху. Сосед вылил на дядю Костю таз воды. Бабушка смеялась — тихо, по-стариковски, плечами. Лера записала в телефон: «22:15. Бабушка смеялась. Помнит 1986».

В половине одиннадцатого — ещё раз проверила. Сто тридцать пять. Бабушка смотрела новогодний концерт — кивала экрану, улыбалась, когда пел кто-то молодым голосом. Лера вынесла мусор, поставила тапочки у кровати, положила на тумбочку очищенный мандарин, рядом — корку. Запах цитруса. Якорь, как говорил невролог: не помогает вспомнить, но помогает не пугаться.

В двадцать два сорок бабушка встала.

— Вера, — сказала она. — Вера, помоги мне лечь.

Лера замерла. Кружка в руке, чай ещё тёплый.

— Бабушка, это я. Лера.

Бабушка смотрела сквозь неё — не злобно, не испуганно, а как смотрят на незнакомца, который зашёл не в ту дверь. Лицо знакомое, глаза чужие.

— Вера, — повторила бабушка, и голос дрогнул. — Вера, мне плохо.

Она покачнулась. Лера бросила кружку — чай пролился на скатерть, коричневое пятно расползлось быстро, — и успела подставить руки, поймала бабушку за плечи, усадила на кровать. Бабушка была лёгкая, сухая, горячая. Давление Лера измерила автоматически — тонометр из сумки, привычное движение, три года каждый день. Сто девяносто на сто. Руки затряслись.

— Бабушка, не вставай. Сиди, я вызываю скорую.

Она набрала сто три. Гудки — один, два. Диспетчер ответил. Лера назвала адрес, рассказала о внезапной спутанности и высоком давлении, ответила на вопросы. Голос не дрожал — Лера не позволила ему дрожать. Только когда вызов приняли, она позвонила Вике — подруге, медсестре в городской больнице на Гагарина. Три года назад Лера впервые обратилась к ней за помощью, когда бабушка перепутала таблетки. С тех пор обычно звонила Вике, когда что-то шло не так. Гудки. Три, четыре, пять. Наконец:

— Вика, у бабушки давление сто девяносто на сто. Спутанность. Называет меня чужим именем. Скорую вызвала. Ей нужен невролог, не просто осмотр.

— Ты сказала, что это началось внезапно? Важно, чтобы врачи знали: это не её обычное состояние.

— Сказала. В двадцать два сорок. До этого она разговаривала со мной, всё понимала.

Вика на секунду замолчала, потом сказала коротко:

— Я подъеду. Если станет хуже — сразу снова звони в скорую. И, Лер, не плачь сейчас. Сначала дождёмся помощи.

Вика отключилась.

Бабушка сидела на кровати и плакала — беззвучно, слёзы катились по морщинам, как по старым каналам. «Вера, — шептала она, — Вера, отпусти. Отпусти мою руку». Лера осторожно коснулась её ладони. Бабушка отдёрнула руку, и Лера не стала удерживать.

Скорая приехала через двенадцать минут после вызова. Лера знала, потому что смотрела на часы. Вика успела прийти раньше и осталась с бабушкой, пока Лера вышла встретить бригаду. Двор был заставлен машинами — новогодний вечер, все приехали в гости, припарковались как попало. Из машины вышел фельдшер — невысокий, в тёмной куртке, с сумкой. Оглядел двор, прикинул проход между бамперами. Повернулся к водителю:

— Не проедем. Я пешком. Жди здесь — если потребуется срочно ехать, машина должна быть готова.

Лера побежала к подъезду. Фельдшер шёл следом — быстро, без лишних слов, сумка на плече. Первый этаж, три ступеньки. Лера на ходу назвала бабушкино имя. В квартире фельдшер сразу подошёл к кровати, присел перед бабушкой — так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Широкие мозолистые пальцы легли на запястье — туда, где бьётся пульс. Лера смотрела на его руки. Движения — спокойные, точные, без суеты. Как будто пульс — это единственное, что сейчас имеет значение.

— Нина Павловна, — сказал он, — я Алексей. Мы сейчас с вами поедем. Я буду рядом.

Бабушка не ответила. Но перестала плакать.

Он измерил давление, задал бабушке несколько вопросов, проверил, как она двигает руками. Расспросил Леру о лекарствах и о том, когда началось ухудшение. Потом повернулся к ней: