Czytaj książkę: «Костры на чердаке»

Предыстория. То, что сейчас

В прошлом это казалось гениальным. Чертовски гениальным. С трепетом вспоминаю тот ужас, который вытворил. И ведь тогда я даже не ведал, как это отразится на мне и какой грех я совершил.

Знаете, никак не отразилось. Я счастлив и живу дальше полноценной яркой жизнью, просто стараюсь не вспоминать. Лишь иногда, может быть, кто-то придет во сне, но не более.

Я знаю, мой дом все еще стоит на том же месте, и я уверен, мой дом крепко охраняют существа, которых я создал и поместил на чердак.

МНОГО-МНОГО ЛЕТ НАЗАД

Кусок, вырванный из не далекого будущего

На полу чердака холодно. Чувствую спиной остуженные доски даже через плотный пуховик. Из моего рта выходит пар. Щеки розовые от холода. Приходится генерировать тепло внутри куртки. Напротив стоит моя собственность – кот. Он долго и неподвижно смотрит на мое тело. Также долго, как я лежу. Но не нападает. Мешкает. Глупец даже не подозревает как мало осталось ему жить.

Совсем скоро мой седьмой День Рождения. Я планирую совершить одиннадцать жертвоприношений. Следующие восемь лет своей жизни в этом тихом, злачном месте мне необходимо принести в жертву одиннадцать существ.

Дело в том, что я хочу смастерить несколько вещиц, практически одиннадцать. И чтобы их хоть немного очеловечить, придется раздобыть настоящие души, что даровал Господь Бог.

Даже не боязно. Долго размышлял и сегодня решился наверняка. Первой жертвой будет мой кот Тим. И вот почему.

Первая вещь. Кот

Незадолго до того, как я оказался на чердаке

Кот привел меня туда.

Паршивец изуродовал мои маленькие нежные ладони в кровь. Острые, наверняка полные всякой разнообразной заразы когти впились и прошлись по моим рукам. Негодник даже вцепился ими в грудь, но тут я легко отделался. Неужели спятил? Ополоумел на старость лет?

Сумасшедший!

Сумасшедший!

Сумасшедший!

Подцепил бешенство!

Готов был поддать ему, но кот убежал. Пытался поймать. Злодей улизнул! Ничего, ничего… Вечером вернется, когда захочет есть. И я накормлю его сполна. Будет знать.

Сначала быстренько помыл руки с мылом, а потом облизал все царапины на руках. Нашел ватку, бахнул йода на раны. Зажгло! Аж скривило от мучений. Теперь заживать еще сколько будут… Я даже вспотел немного от шока и боли, которые пережил.

Это ничего, у нас дом небольшой, деревянный, он далеко от меня не убежит, и мне известны все места, где паршивец Тим может спрятаться. Больше всего он любит подполье. Но сейчас оно, слава богу, закрыто, а то нарисовалась бы проблема. Не такая большая, как если бы Тим выбежал на улицу во двор. Там явно он одержал бы победу, ловко бы ускакал от меня по снегу через палисадник.

Признаться, я перекусил конфетами с чаем, и пока что забылась боль. Холодно – нацепил теплую кофту. Она была как на взрослого мальчишку-подростка, ну, это потому что я не маленький, а достаточно круглый и плотный, поэтому ношу большие вещи в столь нежном возрасте. Мама называет меня кабаном. В шутку. Но порой мне кажется, что она не шутит. Она говорит «мой кабанчик» обычно. Мне не очень это нравится.

Немного подергавшись, взгромоздился на кресло в гостиной так, что стянул ногами немного покрывало-чехол, но все поправил и принялся за дело. Ох, какой энтузиазм меня накрывает. Просто бешеный! Тут же я, разложив на подлокотнике все материалы, взял картонку, положил на ногу и начал чертить свое создание. Кривовато вышло, но ничего. Он вышел своеобразный. Вырезал и положил фигуру из картона на белый лоскут. Начал обводить, но понял, что лучше переместиться на стол. Сгреб в кучу все штучки и начал.

Пришлось, конечно, повозиться. Существо вышло небольшое, примерно как кот по размерам. Я вырезал две стороны одинаковые и наспех сшил, оставив дырочку, через которую надо будет набить ватой и какими-нибудь старыми вещами мою игрушку. Но это после, разумеется, а сейчас время перекуса. Мама принесла из кухни, которая была отдельно от нашего дома, большой кусок малинового пирога и чай. Я попросил еще, она покачала головой, но пошла мне навстречу, только попозже, после ужина. Жаль, но придется пойти на это и дождаться.

После плотного перекуса я принялся за дело. Я нашел иглу у мамы и принялся аккуратно шить. Она уже ловила меня за этим делом, но продевать иголку через ткань мне очень нравилось. Я совершенно не дергался во время этого процесса – был напряжен и сосредоточен. И я кое-как закончил! Долговато, конечно…

Я знал, что меня это успокаивает, но тогда еще не понимал, что я шью. Этот процесс был моим ритуалом. Я не придавал Вещи значимости, реально существующей формы и не дал имени.

Теперь существо необходимо набить. Пришлось хорошо пошарить в аптечке и нижнем ящике комода, который для всяких не ясных предметов. Думаю, у каждого в доме такой есть. Именно ящик, где лежат крупные вещи и его достаточно редко просматривают.

В аптечке оставалось немного стерильной ваты, но этого шматка мне мало. В ящике я нашел не большой кусок поролона, который остался от старого дивана. Но и этого было маловато. Я съел еще пару конфет и хорошо подумал. Конфеты помогали яснее соображать. Решение пришло, и я поспешил одеться. Оделся я, конечно, так себе, и если бы мама увидела, то, верно, случился бы скандал, но она была увлечена приготовлением ужина. Я направился в кладовую, где быстренько, пока я не замерз сильно, порылся по ящикам и нашел старого плюшевого медведя. Шустро, даже не задвинув обратно ящик, я поспешил домой в тепло. Канцелярским ножом вспорол живот плюшевому медведю и даже немного насладился процессом. Достал наполнитель и запихал в существо, поместил остатки ваты, затем разрезал поролон на кусочки и засунул в между ватой и наполнителем так, чтобы наощупь моя игрушка оказалась мягкой и приятной.

Мама прокричала мое имя и позвала на ужин. Я прокричал в ответ «сейчас иду!», но это подразумевало под собой не сейчас, а через некоторое время. Необходимо хорошо заштопать вещицу, чтобы не один кусочек поролона не посмел вывалиться из дырочки.

Дело сделано. Я наскоро отужинал, оскорбил своим скоростным режимом маму, конечно же, но ничего, в этот раз она ругалась не сильно. Да и я не слушал уже, если честно, потому что за окном кухни показалась большая Тень. Я выбежал пулей и проскочил в дом, крепко хлопнув дверью, чтобы та закрылась хорошенько.

Солнце вот уже практически село. Пока мама не вернулась из кухни, я успею прибраться и спрятать иглу и нитки. Но не тут-то было! Я уже стягивал сапожки в темной прихожей, потому что было лень включить свет, как вдруг в окне комнаты, которое выходило на двор, вновь мелькнула Тень.

Огромная Тень приближалась, я слышал ее топот, громоздкие шаги. Почувствовал, как дверь должны дернуть. Дверь дернули раз… Я тут же, спотыкаясь, прямо в обуви, подорвался и улетел в свою комнату. Двери дернули со всей силы и открыли. Холодный воздухом повеяло по полу… Я стоял, прижавшись к стене. Двери закрыли смачным хлопком. Затем я не услышал звуков как как-то разувается. Я услышал медленные, тяжелые шаги и увидел краем глаза, как большущая Тень плывет по стене. Я почувствовал как запахло смердом. Тень замерла. Затем я услышал шаги и как захлопнулись двери. Тень ушла.

Черт… Вот так пронесло! Сейчас мне необходимо умыться, почистить зубы и лечь спать, но вся вода на кухне… Придется подождать, пока мамочка принесет воду. Сейчас я разуюсь и лягу спать, надо обувь только отнести. И я понес. О нет! Тень! Вновь большая Тень мелькнула в окне. Сейчас нельзя в прихожую… Нет, я оставлю обувь у комнаты. Теперь я разденусь и лягу спать, ну, и ничего страшного, что один раз зубы не почистил.

Я сбегал за Вещицей, прижал к сердцу и залез под одеяло целиком.

– Сука! Где деньги, мразота? Тварина, дай мне денег! Куда ты все заныкала! – громкий и тяжелый голос усиливался. Двери смачно открылись. Громоздкие и уже быстрые шаги. Я сжался под одеялом. Дверь осталась открытой, повеяло морозцем. Тень включила свет во всем доме и принялась рыскать по шкафам и полкам.

– Где, сука, деньги? – орала Тень.

Внутри меня задрожали все органы, а кровь будто перестала циркулировать от страха. Тень ворвалась в мою комнату, включила свет и, свирепо дыша, принялась обрывать шторы и копаться в шкафу.

Я тихонько выглядывал из-под одеяла. Сглотнул вязкую слюну. Я даже дышать не мог. И тут почувствовал, как на меня кто-то смотрит. Испуганный Тим вылупился на меня как ошалелый. Я тут же подскочил и вместе с одеялом побежал к коту. Кот ждал меня у входной двери. Вдруг вбежала мама, вся заплаканная. Прикрыла двери.

– Выстудил все, Господи. Сыночка, посиди у меня в комнате.

Потом, держась за стену, она прошла в комнату. Кот начал мяукать и подсел к входной двери. Кот смотрел на меня и продолжал кричать.

– Ну что же ты наделала-то, а? – завыла мама. – Зачем? Да зачем же, а?

– Где деньги, сука!

– Да нету у меня! Нету! Зарплаты еще не было!

– Есть! Шлюха! Ты же шлюха!

Тут Тим подошел ко мне и продолжил еще сильнее мяукать. Я вздохнул и резко обулся, нацепил шапку, накинул пуховик и выбежал вместе с котом в сенцы на морозец. Ух, градусов минус двадцать, наверное. Я подхватил фонарик и выбежал во двор.

Тим поскакал за дом. Я за ним следом. На кухню было страшно идти – Тень могла туда вернуться. Я бежал за Тимом, а тот будто соображал по дороге, где укрыться.

Кот вдруг замер на мгновение у строительной лестницы, ведущей на чердак. Я некоторое время подумал. Из дома доносились крики Тени и рыдания мамы. Кот поспешил на лестницу.

– Сука! Иди сюда, сучка драная! Шалава ебучая! Куда пошла, блять?

Тень выскочила из дома.

– Прекращай! Хватит! – рыдала мама.

Тут же я быстро, насколько мог, начал забираться по лестнице, зажав фонарик в зубах. Я открыл дверцу чердака и проник, кот следом, перепрыгнув через меня. Посветив фонариком, я увидел просторное помещение, местами застеленное сеном. Вздохнув, я, запыхавшийся, лег на пол чердака. Кот сидел напротив и испуганно таращил на меня глаза.

Мое тело задергалось, и я зарыдал, испытывая сильнейшую ненависть из-за своей трусости и беспомощности. Я трус и слабак. Я не могу защитить маму. Тень как-то уже вытворяла подобное, но обещала, что больше так не будет. Я ненавижу Тень. Я никак не могу повлиять на нее и обезопасить себя. Могу только убегать и дергаться. А если скажу Тени лишнее слово, то от меня мокрого места не останется.

Я рыдал, смотрел на кота и понимал: единственное, что я могу сделать – молить Бога о том, чтобы Тень умерла.

А пока этого не произошло, мне необходимо защитить себя и маму. Может быть, Боженька никогда не убьет Тень, поэтому придется это сделать мне. Но для начала надо потренироваться. Мне необходимо создать своих защитников. Точно. Да. Мне надо сделать круг, чтобы защитить себя.

Я встал, начал ходить по чердаку и раскладывать соломинки в определенном порядке. Ходил так, пока окончательно не замерз и не успокоил свои нервы. Затем прилег.

На полу чердака холодно. Чувствую спиной остуженные доски даже через плотный пуховик. Из моего рта выходит пар. Щеки розовые от холода. Приходится генерировать тепло внутри куртки. Напротив стоит моя собственность – кот. Он долго и неподвижно смотрит на мое тело. Также долго, как я лежу. Но не нападает. Мешкает. Глупец даже не подозревает как мало осталось ему жить.

Совсем скоро мой седьмой День Рождения. Я планирую совершить одиннадцать жертвоприношений. Следующие восемь лет своей жизни в этом тихом, злачном месте мне необходимо принести в жертву одиннадцать существ.

Именно одиннадцать! Это число разъедало мои мысли. Надо было одиннадцать и все!

Мне мало одной вещицы. Мне необходимо теперь смастерить одиннадцать. И чтобы их хоть немного очеловечить, придется раздобыть настоящие души, что даровал Господь Бог.

Даже не боязно. Долго размышлял и сегодня решился наверняка. Первой жертвой будет мой кот Тим… Мне теперь так больно шить будет. Надо наказать мерзавца. Он! Достоин! Наказания! Как же я зол на Тима… Зол! Очень зол… Действие конфет прошло, кажется. Мои нежные ладони саднят.

Мой кот так просто от меня не уйдет, ему не избежать наказания за проступок…

– Сыночка, ты где? – раздался голос мамы.

Тут же я медленно выглянул из-за двери чердака и встретил маму, которая ходила и искала меня по двору. Мы встретились, она принесла мне конфету и таз с водой и зубной щеткой, я справился, и она уложила меня спать, ничего не объяснив.

Вторая вещь. Хомяк

Уже несколько дней как кот исчез. Странно! Почувствовал или что? Меня испугался? Ну, точно. Бог с ним, еще доберусь. Обычно Тим спал в моих ногах. Придет еще.

Сегодня я проснулся в одиннадцать часов, мама оставила на печи под полотенцем плотный завтрак, состоящий из наваристой овсяной каши на коровьем молоке с домашним сливочным маслом, также два бутерброда из домашнего пшеничного хлеба, на котором блестел хороший слой ароматного майонеза и кусочек поджаренной вареной колбасы. Также к завтраку прилагался большой стакан сладкого какао. И таблетки, конечно же. Еще мама оставила записку, что вернется с работы как обычно в шесть вечера на автобусе, также под вторым полотенцем грелся мой обед, а ужин мама успеет приехать и приготовить.

С любопытством я заглянул под полотенце, где стоял обед и сладостно улыбнулся. Мама приготовила жареную картошку с салом, так как знала, что я не любитель супов. К картошке прилагалась миска овощного салата, заправленного майонезом. И, конечно же, стакан какао и кусочек творожного пирога! Я облизнулся, хотел было съесть сейчас, но осознал, что уже наелся неплохо и потом я просто умру с голоду, если слопаю все сейчас.

После завтрака я поставил грязные тарелки под полотенцем и пошел заниматься своей обязанностью. Она заключалась в очистки клетки моего любимого и драгоценного хомяка Вениамина! Как же я люблю его! Люблю больше всех на свете! А вот клетку убирать не люблю… Чем быстрее, тем лучшее. На время переместил Вениамина в специальную коробочку с высокими стенками, что он не убежал, а сам быстренько оделся и побежал высыпать наполнитель для клетки в специальную яму за баней. Когда я возвращался домой, то с ужасом осознал, что забыл закрыть двери.

Двери необходимо максимально жестко захлопывать, вот со всей силы, чтобы наверняка. А я забыл… Тут же их закрыл и обернулся. Тим!

Мой кот Тим, худой и облезлый, но очень довольный, вышел из моей комнаты. Я сразу заподозрил что-то не то, ведь в надежной коробке на столе находилась моя любовь Вениамин. Я бросился пулей в комнату, сжираемый страхом, который будто крошил мои кости и подливал масла в горящую кровь.

Коробка опрокинута. Бездыханное пушистое тельце лежит на столе.

Слезы градом покатились по моим пухлым щекам, я завыл как волк, упал на стул и дрожащим пальцем потрогал Вениамина. Он был еще теплым. Я громко шмыгал носам и в слезах кричал. Я встал, начал пинать стул и стены, сходил на кухню, глотнул воды, потом вернулся и продолжил, смотря на Вениамина, горько лить слезы.

– Тим! Паршивец! Я тебя убью! – закричал я.

Я выскочил в сенцы, накинув наспех куртку и даже не зашнуровав ботинки. Тим сидел на крыльце и лизал лапу. Вдруг он почувствовал хлопок двери, обернулся и, увидев мое разгневанное лицо, удрал в огород. Я со всей злостью закричал, даже запищал его имя.

– Ти-и-и-и-им! Ти-и-и-и-и-и-и-им!

Я бросился следом. Кот остановился посреди огорода, обернулся. Наверное, думал, что я не полезу в толщу снега, но я бросился за котом. Тим напрягся и поскакал к колючей проволоке, за который вырисовывался бесконечный Белый лес. Он остановился у края, все еще надеясь, что я оставил его. Но мои ноги упорно шли за котом в надежде отомстить. Кот удрал. Я дополз до проволоки и повалился в снег, истерично рыдая. Он… Я… Как… Я ненавидел Тима. Я пообещал себе отомстить. Я пообещал себе прикончить мерзавца! Отомстить за друга!

Вернувшись в дом, я какое-то время боялся заходить в комнату. Я выпил обеденный какао, поиграл с пистолетом, затем полистал энциклопедию про мифических существ, поспал в комнате моей мамы и… кое-кого.

Я вздрогнул, когда послышались громоздкие шаги в сенцах. Двери тяжело открылись, повеяло морозом. Я почувствовал зловонный запах бензина, солярки и алкоголя. Два тяжелых шага. Я замер. Тень остановилась.

– Эй, малой.

Я молчал.

– Малой, че ты носишься?

Тень показала себя наполовину. Свет падал на часть грубого сморщенного лица и широкое плечо в телогрейке.

– Тим… Там… – я показал на комнату.

Тень нахмурилась и, не разуваясь, прямо по ковру прошла в мою комнату большими тяжелыми шагами.

– Еп ты же, вот скот, – заговорила Тень. – Это кошак его?

– Да, – я медленно подошел и встал в проходе комнаты.

– Вот сука. Я увижу – вспорю его. А этого… Сейчас… Ты это, найди че-нить. Коробку там, хер знает, че-то такое… Положи туда мышу и выходи, – сказала Тень и тяжелыми шагами ушла на улицу, хлопнув дверьми.

Я, весь мокрый от нервов, принялся искать коробочку. И еще окошко приоткрыл, чтобы запах соляры поскорее выветрился. Слез уже не было, лишь план действий, который надиктовала Тень. Я послушался. Я не знал, что мне делать.

Уложив Вениамина в коробочку из-под старого телефона, которую я нашел в ящике для бесполезных вещей, я обулся, оделся и вышел на улицу. Тень копошилась у сарая, там у нее был свой угол – специальный настил с инструментами, электрической шлифовальной машиной и разными железками. Рядом с настилом находилась дверь в кладовую, куда мне был проход воспрещен. На кладовой висел замок, ключ был только у Тени.

– Малой, иди сюда. Во, – произнесла Тень, держа сигарету в зубах и вручая мне самый настоящий православный могильный крест размером с книгу. Три гнилые деревяшки от старого подрамника, два маленьких гвоздика. – Пойдем.

Я тяжело вздохнул и вновь послушался Тень. Он взял лопату и пошел на конец огорода, минуя уличный туалет и припорошенную снегом кучу жухлой травы. Мы дошли до столба на углу, который натягивал колючую проволоку, как другие столбы по краю огорода. Тень вколола лопату в мерзлую землю, раз, два. Земля поддалась.

– Поклади, – сказала Тень. – Клади гроб в могилу.

Я подошел и медленно положил Веню в ямку. У меня дыхание сперло, я всплакнул. Мы немного так постояли. Я ревел. Затем Тень засыпала землей могилу, поправила лопатой и забрала из моих дрожащих рук крест, воткнув его в землю. Я ревел. Тень ушла, оставляя меня наедине с моим горем, напротив могила Вениамина. Я сбивчиво дышал и шмыгал носом, затем очень сильно замерз и поспешил домой.

Тогда я пообещал, что буду каждый Божий день навещать Вениамина.

На следующее утро так и поступил. Пока мама была на работе, я аккуратно отломил один цветок фиалки и поспешил к другу на конец огорода. Вновь постоял, погрустил и положил ему цветочек у крестика.

– Мне жаль, Вениамин, и прости меня. Я любил тебя и буду любить. Мне очень-очень сильно будет не хватать тебя… Ты мой ангел, – говорил я и вновь ревел, утирая горькие слезы рукавом.

И на следующий день я пошел на могилу к Вениамину. Вновь оторвал мамин цветочек из горшка. Она так любит свои фиалки, будет ругаться, если увидит.

На четвертый день не удалось пойти, мама повезла меня утром к какому-то врачу, мне стучали молотком по коленкам и просили следить за пальцем. Слушали этой штукой с ушами сердце и спину.

Я болтался в коридоре, пока доктор разговаривал с мамой. Мне выписали новые таблетки. Потом мы еще гуляли по городу и ждали вечера, чтобы уехать в свою деревню на автобусе. Приехали очень поздно, я не успел сходить к Вениамину, покушал и лег спать. Мамы долго не было в доме. Я не знаю, где она была.

На пятый день тоже были дела, мама повела меня на мероприятие в Дом Культуры, а вечером, когда мы вернулись… Когда мы вошли во двор, то я вздрогнул от увиденного. Вся наша посуда, вся мебель из летней кухни, дрова валялись на земле во дворе.

Мы зашли в сенце и включили свет.

– Иди в дом, – сказала мамочка строго. Но я не успел. Громоздкими и быстрыми шагами Тень вышла из дома. Даже нет. Вылетела. Тень была без кофты, с голой грудью. Она яростно смотрела на меня и мать, как бык на красную тряпку. В руке Тень крепко сжимала нож.

Вжавшись в угол, я наблюдал за происходящим.

Я не мог никуда уйти. Тень и мама были в проходе. Я не мог закричать, горло перехватило. Даже позвонить не мог, телефон был стационарный и дома. Я никак не мог помешать Тени – слишком мал. Он бы пришиб меня одним взмахом руки.

– Где ключи от машины, сука?! Шлюха! Где, ****ь, ключи от машины?! – заорала во все горло Тень, прижав маму к другому углу и нависнув над ней с ножом. – Где?

– Нет… Ты пьяный… Нет…

– Сука! Живо отвечай!

– Я не дам тебе ключи. Ты пьяный, – напугано лепетала мама.

– Сука! – Тень рывком всадила нож в сантиметре от лица мамы и схватила ее своей лапищей за горло. – Дай мне ключи, шлюха! Проститутка, ****ь, где ты шлялась? Сука!

– Нет… – до последнего сопротивлялась мама. Тень не отпускала ее горло.

– Мразота блядская, где ключи?! Дай мне ключи, сучка!

– Та-м… Под подушкой… – прошипела мама. Тень отпустила ее, зашла в дом, забрала ключи и вылетела, оставив все нараспашку.

Затем вдруг о мою ногу начало что-то тереться. Ах, это паршивец Тим. Он напугано смотрел на меня.

Тим, Тень чуть не убила маму. И я ничего не смог сделать.

Мама тогда заревела, я вместе с ней. Мне было больно и грустно, и ненависть к Тени зрела в моем сердце. Вскоре мы услышали, как загудел двигатель машины. Громко отворились ворота. Машина выехала и стремительно уехала в неизвестном направлении. Мы зашли в дом. Мамочка принесла мне булочку с чаем и велела посидеть в своей комнате, а пока она справится с ужином.

Тим очень осторожно подошел и начал смотреть на меня душераздирающим взглядом. Он будто раскаивался в содеянном и жалел меня. Кот будто знал, что я собираюсь его прикончить. Будто он чувствовал и поэтому принес в жертву Вениамина. Вместо себя. Но так в системе жертвоприношений не работает! Однако… Я решил дать шанс Тиму. Он еще в силах мне послужить.

Меня осенило.

Я не послушался маму. Быстренько оделся, взял лопату и побежал на могилу Вениамина. Мне нужен был друг. Мой друг.

– Пожалуйста, прошу, – плакал я, колупая лопатой мерзлую землю. Она еле-еле поддавалась мне. Я добрался. Подхватил гробик и побежал домой. Но в сенцах остановился. Трупик быстро растает и все насмарку пойдет. И я кое-что задумал.

На какое-то время я оставил Вениамина в кладовке, а сам вернулся домой и принялся за свои любимые энциклопедии. Одна мне нравилась больше всех – про Древний Египет. Там рассказывали про интересный процесс захоронения – мумификацию. Я нашел эту статью и принялся перечитывать. Так-так… Очень много ингредиентов… Тело необходимо выдержать в специальном растворе семьдесят дней… М… Мучительно. Потом я кое-что вспомнил и нашел книгу по кулинарии, еще бабушкину. Там была статья… Про мясо… Да, как высушить мясо. Так… Тонко нарезать и положить в духовку… Ну уж нет! Я Вениамина резать не намерен. Так… И с духовкой возиться долго.

Я крепко задумался. Потом мама принесла отварной картофель с селедкой и огурцом. И чай с конфетами. Я принялся уплетать в обе щеки долгожданный ужин. А пока я занимался, мама принесла с улицы замерзшее постиранное белье и развесила на проволоке над печью. Хм.

Вот же оно!

Пока мама ходила относить тарелки, я поикал в ящике для всех в мире вещей нитки. Сбегал в кладовку, взял Вениамина и привязал к его тельцу нитку. Оставил так. Ночью, когда мама закрыла ворота и уложила меня, напоив таблетками, и сама улеглась спать, я осторожно прокрался в кладовку, взял свое тельце и повесил за нитку над печью. Улегся спать.

Утром мама спрашивала меня, что за странный запах, но я пожал плечами. Вениамин, правда, пах не очень. Поэтому я решил переложить его в золу. Открыл поддувало перчаткой и разгреб золу кочергой и поместил туда тело хомяка. Вечером достану, проверю. А пока я принялся за шитье второй вещи.

Моя первая вещь должна была напитаться духом кота, но паршивец сбежал. Поэтому первому тотему будет присвоена душа Вениамина. Кот принес в жертву его, спас себя. Смерть Вениамина не была напрасной. Я знал. Поэтому я принялся за иголку с ниткой. Я еще не знала, какой душой наполнится второй тотем. Но я почувствую. Обязательно.

Пока за окном не загудел двигатель. Вернулась Тень. Я спрятался под стол, прихватив с собой вещи для шитья и разложил перед собой на какое-то время. Игла лежала не очень ровно, я поправил ее. И будущая вторая вещь должна лежать не горизонтально, а вертикально, ближе к выходу, иначе мама умрет. Мама не умрет, нет, нет, нет. Тьфу, тьфу, тьфу через левое плечо и постучать три раза. Фух, не сбудется.

Прислушался. Хлопнули ворота, затем громыхнули двери гаража. Тень грохнула дверью летней кухни и затихла. Тень легла спать, я был в этом уверен. Теперь в моем доме настал тихий час. Прекрасное время для обеда, а то я перенервничал. Итак, что же оставила мама? На печке под полотенцем стояла картошечка с кетчупом, фаршированные блинчики с грибами, а также вишневый кисель с двумя шоколадными вафлями. Я подкрепился, убрал посуду под полотенце. И вспомнил!

Я открыл заслонку, оторвал от веника толстую соломину и принялся копошиться в золе, чтобы раскопать Вениамина. Я уперся во что-то мягкое и склизкое. Скривившись, раздобыл резиновые перчатки в ящике для всех вещей и достал с их помощью тельце моего друга. Он пах золой и сыростью. И был очень мягкий. Я нашел картинку и положил на нее Вениамина.

– Дела, – вздохнул я. – Что же делать мне с тобой, Веня, как тебя высушить?

Оставался один путь – духовой шкаф. В книге по кулинарии было сказано: чтобы высушить мясо необходимо разогреть духовку до сорока градусов и положить на два часа туда мясцо. Эх, знал бы я еще как эту духовку включать.

Духовка пряталась на нижней полке, я открыл ее, нашел вилку, но она была слишком короткой, а духовка слишком большой и тяжелой для меня. Я достал удлинитель из-под телевизора и протянул его от ближайшей розетки к духовке. Удалось! Подключилась! Только вот… Вентиль был выкручен на один и сорок градусов. Наверное, это оно. Как раз то, что мне нужно!

Подождал пока она нагреется. Достал противень, нашел пищевую фольгу и водрузил туда Вениамина. Сел напротив духовки и стал ждать. И засек время, конечно же. Необходимо два часа.

Снял пока что перчатки и пошел вздремнуть…

***

Я проснулся от странного запаха дыма. Поморщил нос и подскочил! Господи, сколько я спал?! Вениамин! Мама меня убьет. Я поспешил на кухню, тут же открыл окно. Затем выдернул из розетки вилку.

– Божечки, – я заплакал и затрясся от нервов. Подергался немного. – Ладненько. Я открыл все окна и дверь в доме. Мама так делала, когда случайно прокараулила пирожки. Эх… Я на свой страх и риск открыл духовку, помог перчаткой и увидел Вениамина. Точнее то, что осталось от него.

Мой дружочек превратился в черный сморщенный уголек. Я подышал и опять всплакнул. Как же так? Ну как же так, а?

Я скинул перчатки и пошел в мамину комнату, залез под кровать и принялся рыться в грязном белье – у нее там был тайник с моими конфетами. Нашел, съел парочку, потом еще. Нет, так дело не пойдет. Надо бы разобраться с проблемами, которые я сотворил.

Сбегал в комнату за первой вещью, немного распорол ее ножницами, потом достал Вениамина и засунул его во внутрь вещи. Ой, Горячий! Быстренько заштопав вещь, я вынес ее в сенца, чтобы мое творение остыло. А пока Вениамин охлаждался и первая вещь наполнялась его душой, я ходил по дому, пшикал освежителем воздуха и ждал, когда сквозняк унесет всю гарь.

Мне удалось, правда, пришлось померзнуть.

Вечером, когда мама вернулась, она ничего не заподозрила, какой же я молодец! Она накормила меня ужином, дала таблетки, которые я запил теплым коровьим молоком и ушла в летнюю кухню, туда, где живет Тень.

Стоило ей закрыть двери, я быстренько оделся тепло, взял фонарик и осторожно вышел в сенца, чтобы забрать вещь. Отлично! Она полностью охладела и уголек превратился в холодную ледышку.

– Тварь! Сука! Проститутка! – орала Тень.

– Где ты был, козел такой? Вот я умру, на кого ребенок останется? – верещала мама.

Я вздрогнул и поспешил обойти дом, чтобы по лестнице забраться на чердак. Отворив дверцу, я проник в свое тайное логово и посветил фонарем. В углу мелькнули желтые глаза. Мамочки!

Ах, это Тим! Ух. Проконтролировать все решил мерзавец.

Мама говорила, что не надо больше лазать на чердак, ведь тут могут быть мыши, но я не слушал ее и мышей тут не видел, честно говоря.

Чердак стал моим тайным ритуальным местом.

И именно здесь в определенном порядке я разложу одиннадцать вещиц. Они будут моей защитой.

Третья вещь. Пёс

Вот и зимушка прошла. Сосульки загремели. Мы с котом завороженно наблюдали за капающей водой. А еще я кашлял и горло болело. Я частенько болел по весне, и мамочка не выпускала меня из дома в такие дни. Тем более совсем скоро мой седьмой День Рождения, и я скоро пойду в первый класс. Болеть в такой день нельзя. Мне в голову пришли мысли о конфетах, переглянулся с котом и пошел порыться в мамином шкафу, но, увы, конфет не обнаружил. Я знал все ее тайники и всегда находил новые. Эх… Топ-топ-топ. Грох!

– Э-к-кх! Ух! А-а-а-а-п-ч-х!

Звуки раздались за дверью. Кот испуганно посмотрел на меня и бросился вон под кровать. Я замер и сжался, чувствуя ножками холодный сквозняк. Дверь открылась и повеяло запахом перегара с солярой.

– Малой, э! Держи! – Тень, замерзшая и раскрасневшаяся, стояла в прихожей и протягивала мне целлофановый пакет из магазина, наполненный фруктами и конфетами с вафлями. Я замер.

– Ну, бери, э! – повторила Тень. – Я метелки сдал.

Я боязно встал и забрал тяжелый пакет.

– Мамке оставь хоть, все не ешь, – шмыгнула носом Тень.

– Спасибо, пап, – буркнул я.

– Ага. Давай. Мамка когда придет?

– В шесть.

– Ясно. Кхм! – сказала Тень, прокашлялась и вышла.

Еще долго я не решался лезть в пакет. Оставил его на табуреточке у прихожей. Мне хотелось конфет. Но не этих. Эти страшно есть. Тень, конечно, их не отравил, они были магазинские. Но… В прошлый раз, когда Тень принесла большой пакет со вкусностями, мама закатила скандал и пошла все сдавать обратно в магазин. Поэтому я ничего не трогал. Мама ругаться будет.

И я оказался прав. Вечером мама вернулась, и, пока я пил чай с булочками, которые принесла она, я слышал, как она кричала на Тень. Весь двор слышал. Кажется, вся улица. Я попил чаек, взял Тима в охапку и забрался под стол. Закрыл глаза и принялся водить глазными яблоками в стороны. Три раза вправо и влево, потом сбился и начал заново. Потом вверх и вниз. Затем вздохнул четыре раза и сжал Тима шесть раз.

Мама умрет.

Тень убьет маму.

Тень может.

Мамочка, пожалуйста, только бы ты была жива. Только бы Тень не убила тебя.

Замолчала. Что это? Мне страшно. Почему мамочка замолчала?

Неужели Тень убил ее? Взял мамочку за волосы и уронил крепко о железный угол печи несколько раз. Теперь она лежит в крови, а он дальше лег спать. Боже. Нет, нет, нет.

Три раза через правое плечо тьфу, тьфу, тьфу. И постучать по деревяшке три раза.

Все хорошо. Мамочка будет жива. А что я буду делать, если она умрет? Куда я денусь? Кому звонить? Кого звать на помощь?

Я в детдом, да? Или меня оставят с папой. Где хуже? В детдоме или с отцом? Не знаю. Так. Или меня тетя из города заберет к себе? Или дядя на Сахалин увезет? Куда же я денусь… Но ведь папу посадят в тюрьму, если узнают, что это он убил. Я точно в детдом попаду. А если он расскажет всем, что мама просто уехала и закапает ее тихонько?

Мамочка, пожалуйста, не умирай. Я заревел и задергался. Мамочка, не умирай!

– Сына, – произнесла мама, заходя в дом. – Я покушать принесла. Иди сюда, руки тебе помоем.

Хух, мамочка жива. Вытерев слезы, я поскакал ужинать. Тем временем мама принялась за пакет.

– Господи! Ну и что он тут накупил? Апельсинов, ананаса два, яблок взял, колбаса какая-то дорогущая! Господи! Ну… Е… Куда нам это? А это? Сыр Пармезан! Ну артист! Ну дает! Дрова заканчиваются, а он накупил всякого дерьма. Ну так заработал ты, нет бы жене сразу принести деньги, так он сразу пропивать все и всячину всякую покупать! Господи!

– Мамочка, а ты будешь возвращать это в магазин? – спросил я, пережевывая куриную котлету «ёлочка».

– Да куда? Он же в городе брал. Куда… Есть теперь будем все. Ну, на День Рождения тебе. У тебя же праздник через два дня.

– М, хорошо.

– Пойду в холодильник уберу. Ну артист! Хоть бы тортик взял! А он ананасы и апельсины… О, Господи… Ну что за человек?

Мамочка ушла.

– Тим, ну чего тебе?

Кот подошел и начал жалобно смотреть в душу. Я понял, что он хочет и откусил немного от котлетки, дал ему.

На следующий день мне полегчало. Мамочка с вечера готовила салаты на следующий день, а еще она сбегала за тортиком в магазин вечером. Красота! Я уже размечтался о салате Мимоза, но он был строго на завтра. Эх… Моя сайра с яйцом и майонезом, эх… Ну ничего, я дождусь. Сколько слюнок уже вытекло!

В мой День Рождения утром мамочка принесла мне большую коробку с красивейшим самосвалом! А потом зашла Тень, трезвая и умытая, он вручил мне целых пятьсот рублей и шоколадку! Я офигел! И поблагодарил их.

Празднование моего седьмого дня было запланировано на вечер. Обещали приехать родственники из города с моей племянницей, а еще мама позвала соседскую девочку, которая была меня на два года младше. Ее звали Олеся, и у нее что-то не так было с речью и головой. Так мама говорила. Но Олеся была хорошая. Я с ней иногда здоровался. Правда, она из многодетной семьи, где все родители алкоголики. Но моя мама иногда, когда топила баню, звала их к нам мыться.

Я радостно играл с новым самосвалом. Потом мне позвонили родственники с Сахалина на мамин телефон, поздравили, потом еще тетя звонила и поздравляла.

Тим мурчал. Однако я заскучал к полудню и решился пойти прогуляться. Тепло оделся, обулся, позвал с собой Тима, но тот не пошел.

Настроение прекрасное! Погулял вокруг дома, полазал в сенцах летней кухни и посидел на лавочке у бани. И даже посмотрел, как с соседские коты делят территорию на крыше, шипя друг на друга. Как жаль, что Тим остался дома и пропускает зрелищный бой!

Ну и крыша у соседей! Я бы забрался и сделал там шалаш. Я бы там вообще много чего сделал! М-да! А это кто?.. Вот! Один из братьев Олеси залез на крышу и начал таскать какие-то мешки с чердака. То ли Миша, то ли Гриша, то ли Дима… У нее столько этих братьев было! И все на одно лицо.

Мама говорит, что мне с ними нельзя общаться, иначе нахватаюсь вредных привычек.

Ой, и солнышко. Как приятно нежиться под солнышком. Хм. Но у меня ведь есть своя крыша.

И чердак.

Я давненько не был на чердаке. Совсем забыл про него. Хм… Ой, надо бы проверить свою вещицу! Точно! Надо залезть, проверить вторую вещь и сбегать на могилку Вениамина. Мой друг, прости, что я забыл о тебе.

Подбежав к заборчику, я кое-что вспомнил. В начале весны Тень переставила будку с нашим добрым старым другом Мухтаром как раз под чердак. Потому что старое место он изрядно истоптал.

Мухтар был помесью овчарки и лайки. И, к сожалению, он не очень любил меня. Часто лаял, стоило пройти мимо. Ни с того, ни с сего лаял. Я пытался подружиться с Мухтаром, но пес меня не принимал.

Теперь Мухтар спал. Я боялся приближаться к нему, так как пес мог выскочить. Но, если обойти по краю, то, даже когда Мухтар лаял, цепь его сдерживала, и он не доставал до меня.

И я решился.

Осторожно ступил на территорию Мухтара. Шаг за шагом приближался к лестнице, ведущей на чердак.

В будке что-то зашевелилось. Я замер. Так. Либо на лестницу, либо резко бежать.

В это самое мгновение Мухтар пулей выскочил из будки и посмотрел на меня бешеными глазами. Залаял, оскалив зубы.

– Ааааааа! – заверещал я и отбежал.

Тень выскочила из гаража и смотрела на срывающегося с цепи Мухтара.

– А ну тихо, Муха! – заорала Тень. – Муха!

Собаке хоть бы что. Он продолжал бешено лаять на меня.

Моментально, озверев не хуже собаки, Тень подхватила полено из дровника и набросилась на пса. Вдарила на морде.

Пес заскулил, заплакал.

Я замер.

– А ну, сука! – заорала Тень и еще раз вдарила псу поленом.

– Папа, не-е-ет! – заорал я во всю глотку.

Залаяли соседские собаки.

– Папа! Папа! Не надо, папа! Стой, пожалуйста! – ревел я и кричал как бешеный.

Соседские собаки разрывались.

Мама выбежала из летней кухни в то же мгновение. Растерянная и испуганная, она закричала.

– Сашка! Нет! Сашка, стой!

Не было сил моих терпеть и смотреть, как он убивает нашу собаку. Я подошел и начал кричать прямо под Тенью, тормоша его за брюки.

– Папа! Остановись! Па-а-а-а, – не смог я выговорить последнее слово из-за спазма в горле и слез. Он рывком отбросил меня в сторону. Я ревел.

Мама взяла таз и начала бить отца по спине.

– Сашка! Сашка!

– О, кума, чего вы тут? Кум, ты че! – через забор показался сосед. Он подбежал к нам и помог оттащить отца от полуживой собаки.

– Сань, ты че, епт, беса попутал? Э?

Я дрожал и дергался. Не мог выговорить и слова. Дергался и мычал. Мычал и дергался.

Мамочка обняла меня.

Это не по-настоящему же? Это я все придумал?

Мухтар лежал. У него шла кровь из головы. Из рта. Из того, что осталось от морды… Мамочка тут же накрыла собаку какой-то тряпкой и подняла меня с земли. Я стоял у дровника и дергался, хрипел от слез и соплей.

– Давай водички выпей, сыночек, вот, – мама принесла мне кружку с водой и пошла в сарай за телегой.

– Ма-ма… Па… К-к-как… – не мог я собрать слова из букв.

В тот день я подхватил заразу, которая будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь – заикание.

– П-п-п… – пытался выговорить я, но не выходило.

Мамочка вытащила из сарая телегу и какую-то старую клеенку нашла в сенцах. Затем вернулась с соседом.

– Валерка, он живой? – спросила устало мама.

Сосед присел и поднес руку к носу пса.

– Дышит вродь.

Мама вздохнула.

– Надо его это… – сказал сосед. – О, сейчас.

Сосед сходил за кирпичом к отцу в гараж. Потом мама сказала мне отвернуться.

Хрусть.

– Господи, прости нас за наши грехи. Валерка, давай грузи его.

Сосед и мама погрузили тело Мухтара на клеенку и затащили тушу в телегу. Мама сходила за какой-то тряпкой и накрыла сверху пса. Сосед ушел, а мы с мамой пошли в лес на деревенскую свалку.

– Прости нас, Муха, – прошептала мама, положила руку на ткань, под которой была собака. Ее глаза вновь налились слезами. – Прости. Ты не заслужил. Прости, Бога ради.

И я приложил ладонь к ткани. Всплакнул.

Мама закрыла глаза и наклонила телегу. Туша собаки полетела в глубокую яму из старого мусора, который свозили сюда со всей деревни. Мама вздохнула, встряхнула головой, и мы отправились домой.

– Гости через час приезжают уже, давай это, умывайся, переодевайся и будем кушать, – сказала мама, когда мы зашли в дом.

Этим вечером я сидел, весь намытый и в новом свитере от тети, за столом. Мамочка переоделась в красивое платье и радостно встречала гостей.

Первые пришли наши родственники по папиной линии: тетя Лида, которая работала у нас фельдшером и ее дочь Марина – девушка в обтягивающих джинсах с залакированной прямой челкой, с розовыми длинными ногтями, от которой очень сладко пахло духами. Вроде бы тетя Лида приходилась мне троюродной тетей, а Марина троюродной сестрой.

– Здрасти! Ой, а дядя Саша где? – спросила Марина, не глядя вручая мне пакет с подарком.

– Да спит, устал, работал в ночь, – улыбалась мама гостям.

– А… – многозначительно произнесла тетя Лида. – Ну пусть. Кормилец же.

– Ага, – хохотнула мама.

Я молча кивал и сжато улыбался, принимая подарки. Гости веселились и пили шампанское. Я столько много времени думал о салате Мимоза, а теперь мне кусок в горло не лез. И я ковырялся вилкой в тарелке.

– А что это именинник такой грустный у нас? – улыбалась тетя.

– Да это он всегда такой. Сынок, улыбнись! – попросила мама. – Сейчас фотать вас буду!

Я сжато улыбнулся, мы сфотографировались. Потом пришла Олеся – странная соседская девочка. Она подарила мне какого-то старого резинового утенка. Немного расстроился, конечно. Думал, хотя бы шоколадку принесет или красивую машинку новую. Но я также сжато ей кивнул и произнес еле слышно себе под нос:

– С-с-спасибо.

Мама усадила Олесю за стол, наложила разных салатов, картошки, и девочка принялась уминать яства за обе щеки.

– Эх, как быстро дети растут. И в школу скоро уже, да?

Я кивнул.

Мне хотелось побыть одному. И поесть в одиночестве. Еле как я высидел весь вечер с гостями. Потом добрая тетя с племянницей, которая была в красивом платье принцессы и даже не разговаривала со мной, уехали в город на своей красивой машине. Олесе мама завернула с собой в пакет картошки и отправила домой.

– Кушать будешь? Я не убираю тогда пока, – сказала мама, видя, что я остался сидеть за столом.

Кивнул. Она ушла. Я жадно набросился на салаты, мясо и картошку. Ел и не чувствовал вкуса. Мне хотелось заполнить желудок до отвала. Наестся и лечь.

Покончив с едой, встал и пошел полежать. Однако меня подергивало немного. Желудок начало тянуть от тяжести. Конечно, целый день не ел ничего практически, а тут на тебе – разом в себя весь стол запихал.

Немного полежав, я попробовал вздохнуть и произнести что-нибудь.

– П-п-п-п. Кхм. П-п-п-п-привет. Ухх…

Плохо шло. Что-то случилось с моей речью. Я не понимал, что именно, но мне стало очень страшно, и я пошел за своими материалами. Я не трогал ткань и иголку с нитками пару месяцев, но сейчас мне необходимо было себя защитить. Настало время для третьей вещи.

Сегодня я сошью куклу, а завтра схожу на свалку за ушком Мухтара.

Мой оберег меня защитит. Мой злой ангел будет со мной всегда на чердаке.

Четвертая вещь. Сын кота

Часть, в которой мы знакомимся с женой кота Тима и его сыном котенком по имени Рис

Обморожение конечностей миновало мою судьбу. Почему? Да потому что ледяная весна кончилась и завтра наступит первый день лета. Ух, мама обещала тортик купить на День Защиты детей. А еще мы в город на аттракционы поедем.

Наш кот Тим куда-то пропал, зараза. Его уже неделю дома не было. Он так делает иногда. Уходит зачем-то в лес, а потом возвращается – грязный, странный и голодный.

Сегодня я лежал на кровати и смотрел мультфильм «Подземелье драконов» и подъедал кукурузные палочки. Увлекательный приключенческий мультсериал. Я смотрел на героев и мечтал о завтрашнем походе в парк аттракционов. Там будет паровозик. Вот бы как герои заехать на нем в лабиринт с чудовищами и оказаться в фэнтезийном мире с какой-нибудь суперспособностью.

Я бы хотел способность управлять сознанием людей. Чтобы все делали так, как я хочу. И я бы всех направил как нужно, как правильно.

Дрр-ла-ла-ла-дзынь.

– Да, Лен? – мама взяла трубку. – Сына, сделай потише!

Убавив звук на пульте в пленке, я прислушался.

– Лен, да ты что? Вот паразит, довел. Ну! А как ты теперь? А куда ты с детьми-то? Ой, ну и хорошо. Ну и поделом. Пусть теперь помучается, пусть теперь по поминкам объедки пособирает, ну, паразит! Во дает!

Я нахмурился и подвинулся на диване поближе к проходу, чтобы лучше слышать разговор.

– Ага, ага. Кошмар. Паразит. Ну паразит! Ты молодец, Ленка! А мы? Да мы нормально, поедем с малым завтра в парк на аттракционы. Ты со своими тоже? Ну увидимся тогда, обсудим. Ты сейчас к родителям? Ага, ну понятно. Давай, если что на связи. Держись, Лен! Угу… – мама отключилась.

– Ч-ч-что т-т-такое с-с-с-с-сслучилось, мамочка? – уже стоял я в проходе кухни, и мой любопытной нос тянулся к экрану телефона мамы.

– Да тетя Лена разводится. Дядя Толя совсем озверел. Пьет не просыхая, с работы его за пьянство уволили, еще и дома не появлялся неделю, а на днях тетя Лена с работы домой возвращается… С пакетами! С тяжелыми! И прямо перед ее носом проезжает машина мужа, он останавливается. Она думает, о, как хорошо, сейчас он ее с пакетами до дома подвезет. А этот скот знаешь что? Садит к себе с остановки какую-то лярву, и они уезжают! Ну, вот тетя Лена не выдержала. Последняя капля, говорит.

– А-а-а к-к-как она? А п-п-почему раньше не развелась? – любопытствовал я.

– Ну как? Не по-христиански. Все-таки муж. Хотела семью сохранить. А он вон как с ней. А сейчас в коленях ползает, извиняется. М-да.

Помолчал.

– Мамочка, а п-п-почему т-ты не разведешься с папой?

Она помолчала.

– Да как это? А куда мы?

– В город, к-к-к родственникам. Или он к-к-к-уда-нибудь… – размышлял я.

– Ой, не выдумывай давай! Давай лучше иди прогуляйся, а то дома целый день сидишь! А потом на ужин позову, – сказала мама и вышла из дома.

Она хлопнула дверью, я вздрогнул. В этот день я крепко задумался о том, чтобы уговорить маму на развод с папой. Все-таки это теперь мне открыло глаза. Ведь если мы разведемся, то она больше не будет плакать, а я перестану заикаться. Мне больше страшно не будет. Я принял во внимание этот факт.

На улице приятно пекло солнце. Тени не было в поле зрения. Он куда-то делся. Я осторожно заглянул в гараж, в сарай, заглянул в его коморку с инструментами, даже в баню заглянул – следов присутствия моей угрозы не обнаружено.

Хорошо на душе, когда Тени нет. В эти прекрасные мгновения спокойствия я даже не дергался и дышал полной грудью.

Напротив моего дома стояло большое дерево – вековая сосна. С тяжелой ветки тянулись качели, сделанные из плотной желтой веревки. Это еще для брата сделали, но он уже вырос и большой, он далеко сейчас учится, но должен приехать летом на каникулы к нам.

Качели я любил. Хоть и попа на них могла знатно пострадать, как и я сам целиком, но тем не менее этот немногочисленный вид развлечений в моей деревне доставлял мне удовольствие. Обойдя дом, я перелез через палисадник и выбрался на улицу. Эх, качельки, мои качельки!

– Оо, дай мне покачаться! Эй! – послышал я голос со спины. Обернулся. Ко мне со стороны леса бежал мой знакомый с соседней улицы. Мама говорила, что мы будем с ним одноклассниками в сентябре. Ленька, сын нашей почтальонши.

– Ленька, п-п-п-привет! – обрадовался я знакомому. – На! Т-т-тебя расс-с-скачать?

– Давай! – радостно согласился Леня и запрыгнул на качели. Я принялся качать его со все силы. Сначала взял за веревки, отошел максимально далеко и отпустил. Потом толкал со всей силы, мне хотелось, чтобы Леня сделал сальто.

– А-а-а! – испуганно кричал мой дружок. -А-а-а! Хватит!

Но я не мог остановиться. Я будто стал одержим и раскачивал Леню все сильнее, не сбавляя темп.

– А-а-а! – кричал он. – Все! Стоп!

Мне было что об стену горох. Мне хотелось его раскрутить на этих качелях.

– Да стой же! – орал Леня. Как вдруг он, когда был не далеко от земли, спрыгнул.

– Ты чего? – говорил Ленька, потирая зад. – Глухой, что ли? У меня голова кружится уже.

– П-п-п-прости. Я думал, что это весело.

– Не делай так больше! Блин! Я же просил!

– П-п-прости, – бормотал я.

Ленька был маленький и худенький, но очень юркий. И приземлялся мягко.

– Ладно. Погнали на карьер? – отмахнулся друг и встал с земли.

– Н-н-надо маме сказать.

– Давай, жду, и вынеси попить, – попросил Леня.

– Ща! – сказал я и побежал.

Дома я предупредил маму, что отойду с другом в лес и набрал ему кружку с водой, вынес. Ленька напился, я тоже глотнул, и мы пошли на карьер. Он располагался в самом начале дороги в лес. А еще напротив была бездонная деревенская свалка.

– Т-т-ты завтра в город едешь? – спросил я Леньку. Он нашел по пути большую ветку и бил ей по крапиве, растущей на обочине. Мы шли.

– А? Не. Мы дома. А ты едешь?

– Ага.

– Круто.

– Угу.

– Куда поедете? На аттракционы?

– Ага.

– Классно. О, карьер!

Перед нами открылся большой песочный карьер. Бело-желтый песок огромными глыбами свисал с обрыва. По бокам блестели оранжевые залежи глины, но нас они не интересовали.

– Круть! – подтвердил я. – Давай это будет нашей базой. Только т-т-твоя база с той стороны, а моя с-с-с этой!

– Давай! Надо залезть туда! – произнес резво Ленька.

Легкий и шустрый Леня с легкостью, цепляясь за корни деревьев, залез на самую верхушку карьера и сел, свесив ноги. Я же карабкался с большим трудом. Почему-то песок на моей части все время сыпался и мне не удавалось зацепиться.

Как вдруг мне удалось встать на твердую часть песка, я обрадовался и полез дальше, но стоило расслабиться и сделать упор на одну ногу, чтобы шагнуть, как я почувствовал, что все сыпется. И я ползу вниз вместе с кучей песка. Окаменевший кусок отвалился, и я полетел вниз. Сверху на меня посыпался песок – и в глаза, и в уши залетел. Я чувствовал, как меня засыпает огромная раскрошившаяся глыба.

– Ленька! – орал я.

Мой друг спрыгнул с обрыва и подбежал ко мне, начал тянуть за руку.

– Ну! – кряхтел он. – Ну же!

– Ща! Тьфу, тьфу, – отплевывал я песок и выбирался из-под завала. – А… Слава богу!

– Жесть! Тьфу-тьфу. Мама ругать будет. Весь в п-п-песке.

– Пойдем тогда на речку, почистимся!

– П-пойдем! – поддержал я, и мы направились к месту. Однако путь к реке лежал через узкую дорожку по краю обрыва. Меня передернуло, когда мы проходили мимо ямы. Ведь там… Несколько месяцев назад там мы похоронили Мухтара. Я боязно посмотрел на место, куда мы его скинули, но следов собаки не было. Его склевали вороны и съели черви. Хорошо, что я тогда успел сбегать и отрезал от него кусочек уха, которое высушил в духовке и спрятал в третьей вещи.

Мы отряхивались у реки. Ленька снял футболку и стал трясти ее. У него было маленькое и худенькое тельце. При виде этого тельца мне захотелось сжать Леньку так, чтобы все его кости хрустнули, и чтобы он завизжал о пощаде. Потом Леня снял обувь, чтобы вытряхнуть песок, и я увидел его тонкие маленькие ступни. И мне очень захотелось на них наступить своими большими ногами и передавить до хруста. Я даже сглотнул.,

– Чего задумался? – спросил Ленька и улыбнулся, умывая лицо в реке.

– Ничего, – буркнул я, ополаскивая руки в воде. У меня очень странные мысли. Не понимаю откуда они.

Вжжж! Вжжжжж!

– Эх-ха-ха-ха!

– Ха-ха-га-ха-га!

– Га-га-га!

Вжжжжж! Вжжжжжжж!

Мы с Ленькой подняли головы и увидели, как недалеко по лесной дороге проезжает мотоцикл с коляской. За водительским креслом сидел дядя Валера, а в коляске без майки Тень. Мне поплохело.

Все внутренности заледенели. Липкий страх будто слизью покрыл меня с ног до темени.

– Э! Стой! – заорала Тень. Мотоцикл остановился. Тень смотрела в мою сторону. – Э! Малой, поехали с нами! Э!

Я сжался.

– Малой! Гони сюда! Покатаем тебя! – орала Тень во всю глотку.

– Пойдешь? – спросил боязно Ленька.

– Нет! Побежали! – сказал я и с мольбой посмотрел на друга. Мы бросились в болотистую чащу у реки. Там можно было перебежать дорогу, выйти к полю с сеном, потом там перебежать к сопкам и уже там можно было через лес добраться до дома и зайти с огорода.

– Поиграть хочешь? Ну, малой, ну даешь! Валерка, разворачивай!

Вжжжжж! Заревел старый драндулет, алкаши повернули и поехали за нами дороге. У нас с Ленькой был шанс перебежать и оказаться на стороне дома. Они приближались! Вжжж! Мы переглянулись и бросились через лесную дорогу – по колючим кустам шиповника, по жгучей крапиве к полю.

Вжжж! Алкаши повернули за нами. Мы бежали изо всех сил. Ленька обгонял меня, он был легче. И тут мы увидели их. Алкаши преградили дорогу. Стоило нам повернуть обратно – они бы нас обогнали. Стоило продолжить путь в том же направлении – мы бы попали к ним в лапы.

– Ленька, ч-ч-что делать будем? – запыхавшийся, спросил я.

– Бежим в лес!

– Бежим! – сказал я, и мы бросились через поле в чащу леса.

– Малой! Ну ты даешь! Валерк, заводи! – кричала Тень.– Гээээ!

Адреналин кипел в наших венах. Мы бежали через поле, а рядом по дороге нас обгоняли Тень и дядя Валера.

Мне хотелось плакать от бессилия. Я устал. Я запыхался. Я хотел пить. Я хотел спокойствия и к маме.

– Ленька, мы з-з-загнали с-с-себя в ловушку, – трясся я.

– Бежим обратно! – сказал друг и мы развернулись. Был маленький шанс, что алкаши не успеют. Нам бы чуть-чуть, перебежать вторую лесную дорогу, и мы бы оказались на сопке с непроходимыми кустарниками орешника и соснами. И там бы точно они не проехали! Мы бежали, бежали!

Вжжжжж! Жжжжж! Шш…

Мотоцикл оказался прямо перед нами и заглох. Тень расхохоталась и посмотрела на меня, зазывая к себе.

– Малой, поехали давай. Все, зайчик пойман. На лубянке. Да, Валер? Ха-ха… Ну?

– Я не поеду! – сказал я, боязно смотря на него.

– Ну как хочешь. Я тебя щас поймаю тогда! – сказала Тень и начала, шатаясь, вылезать из мотоцикла.

– Не надо! Нет! Не-е-ет! – заверещал я и попятился назад.

– Зайчик раз-два-три, выходи! Ты от меня не спрячешься, – хохотала Тень. – Иди сюда, малой.

– Не-е – е-ет! – истерично вопил я. – Мама! Мама! Мама!

Я орал во всю глотку, чтобы мама меня услышала. Я зажмурился, понимая, что это глупо. Никто меня не услышит и не поможет. Р

– Ладно, – махнула рукой Тень. – Ленька, поехали с нами, мы тебя до дома подбросим. По пути.

Ленька боязливо обернулся, смотря на испуганного меня.

– Хорошо, – пожал плечами мой друг и залез в люльку, Тень села рядом и нацепила на мальчика каску. – Малой, ты едешь?

Я упорно махал головой, чувствуя жгучее чувство предательства. Вжжж! Зажужжал мотоцикл. Я сглотнул, они поехали на меня, чтобы развернуться. Я бросился на сопку. Плакал и карабкался по корням через тернистый орешник.

Теперь моя шкурка была в безопасности. Добравшись до дома, я напился воды. Кружки три выдул. После такого приключения-то!

– Ты чего такой замученной? Папку не видел?

– В-в-видел, – говорил я, пытаясь отдышаться после такого количества воды. – Он с дядей В-валерой, они п-поехали к-куда-то с-с-с-с Ленькой.

– Ой! Этот Ленька! Да они же, наверное, к мамке его за самогоном поехали! За добавкой! Вот и завезли домой друга твоего по пути! Ну дают! Господи… – вздыхала мама. – Кстати!

– Что?

– Тим твой любезный вернулся.

– Г-где? – кряхтел я. Мой фокус удивительным образом моментально сместился на кота.

– Да тут где-то был. В палисаднике вроде. Ой… – вздохнула мама. – Только он не один вернулся. Кошку привел, представляешь?

– А? – не понял.

– Ну, вот. Привел жену нам, чтобы благословили мы. Господи… Только вот беременную сразу привел. Такая пузатая! И куда я этих котят дену, а? Грех на душу брать, Господи…

– Ой, котятки будут, вау! – обрадовался я. – Я пошел смотреть.

– Ну иди!

– Круть! – я обрадовался и побежал в палисадник.

Мой голубоглазый Тим нежился в траве… А рядом лежала его жена с огромным животом. Я впервые увидел беременную кошку. Подошел к ним.

– Здравствуй, Тим.

Кот лениво посмотрел на меня. Но он меня интересовал в меньшей мере. Сейчас мой фокус был направлен на нее – женщину в положении. Я аккуратно дотронулся до кошки, думая, что она куснет незнакомого человека, но кошечка оказалась на удивление ласковой. Понюхала мою руку и дала погладить свой живот. Моя ладонь почувствовала пульсацию и шевеление под тонкой, натянутой до предела кожи живота. Внутри нее бились малюсенькие сердечки.

Мне на душе так сразу хорошо стало. Я с большой радостью принял этот дар. Теперь у меня дома будет куча детей кота! Просто куча! Я так рад! Ура!

Я даже решил из чего каждому можно сделать лежанки – из старых подушек. А блюдца можно взять из гаража – старые, бабушкины. Вот такая у нас будет большая и крепкая семья.

Тень, кстати, так и не появилась дома. Я радовался, а вот мама ходила обеспокоенная. Странная она.

На следующий день мы съездили в город на аттракционы, там мама в парке пересеклась со своей коллегой тетей Леной, пока я катался на карусели. Потом мама дала мне целых пятьдесят рублей на сладкую вату! Я сбегал за ней в киоск и вернулся, с удовольствием поедая сладость. Мама болтала с коллегой.

– Так это понятно, – говорила тетя Лена. – Как у нас по отчетам? Что писать будем?

– Слушай, я думаю, что Парфеновы – гиблое дело. Шанс давали, кучу раз приходили к ним, однако, гиблое дело. Им отказ.

– Согласна, – кивала тетя Лена. – А с Васильевыми что? Вернем им двойняшек?

– Ой, сомнительно, пьют оба все еще, – махала головой мама.

– Они же ремонт сделали дома.

– И что? Пить-то не перестали. Кодировались, да, но что толку-то? Нет, им отказ. Дети пока в приюте остаются, – махала головой мама.

– Эх, м-да. В детдом Игнатьевых переводим, да? – уточняла тетя Лена.

– Конечно. У родителей дома притон из наркоманов. Конечно, детдом. Даже без обсуждений, – говорила мама.

– А Ветровы? Может, хоть попробуем? Мы, кстати, сразу после отпуска к ним идем.

– Слушай, ну, там мать более-менее, хотя бы работает, а отец так вообще… ВИЧ-инфицированный же, туберкулезник еще к тому же. И пьет, самое главное! – отрицательно махала головой мама.

– М-да. Жалко деток-то, – хмыкнула тетя Лена.

– Да не говори. Как понасмотришься на этих уродов, Господи. Зачем рожать, если пьешь столько? Так они беременеют и беременеют. Нажрутся и спать сразу! И рождаются у них больные, кривые, аутисты. Господи…

– М-да… – вздыхала тетя Лена. – Ой, смотрю на твоего и не могу! Вылитый Сашка!

Тетя погладила меня по голове и улыбнулась.

– Ну, – подтвердила мама. – Как бы не в него пошел хоть. Внешне-то ладно. Красавчиком точно не будет.

– Да ну! Вырастет, вытянется и девки за ним бегать будут, – улыбалась тетя Лена.

– Ой, Лен, не неси чепуху. Учеба у него на уме будет, а не девки, – махнула рукой мама. – Посмотрим, как в школу пойдет. А то дай Бог хоть бы девять классов закончил, а не как как папка его восемь и в армию. Ой…

– Что? – вздрогнула тетя Лена.

– Да чего это я. Он же дерганый весь, какая ему армия, – вздохнула мама.

Я внимательно слушал их диалог и вздыхал. Действительно, у мамы работа не простая. Она ходит с тетей Леной по семьям в городе и забирает детей. А потом принимает решение, отдавать их или нет. Очень нервно. Но истории, бывает, интересные рассказывает.

Эти денечки прошли удивительно гладко. И Тим с женой исчезли. Но потом рано утром я услышал мяуканье странное. Не обратил на это внимание и улегся спать дальше. Однако мама потом принесла мне интересные вести.

– Ну что! Сбросила! – воскликнула мама крайне негативно. – Ой…

– Ч-ч-чего? – сонно спросил я, заправляя кровать.

– Кошка родила, чего, – вздохнула горестно мама.

– Ура! – обрадовался я и побежал на улицу. – Г-г-г-г-где?

– На чердаке.

Я вздрогнул.

– Ты с-с-с-смотрела?

– Нет. Она мяукает оттуда. Залезть хочешь?

– Да, к-к-конечно, – сказал я и полез.

– Вечером займемся котятами.

– Х-х-х-хорошо! – улыбался, думая, что мама о том, как мы будем их называть.

Я вскарабкался по лесенке на чердак. Уставшая кошечка, разродившаяся, кормила грудью целых… Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Семерых котят! Такие масенькие, такие лапочки, такое комочки.

– Бли-и-н! – радостно завопил я и приблизился к кошке.

– Пшш, – зашипел Тим из-за угла. Я увидел в темному углу чердака два светящихся глаза. Он оберегал семью.

– Тим, я не обижу, я просто посмотреть, – улыбнулся я и сел рядом с котятами. И удивился на мгновение. Я совсем не заикался.

– Лапочки, ооо, – умилялся я. – Какие классные! Аа… Блин! Ты такая молодец, кошка! Ты родила нам в семью столько котяток! Ура!

Я принес кошечке молочка, а коту кусочек мяска из холодильника, пока мама не видела. Они заслужили. Я целый день провел на чердаке, разве что спускался поесть.

Вечером, когда стемнело, мама позвала меня к себе.

– Спустишь котят сюда?

– Да! Конечно! – обрадовался я и поспешил на чердак. – Так, ваша мама отошла пока что. Рис, Мурзик, Боб, Шарик, Котофей, Маркиз и Василиск! Давайте-ка пройдем проветримся, большая мама зовет! – я взял котят в охапку и полез вниз.

Мамочка стояла у летней кухни с холщовым мешком.

– Мамочка, вот мои друзья! – улыбался я, демонстрируя мяукающих котиков.

– Угу. Выбирай одного, остальных в мешок.

– А… Эм… Не знаю…

– Реще.

– М… Наверное, Рис. А зачем в мешок?

– Оставляй себе Риса, остальных клади.

Я осторожно положил каждый мяукающий комочек в мешок.

– Ты куда их?

– Да раздам пойду, – пожала плечами мама.

– М… Т-т-так поздно? – тень сомнения закралась в мое нутро.

– Ага.

– А м-м-можно с тобой?

– Нет. Посиди дома. Я скоро вернусь.

– Ясно, – пожал я плечами.

Я отнес Риса обратно на чердак. Жена Тима вернулась. Она обнюхивала соломку, на которой недавно были ее дети. Я подложил ей Риса.

– Д-держи сына. Остальных м-мама п-п-пошла раздавать, – сказал я, кошка неодобрительно на меня зыркнула, продолжая обнюхивать территорию. Увидев сыночка, принялась его вылизывать. Я сбегал ей за молочком.

Потом я услышал, как мамочка вернулась. Но я уже умылся и лежал, бессильный, в кровати. Интересно, кому она раздала котиков?

На утро я у нее пытался выведать эту информацию, но мама отмахивалась. Странная она. И утром вернулась Тень. Они орали друг на друга с самого утра. Я прятался в комнате. Потом проскользнул на чердак, чтобы поиграть с Рисом. Кошачье общество меня успокаивало. Я все чаще прятался на чердаке. И совсем не пересекался с Тенью целую неделю! За это время Рис немного подрос, и я теперь спускался с ним и всем кошачьим семейством во двор погреться на солнышке.

В один из теплых июньских деньков ничего не предвещало беды. Мы с моими друзьями котами проводили время, я их гладил и кормил. Но мамочка меня позвала помочь ей в огород. Там что-то надо было подержать.

Я отлучился буквально на минутку. Тем временем моя дорогая подружка-кошечка нежилась на коврике возле летней кухни. Коврик удивительным образом сочетался с цветом ее шерстки.

Мой мир рухнул в несколько мгновений и уже не мог стать прежним.

Это Дьявол так решил со мной поступить. Не иначе. Одновременно двери летней кухни отворились и из нее, проспавшийся после крепкой пьянки, показался папа. Он потянулся в пороге и, не глядя под ноги, наступил на коврик, который из-за ветра свернулся и прикрыл кошечку.

Хрусть.

– Не-е-е-е-е-е-е-ет! – заверещал я во всю глотку и бросился к летней кухне. – Не-е-ет!

– Ой, – Тень ойкнула и сделала шаг в сторону, вставая с кошки.

Хрусть.

– Да шо же такое-то, – выругалась Тень.

Я, весь зареванный, разворачивал коврик, видя хрипящую кошечку с переломанными ребрами. И я услышал в этот самый момент второй хрусть. Я усилием воли перевел взгляд и увидел бездыханное крошечное тельце белоснежного Риса, из которого сочилась алая кровь. Рядом стояла волосатая нога Тени в черном резиновом тапке.

– Ой, малой, извини, я случайно, че они тут развалились-то, – говорила Тень, закуривая папиросу.

Я смотрел на Тень и не понимал, настоящий он или нет. Он казался нереальным. Слепящее солнце оказалось вдруг не существующим. Тепло было не настоящим. Мое тело будто отделилось от души и ревело само по себе безостановочно. Я будто наблюдал со всем со стороны и ревел, не веря в то, что произошло. Мама кричала что-то – ее крики долетали через какую-то призму. Я смотрел на Тень и не ощущал, что она настоящая.

Не ощущал.

Не ощущал.

Не ощущал.

Как это «ощущать»?

Под ногами плыла земля и я рыдал, как проклятый. Рыдал, рыдал, рыдал. Никак не мог остановиться. Продолжал рыдать. Потом мама отвела меня домой и дала воды. Я встал перед зеркалом, не прекращая плакать, и в отражении был будто другой человек. Это не мое лицо, не мои руки. Я ущипнул себя, и боль донеслась в моем теле гулким эхом.

Лег на пол, сжался и продолжил плакать. Начал биться головой об пол только чтобы почувствовать эту голову. Бился, бился, пока не задергался и не начал икать.

Попозже пришла мама, принесла водички и конфету. Я отчетливо помнил, что мне не хотелось конфет.

Я смотрел на маму и не чувствовал, что она настоящая.

***

В тот мерзкий день я заработал пару новых болячек и чуть позже выведал, где родители похоронили котов. Я добрался до могилки сына кота, отрыл ее и отрезал кусочек ушка. Сделал все по строй схеме. Рис стал четвертой вещью.

Предупреждение: Очень жестокая глава!

Вот и зимушка прошла. Сосульки загремели. Мы с котом завороженно наблюдали за капающей водой. А еще я кашлял и горло болело. Я частенько болел по весне, и мамочка не выпускала меня из дома в такие дни. Тем более совсем скоро мой седьмой День Рождения, и я скоро пойду в первый класс. Болеть в такой день нельзя. Мне в голову пришли мысли о конфетах, переглянулся с котом и пошел порыться в мамином шкафу, но, увы, конфет не обнаружил. Я знал все ее тайники и всегда находил новые. Эх… Топ-топ-топ. Грох!

– Э-к-кх! Ух! А-а-а-а-п-ч-х!

Звуки раздались за дверью. Кот испуганно посмотрел на меня и бросился вон под кровать. Я замер и сжался, чувствуя ножками холодный сквозняк. Дверь открылась и повеяло запахом перегара с солярой.

– Малой, э! Держи! – Тень, замерзшая и раскрасневшаяся, стояла в прихожей и протягивала мне целлофановый пакет из магазина, наполненный фруктами и конфетами с вафлями. Я замер.

– Ну, бери, э! – повторила Тень. – Я метелки сдал.

Я боязно встал и забрал тяжелый пакет.

– Мамке оставь хоть, все не ешь, – шмыгнула носом Тень.

– Спасибо, пап, – буркнул я.

– Ага. Давай. Мамка когда придет?

– В шесть.

– Ясно. Кхм! – сказала Тень, прокашлялась и вышла.

Еще долго я не решался лезть в пакет. Оставил его на табуреточке у прихожей. Мне хотелось конфет. Но не этих. Эти страшно есть. Тень, конечно, их не отравил, они были магазинские. Но… В прошлый раз, когда Тень принесла большой пакет со вкусностями, мама закатила скандал и пошла все сдавать обратно в магазин. Поэтому я ничего не трогал. Мама ругаться будет.

И я оказался прав. Вечером мама вернулась, и, пока я пил чай с булочками, которые принесла она, я слышал, как она кричала на Тень. Весь двор слышал. Кажется, вся улица. Я попил чаек, взял Тима в охапку и забрался под стол. Закрыл глаза и принялся водить глазными яблоками в стороны. Три раза вправо и влево, потом сбился и начал заново. Потом вверх и вниз. Затем вздохнул четыре раза и сжал Тима шесть раз.

Мама умрет.

Тень убьет маму.

Тень может.

Мамочка, пожалуйста, только бы ты была жива. Только бы Тень не убила тебя.

Замолчала. Что это? Мне страшно. Почему мамочка замолчала?

Неужели Тень убил ее? Взял мамочку за волосы и уронил крепко о железный угол печи несколько раз. Теперь она лежит в крови, а он дальше лег спать. Боже. Нет, нет, нет.

Три раза через правое плечо тьфу, тьфу, тьфу. И постучать по деревяшке три раза.

Все хорошо. Мамочка будет жива. А что я буду делать, если она умрет? Куда я денусь? Кому звонить? Кого звать на помощь?

Я в детдом, да? Или меня оставят с папой. Где хуже? В детдоме или с отцом? Не знаю. Так. Или меня тетя из города заберет к себе? Или дядя на Сахалин увезет? Куда же я денусь… Но ведь папу посадят в тюрьму, если узнают, что это он убил. Я точно в детдом попаду. А если он расскажет всем, что мама просто уехала и закапает ее тихонько?

Мамочка, пожалуйста, не умирай. Я заревел и задергался. Мамочка, не умирай!

– Сына, – произнесла мама, заходя в дом. – Я покушать принесла. Иди сюда, руки тебе помоем.

Хух, мамочка жива. Вытерев слезы, я поскакал ужинать. Тем временем мама принялась за пакет.

– Господи! Ну и что он тут накупил? Апельсинов, ананаса два, яблок взял, колбаса какая-то дорогущая! Господи! Ну… Е… Куда нам это? А это? Сыр Пармезан! Ну артист! Ну дает! Дрова заканчиваются, а он накупил всякого дерьма. Ну так заработал ты, нет бы жене сразу принести деньги, так он сразу пропивать все и всячину всякую покупать! Господи!

– Мамочка, а ты будешь возвращать это в магазин? – спросил я, пережевывая куриную котлету «ёлочка».

– Да куда? Он же в городе брал. Куда… Есть теперь будем все. Ну, на День Рождения тебе. У тебя же праздник через два дня.

– М, хорошо.

– Пойду в холодильник уберу. Ну артист! Хоть бы тортик взял! А он ананасы и апельсины… О, Господи… Ну что за человек?

Мамочка ушла.

– Тим, ну чего тебе?

Кот подошел и начал жалобно смотреть в душу. Я понял, что он хочет и откусил немного от котлетки, дал ему.

На следующий день мне полегчало. Мамочка с вечера готовила салаты на следующий день, а еще она сбегала за тортиком в магазин вечером. Красота! Я уже размечтался о салате Мимоза, но он был строго на завтра. Эх… Моя сайра с яйцом и майонезом, эх… Ну ничего, я дождусь. Сколько слюнок уже вытекло!

В мой День Рождения утром мамочка принесла мне большую коробку с красивейшим самосвалом! А потом зашла Тень, трезвая и умытая, он вручил мне целых пятьсот рублей и шоколадку! Я офигел! И поблагодарил их.

Празднование моего седьмого дня было запланировано на вечер. Обещали приехать родственники из города с моей племянницей, а еще мама позвала соседскую девочку, которая была меня на два года младше. Ее звали Олеся, и у нее что-то не так было с речью и головой. Так мама говорила. Но Олеся была хорошая. Я с ней иногда здоровался. Правда, она из многодетной семьи, где все родители алкоголики. Но моя мама иногда, когда топила баню, звала их к нам мыться.

Я радостно играл с новым самосвалом. Потом мне позвонили родственники с Сахалина на мамин телефон, поздравили, потом еще тетя звонила и поздравляла.

Тим мурчал. Однако я заскучал к полудню и решился пойти прогуляться. Тепло оделся, обулся, позвал с собой Тима, но тот не пошел.

Настроение прекрасное! Погулял вокруг дома, полазал в сенцах летней кухни и посидел на лавочке у бани. И даже посмотрел, как с соседские коты делят территорию на крыше, шипя друг на друга. Как жаль, что Тим остался дома и пропускает зрелищный бой!

Ну и крыша у соседей! Я бы забрался и сделал там шалаш. Я бы там вообще много чего сделал! М-да! А это кто?.. Вот! Один из братьев Олеси залез на крышу и начал таскать какие-то мешки с чердака. То ли Миша, то ли Гриша, то ли Дима… У нее столько этих братьев было! И все на одно лицо.

Мама говорит, что мне с ними нельзя общаться, иначе нахватаюсь вредных привычек.

Ой, и солнышко. Как приятно нежиться под солнышком. Хм. Но у меня ведь есть своя крыша.

И чердак.

Я давненько не был на чердаке. Совсем забыл про него. Хм… Ой, надо бы проверить свою вещицу! Точно! Надо залезть, проверить вторую вещь и сбегать на могилку Вениамина. Мой друг, прости, что я забыл о тебе.

Подбежав к заборчику, я кое-что вспомнил. В начале весны Тень переставила будку с нашим добрым старым другом Мухтаром как раз под чердак. Потому что старое место он изрядно истоптал.

Мухтар был помесью овчарки и лайки. И, к сожалению, он не очень любил меня. Часто лаял, стоило пройти мимо. Ни с того, ни с сего лаял. Я пытался подружиться с Мухтаром, но пес меня не принимал.

Теперь Мухтар спал. Я боялся приближаться к нему, так как пес мог выскочить. Но, если обойти по краю, то, даже когда Мухтар лаял, цепь его сдерживала, и он не доставал до меня.

И я решился.

Осторожно ступил на территорию Мухтара. Шаг за шагом приближался к лестнице, ведущей на чердак.

В будке что-то зашевелилось. Я замер. Так. Либо на лестницу, либо резко бежать.

В это самое мгновение Мухтар пулей выскочил из будки и посмотрел на меня бешеными глазами. Залаял, оскалив зубы.

– Ааааааа! – заверещал я и отбежал.

Тень выскочила из гаража и смотрела на срывающегося с цепи Мухтара.

– А ну тихо, Муха! – заорала Тень. – Муха!

Собаке хоть бы что. Он продолжал бешено лаять на меня.

Моментально, озверев не хуже собаки, Тень подхватила полено из дровника и набросилась на пса. Вдарила на морде.

Пес заскулил, заплакал.

Я замер.

– А ну, сука! – заорала Тень и еще раз вдарила псу поленом.

– Папа, не-е-ет! – заорал я во всю глотку.

Залаяли соседские собаки.

– Папа! Папа! Не надо, папа! Стой, пожалуйста! – ревел я и кричал как бешеный.

Соседские собаки разрывались.

Мама выбежала из летней кухни в то же мгновение. Растерянная и испуганная, она закричала.

– Сашка! Нет! Сашка, стой!

Не было сил моих терпеть и смотреть, как он убивает нашу собаку. Я подошел и начал кричать прямо под Тенью, тормоша его за брюки.

– Папа! Остановись! Па-а-а-а, – не смог я выговорить последнее слово из-за спазма в горле и слез. Он рывком отбросил меня в сторону. Я ревел.

Мама взяла таз и начала бить отца по спине.

– Сашка! Сашка!

– О, кума, чего вы тут? Кум, ты че! – через забор показался сосед. Он подбежал к нам и помог оттащить отца от полуживой собаки.

– Сань, ты че, епт, беса попутал? Э?

Я дрожал и дергался. Не мог выговорить и слова. Дергался и мычал. Мычал и дергался.

Мамочка обняла меня.

Это не по-настоящему же? Это я все придумал?

Мухтар лежал. У него шла кровь из головы. Из рта. Из того, что осталось от морды… Мамочка тут же накрыла собаку какой-то тряпкой и подняла меня с земли. Я стоял у дровника и дергался, хрипел от слез и соплей.

– Давай водички выпей, сыночек, вот, – мама принесла мне кружку с водой и пошла в сарай за телегой.

– Ма-ма… Па… К-к-как… – не мог я собрать слова из букв.

В тот день я подхватил заразу, которая будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь – заикание.

– П-п-п… – пытался выговорить я, но не выходило.

Мамочка вытащила из сарая телегу и какую-то старую клеенку нашла в сенцах. Затем вернулась с соседом.

– Валерка, он живой? – спросила устало мама.

Сосед присел и поднес руку к носу пса.

– Дышит вродь.

Мама вздохнула.

– Надо его это… – сказал сосед. – О, сейчас.

Сосед сходил за кирпичом к отцу в гараж. Потом мама сказала мне отвернуться.

Хрусть.

– Господи, прости нас за наши грехи. Валерка, давай грузи его.

Сосед и мама погрузили тело Мухтара на клеенку и затащили тушу в телегу. Мама сходила за какой-то тряпкой и накрыла сверху пса. Сосед ушел, а мы с мамой пошли в лес на деревенскую свалку.

– Прости нас, Муха, – прошептала мама, положила руку на ткань, под которой была собака. Ее глаза вновь налились слезами. – Прости. Ты не заслужил. Прости, Бога ради.

И я приложил ладонь к ткани. Всплакнул.

Мама закрыла глаза и наклонила телегу. Туша собаки полетела в глубокую яму из старого мусора, который свозили сюда со всей деревни. Мама вздохнула, встряхнула головой, и мы отправились домой.

– Гости через час приезжают уже, давай это, умывайся, переодевайся и будем кушать, – сказала мама, когда мы зашли в дом.

Этим вечером я сидел, весь намытый и в новом свитере от тети, за столом. Мамочка переоделась в красивое платье и радостно встречала гостей.

Первые пришли наши родственники по папиной линии: тетя Лида, которая работала у нас фельдшером и ее дочь Марина – девушка в обтягивающих джинсах с залакированной прямой челкой, с розовыми длинными ногтями, от которой очень сладко пахло духами. Вроде бы тетя Лида приходилась мне троюродной тетей, а Марина троюродной сестрой.

– Здрасти! Ой, а дядя Саша где? – спросила Марина, не глядя вручая мне пакет с подарком.

– Да спит, устал, работал в ночь, – улыбалась мама гостям.

– А… – многозначительно произнесла тетя Лида. – Ну пусть. Кормилец же.

– Ага, – хохотнула мама.

Я молча кивал и сжато улыбался, принимая подарки. Гости веселились и пили шампанское. Я столько много времени думал о салате Мимоза, а теперь мне кусок в горло не лез. И я ковырялся вилкой в тарелке.

– А что это именинник такой грустный у нас? – улыбалась тетя.

– Да это он всегда такой. Сынок, улыбнись! – попросила мама. – Сейчас фотать вас буду!

Я сжато улыбнулся, мы сфотографировались. Потом пришла Олеся – странная соседская девочка. Она подарила мне какого-то старого резинового утенка. Немного расстроился, конечно. Думал, хотя бы шоколадку принесет или красивую машинку новую. Но я также сжато ей кивнул и произнес еле слышно себе под нос:

– С-с-спасибо.

Мама усадила Олесю за стол, наложила разных салатов, картошки, и девочка принялась уминать яства за обе щеки.

– Эх, как быстро дети растут. И в школу скоро уже, да?

Я кивнул.

Мне хотелось побыть одному. И поесть в одиночестве. Еле как я высидел весь вечер с гостями. Потом добрая тетя с племянницей, которая была в красивом платье принцессы и даже не разговаривала со мной, уехали в город на своей красивой машине. Олесе мама завернула с собой в пакет картошки и отправила домой.

– Кушать будешь? Я не убираю тогда пока, – сказала мама, видя, что я остался сидеть за столом.

Кивнул. Она ушла. Я жадно набросился на салаты, мясо и картошку. Ел и не чувствовал вкуса. Мне хотелось заполнить желудок до отвала. Наестся и лечь.

Покончив с едой, встал и пошел полежать. Однако меня подергивало немного. Желудок начало тянуть от тяжести. Конечно, целый день не ел ничего практически, а тут на тебе – разом в себя весь стол запихал.

Немного полежав, я попробовал вздохнуть и произнести что-нибудь.

– П-п-п-п. Кхм. П-п-п-п-привет. Ухх…

Плохо шло. Что-то случилось с моей речью. Я не понимал, что именно, но мне стало очень страшно, и я пошел за своими материалами. Я не трогал ткань и иголку с нитками пару месяцев, но сейчас мне необходимо было себя защитить. Настало время для третьей вещи.

Сегодня я сошью куклу, а завтра схожу на свалку за ушком Мухтара.

Мой оберег меня защитит. Мой злой ангел будет со мной всегда на чердаке.

Пятая вещь. Карась

Лето прошло смазано. Я практически не выходил из дома. Приезжал мой брат, пытался меня расшевелить и поиграть со мной, но я не давался и убегал. Еще он первый обратил внимание, что я стал заикаться. Мама думала, что само пройдет или генетика: отец тоже заикался иногда.

Мамочка отвезла меня к неврологу и логопеду. Мне постучали молоточком по коленям, послушали, позадавали вопросы какие-то – мама на них ответила вместо меня, потому что я не мог выговорить слова.

– Сколько тебе лет? – спрашивал врач.

– М-м-м-м-м-н-н-н-н…

– Ему семь, – помогала мама, печально смотря на меня.

– Мамочка! – возмутился доктор и поднял на нее взгляд. – Я ребенку задал вопрос, а не вам. Я хочу послушать его речь.

– Ой, ой, извините. Давай отвечай!

– М-м-м-м-м-н-н-е-е… – мычал я. В горле будто жаба застряла, будто огромный ком воздуха не давал мне произнести одно простое предложение.

– Вот же, видите, – печально цокнула языком мама. – А нам в школу скоро! Вот уже!

Доктор покачал головой, и нам выписали новые таблетки. Вроде бы фенибут и глицин. Старые отменили. Также рекомендовали записаться на расслабляющий массаж и нюхать масло чайного дерева.

Мама продолжала поить меня чаем с конфетами. Я их ел и не чувствовал вкуса. Она кормила меня картофельным пюре, жареной курочкой и майонезными салатами, но я чувствовал вкус будто притупленно.

Я взял за привычку ходить в лес один. Немного гулял, разминал ноги, стоял на возвышении и смотрел на сонных рыбаков в зеленых резиновых лодках.

В нашей речке чего только не водилось. И лягушки, и пиявки, и караси, а еще вьюны и семидыры. Семидыр-дыр-дыр. Тварь пиявочная и миножная! Ууу! Тварь!

На другом берегу у нырка плескались ребята. Вроде даже я расслышал голос Леньки. Мама запрещала мне купаться в нашей речке, потому что там неизвестное дно, а еще гадят коровы. В общем полно заразы. Легко глистов подхватить!

Местные ребята пугали меня конским волосом. Волосы эти обитают в песке и могут заползти в ранку на ноге.

Поэтому я не купался и плавать не умел. Но мне очень хотелось.

В тот вечер я крепко поужинал макаронами с кетчупом, двумя рыбными котлетами и закусил фаршированными блинами с вишней, которые оставались с завтрака. Хорошо и тепло стало в желудке.

– Сынок, – обратилась ко мне мама, забирая тарелки.

– Д-д-да? – откликнулся я.

– Тут это… У дяди Валеры сучка разродилась. Он щенков раздает. У нас собаки нет, вот он предложил взять. Хочешь пойти выбрать?

– Н-н-не з-з-знаю, – пожал я плечами.

– Сходи с папкой.

– Можно я н-н-не п-п-пойду?

– Сына, сходи, не нервируй маму, – произнесла она, надавив голосом на меня. – Он тебя ждет во дворе.

Мне пришлось встать с дивана, обуть тапки и выйти. Когда я встал, то у меня немного закружилась голова. Тень сидел в кресле у летней кухни и курил. Кстати говоря, он был трезв. Удивительное явление.

– Малой, пойдем, – сказал он, и мы пошли к соседям, но выходить за территорию не стали и просто перелезли через забор. Тень подсадил меня.

В соседской сараюшке на лежанке мостилась сучка Белла, а к ее груди присосались здоровенькие щенки.

– Выбирай, я жду тебя у с-сарая, – сказала Тень и вышла.

Я остался один на один с собаками. Я смотрел на щенят и ничего не чувствовал, честно говоря. Мне уже не хотелось связываться с животными. Но без щенка нам не уйти. Я присел на корточки и принялся рассматривать каждого. Сучка Белла пахла псиной, а ее дети… Нюх-нюх… Они пахли молоком и чем-то очень сладким. И мило скулили. И терлись о мои ноги.

– М… М… м… – скулили щенки, вновь присасываясь к груди матери.

Взял одного и почесал ему за ушком.

– Пацан, – удостоверился я, подняв ребеночка и прицельно осмотрев его достоинство. – Ладно, ты.

Вздохнул, прижал к себе щенка и направился домой.

– Назову тебя… Хм… Не знаю даже… Мама! – закричал я, перелезая через забор.

– Ой, какой сладкий! – улыбалась мама.

– Угу… – вздохнул я.

– Как назовешь?

– Н-е-е з-з-знаю, – пожал плечами. – С-с-с-сами н-н-н-называйте.

– Ну чего ты, сына? – цокнула языком мама, принимая щенка. – Давай Бобиком или Тузиком?

– К-к-как х-хот-т-т-тите, – бросил я и пошел в дом смотреть телевизор. Сегодня вечером обещали передачу документальную про космос. Не мог пропустить.

– Ну дает! Хм… – буркнула мама.

Потом началась передача про рыб. На ней я уснул, однако, утром удивительным образом очутился в кровати. Кто-то меня перенес. Хотя мне и на диване неплохо спалось.

Я позавтракал безвкусной глазуньей с кетчупом и творожной массой с курагой из брикета. Потом во дворе пересекся с щенком. Мама назвала его Бобиком. Говорит, это из мультика какого-то. Ага, ага. Щенок весело вилял хвостом и пытался привлечь мое внимание, но я был непреклонен и равнодушен как дерево.

Щенок не вызывал у меня никаких эмоций. Даже раздражал слегка. Дома я обнаружил Тима. После инцидента с его женой он обоссал все углы в доме и пропал на две недели, а потом вернулся и даже как-то больше не подходил ко мне. А когда видел Тень, то шугался, как ошпаренный. Только к маме подходил. У мамы и голубоглазого Тима была особая связь какая-то, понятная только им.

Первого сентября я пошел с мамой на торжественную линейку. Она приготовила с вечера букет ароматных лилий с огорода, нарядила меня и себя, и мы пошли. Оказалось, что моими одноклассниками будут Ленька, Митька с другого конца деревни и почему-то соседка Олеся, хоть она и немного «того», а еще младше. Однако ее мать настояла, чтобы девочку поскорее взяли в школу.

На первых парах знания давались легко. Мама надеялась, что когда я начну учиться и общаться с ребятами, то стану меньше заикаться. Но увы.

Поэтому мама купила массажное масло и каждый через перед сном делала мне массаж. Мне не нравилось это, у нее были всегда холодные руки. Расслабляться мало получалось. Не помогало.

В середине сентября случился мой первый ритуал по исцелению заикания. Моя тетя из города посоветовала заговор, который отвораживал заикание. Мама допускала вероятность, что меня сглазили. Она передала маме текст заклинания, брикет воска и еще настойку на змеином яде. Рекомендовала давать мне по ложке перед сном.

Обряд:

В проходе между кухней и проходом стоял табурет. Все зеркала в доме мама завешала и выключила свет. На печи плавился воск в кружке. Мамочка усадила меня на табурет, взяла кружку воска, кувшин и вознесла над моей головой. Приказала: «Молчи».

И она начала переливать воск из кружки в ковш, в котором была святая вода из церкви, приговаривая:

«Первым разом, добрым часом, шла Божья Мать по золотому мосту. Куда ты, Божья Мать идешь, что в своих рученьках несешь? Иду я к рабу Божьему (имя) испуг лечить, хворь снимать, выговаривать! Пойдите вы, хвори, на худое подворье, там трава не растет, там никто не живет. У меня в руках крест золотой, дал его мне Сын дорогой – Господь Иисус Христос. Я говорю, Он вторит: «Пойдите вы, хвори, на худое подворье, там вам житье, там ваше бытье». И будьте, слова мои, крепки, и станьте, дела мои, лепки. Что я не сказала, что не досказала, Богородица скажет, Господь Бог подскажет. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь!»»

Мама дала мне водички, на дне которой был воск. Я сделал глоток и умылся остатками. Мне запрещено было разговаривать весь оставшийся вечер. Я съел таблетки и пошел спать.

Такие ритуалы мама проводила раз в месяц.

***

Мама говорила, что я не очень способный и рассеянный, наверное, пойду в отца, однако, я очень быстро научился читать про себя и написание букв давалось мне легко. Но читал вслух плохо очень. Учительница говорила, что я медлительный, но способный.

Хоть я и любил в облаках поплавать, но мне удавалось как-то вдумываться. И мне нравилось, что мои шустрые одноклассники подолгу ломали головы и делали кучу ошибок в то время, как я мог практически все. Правда, на физкультуре был последний и получал за это четверки.

У нас было четыре парты. За каждой сидел один ученик. Я на втором ряду. Когда я думал над примерами по математике, то начинал дергать плечами от волнения и быстро моргать. Но это проходило, когда я все решал и сдавал тесты учителю. Она меня хвалила, и я даже меньше заикаться начинал.

Осенью началась пора конкурсов: рисунки, подделки, сочинения. Писать я еще не очень умел тогда, а вот мастерить что-то руками обожал! И рисовать тоже! Очень расслабляло, я даже не дергался в такие моменты. Когда я показал рисунок маме, то она сказала, что я молодец, положила его в файлик, чтобы не помял и запихала мне в рюкзак, чтобы не забыл.

А вот когда я принес ей подделку из шишек… Я ёжиков на полянке сделал, то она крайне недовольно на меня посмотрела и приказала принести другие шишки. Мы посмотрели видео в интернете, и мама сделала подделку сама. Как в интернете было. Я хотел помочь, но она просила не лезть. Подделку мама тоже упаковала в пакет и оставила сохнуть на ночь.

По рисункам среди младшеклассников я занял аж третье место, а благодаря подделке первое! Мама очень гордилась мной. Наградили грамотой и шоколадкой, которую я тут же съел на перемене, пока другие ребята не видели.

Ленька со мной теперь перестал сильно дружить, он больше общался с Митькой. А тот был тот еще проныра! Хулиган! Он как-то мне подножку поставил, а я его толкнул. После чего особо не лез ко мне. А вот Олесю они часто тюкали. Она отставала от всех, поэтому Митька над ней шутил.

В середине октября, когда наша речка покрылась тонким слоем льда, ребята уже начинали выходить на лед. Хотя в школе всех предупреждали: нельзя!

Мои хулиганистые одноклассники позвали меня после уроков на злополучную речку. Я, Митька, Ленька и Олеська пошли на лед. Ребята бросили рюкзаки у берега и побежали скользить на ботинках по тонкому льду.

– Ребята, вы п-п-провалитесь! – кричал я, стоя на берегу.

– Нет! Я точно не провалюсь! Иди к нам, жирный! – кричал во всю пасть Митька.

– С-с-сам такой! – заорал я и задергался от напряжения. Неприятно и обидно очень.

– Жирный! Жирный! Поезд пассажирный! – хохотал Митька. Ленька и Олеся хохотали в ответ.

– П-п-п-пошел нафиг! – орал я ему, мое плечо дергалось от злости.

– Бее! – Митька показал язык, а потом развернулся, стянул штаны и показал мне свою голую задницу. – П-п-п-п-п!..

Ребята хохотали. Я покраснел весь от злости.

– Я т-тебе з-задам! – сказал я и ступил на тонкий лед. Инстинкт самосохранения куда-то испарился. Я сделал еще два шага и почувствовал…

Хрусть!

Я отпрыгнул на берег.

– А? – удивилась Олеся.

– Че? – буркнул Ленька.

– Да ничего, он крепкий! Во! Смотрите! – засмеялся Митька и начал прыгать на месте. – Крепкий же! Танк проедет!

Хрусть.

Лед треснул, и Митька моментально ушел под воду с головой. Ребята заверещали и бросились на берег.

– Хух!

– А Митька где?

– Ребята! – кричал Митька, показав голову из трещины. Он беспомощно хватался за острые края льда и пытался выкарабкаться, но лед ломался. – Ре-е-ебя-я-ята-а-а!!!

– Помогите! – Ленька приложил руки ко рту и закричал в сторону домов. Но никто не вышел. Только собаки залаяли.

– На помощь! – кричала Олеся. – Помогите!

Встав как вкопанный, я молча смотрел на Митьку. Беспомощный негодяй. Так ему и надо! Мне очень хотелось оставить его в холодной воде, потому что заслужил, но чувство какого-то долга, что ли, заставило меня соображать.

Во мне будто что-то разделилось пополам. Я почувствовал, что внутри меня две ипостаси. ОН и Я. Жгучие желание и чувство долга. Я дал ему имя – Безобразный демон.

Безобразный демон внутри меня радовался, но истинный Я, пробирающийся через демона, считал за честь помочь человеку.

На берегу валялась толстая ветка. Я схватил ее и потащил к трещине. Встал на несколько шагов до обрыва и протянул ветку Митьке.

Демон говорил мне:

– Кинь ветку, пусть подыхает!

Но я тряс головой и продолжал операцию по спасению.

– Л-ленька, Олеся, п-помогайте! – позвал я ребят. Они боязно подошли. – Митька, х-хватайся! Н-ну же!

Митька вцепился в ветку и потащил нас за собой, но мы сумели устоять на ногах.

– Т-тянем! – прокричал я. – Митька, д-держись!

Мы потянули со всей силы и вытащи Митьку на берег. Он дрожал.

– П-ползи к нам! Живее! – кричал я ему. – Ну!

Митька, весь дрожащий, дополз к нам.

– Б-быстрее д-домой его. Т-ты к-к-как? – волновался я.

– С-с-пасибо, – дрожащими губами произнес Митька.

Мы с ребятами подхватили его и поволокли до дома. Хорошо, что Митька рядом жил за речкой.

Когда я возвращался к себе, то меня корежило изнутри. Ругался себя за то, что упустил возможность избавиться от врага раз и навсегда. Винил себя за то, что помог.

Безобразный демон вздыхал и крутил пальцем у виска:

– Дурак.

После той ситуации Митька заболел и на какое-то время его положили в больницу. Учительница нам прочла нотацию про лед и сильно ругалась. И мама дома тоже ругалась на меня. Однако я не понимал почему. Я же спас Митьку, а на меня ругались. А Безобразный демон говорил мне:

– Дурак. Не надо было лезть спасать – тогда бы тебя жалели все и радовались, что сам живой.

Мама сильно разозлилась. Она не разговаривала со мной три дня и отобрала пульт от телевизора на целую неделю. Я был рад, что не отобрала конфеты, а я бы помер от безделья.

***

Я думал, что мама в наказание перестанет мне помогать с кое-чем. Я верил, что сам смогу заниматься этим самым.

– Я сам хочу, – сказал я ей однажды, сидя на горшке. – Я хочу сам!

– Какой сам!

– Ну мам…

– Да ты не вытрешь сам! – разгневалась она и наконец заговорила полноценно со мной после наказания молчанием. – Вставай давай, а то геморрой заработаешь!

– Я х-хочу с-с-сам! – закричал я, покраснев. – Все в школе давно с-с-сами вытирают! Я с-с-сам хочу!

– Ишь какой! Ну, держи! – сказала мама и протянула мне заранее приготовленный моток туалетной бумаги. – Ну! Жду!

– Отвернись, – прошептал я. – П-пожлауйста…

– Ишь какой! Чего я там не видела-то? У родного сынули! Ну? Отвернулась!

– Нет. Ты ч-через п-плечо смотришь, – говорил я. – Выйди, п-п-пожалуйста.

– О-о-оспаде! – выругалась мама именем Господнем и вышла за шторы. У нас вместо дверей шторы были. – Ну?

– Но т-ты с-стоишь за шторой… – сказал я.

– Так я помочь тебе хочу! – продолжала давить мама. – Ты знаешь как? Сначала привстаешь, потом прикладываешь бумагу, затем от себя ведешь, потом к себе. Потом…

Дверь хлопнула, послышались тяжелые шаги послышались.

– Ой, Сашка, чего тебе?

– Там это… Суп кипит, – сказал тихим трезвым голосом папа.

– Ну так отключи! Ничего без меня не можете! – выругалась мама.

– Я убавил огонь, закинул картошки. А ты ч-че тут? – поинтересовался отец.

– Вон! Сына учу зад подтирать!

– А сам не может? – спросил отец с усмешкой. – Взрослый п-пацан уже.

– Ага! Как же! Вы без матери ничего не можете! – воскликнула она. – Ну, сына? Ты закончил?

– Д-да, – буркнул я. Мама раскрыла шторы. Рядом стоял отекший и тучный, но удивительно тихий и немного пристыженный отец. Он наблюдал за нами.

– Ну! Показывай! – приказала мама.

– Нет, – буркнул я. – Я гулять…

– А ну стой! – заверещала мама и схватила меня за руку. Я жалобно посмотрел на отца. Эта глыба испуганно смотрела в ответ, боясь сказать слово против матери.

– Да отстань от пацана, – произнес все-таки отец еле слышно. – Пусть идет.

– Ага! С грязной жопой идет? Чтобы позорил меня! А ну снимай штаны, иди сюда! – орала мама как ненормальная. Она зажала меня и одним рывком стянула брюки.

– Мама, отпусти… – заплакал я. – Н-не н-н-н-надо.

– Ну хорош, а, – добавил отец. – Отпусти пацана.

– Задница вся в говне! Смотри! А-а-а! – верещала мама как будто ее по голове ударили. – Куда ты с такой грязной жопой пойдешь? Позорить меня? Вон что люди добрые скажут! Что не научила задницу подтирать родному сыну! Иди сюда, кусок говна такой!

Я рыдал.

– М-мама, п-п-пусти…

Она оторвала от рулона кусок бумаги, сложила и очень грубо, будто наждачкой, прошлась по моим ягодицам. Я ревел будто кот, которого кастрируют.

– Мама, п-п-усти.

– Ну хорош. До свадьбы подтирать за ним будешь? А потом жене передашь, чтобы подтирала! – отец осмелился повысить голос.

– Ага! Жене! Учится путь! Роднее матери никого у него нет! – мама орала так, что стекла в окнах дрожали.

– Ну че ты орешь на него? Успокойся, – говорил отец, защищая меня. Он защищал меня от мамы только когда трезвый был.

Я вырвался из рук матери, натянул штаны и выскочил пулей через открытую дверь.

Бежал, бежал, бежал до самого леса. Там забрался в тернистые кусты орешника и лег, дергаясь и еле дыша. Меня изнутри разрывало от бешенства от беспомощности. Только-только во мне пробивались ростки самостоятельности, как мама их срывала.

Безобразный демон говорил:

– Отец молодец, что поколачивает маму. Она же сумасшедшая. Как с ней еще?

А в ответ я горько плакал и дергался. Потом пошел смотреть на речку с берега. Вода обросла льдом. Скопище прорубей покрылось тонким слоем льда. Рыбаки обычно ходят за рыбкой по утру, а уже дело к вечеру, вот дырки и затянуло.

Вернулся под ужин, весь окочурившийся. Мама принесла мне большую тарелку картофельного пюре с куриными котлетами, на картошечке блестела масленая жижа из-под котлет. Вкусное сочетание.

– Вот чай, – сказала она, когда вернулась во второй заход. Не успел я притронуться к чашке, она взяла и отхлебнула, даже не спросив меня. – Ой! А посахарить-то забыла! Ты же не пьешь такой! Сейчас сбегаю за сахаром!

Она ушла. В смысле не пью? Я даже никогда не пробовал чай без сахара. Посмотрев на чай, я решился пригубить. Мама говорила всегда, что он горький и не вкусный без сахара. Но чаек оказался приятным – немного горьковатый, с ароматом малины и легким травянистым послевкусием. Это прекрасно.

– Ну вот! Я принесла сахарок! Что такое? Дай насыплю!

Я прижал кружку к себе и выдул все.

– Мне п-понравился чай без с-с-сахара… – сказал я. – Я с с-сахаром т-теперь не хочу…

– Ишь какой! Ну выдумщик! Из покон веков чай пили с сахаром. Дед твой без сахара пил, так он сахарную сосульку в чай макал и нормально! Может, тебе как деду сделать?

– Не. Я без с-с-сахара хочу, – твердил я.

– Ну выдумщик! – поражалась мама. – Ну дает! Ладно, кушай, я отойду пока в магазин, конфеты закончились. Отнесешь тарелки на кухню? И попросишь папу, чтобы второй чай тебе сделал, а то как конфеты-то всухомятку есть будешь!

– Угу…

Мамочка ушла. Я пошел на кухню. Тени там не было. Я вымыл посуду под рукомойником, протер вафельным полотенцем и убрал на место. Потом чая себе налил из чайника, который стоял на печи, и чуть не пролил… Но Тень успел зайти и перехватить чайник.

– Ну, малой, ты чего? Поставь на стол его на подставку и наливай, – сказал Тень и не забрал у меня чайник, чтобы налить вместо меня. Он лишь дал подсказу, забрал свои сигареты и ушел. Я послушно сделал так и, действительно, кипяток не пролился. Я убрал все и вернулся домой.

Иногда Тень был добрым, и я даже уважал его за это. Спокойный, не лезет и не орет в отличие от мамы.

***

Утром в воскресенье я проснулся от шума. Вернулся отец с рыбалки и принес карасей целый таз. Малютки жалобно бултыхались в тазу у печи. Мама сказала, что вечером займется рыбой. Я попросил забрать себе одного карасика. Мечта об аквариуме теплела в моем сердце с каждым годом, но мама не разрешала, потому что у нас в доме очень нестабильная температура: рыбки сдохнут быстро. А еще аквариумом со всеми прибамбасами для кислорода рыбам был для нас дорогим удовольствием. Мамочка разрешила взять себе рыбку.

Пошарившись в сенцах, обнаружил пустую трехлитровую банку, набрал в нее воды ледяной из колонки и запустил туда сколького карасика. А еще раздобыл на кухне кусочек хлебушка для моего нового питомца.

Ура! Теперь у меня появился новый друг карась. Я спас его! Но тут пришел Безобразный демон и сказал:

– Он речной и скоро умрет в твоей банке.

Я подергался немного и призадумался. Умрет ведь, правда?

Мне так хотелось, чтобы карась жил, ведь я же спас его. Ему очень повезло. Он, кстати, мог бы еще оплодотворить какую-нибудь карасиху. А может, это и была карасиха. Я не умел определять пол рыб.

Смотрел, смотрел на банку и думал. Может быть, мое призвание спасать и помогать? Я уже спас Митьку и карася. Только вот не до конца спас.

Мой милый аквариумный карась, я верну тебя на родину. Решение принято. Долой развлечения, карасю место в речку. Я оделся тепло, нашел крышку для банки, сделал гвоздем две дырки для воздуха и закрыл плотно.

Потерпи, карасик, скоро ты вернешься домой. Я запихал банку в черный пакет и аккуратно понес все это дело на речку.

Шел и думал, какой же я молодец. Делаю хорошее дела. Речушка еле-еле покрылась льдом у берега, но вода еще просачивалась подальше. Открыв банку, я изъял скользкого друга, замахнулся и бросил его в воду!..

И не докинул. Карась приземлился не в воду, а на край льда, в пяти сантиметрах начиналась вода.

И надулся.

– Карась, давай же! Чуть-чуть!

Милый карасик бултыхался и дергался, чтобы придвинуться к воде, но его усилий было не достаточно.

Он был слишком далеко от меня, а лед слишком тонкий, чтобы у меня вышло помочь ему.

– Нет же, н-н-нет… Думай… – говорил я себе. – О! Палка! С-сейчас, к-карась, я помогу тебе!

Взяв корягу, я попытался дотянуться до рыбки, чтобы столкнуть ее, но ветка оказалась слишком коротка.

Карась перестал дергаться и замер.

Он сдох.

Безобразный демон говорил мне, пока я, глазами, полными слез, смотрел на труп карася:

– Ты маленький придурок, что ты натворил? Единственное, что ты можешь – убивать все живое. Тебе нельзя приближаться к животным. Это из-за тебя отец убил собаку и котов. Ты во всем виноват. Ты – маленькое ничтожество! Да, ты – жалкий убийца. И это твоя пятая вещь, сделанная собственными руками. Забери ее.

И я, шмыгая носом, как загипнотизированный пошел по тонкому льду и подобрал карася, промочив ноги до колен. Я оботру его полотенцем и запеку в духовке завтра да состояния уголька.

Шестая вещь. Щенок

За несколько дней до моего восьмого дня рождения

– Проститутка!

– Па-п-па!!! – заорал я во всю глотку и сделал твердый и злой шаг в его сторону. – Не смей так называть маму! Ты дебил, что ли?

– Что? Что-что ты сказал, пидорок маленький?! – заорал отец и бросил озверевший взгляд на меня.

– Сашка! На сына родного! Ты хоть подумал, как ты его назвал?! Ладно на меня, но на сына! Вот сволочь! – теперь озверела мама и слепила отцу затрещину.

Но папа не растерялся, замахнулся и крепко засадил маме по лицу так, что она отлетела в другой угол комнаты.

– Дура! – гаркнул батя и вышел, хлопнув дверью.

В этот день в моем сердце укрепилась важная вещь, которую я пообещал себе выполнить. А именно убить отца. Этот мудак заслуживал мучительной смерти.

– Мамулечка! – рыдая, я подбежал к маме и обнял ее. – Тебе больно? Мамочка… Мамулечка… Ты живая?

Я очень боялся, что Тень пришиб ее.

– Да, сынок, – произнесла мама потухшим голосом, не убирая руки от лица. – Принеси, пожалуйста, курицу замороженную из сенцев.

Я послушно принес. Она приложила ледяное мясо к опухшей щеке.

– Мамочка, – рыдал я, – давай вызовем полицию! Давай позовем дядю Валеру на помощь!

– Нет смысла.

– П-п-почему? – продолжал плакать я.

– Потому что полиция приезжает на бытовуху только если прибьет. А соседи в наши дела не лезут, у них своих по горло.

Я горестно посмотрел на телефон. На бессмысленный стационарный телефон.

– Т-т-тогда ч-что же д-д-делать? М-м-мамочка, я обещаю, что к-к-когда вырасту, то убью отца. Обещаю тебе…

– Ну что ты такое говоришь, сынок. Давай, выпей водички, вот так, и мне дай, – говорила она еле слышно.

Мама отодвинула от лица курицу и подставила руку ко рту, выплюнув зуб. Дрожь прошла по моему телу. Старый мудак выбил ей зуб.

– Мамочка… – всплакнул я.

– Да ничего. Это имплант. Старый был, давно менять пора, – говорила она, вставая с пола. – Все хорошо. Я сейчас принесу тебе чаю с булочкой. Иди к себе, мой хороший.

– Нет! Я пойду с-с-сейчас и з-задам бате! – сказал я и даже ногой топнул.

Мы услышали как завелась машина. Тень открыла ворота, запрыгнула в нашу гнилую тачку и уехала на все четыре стороны.

– Хоть бы он разб-б-бился… – шмыгнул носом я.

Мамочка промолчала и ушла на кухню. Но я не остался в стороне, оделся и побежал к отцу в сарай. Я раздвигал все шкафы, выбрасывал на пол инструменты, взял нож и порезал тряпки для машины. Я даже умудрился стянуть цепь с бензопилы и попинать ее. Разворошил все ящики. Потом пошел в гараж и начал колотить кирпичом по недоделанной печке. Остальные кирпичи посыпались. Я стянул с полок летнюю резину и разбросал ее по всему гаражу. Чтобы мудаку неповадно было. Он начал эту войну. Я не начинал.

И да, мне полегчало. Однако, когда мудак вернулся вечером, то ничего не заметил, бросил машину у дома и лег спать. А вот утром началось самое интересное. Я проснулся, умылся и побежал искать маму на кухню. Но… Ее не было. А потом я услышал шум из сарая.

– Сашка, давай собирай. Нет, это туда. А это? Давай убирай, – говорила мама.

– Вот… А пила-то теперь все? Хоть в ремонт-то примут? М-да… – кряхтел Тень.

Что? Что-что? Мама помогала этому придурку убираться? Я ничего не понимал. Я скорее побежал в сарай.

– Ты! – закричал я, увидев отца с будуна. – Ты!

Отец молчал.

– Сына, завтрак на печке, – сказала мама. Она была в медицинской маске.

– Ты! Т-ты! – злость пробирала меня до костей. – Мама! П-почему т-ты п-помогаешь этому ч-человеку! Этот ч-человек не д-должен быть тут!

– Сына, иди покушай, – говорила мама спокойно.

– Нет! – верещал я. – Ты! Зачем! Ему! П-помогаешь!

– Сынок! Выйди, тут взрослые сами разберутся без тебя!

– Успокойся, – сказал отец.

– А то что?! – заорал я во всю глотку. – Ударишь меня как ударил маму?! Да! Бей! Вот он я!

– Сыночек, миленький, – мама вывела меня из сарая, – иди покушай, пожалуйста. Через два часа мы везем папу кодироваться. Дядя Валера отвезет. Успокойся…

Мамы пыталась, но я был не приклонен. Я вырвался из ее рук и нырнул обратно в сарай. Тень пристыженно сидел на корточках и собирал разбросанные гайки. Я подошел и толкнул его со всей силы, наступил на грудь ногой. Он не сопротивлялся.

– Я убью тебя! Я обещаю тебе! Я убью тебя! – верещал я и брызгал слюной, полный злости. – Я! Убью! Тебя!

Мама оттащила меня за шкирку. Я верещал, дергался и кричал, что убью отца, а эта хрупкая женщина тащила меня кабана от него подальше. Она молча открыла дверь, втолкнула меня на кухню и подперла снаружи дверь палкой, чтобы я успокоился. На столе вкусно пах недавно приготовленный завтрак: рисовая каша с молоком, омлет с сыром, два творожника и чай. Я понял, что он без сахара, отхлебнув. И это было моей маленькой победой. Хотелось разбить посуду, но я сдержался.

После обеда мы поехали в город. Мама попросила дядю Валеру отвезти на нашей машине. Она повезла отца в заведение для кодирования от водки. Меня же закинула в гости к тете и ее дочке. Однако девочка была у репетитора, нам не удалось пообщаться. Тетя накормила вкусным супом, и мы сели смотреть телевизор. Моя тетя была очень красивая и добрая. И я порой жалел, что она не моя мама. Вечером дядя Валера с мамой забрали меня обратно в деревню.

Отца положили на пару недель под капельницу. И как же я был рад, Господи! Я был так рад, что он наконец перестанет пить, устроится на нормальную работу, и мы будем счастливой семьей. Я так хотел нормального отца.

Так сильно верил я, что папа справится и что волшебное кодирование поможет. Я ждал его и вместе с мамой уже посматривал из любопытства рабочие вакансии в газете. Правда, это было в городе или вахтой. А что плохого в вахте? У нас пол деревни по этим вахтам ездит на заработки. Подумаешь. И я точно знал, что на этих самых вахтах такие бабки рубят! Эх… Как жаль, что я мал, так бы тоже поехал.

Отец вернулся через две недели – бледный, похудевший и трезвейший! Господи! Как я радовался. Смотрел на него и радовался. Мой папа наконец станет нормальным, думал я. Как приятно теперь было смотреть на него. И я даже заранее гордился им.

До моего восьмого Дня Рождения оставалось пару дней. Когда я заходил на кухню, то видел отца за кружкой крепкого несладкого чая – внимательно, в очках он читал газету. Смотрел вакансии, конечно же!

Мама и папа даже не ругались теперь часто. Ну, мама всегда находила повод, конечно. Точно могу сказать: в эти дни я был счастливым ребенком, полным надежд на прекрасное будущее.

Мамочка смогла бы так много не работать, папа бы устроился на вахту и привозил нам большие деньги. Мы бы закрыли кредиты, купили хорошую новую машину. Меня на бокс и кружок по астрономии появилась бы возможность отвозить! Я так устал в этой деревне торчать один одинешенька… И мне бы купили ту большую книжку про звездное небо… Такую красивую и такую дорогую…

– Сыночка, ты же позвал одноклассников на праздник?

– Д-да, мамочка, – говорил я радостно. – Конечно. Ленька и М-Митька придут!

– А Олеся?

– Ну-у-у… Я звал ее. Но она вроде з-з-заболела, – пожал плечами я. Честно говоря, я не звал ее. Олеся была дурочкой, мне не хотелось с ней связываться особо. Тем более в том году она притащила на Мой День барахло.

Часы пробили мой День Рождения! Восемь лет как не было! Ух, как был я рад. Утром мамочка подарила мне крутую настольную игру про космос и большую карту звездного неба. А папа принес аж тысячу рублей! Шикардос! Это было самое классное утро за мои восемь лет!

Мама готовила к столу салатики, запекала курочку. Гости должны были подойти к часу дня. Мама меня намыла, расчесала и накормила пюрешкой с оливье. Неплохой завтрак. Потом я смотрел по телевизору передачу про звезды и потягивал какао. Мамочка сервировала стол.

– Тебе п-п-помочь, м-м-мамуль? – предложил я.

– Да ну брось, я сама, – говорила мама. А через некоторое время, когда начала носить салаты, прикрикнула на меня:

– Ни от кого помощи не дождешься! Ни от тебя, ни от отца! Где он, кстати?

– Н-не з-з-з-знаю, – пожал плечами я. – Так п-помочь тебе!

– Конечно! Накинь куртку, пойдем за салатами, – махнула рукой мама, и я побежал одеваться.

Мы перетаскали салаты, расставили «кружевные» стаканы для сока и бокалы для шампанского. Я сидел у окна и ждал гостей. Увидел вдалеке Маринку… Она шла рядом с одним из братьев Олеси, и они держались за руки. Я не совсем понял почему они это делали. У дома соседей парочка разошлась, брат Олеси зашел домой, а Маринка пошла к нам. Пожаловали знакомые из школы, а еще Митька и Ленька. Ребята подарили мне крутые машинки. Потом приехала тетя из города вместе с моей двоюродной сестренкой. Они мне подарили большой-большой грузовик. Я весь светился от счастья! И, честно говоря, немного ждал, когда все разойдутся, чтобы я смог втихоря наиграться с подарками.

Мы с мальчишками и моей сестренкой пили сок, уминали салаты и хохотали. Мама и тетя пили шампанское и болтали о чем-то на взрослом языке. И только Маринка постоянно с кем-то переписывалась в телефоне. Потом залаяла собака, и мама ушла.

– Ребят, а вот и наша гостья! Олеся! – произнесла мама дружелюбно, впуская в дом девочку. Она держала в руках ободранную плюшевую собаку. Мама обратилась к Марине:

– Тебя там ждут у калитки.

– А, ой, ща, спасибо… – Марина оживилась и ушла. Я подглядел в окно: у калитки ее ждал рыжий брат Олеси.

Я скривился. Ой, как я не хотел, чтобы за нашим столом сидела Олеся. Так ненавидел я ее! Пахла как псина немытая, еще и дура. Божечки… Но моя мама слишком добрая женщина. Вот прямо мать Тереза! Всех больных и убогих в дом.

– Это тебе, – сказала Олеся, еле слышно. Я посмотрел в ее мутно-голубые глаза и пожалел, что сделал это. Во внутренних уголках глаз скопилась грязь и слизь.

– С-спасибо, – выдавил я, брезгливо принимая из грязных рук девочки плюшевую собачку.

– Теперь у тебя будет собачка, – улыбнулась она.

– У меня уже есть щ-щенок, с-спасибо, м-можешь ос-ставить с-себе, – бубнил я себе под нос, не зная, куда деть эту дряхлую игрушку.

Перед моими коленями шевельнулась скатерть. Тим пожаловал. Я встретился с его пронзительным и тревожным взглядом. Есть он так просит паршивец.

– У тебя е…? Есть? Щенок? Щеночек? – продолжала бубнить Олеся.

– К-конечно. Бобиком з-зовут. Не видела, что ли? Во дворе бегает… – вздрогнул я.

– Щенок? Щенок. Хм, – сказала Олеся и задумалась. – Он бегает? Он не бегает. Он лежит. Теперь будет щенок всегда лежать. Поэтому я принесла тебе нового щенка. Щенка этого можно держать. И все.

Кот продолжал испепелять меня взглядом.

– Чего? – буркнул я.

Мама подхватила Олесю под руку и повела на кухню умываться.

– Та ненарфмальфная она, слуфай больфе, – бухтел Митька с набитым ртом. – Дуфа есть дуфа.

Кот начинает мяукать как ненормальный. Явно не жрать просит.

За окном раздается отборный мат. Мы все аж подскакиваем. Щенок начинает резво гавкать. Хлопок. Бобик жалобно скулит. Хлопок. Бобик скулит еще жалобнее. Хлопок. Мой пес продолжает скулить, но с хрипотцой. Я, распахнув глаза, начинаю выкарабкиваться из-за стола, весь дрожа. Хлопок. Бобик хрипит. Хлопок. Я несусь со всех ног, прямо в носках на холод выбегаю на улицу, сбивая Олесю, она падает. Я вижу красные следы на дорожке возле кухни и слышу, как заводится машину. Я бегу к гаражу. Этот мудак, до смерти пьяный, пересекается со мной взглядом, харкает на пол, запрыгивает в машину и уезжает.

Я смотрю вслед мудаку, который уезжает, которые оставляет наши хлипкие ворота нараспашку, и не могу вымолвить ни слова.

– А где твой щенок? – слышу голос Олеси. Он будто ватный. Молчу. Нет сил говорить. – Где Бобик-то? Ты же говорил, он тут?

Олеся говорила это и почему-то плакала. Она все прекрасно видела своими глазами. Но произошедшее для нее было не меньшим шоком чем для меня.

Странная эта Олеся. Она предсказала событие за несколько минут до того, как оно случилось. Ведьма? Пророк? Может, просто дура, которая наплела кучу всего, и это совпало?

Мама отвела нас обратно и посадила за стол. Я безжизненно ковырялся в салате ровно как год назад. Митька толкнул меня в бок.

– Слушай, все нормуль, я понимаю тебя.

– Чем? – выплюнул я сквозь зубы?

– У меня батя тоже синявит, еще и сидел. Твой тоже сидел? Ну, это у них после отсидки, они все такими дурачками выходят. А че там случилось? – говорил Митька.

– Ничего, – бурчал я.

– Че-то сделал? А че с собакой-то? – интересовался Митя.

– Ниче, – буркнул я и вылез из-за стола.

Мама с тетей отошли в спальню, болтали о чем-то. Я подкрался.

– Слушай, так давай! У меня есть номер психиатра, давай его в психушку упечем. Там тысяч десять, инвалидность поставят и все, будет лежать в стационаре, – предлагала тетя, держа маму за руку.

Мама пожимала плечами.

– Господи, не знаю уже, как с ним управиться. А не жестоко? – говорила мама, смотря на тетю.

– Нет. Нормально. С судами и тюрьмой сложнее будет… И дольше… Не хочешь с сыном у нас в городе пожить пока? Как раз сходим в ЗАГС, на развод подашь, м? – предлагала тетя.

– Не знаю… – вздыхала мама. – Он успокоится.

– Он не успокоится. Это же не в первый раз, да? На День Рождения родного сына так надрался. А дальше что? Поубивает он вас всех, – продолжала тетя. – Боишься одна заявление на развод подавать, так я с тобой пойду, говорю же.

– Не знаю… Очень все как-то не вовремя. Как мы без мужика в доме? – причитала мама.

– Хватит. Разведетесь, дом продадите, поделите деньги. У тебя в городе еще дом стоит. Его продашь, сложишь деньги и купишь себе с сыном квартирку. Ты же все равно в городе работаешь, ну?

– Ой, не знаю… – вздыхала мама. – Ладненько, подумаю еще… Так! А это что такое еще! Кто тебе разрешал подслушивать разговоры взрослых, сопля?

Мама подошла ко мне схватила за ухо.

– Б-б-больно, б-б-больно, п-п-пусти, ма, – умолял я.

– Ну, хватит, перестань, пусти его, – вступилась за меня тетя. – Пойдем на улицу поговорим.

Тетя обняла меня, поцеловала в щеку и сказала идти к ребятам. Они с мамой вышли.

Весь оставшийся день я молчал. Когда все разъехались, я забрался под стол в комнате и достал свои штуки для шитья. Настало время для пятой вещи. Спустив настольную лампу под стол, я принялся делать выкройку. Затем схватился за книгу, потом сходил выпил воды, потом опять взялся за выкройку. Немного подумал о плане убийства отца… Продолжил шить. Потом сходил за конфетой, пока возвращался под стол, захватил подушку с дивана, потом случайно оставил ее на столе. Разозлился на себя, встал и засунул ее под стол, сел. Оказывается, пока я бегал туда-сюда, случайно светильник поднял обратно, пришлось за ним подниматься.

Я сидел и думал: что же такое сшить? А потом думал про Олесю. И сразу же мои мысли переключились на Маринку и ее ухажера, потом про тетю подумал, затем мысли увели меня в сторону подарков… В этот вечер мне было чертовски сложно сосредоточиться. Моя психика заглушала таким образом боль. В итоге сделал один стежок.

Затем услышал вой двигателя и скрип ворот. Мудак вернулся. Я насторожился, подошел к окну и спрятался за шторой. По своему обыкновению он оставил ворота открытыми, не запер машину и пошел на кухню спать.

Мамочка попросил меня закрыть ворота и захлопнуть машину. На кухне начался очередной скандал. Я оделся, взял фонарик и пошел закрывать ворота. Потом пошел в машину. Я осмотрел переднее сидение, вытащил оттуда мусор, потом посветил фонариком на заднее. Кое-что меня заинтересовало? Я взял это в руки.

– Чего это? – удивился я, разглядывая красное кружево в белых пятнах. Понюхал. – Фу, мерзость? Это т-т-тряпка для протирания с-стекла? Или ч-ч-чего это? Фу…

Я бросил кружево обратно в машину. И только через много лет я узнал, что это были обыкновенные женские стринги и понял, почему мама так странно отреагировала и расплакалась, когда я сказал о находке.

Затем решил проверить багажник. К моему удивлению, там были совершенно не интересующие меня целлофановые пакеты с какими-то сушеными травами и целая коробка с DVD-дисками, на которых был изображены… Девушки… Сам не понимая причины, я залип на обложки дисков, как загипнотизированный. Мне было приятно на них смотреть, но я тогда еще не ведал, почему так приятно и любопытно.

Багажник таил не только это. Там лежала летняя шина. Я посветил фонарем и увидел свежую кровь и волоски. Пахло псиной. Быстренько сбегал в дом, взял целлофановый пакетик и ватку, собрал остатки крови и волосок Бобика. Это станет душой шестой вещи.

Спасибо тебе, Бобик, ты послужил хорошую службу. Земля тебе пухом, мой добрый друг! Я тебя даже немного любил, хоть и понимал в глубине души, что это ненадолго.

Седьмая вещь. Свиное копыто

Мои невротические болячки обострились. Я стал чаще заикаться, дергался как ненормальный. Даже шугался, стоило кому-то повысить голос. И упорно глотал таблетки каждое утро.

Впервые за долгое время мне позвонил брат. Он говорил очень слабым голосом, интересовался как у меня дела. Я пытался выведать у него, когда приедет, но брат вздыхал.

– Не знаю, много дел, – говорил он.

– Очень ж-жалко!

– Опять заикаешься? – спросил он волнительно.

– Чутка…

– Хм… Таблетки не помогают?

– Н-нет в-вроде, я с-сонный от них, – делилися я.

– Понятно, жаль. Ну, ничего, скоро уедешь и пройдет, – сказал он.

– То есть? К-куда уеду? – не понимал я.

– Ну… В принципе уедешь из дома. Как я. Только вот не затягивай в будущем с помощью. Если денег не будет – стучись в пнд, – сказал он.

– Что такое пнд?

– Психо-неврологический диспансер. Только надо чтобы еще хорошие врачи попались… Если в Москву поедешь, то порекомендую потом, – сказал брат.

– Разве я псих?

Брат рассмеялся из последних сил.

– Ты – нет. Мама – увы, – произнес он с болью в голосе. – Мне очень жаль, что это с тобой происходит. Сань, держись, осталось не так много, и ты уедешь.

– Я поеду к-к т-тебе в Москву, – сказал я с восторгом. – Т-ты поможешь.

– Ничего обещать не могу. Но постараюсь, – сказал брат и поторопился, – мне пора, время на звонок ограничено. Я позвоню еще! Маме привет.

Когда я рассказал матери про звонок брата, то ее будто перекосило. Она расстроилась, что он позвонил мне, а не ей. Больше о нем говорить не хотела.

Мама продолжала возить меня к неврологу, где выписывали новые таблетки. Летом она отвела меня к знахарке, та что-то нашептала, содрала с мамы охапку денег, и мы ушли ни с чем.

Тем же летом мы жили у тети в городе. Она предложила отдать меня в бассейн: мышцы расслабляет. И правда, я научился плавать и даже схуднул немного, но дергаться не перестал.

Моя тетя каждое воскресенье ходила в церковь. Мама была не сторонницей Бога, но тетя все равно однажды прихватила нас с собой на службу. Она искренне хотела помочь и показать меня батюшке.

Я помню тот день. После службы мы подошли к батюшке, объяснили ситуацию. Он помолчал, оглядел меня, и мы вышли на задний двор.

– Все перепробовали… Какие таблетки только не пил. И на массаж, и в бассейн… Вот, пришли к храм, – жаловалась мама. – Нормальным ребенком был, а сейчас напасть просто. Что такое-то? Как сглазили…

Тетушка поддакивала, придерживая меня за плечо. Батюшка остановился и посмотрел на меня умными и добрыми глазами.

– Крещеный? – спросил он. Мама закивала. Батюшка продолжал:

– Крестик носит?

Мама замахала головой.

– Плохо. Купите. Надо крестик носить, если крещеный.

– Как скажете, – сказала мама. – Как зовут парня?

– Его зовут… – начала мама.

– Мама, я спрашиваю парню. Как тебя зовут? – он продолжал смотреть на меня умными глазами.

– С… – начал я и запнулся.

– Ну?

– С… – Давай. – С…

– Угу.

– С… Саша, – произнес я. Ох, столько усилий мне потребовалось.

– А я отец Сергий. Меня тебе представили, должно быть, – улыбнулся он.

Я кивнул. Он помолчал.

– Девушки, вы позволите, если мы с Сашей поговорим?

– Э… В смысле? – запротестовала мама.

– Пойдем, пойдем, – тетя взяла ее под локоть и увела в сторону.

Мы с батюшкой остались вдвоем. Он дал знак «вперед», сложил руки за спиной, и мы пошли по аллее.

– Саша, – начал он. – Я вижу, ты боишься.

Как он угадал? По глазам ребенка легко это считать?

– Тебя обижают?

Молчал.

– Тебя обижают, Саша, – сказал он утвердительно. – Тебе очень горько и обидно. Я прав?

Мне пришлось отвернуться и опустить голову, чтобы он не прочел мои эмоции.

– Не нужно прятаться, я не обижу тебя и не расскажу маме подробностей, – успокоил меня Сергий. – Так что же у тебя на душе?

– Папа, – выдал я первое, что пришло в голову.

– Угу, – заинтересовался батюшка. – Чем он тебя обидел?

– Он убил моего щенка. И собаку убил. И котят моих убил. А еще маму бил и обижал меня. Это все папа. А мама боится с ним разводиться! – произнес я и даже ни разу не запнулся. Внутри зажглось все от облегчения. Выговорился!

Батюшка помолчал.

– Понимаю тебя. Это не хорошо, – сказал он. – Ты сильный человек, Саша.

– Спасибо, – шмыгнул носом я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

– Что на твоем сердце?

– Злость. Я хочу убить отца.

– Это грех, Саша.

– Мне все равно. Он заслуживает смерти! – сказал я и сжал кулаки.

– Бог дал ему жизнь, он ее и заберет. Господь все видит, верь, – произнес батюшка. – Знаешь, я не могу заставить твоего папу измениться или заставить твою маму уйти от него.

– Почему?

– Это не в моей власти, – улыбнулся Сергий. – Знаешь почему так происходит? В их сердцах нет любви к Господу. Они потеряны. Оттого не понимают, куда им идти…

– Разве все из-за Господа?

– Конечно. Люди, в чьем сердце живет Бог, – добрые и сильные. Они не причинят вреда близким. Те же, в чьих сердцах тьма – не ведают, что творят.

– Как мне засунуть в их сердца Бога? – ляпнул я не подумав.

Батюшка улыбнулся.

– Это под силу только им самим. Но ты можешь поселить в своем сердце любовь, а не месть. Доброту вместо ненависти.

– Не могу…

– Пробуй. Ты знаешь, что такое доброта и любовь?

– Я любил своих котят и маму люблю, – сказал я.

– Почувствуй любовь в сердце. Дай ей свободу. Не позволяй злости заполонить твою душу. Тебе начнет казаться, что убить проще, что ненавидеть легче, чем любить. Любовь подвластна только сильным людям.

– То есть мне вспоминать моих мертвых котят? – я поднял глаза на батюшку и замер от его доброты.

– Вспоминай чувства к ним. Вспоминай любовь к маме. В этом сила.

– А я обязан любить отца?

Батюшка подумал.

– Честно говоря, нет. Но это не мешает тебе хранить в сердце теплые чувства. Они побеждают. Верь и пробуй, – произнес он.

– Спасибо вам.

Он положил мне руку на плечо.

– Когда-нибудь ты вырастешь, у тебя появится семья и в твоей власти будет создать любовь, наделить силой близких.

– Когда-нибудь…

– Не долго осталось… Детство пролетит незаметно, вот увидишь, – сказал он.

– Хм, наверное… Спасибо вам, отец Сергий… – улыбнулся я.

– Я рад, что ты улыбаешься, Саша. Мне казалось, ты вот-вот заплачешь.

Я рассмеялся. Он усмехнулся. Мы вернулись к маме, и пошли домой к тете.

***

Батюшка был единственным человеком, который меня поддержал. Я теперь повадился ходить с тетей на службы только бы поздороваться со своим взрослым другом и рассказать, как у меня дела.

Но вскоре вышло так, что батюшка заболел. Я очень ждал его возвращения. Походы в храм были отдушиной для меня и спокойствием. Когда я возвращался под крыло мамы, то все будто порастало паутиной. Мама не верила в Бога, и мне с ней было тяжело находиться.

Мама считала, что батюшка промыл ей мозги. Но я стал куда меньше заикаться – наша встреча пошла на пользу.

Через месяц в храме наступил траур. Отец Сергий умер от из-за рака легких. Он был старенький, как мне объяснила тетя, и Боженька его забрал к себе на небо. Моему горю не было конца и края. Я ревел, отмахивался от мамы и запирался в туалете, чтобы побыть одному.

Мне хотелось удавиться от слез, но я прижимал руку к груди, чувствовал крестик и вздыхал, отпуская слезы. Я обрел друга и потерял его. Единственного взрослого, который понял меня и дал надежду.

Потому что я знал, что закончится лето, и нам придется вернуться в холодный дом в деревне. Опять начнутся пьянки, скандалы.

На похороны отца Сергия собрались все горожане, как мне казалось. Огромная куча людей в черных одеждах перекрыла центральную дорогу, мы шли за катафалком.

Я весь посерел и в тот день от еды отказывался. Мама закатила скандал, пытаясь засунуть в меня хотя бы маленький пирожок, но я не мог есть. Она хватала меня за рот, открывала его силой и засовывала туда еду. Она угрожала, что выпорет меня ремнем, если я ничего не съем. Под вечер пошли манипуляции: «Вот я умру, и куда ты без меня? С голоду помрешь! Совсем меня не любишь!».

Господи, Боженька, дай мне сил и любви. Господи, спаси меня и дай хотя бы минуту спокойствия.

– Отстань, – вырывался я из рук матери. – Я тебя люблю. Но я хочу побыть один сейчас. Мне грустно. Я не хочу есть. Потом поем!

– Когда «потом»? Сейчас ешь! – приказывала она.

– Мама, пожалуйста, мне не хочется.

– Целый день с пустым желудком ходит! А ну быстро ешь! Ешь, кому сказала! Иначе за шиворот залью! Живо! – кричала мама, переходя на писк.

Как жаль, что тетя в этот вечер убежала по делам и ничего не слышала. При ней мама так ужасно себя не ведет.

Против воли я сел за стол и начал ковыряться в супе. Мама поставила стул напротив и села, смотря на меня.

– Пожалуйста, мама, можешь чем-то другим заняться? – попросил я ее вежливо. – Я так не могу есть.

– Ага! Сейчас! Что бы ты убежал? А ну жуй! Мать на сына родного посмотреть не может? Ишь какой? – возразила она. – Ешь!

Мама приблизилась, хватая ложку из моих рук, зачерпнула суп и засунула мне в рот, больно ударив железякой по зубу.

Скрипнули двери. Тетя вернулась. Мама успокоилась, отдала мне ложку и властно посмотрела на меня.

– Ну чего вы? Кушаете? Ой, какие молодцы! – воскликнула с порога тетя.

В тот момент… Впрочем, не только в тот, а все это время, пока мы были у тети, я ловил себя на мысли: как жаль, что эта добрая и красивая женщина не моя мать. Как же повезло моей сестренке.

Лето подошло к концу, мои водные процедуры закончились, мы вернулись в деревню. Отец вроде бы не пил, даже подработку за это время нашел: устроился к местному предпринимателю грузить уголь.

Он был рад меня видеть, а я его не очень. Не прошло и двух дней, как я вновь услышал скандал со стороны летней кухни. Чутью посоветовало мне отложить книгу про космос, забраться в сенцы кухни и прислушаться, о чем же они скандалят.

Ранее не делал этого. Мама запрещала. Но сегодня я ослушался. Интересно, мне сильно прилетит? Интерес был для меня важнее люлей.

– Сашка, ну не пей больше, а, – ныла мама, моя посуду в тазу.

– Да не пью я, – бурчал отец. – Неделю уже не пью.

– Не пей больше, а, – продолжала ныть мама. – Ты такой молодец, когда не пьешь. Вон сын тоже радуется.

– Да я понял.

– Не будешь пить больше?

– Нет, – сказал отец.

– Точно пить не будешь?

– Да не буду я пить, – сказал папа, повышая голос. – Еще сто раз спроси!

– Ну Сашка, ты же вон на работу устроился, и это, смотри, а то запьешь и уволят. Не пей больше, а? – ныла мама.

Именно жалостливо ныла или даже гундосила, как маленькая девочка. Отец молчал, смотря телевизор.

– Ты слышишь меня? Не будешь больше пить, Саш?

– Да сколько можно! Я же сказал уже! Не буду! – разозлился отец. – У тебя один вопрос на всю жизнь?

– Сыночек-то из-за тебя заикается теперь. Вот пить начнешь – он опять заикаться начнет.

Отец молчал.

– Ты не будешь больше пить, Сашка?

– Нет, – терпеливо продолжал отец.

– А вон как на День Рождения ты справился… Он же потом не разговаривал даже после увиденного. Ты ведь там со шлюхой-бичихой катался, – сказала мама.

– Че? – буркнул отец. – Прекращай. Обсудили уже.

– Может, опять к шлюхе своей поедешь, она напоит тебя. Кто знает… – говорила мама.

– Да бля**! – выругался отец и сел на кровати. – Че ты хочешь от меня? Я не могу понять.

– Слушай, а иди к своей шлюхе! Она же дороже семьи! Давай, иди бухай с ней?

– Хорош. Закрыли тему, – произнес отец.

– Все-таки шлюха у тебя не одна? Я так и знала, их несколько. Что сел? Собрался уже к ним?

Отец смолчал.

– Конечно, сказать нечего.

– Да как ты за**ала, бля**! – не выдержал отец, срываясь на крик. – Давай разведемся. Я предлагал. Ты не захотела. Предлагаю еще раз!

– Что? – мама ахнула, роняя тарелку в таз с водой.

– Поехали завтра подадим заявление на развод.

– Что… Ты… Говоришь… – произнесла мама шепотом.

– Я как жил, так и буду жить. Я не поменяюсь уже. Я здоровый мужик. Ты за**ала мозги выносить. Устраивает – живем дальше. Нет – поехали разводиться.

Честно говоря, услышав от отца такую речь, я обрадовался. Наконец-то они разведутся, и мы с мамой заживем спокойно! Но…

– А как же… А сын как же? Ты подумал о нашем сыне? – мама заплакала. – Как же он без отца…

– Видеться будем.

– А я… А я как же?… – плакала мама. – Сашка… А люди что скажут, а?

– Не знаю. Своей жизнью займись. Превратись не пойми в что. Тебе лет шестьдесят на вид. Носишься то за мной, то за пацаном как наседка. В порядок себя приведи! И мужика себе другого найдешь, – сказал отец.

– Как же так… Мы столько лет… А ты… На меня?.. – мама ревела как маленькая девочка.

– Хорош, реально, хорош, – отец встал с кровати и пошел обувать тапки.

– Ты куда?! – ревела мама.

– Мне шагу без твоих расспросов ступить нельзя? – произнес отец.

– Сашка! – говорила мама. – А ну стой! Вернись!

Отец вышел из кухни, хлопнув дверью. Остановился, засунул в рот сигарету и пошел куда-то в сторону леса. Я заглянул в окошко и увидел, как мама тихо плачет и моет посуду.

Я все ждал и ждал, когда они поедут подавать на развод, но этого не произошло. В середине сентября, когда я уже осваивал знания во втором классе, мы вдруг завели домашнее хозяйство. Родители купили в городе на рынке десяток кур, двоих поросят. Теперь на отце был уход за хозяйством. Смены у его знакомого закончились, весь уголь разгрузили, поэтому отец остался без работы. Вот мама и решила его занять.

Из любопытства я тоже занимался курочками и свиньями. Я помогал их кормить. Иногда после школы ко мне приходили Ленька и Митька, мы играли во дворе, а потом наблюдали за курами.

– Как же я устал от кур! – признавался Митька. – Они мне поперек горла уже?

– П-почему?

– Да надоели! Корми их, пои их! Два раза на дню! Еще и болеют постоянно! Коли их еще! Тьфу, – выругался Митька. – Блядские куры!

– Т-ты ч-че не матерись, мама ус-с-слышит, – испугался я.

– И что? – закатил глаза Митя.

– Зачем вы их колите? Мы н-не к-колим, – переспросил я.

– Потому что болеют и дохнут! Зачем нам дохлые куры? Тупой вопрос, – хмыкнул одноклассник.

– Мы не колим, – буркнул Ленька. – У нас дохнут… Свин больной… Но денег нет ветеринара вызывать.

– Жалко с-свина, – сочувствовал я.

– Да…

– Реально, столько бабла, блять, в свиней этих вложено, а они дохнут, как мухи, – поддерживал Митька.

Он матерился как сапожник. Казалось, с каждым годом запас матерных слов Митьки пополнялся. И почему ему разрешали материться? Я не понимал. Вот меня за маты мама обещала высечь…

После того, как ребята ушли, я подошел к маме с вопросом: показываем ли мы кур и свиней ветеринару?

Мама ответила, что это дорого для нас.

– А ес-с-сли умрут? – спрашивал я.

– Надеюсь, не умрут, – отвечала мама. – Пусть отец следит.

Вечера после школы я проводил за просмотром научно-популярных шоу, потом листал свои энциклопедии, выискивая статьи про астрономию. Однако в этот вечер во время моей любимой программы началась реклама, и я переключил канал. Там крутили новый мультфильм «Тутенштейн» про фараона Татунхамона.

Волна дрожи пронеслась по моему телу. Восхищение. Я влюбился в Клео – главную героиню. Теперь я захотел себе кота сфинкса.

Я перерыл все свои энциклопедии, минуя темы космоса. Жадно искал хоть что-то про Древний Египет. Немного находил… О фараонах, о богах, о тайне строительства пирамид.

В коробке с дисками, кажется, было что-то с пирамидами… Порылся и нашел старенький диск с фильмами «Мумия» и «Мумия 2» про ожившего жреца Имхотепа. Посмотрел залпом, влюбился в Анх-Сун-Амон и чуть не умер от восторга.

Ближе к ноябрю сбылось предсказание Митьки. Наш свиньи и куры захворали. Но, к сожалению, у нас не было денег обратиться к ветеринару.

Родители приняли решение зарубить их и продать на мясо скупщикам из города.

Отец позвал меня посмотреть, как он будет на пару с дядей Валерой рубить кабана и отрезать головы курам.

Они быстро управились с кабаном. Отец двинул ему молотком по голове несколько раз, свин упал бездыханный. Своими глазами я видел настоящее убийство. Они принялись разделывать свина: вспороли живот, вычерпали теплую кровь в емкость, достали внутренности, промыли тушу водой и оставили подсыхать. Потом занялись курам. Отрубали им головы на живую. Пара куриц даже бегали без головы несколько секунд. Но мне объяснили, что это нормально для них.

Господи, разве это не благодать для больных животных? Мама так говорила. Их лучше убить сейчас, чем они будут мучаться от болезни.

– Держи сувенир, – выдал батя, держа в зубах сигарету. Он протянул мне свиное копыто. Я принял дар, засунул его в морозилку и пошел подглядывать как грузят мясо на большие весы, а потом затаскивают вчетвером в большой кузов. Мясо купили, отдали маме деньги, рассчитались с дядей Валерой. Даже мне мама определила триста рублей. Я был рад, отложил свои денежки в книжку.

Вечером на кухне вновь звенел скандал. Отец отметил продажу и выпил с соседом.

Я забрался под стол и принялся шить очередную вещь, в которую запихаю высохшее свиное копыто и вату. А потом помещу на чердак.

Восьмая вещь. Перо фазана

Прошло около года. Мой девятый день мы не отмечали с размахом, как обычно. Выпили чай с тортиком, и я пошел к себе.

Я взрослел и замечал за родителями некоторые не приятные вещи. Мама и папа разговаривали с набитым ртом, мама хлюпала чаем, а папа ругался и смеялся так, что из его рта летели крошки. Мне даже торт, о которым я мечтал с самого утра, не хотелось есть. Я жевал его без удовольствия, отламывая по маленькому кусочку. Мои родители чем-то походили на поросят.

Маленький я жестко подсел на Древний Египет. Теперь каждый вечер пропускал программу про космос и ждал свой мультик «Тутенштейн». После того, как все сезоны закончились, я отрыл мультфильм «Мумия» 2001 года по мотивам моего любимого фильма. Затем выпросил у мамы энциклопедии про строительство пирамид и древнеегипетских богов. Когда мы ездили в город, то я залипал у витрин магазинов с дисками. Искал хоть что-то про Древний Египет. Нашел фильм «Тутанхамон», истериками выпросил его у мамы. А еще в сувенирном магазине увидел дорогущую подставку под свечи в виде сфинкса, но для нас она была слишком дорогая…

Мама оформила мне журнал про древние цивилизации, и теперь каждый месяц мне приходил каталог. Я все ждал, когда попадется про Египет.

Древний Египет хуже героина. Песчаные дюны, Пирамиды Гиза и Нефертити заполонили мои мысли. Я раз десять пересмотрел обе части фильма «Мумия» про Импхотепа и Анксунамун. И знаете что? Оказывается, в исследованиях Аксунамун была дочерью фараона Эхнатона, а ее мужем был Тутанхамон. Но в фильме откуда-то взялся жрец Имхотеп… Мое маленькое исследование меня расстроило. Я же доверял Голливуду, думал, там все правдоподобно.

Я выучил всех богов и родословные фараонов. Пошел дальше: узнал, что в наше время в Египте говорят преимущественно на арабском языке, а до арабского говорили на коптском и иератическом. И, конечно же, иероглифы… Их я в первую очередь перерисовал в специальную тетрадь для Древнего Египта.

– Нечего ерундой маяться, лучше иди уроки делай. Математика готова? – говорила мама, когда я делился с ней своей страстью.

Я продолжал искать в энциклопедиях и журналах крупицы информации. Нашел в школьной библиотеке арабский разговорник и еще несколько энциклопедий, взял домой.

Горел! Пылал! Жаждал знаний о загадочном Египте!

– Это что еще такое? – удивлялась мама, доставая из моего рюкзака толстые книги. – Это что еще? Ну дает! Русско-арабский словарь. Вообще!

– Это я буду с-с-сам изучать а-а-арабс-с-ский язык, – сказал я, боясь поднять на нее глаза. А толку? Не поддержит, лишь осудит.

– Ну дает! Лучше бы уроки шел делать! Да пятерочки получал! Красненькие! Ну артист! – рукоплескала мама.

Меня корежило изнутри от ее настроя, но я не сдавался. После честно сделанных уроков, я доставал учебник и словарик по арабскому языку, тетрадь и каким-то образом учился как мог.

– Ты чем занимаешься? Иди покушай, – говорила мама, заходя ко мне. – Что это еще такое? Вот чудак! Дает, а! Математику сделал? А то она что-то у тебя западает.

– С-сделал, – буркнул я.

– Ой, чудак! Лучше бы учебник по русскому языку открыл, повторил что-нибудь! Или английский на крайний случай! Он-то тебе точно пригодится! – раздавала мама непрошенные советы.

– Яс-сно. Можешь выйти, п-пожалуйста? Я з-з-занят, – говорил я.

– Ну-ну! Кушать иди, выдумщик!

Я тух как старая лампочка от ее слов. Честно говоря, у моей матери никогда не было увлечений и хобби кроме просмотра русских мелодрам.

Тридцать минут в день я учил арабские слова, а еще тридцать минут учил иероглифы. Затем рисовал пирамиды и сфинкса.

Я мечтал стать египтологом, поступить в Каирский университет и жить в Египте.

Осенью, когда началась школьная пора, отец уехал куда-то на заработки. Мне толком не объяснили.

На уроках воспаленное воображение брало надо мной вверх. Когда учительница давала самостоятельные работы, то я быстренько решал задачи и переписывал задания, особо не вдумываясь. А затем доставал тетрадь, которую клал ровно на учебную, чтобы не заметили, и повторял иероглифы с арабским.

– Ой, Саша, а ты чего сидишь? Сделал уже? – спрашивала учительница. – Ну молодец, посиди.

Я не просто учил иероглифы, я даже пытался писать предложения с их помощью. Криво выходило, но я мог их прочесть и понять смысл.

По скорости в классе после меня был Митька, затем Ленька, последняя – Олеся. У нее была легкая умственная отсталость. Девочка пырхалась, но в силу особенностей разума ей многие вещи давались с большим трудом. Или не давались, и она просто сидела, играя со ручками в пенале.

После уроков, вдыхая первый холод, мы с ребятами шли за сухариками в магазин возле школы, а потом по домам. Однажды в пятницу Ленька позвал нас на полянку за электростанцией. Никогда тут не был.

Небольшую полянку окружали высокие сосны. Под ними стояли лавочки и столик, за которым пили газировку пятиклассники. На турнике подтягивался наш знакомый из шестого класса, затем он спрыгнул, разбежался, зацепился за руль, прикрученный к канату, и крутанулся над обрывом, весело хохоча.

Дрожь прошла по моему телу. Я подошел и увидел глубокую бездну. Щель разделяла два берега. Чуть дальше лежало поваленное дерево-мост.

– Это ч-что? – спросил я.

– Тарзанка, – ответил Митя.

– О, Митюха, Ленька, дарова! – приветствовали пацаны. – Дарова, епт! Че, кого?

– Да намана, пацаны, че, как сами? Это Саня, дноклассник, – сказал Митя, пожимая руки парням и указывая на меня.

– Здрарова, Саня. Ты сын дядь Саши с Нижней улицы? Так мы же соседи, – сказал рыжей парень с веснушками. Он странно смотрел на меня, будто стеклянными глазами. Я был знаком заочно с Димой, но часто путал его с братьями. Точно! У соседей – семьи Олеси – была огромная семья, поэтому всех братьев и сестер не помнил, тем более они большие были. Все рыжие, коричневые, грязные и больные на голову.

– Да, – сказал я.

– Понял, понял, знаю. А я Дима. О, Олеська, че, как мамка там? – спросил парень.

– Мама намальна, – пожала плечами Олеся.

– Ясно, понял, че, крутанешься? – спросил Дима. – О, Митюха, сиги принес?

– Да, во, держи, – сказал Митька и протянул пачку, Дима достал три: одну себе, две раздал парням.

Дима тут был самый старший. Интересно, почему он зависал с третьеклассниками и пятиклассниками? Мама потом рассказала мне, что Диме на тот момент было уже 17 лет, но его оставляли на второй год аж три раза, поэтому до сих пор учился в восьмом классе.

Дима достал из кармана жестянку, в которой покоился маленький полупрозрачный листик и грязно-зеленый камешек. Он распотрошил сиграету, раскрошил комок и смешал его с табаком. Скрутил, вставил фильтр из сигареты.

– Санька, будешь? – предложил Дима, поджигая сверток. Запахло не табаком, а чем-то приторно-едким, смолянистым, будто подожгли протухший чай.

– Не, н-не к-курю, – сказал я, морща нос от ядовитого дыма. – Это ч-что? Это же н-не с-сигарета?

– Не, – хохотнул Дима, делая затяжку. – Химка.

– Я н-не буду, – пожал плечами я, не понимая значение этого слова, но смутно догадываясь.

– Молодцом, – поддержал Дима, расслабленно делая вторую затяжку. – А я не особо, че. Ну че! Олеся, крутанешься?

– Да! – радостно воскликнула моя одноклассница и побежала на тарзанку.

Никто не успел опомниться. Событие заняло секунд пять.

Моя дурочка-одноклассница схватилась за руль, разбежалась и прямо над пропастью отпустила его. И будто мешок с картошкой полетела вниз.

– Сука-а-а-а! – заверещал Дима, аккуратно затушил самокрутку, убрал в жестянку и бросился за Олесей.

С другого берега послышались девичьи крики. Из-за деревьев выбежали Марина и ее подруга Надя. Как я понял позже, у них там была секретная скамейка, где девочки выпивали. Они поспешили вниз по склону. Дима, Митя и пара пятиклассников скатывались с другой стороны. Девочки оказались первыми.

– Олеся, ты живая? – Марина присела на корточки и пощупала пульс девочки.

– Больно… Спина… – выла Олеся.

– Не дергайся. Сейчас маме позвоню!

– Че с ней? – испуганно воскликнул Дима, смотря на Марину.

– Че, че… Она сломала себе что-то… Не трогай ее! Давление упало, походу, – выругалась Марина. – Брат называется… Алло, мама! Тут девочка из школы упала, сломала что-то, не шевелится… За электростанцией… Ой, давай потом. Жду тогда!

– Олеся, ты как? Блиннос блинский, – Дима присел на корточки рядом с сестрой.

– Больно… – плакала Олеся.

Я наблюдал за картиной, стоя на краю обрыва. Страшное чувство жгло изнутри. Я очень хотел помочь человеку, но не знал как. Олеся мне казалась оборванкой, но, увидев ее беспомощной, мне стало жаль.

Марина злобно смотрела на Диму, затем ее подруга Надя достала из-за спины бутылки с пивом, но Марина отказалась, так как скоро ее мама-медик должна была прийти. Поэтому Марина отдала бутылку Диме, а сама закинула в рот жвачку. Она коротко посмотрела на меня и сморщилась. Будто соплю на подбородке увидела.

– Блин, капец, – ругался Митя, закуривая вторую сигарету. – А вдруг нам что-то будет? Надо сваливать.

– Думаешь буд-д-дет? – спросил я.

– Не знаю, я пошел, – сказал Митя, кивнул Леньке, и они смылись.

Я спустился к остальным. Марина злобно смотрела на растерянного Диму.

– Давай отойдем, – сказала девушка строго.

– Ладно, че, – пожал плечами Дима, и они отошли.

Сжигаемый интересом, я повернул голову и прислушался к их разговору. Марина дала смачную оплеуха Диме. Она была чуть выше парня и рука у нее тяжелая. Так что за хилого Диму мне даже обидно было. Настоящая русская баба.

– Ты че удумал, Дим? – говорила Олеся.

– Да че? – закатил глаза Дима. – Откуда я знал. Типа, блин. Она же не первый раз. Столько каталась уже на ней… Че я-то? Да е-мае…

– Господи, ладно…

– Она реально типа первый человек на моей памяти, кто с нее упал, – оправдывался Дима, понурив плечи и засуну руки в карманы. – Реально, Марин. Бля буду.

Она глубоко вздохнула и сложила руки на груди.

– Я не могу с тебя… Вообще не понятно почему она руки отпустила… Она говорит «больно» и все. Давление упало, может… Или нет…

– Прости, Марин, – сказал Дима, притянул Марину к себе, – ну че ты, а? Все нормуль будет.

И поцеловал ее. Я скривился, меня чуть не стошнило. Она встречались, как я понял. Но зачем и почему? Что связывало эту пару?

Марина нормально училась, из хорошей семьи. Одно но: родители в разводе. Мама медик, у папы бизнес в городе. И у Марины были цели на жизнь: хотела уехать в большой город, поступить в медколледж и устроиться в частную клинику там.

Дима – пьющий и курящий двоечник из многодетной семьи. В будущем, кстати, его в девятый класс так и не переведут, он закончит восемь со справкой, потом пойдет в местное ПТУ по льготе на слесаря, его тоже не закончит, потом от него забеременеет одногруппница, родит двойню на первом курсе, а потом Дима на вахту уедет на Дальний Восток и пропадет без вести. По слухам в поселке на той вахте его обманули, не заплатили, он спился и замерз в лесу. Маринку Дима бы просто не потянул, ни интеллектуально, ни финансово. Ей подавай новые телефоны, маникюры, цветы.

Вот такая первая любовь – сумасшедшая, безрассудная, чисто на гормонах.

Спустя столько времени я не понимаю, что такие классные девчонки находят в откровенных дебилах…

Вскоре явилась тетя Лида. Вместе со Скорой они водрузили Олесю на носилки, очень аккуратно вынесли из оврага и уехали. Ребята ушли, я тихонечко следом.

***

Прошло несколько недель.

Атон засветился на небе, и мой высокоуважаемый кот Тим, мужское воплощение богини Баст, явился, чтобы разбудить меня субботним утром. Открыв глаза, я встал на колени перед Тимом и сложил руки у груди.

– О великая богиня Баст, защитница бога солнца, покровительница беременности и деторождения, защитница от злых духов! Я взываю к тебе и прошу о счастье! – говорил я, нисколько не сомневаясь, что в глазах моего кота кроется мать всех кошек.

Тим чихнул и убежал. Я хмыкнул и пошел одеваться. Сейчас ноябрь. Наш деревянный дом плохо отапливался, хоть мама и топила с самого утра. С шести утра старалась. На печи стоял завтрак: манная каша с большим куском сливочного масла, большая кружка какао и три вареных яйца. Еду не вызвала у меня восторга, поэтому я накрыл все полотенцем, выпил стакан воды и пошел к себе.

Позже пришла мама и очень сильно накричала на меня.

– Ешь!

– Не хочу!

– А ну быстро ешь, кому сказала!

– Да не хочу я, м-м-мам, – бурчал я.

Мама верещала как ненормальная, стоя в проходе:

– Кому! Сказала! Быстро! Ешь! Сел и съел! Саша! Быстро! Ты мать довести хочешь? До инфаркта, да? Хочешь в могилу меня свести, как отец твой? Хочешь? Я вижу! Все вы хотите моей смерти. А вот сдохну я! Куда вы? Куда? А? То-то же! Ишь чего удумали! Хотят убить меня! Да вы никто без меня! В детдом захотел? Бомжевать как отец пойдешь? Совсем из ума выжил! Я рано встаю, готовлю для вас, козлов таких, и хоть бы слово благодарности! А они даже не жрут! Вы меня в могилу хотите свести! Поэтому не жрете ничего, сволочь! Весь в отца, такой же подлец! Такой же козел! Как он! Вылитый! На пару с ним захотели меня в могилу свести! Черти! Твари! Сговорились, да! Я же все для вас! Я все для вас! А вы! Кому скажи – засмеют. Сын родной не ест! Мать не уважает! Ну конечно, весь в отца же! Вылитый!

– Мам, хватит… Ус-с-спокойся…

Мама меня не слышала, она продолжила орать во всех глотку пока не охрипла. Я закрыл уши руками. Мама, продолжая орать, подошла и силой убрала мои руки от ушей. Я попытался проскочить мимо нее, но мама больно схватила за руку и толкнула меня на стул.

– …чтобы слушал меня и знал! Знал свое место! И не смей вмешиваться в разговоры взрослых! Не смей! Это не твое дело, щенок! Разведусь или не разведусь – не твое дело, сопля! Не смей лезть! Вот они! Вот удумали! Разводом мне угрожают! А как в доме без мужика – они не подумали! Они мне будут дрова колоть? Ты будешь, что ли?! Вот насмешил! А кота кто кормить будет! Коту кто варить будет? Вот же!

Моя голова лопалась. Я собрался, силой оттолкнул маму к стене, схватил курту и вылетел из дома. Я бежал в лес. Без шапки. В распахнутой куртке. Бежал. Меня всего трясло.

Моя мама меня изнасиловала. Психологически.

Хотелось бежать безостановочно, пока легкие не перестанут качать воздух. Добравшись до развилки в лесу, я нырнул в орешник и пробрался сквозь тернии к полю. Пару лет назад тут за мной и Ленькой гнался отец.

Тогда это поле казалось клеткой, сейчас – спасительной кроватью. Я рухнул на замерзшую ноябрьскую землю. Лежал и дергался. Ревел и смотрел на него.

– За что все это мне, Боженька? Это п-потому ч-что я з-забыл о т-тебе и занялся Древним Египтом? – ныл я, смотря на небо.

Небо безмолвно пялилось на меня в ответ, не давая ответа. Я ждал тучки странной формы или молнии или внезапного затмения. Но Атон продолжал невозмутимо светить.

Рыдал как маленький мальчик. И не понимал почему я такой плохой сын. Неужели я сильно расстраиваю маму? Может, мне лучше уйти из дома, если я ее расстраиваю так? Зачем я тогда пришел на этот свет? Зачем она меня рожала?

Не хотелось существовать на этой Земле. Хотелось провалиться в царство Осириса и помогать ему бороться со двухсот тридцати метровым змеем Апопом, который выпивал подземный Нил.

Уехать бы поскорее отсюда в Египет, скорее бы вырасти. Я так устал. И я совсем не понимал, зачем мне быть здесь.

Лежал на холодной земле час, может, два. Затем, опухший и раскисший, побрел домой. Мама как ни в чем не бывало суетилась на кухне.

– Сынок! – позвала она. – Папа поймал трех фазанов, представляешь! Иди сюда.

Я не пошел. На диких куриц мне было наплевать, у них мясо жесткое и горькое.

– Сыночек! – радостно мама зашла за мной в дом. – Целых три фазана куда нам? Отнеси одного соседям, а я тете Лиде с Мариной отнесу.

– Не х-хочу, – бурчал я, разуваясь.

– Отнеси, отнеси, пока не разулся! – радостно просила мама, – давай. Делов пять минут. Туда и обратно. Кстати, Олесю вроде выписали уже домой. Лежит теперь отлеживается!

– Ну м-мам, – бурчал.

– Давай неси, – улыбалась мама нездоровой улыбкой.

Я глубоко вздохнул, взял в сенцах курицу в охапку и пошел до Олеси. Постучал по калитке, меня впустил папа одноклассницы. Придержал мне собаку.

Дом семьи Олеси выглядел как двухэтажный барак. Половина принадлежала многодетной семье, другая – каким-то пенсионерам, я их плохо знал. У нее было около десяти братьев и сестер, плюс мама с папой и бабушка. Все ютились на первом этаже, второй держали под кладовку.

Я вручил ее отцу фазана и хотел было свинтить, но отец почему-то сказал отнести птицу Олесе, заодно проведать ее. Как же я не хотел идти, но тогда мой характер был очень мягким, и чужому человеку отказать не смог.

Дом соседей трещал по швам, что называется. Лопнувшие стены, плесневелый потолок, у печки возле кухни гора золы. И пахло сигаретами. Родители курили в доме. Олеся лежала в детской на нижней кровати. В комнате была еще двухярусная кровать и раскладной диван.

– П-п-привет. П-п-поправляешься? – спросил я, смотря как губы девочки растягиваются в улыбке. В бесстрашной и счастливой улыбке. Я дернул уголками губ. Так улыбаться мне не удавалось.

– Привет, Саша! Я так рада тебя видеть! А у меня позвоночник немножко поломался, но ты не волнуйся! Вообще-то не очень поломался, чуть-чуть только! Но он чинится! Вот так да, – говорила она жадно, захлебываясь в радости. Где она эту радость выдрала? С чего бы радость?

– Это т-тебе, – сказал я и положил фазана на стол. – П-папа п-поймал.

– Ура! Это фазан! Ура! Я так рада фазану! Я хотела его! И мы теперь его съедим, представляешь? Мама почистит фазана, а папа его зажарит. Вот вкуснота будет! А я давно не ела. Будем вкусно кушать! Ужинать будем очень вкусна. Дай мне его, Саша, – говорила Олеся, продолжая улыбаться.

Мне пришлось подать фазана Олесе. Она схватила его, поцеловала, выдрала одно перо из хвоста и дала мне.

– Держи, Саша! Это тебе от меня! Ты мне фазана принес, а я тебе перо даю! Держи! – улыбалась она.

Я засмущался, взял перо и выбежал из дома, чуть не сбив Диму. Дебилка какая-то самая настоящая.

– Э, малой, ты куда так несешься, – хохотнул Дима, сутулясь и пряча руки в карманах. – Че, это, как сам?

– В порядке, – сказал я, смотря боязливо на Диму.

– Слушай, это, погнали, я с тобой до дяди Саши, мне надо сходить? – сказал Дима, жуя слова и совершенно не логично строя предложения.

– Д-да, идем, – я нахмурился, не понимая, зачем Диме понадобился мой отец. Мы пошли. И я не удержался и спросил:

– А ч-что т-тебе н-нада от отца?

– Да… – махнул рукой Дима. – Там…

Я пожал плечами. Мы перелезли через забор-перегородку, зашли в сенца и увидели открытую дверь. Странно. Холодно, а двери не закрыта. И мама еще не должна была вернуться. Или уже тут?

– Где батя твой? – спросил Дима.

– Не знаю, в с-сарае, н-наверное, – сказал я, и зашел в дом. Дима пошел проверять сарай.

Поразительная тишина и запах перегара ударили в мой нос. Мне стало нехорошо. Я почуял ноздрями присутствие Тени. И очень плохое было у меня предчувствие. Хотелось выйти из дома и дождаться маму. Но я сделал несколько шагов и завернул на кухню.

Меня парализовало от увиденного. Руки задрожали и заледенели. Глаза безотрывно смотрели на картину передо мной. И я чувствовал всем телом, как черная змея обвивает ребра и органы. Так зарождалась очередная психотравма, я чувствовал ее всей кожей, всеми мышцами и жиром.

Передо мной на полу лежал полуголый отец. Напротив стоял таз. Его запястья искромсаны ножом. Рука над тазом, из который стекает кровь. В тазу много крови. Отец бледный и без сознания.

– Э, Санька, нет там бати твоего, – говорил Дима, заходя в дом. – Ебаный в рот! Блять! Бляха муха! Ща сбегаю позвоню медичке! Бляха!

Дима испугался не меньше моего, выбежал на улицу и крикнул через весь двор своей матери, чтобы та вызывала фельдшера.

Мои пальцы крепко сжали перо фазана. Я безотрывно смотрел, как отец умирает, и в моем сердце тлела надежда, что это произойдет и ему не успеют помочь. Но пока что рано было для его кончины.

Черная змея принесла на спине Безобразного демона. Он говорил:

– Видишь? Они бегут. Сегодня его спасут. Нет смысла набирать кровь живого человека и делать из него вещь. Только из мертвого. А он еще не мертвый.

Я понимал, о чем демон. Все мои вещи были созданы из мертвых зверушек. Из живых толку не будет.

– Они бегут. Сейчас будет толпа. Спрячься на чердаке, – говорил мне Безобразный демон.

Я не мог ослушаться его. Мой старый приятель так давно не появлялся… Как же мне ослушаться? Мама и фельдшер хлопнули калиткой, ругаясь на ходу. Я выскочил из дома и пулей побежал на чердак, закрылся там. И я слышал голоса мама, тети Лиды, голоса Димы и его отца, которые помогали перетащить тушу отца на его кровать.

– Его час придет, и тогда ты создашь одиннадцатую вещь. Отец станет одиннадцатой вещью. Ведь так приятно, когда он умирает? Чувствуешь это? Приятное ощущение чужой смерти, – вторил Безобразный демон. – Ты позабыл о своих игрушках.

И правда. Давненько я не смотрел на свои штуки. Давненько не перебирал их. У меня теперь целых шесть вещей… Первая – кот Тим, который до сих пор жив только по воле Господа Бога, она пустая. Вторая вещь – мой добрый хомяк Вениамин, мой славный уголечек. Третья – добрый пес Мухтар. Четвертая – мой милый Рис, сын Тима. Пятая – зажаренный карасик, шестая – щенок, дорогой Бобик. Седьмая вещь – кабан… И восьмой станет фазан, не зря же Олеся дала мне перо. Не зря же фазана поймали и зажарят сегодня.

Все не зря.

И я сам – не зря.

Девятая вещь. Сорока

Со мной что-то происходило. Мое тело не принадлежало этому миру. Моя душа не принадлежала моему телу. Мое зрение падало, теперь я носил очки. Мои плечи дергались – я продолжал пить таблетки. Мой рот не мог выговорить внятно слова – я помалкивал.

Я не понимал, что это.

Иногда я открывал библию и молился Ему. Он слышал, но не отвечал. Когда я читал библию, то не заикался. Наверное, именно поэтому заглядывал в нее периодически.

Порой я сравнивал Иисуса и богов Древнего Египта. Почему-то бог в Библии пишется с большой буквы, а слово «бог» в египетской мифологии с маленькой. Иисус говорит: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов перед лицом Моим». Иисус не признавал других богов, но как жили люди до его появления? Я не мог толком осмыслить это, не мог и все. Я равно любил Иисуса, как любил Ра, Осириса и Сехмет.

Мне было невыносимо оттого, что я не мог объяснить свое состояние. Оно походило на бездну, в которую я падал и не чувствовал, за что ухватиться. Падал и будто ничего не ощущал кроме одного: тяжести собственного тела.

– Мам, а г-где м-мой брат? – спросил я однажды. Мама стирала. Она любила скопить целую кучу белья – своего, моего, отца, и за один день управлялась со стиркой. До боли в спине. До остеохондроза.

– Да это… Где ему еще быть… Неблагодарному… – отвечала она, не отрывая голову от таза, где полоскала белье.

– И вс-с-се же? – настаивал я.

– Да где… Где… – продолжала уклоняться она.

– Мама! – повысил голос я. – Где мой брат? Он уже очень давно не з-звонил. А его н-номер не дос-с-ступен!

– Да Господи! – она взъелась. – В дурке он!

Я замер.

– В смысле?

– В прямом. В психушке в Москве лежит. Депрессии у него, биоеопоолеарные расстройства, – говорила мама, коверкая заболевание. – Еще куча всего, чего он придумал себе. Его там в дурке таблетками напичкали, реально свихнулся уже!

– П-погоди… Позвонить ему м-можно? С-съездить к нему?

– Ага! Таки деньжищи, ехать к нему! Столько денег в него вбухано, в образование! А он! Неблагодарный! Мать все ради вас, а вы! Нельзя ему звонить, телефоны отбирают. Он там месяца на три…

Мама продолжала кричать о неблагодарности моего брата. А я ушел в комнату, сел на кровать и крепко призадумался.

Что же происходит с моим братом и что это за «биоеопоолеарные» расстройства? Благо тогда у нас уже появился компьютер. Мама купила себе для работы, а я в нем иногда зависал, читая статьи про Древний Египет. Только долго нельзя было сидеть, роутер съедал много денег.

Вбил в поисковике названия, и нашел кое-что под названием «биполярное расстройство» и «депрессия». Я жадно читал все, что было в общем доступе и поржался. Все эти статьи полностью отражали меня и мое состояние. Они описывали, что со мной происходит.

До вечера просидел, потом вернулась мама, накормила меня и накричала, что я слишком долго сижу в интернете.

Я лег спать с чувством, что близок к ответу. Вертел в голове разные диагнозы. Думал о биполярном расстройстве, о депрессии, о тревогах.

Еще я нарыл обсессивно-компульсивное расстройство. Болячка, при которой хочется все двигать, чистить, проводить ритуалы и держать в своей голове навязчивые мысли-паразиты.

В этом был я. И сегодня ночью ко мне пришел Безобразный демон, мы поговорили. С кем еще, если не с ним? Моя компания – это кот Тим и демон.

– Ты молодец: понял, что с тобой. Псих, – смеялся по-доброму Безобразный демон.

– Верно, – говорил я и смотрел как за окном колышется сирень, угадывая в тенях веток Безобразного демона.

– Почему так? – спрашивал я. – За что?

– На все воля сам знаешь Кого, – смеялся мой друг. – Он решает кому быть психом, а кому нет.

– Странно. Почему я? И должна ведь быть этому п-причина?

– Конечно. Вагон! – хохотал друг.

В проходе блеснули глаза Тима. Старик-кот запрыгнул на мою кровать и настороженно посмотрел на ветки сирени за окном.

– О, Тим, рад видеть! – произнес демон. – Как сам? Как делишки?

– Шшш, – зашипел мой кот, смотря в окно. – Шшш…

– Тим, ус-с-спокойся, это друг, – поругал я кота. – Итак, демон, ты расскажешь мне, почему я такой странный и что мне делать?

– Ну… – призадумался друг, выглядывая из-за веток. – Наверное… Еще поискать что-то завтра. Наверняка там писали, как это лечится. Тебе надо с ребятами общаться, а то один постоянно.

– Знаю… Но с кем? – пожимал плечами я.

– Знаю, не с кем. Да хоть с Димоном! Мозги хоть проветришь, а то сам себя консервируешь. Любовь к Осирису и Анубису уважаю, но… Надо пробовать с людьми болтать, – говорил демон.

– Ясно… А так в чем же причина?

– В чем-чем… В отце, – говорил демон и хохотал. – Он тебя калечит, мать изводит. Все из-за него. Разводится мама твоя не хочет, значит, батю надо убить.

– Согласен, но как его убить, демон? – сказал я и посмотрел на Тима, он безмятежно спал. – Я бы отомстил за всех собак и за сына Тима…

– Ай, ща расскажу! Способов завались! Смотри, можно его пьяного кирпичом ударить по башке, а остальным сказать, что упал бухой головой на печку! Еще можно в самогонку подсыпать отраву для крыс или знаешь че? Можно стекла натолочь в ступке и в жратву ему крошку подсыпать стекольную… Вот умора. Пыль стекольная незаметная, сожрет на раз! А уже в желудке она у него даст знать! Расцарапает все, откроется внутреннее кровотечение и бати как не было!

– М-да…

– Жаль, конечно, что когда он вены порезал, спасти успели, а то так бы сдох и проблем тебе меньше.

– Брр… – вздрогнул я. – И откуда у тебя такие идеи, демон? Вот ты настоящий псих!

– А то, – хохотал мой друг. – Короче, ты понял меня понял. Ладно, вижу, спать уже хочешь. Свидимся еще! Я рядом!

– Спасибо, демон, ты мой настоящий друг. Хоть я и знаю, что тебя нет, что я тебя выдумал, но ты в моем сердце, ты в моей душе, Безобразный демон. И никто меня так не поддержит как ты, дорогой друг… – говорил я, чувствуя, как Морфий окутывает меня.

***

В пятницу после уроков я подошел к Митьке и напросился к ним в компанию. Он без вопросов повел меня к друзьям за электростанцию. Пропасть тарзанка, столик, а подле него окурки и шелуха семечек.

– Здарова, Санек! – пожал мне руку Дима. – Как сам?

– Да н-нормально, – сказал я. – Ты как? Есть сигарета?

– Нормально, че. Конечно, братик, бери, не жалко. А че так? Ты же не куряешь? – говорил Дима.

– Вот решил. Надо, – ответил я грубо.

– Без проблем.

Дима дал мне сигарету. Она пахла сладкой вишневой конфетой. Я засунул ее в рот и подкурил от сигареты Димки. Сделал вдох, ничего не понял. Просто горько.

– Так ты в затяг. Через легкие, – дал совет Митя.

Мои легкие приняли смертоносный удар никотина, и я их чуть не выплюнул. Закашлял, выронил сигарету. Покраснел весь от горечи и жжения. Дима поднял мою сигарету, докурил.

– Нормально пошла, – смеялись парни. – Будешь еще?

– Нет, – кряхтел я, все еще откашливаясь. – Точно нет, фу, блин.

– Ну, мало кому заходит по первой. Привыкнуть надо. Дать ей волю. Потерпеть и кайфануть, – рассказывал философски Димка. – Сижка – вещь такая, к ней грамотным с подходом надо.

– Яс-сно, – сказал я. Мне полегчало. – Ладно, ребят, я п-пошел, воды н-надо вып-пить.

– Давай!

– Пока!

Я ушел. Мне неприятно стало с ними. Мне и было неприятно в той компании. А других не было. В деревне школа маленькая – шестьдесят человек. Ребята моего возраста крутились в компании Димы, поэтому альтернатив не было.

Дома я умылся и начистил зубы, чтобы не пахло. Мама убила бы, если бы учуяла запах сигарет. Потом залез в интернет, стал искать статьи про свои душевные болячки. Ничего во мне не кипело большой страстью так, как поиск ответов. И я нашел. Оказывается, чтобы вылечить депрессию и прочее, необходимо обратиться к психиатру и психотерапевту, они проведут терапию и выпишут таблетки.

Мама бы меня убила, если бы я заикнулся про психиатра. Одного сына, по ее мнению, уже сломали в психиатрической больнице, а второго «калечить» она не хотела. Странная. Я решил спросить у нее про психотерапевта и психолога.

– Ты когда-нибудь обращалась к психотерапевту? – задал я ей вопрос. Мама нарезала лук для зажарки.

– Ага! Щас! У меня все в порядке! А эти шарлатаны только деньги выкачивают! – фыркала мама. – Психологи эти ваши, терапевты по психике! Фу! Мерзкие люди, падшие!

– П-почему? А к-как же людям быть, если у них депрессия? – спрашивал я.

– Депрессия от безделья! Вот делом пусть займутся и никаких депрессий не будет! Ишь навыдумывали! – фыркала она, принимаясь за морковку.

– Хм… А как же обсессивно-компульсивное расстройство? – продолжал я.

– А что это? – спросила мама.

– Ну, когда н-навязчивые мысли о с-смерти, когда хочется все время переставлять предметы, когда делаешь ритуалы постоянно… Определенное количество раз шагаешь или стараешься наступить на каждую плитку, – говорил я.

– Ой, чепуха какая-то. То же мне! Напридумывал ты чего-то. Фигня полная, – сказала мама и закинула морковку в суп.

Я представил, что она окунает в горячий суп свою голову и покрывается ожогами. Тут же перекрестился, сплюнул три раза через плечо, топнул ногой четыре раза и шесть раз постучал по двери. Мама, увлеченная вонючим супом, не заметила.

В комнате я сидел на кровати и ждал закат. Делать совершенно ничего не хотелось. Я должен был выяснить подробности про моего брата. Я должен был найти истину и допытать маму.

***

Ломило от безделья и одиночества. Мне хотелось друзей, хотелось живого общения. Поиграть в конце концов… Ах, черти что! Не с кем общаться. Я застрял в глубокой российской дыре, откуда не было выхода. Мне приходилось ждать в безысходности момента, когда я закончу школу и уеду отсюда.

Брат говорил об этом.

Очень я не хотел возвращаться в компанию Митьки и Димы. Но Димон перехватил меня, когда я заходил домой после школы и опять позвал за электростанцию.

Ребята крутились на тарзанке, ели сухарики с хреном и курили одну за одной. Матерились, бесились, обсуждали старушек-учительниц и машины. Я сидел на краю обрыва, смотрел в пропасть. Думал о спокойствии и благодати, какие давал лес. Тарзанка болталась на ветру. Я внимательно посмотрел на нее и решился. Крепко обхватил руками скользкий руль, отошел, хорошенько разбежался и прыгнул!

Свободна.

Эйфория.

Страх.

Меня переполняли ощущения. Руки выскальзывали, но я успел зацепиться ногами за край обрыва и устоял. Кайф! Непередаваемый кайф. Ладони вспотели, поэтому я натянул рукава, чтобы ладошки не скользили. Взялся за руль, набрал воздуха полную грудь, разбежался и прыгнул.

– ААА! – кричал я от удовольствия, прокручиваясь в воздухе. Ветка скрипнула. Напрягся. Успел зацепиться ногами за обрыв и устоял. Подняв глаза, увидел, что ветка, к которой привязана веревка, и вправду треснула.

Знакомый четвероклассник выхватил из моих рук тарзанку, разбежался и крутанулся. Ветка издала короткий звук.

– Т-треснула в-ветка, – сказал я, подойдя к компании.

Позже к нам присоединилась Олеся. Она тоже ела сухарики и облизывала пальцы.

– Да ну, это дерево еще моих внуков выдержит! – хохотал Дима, обкуренный.

– С-серьезно, в-веревка м-может порваться, – вторил я в надежде спасти друзей.

– Да плюнь ты! – хохотнул Дима и пошел крутиться на тарзанке. Он обхватил тощей рукой руль, вторую руку приставил к затылку и салютнул нам, разбегаясь спиной вперед и падая.

Дима пролетел над пропастью, держась одной рукой за штурвал. Сердце замерло. И до моих ушей донесся третий хруст. Этот укурок приземлился на четвереньки и расхохотался.

– Олеся, хочешь крутануться? – прокричал Дима.

– Да! – заверещала девочка. Положила сухарики на стол и двину к Диме. Я схватил ее за запястье, она посмотрела на меня растерянными голубыми глазами.

– Нет, Олеся. Это оп-пас-сно, – сказал я. – Ты уже падала…

– Хм… – пожала плечами она и понурила голову. – Ладно…

– Олеська, поди сюда, – хохотал Дима. – Пусти ее, Санечек.

Девочка улыбнулась, ее запястье выскользнула из моих пальцев. Она весело побежала к Диме. Брат лично вручил ей руль, взял за хрупкую талию и оттянул максимально далеко. Олеся улыбалась.

– Поехала! – прокричал Дима. – Держись давай!

Олеся радостно заверещала. Я замер, смотря то на одноклассницу, то на ветку. Хрусть. Ветка треснула и полетела вниз вместе с Олесей. Девочка заверещала.

Меня будто перекосило.

Как в тот раз.

Когда Олеся упала. Только вот тогда девчонка не умерла. Бог спас.

– Ой! Сука! – взывал Дима. – Леська!

По спине пробежали мурашки. Дима выл. Ветка была огромная и могла запросто раздавить девочку.

Димон стоял на краю обрыва и ржал. Я медленно подошел и посмотрел в пропасть. Олеся стояла в еловых ветках и отряхивалась. Увидев меня, она задорно помахала рукой. Я вздохнул и злобно посмотрел на небо:

– За что ты так со мной? – спросил я полушепотом.

– Санек, ты че, все путем, – ржал Дима.

Смотрел на Диму, и меня передергивало. Обернулся – ребята курили и ели сухарики. Они даже не обратили внимание, что человек упал и мог погибнуть. Собрав силы в кулак, я пошел домой и даже не попрощался с ними.

Лучше уж быть одному, чем с такой компанией. Лучше век прожить на необитаемом острове, чем общаться с такими грязными и равнодушными тварями.

Больно и грустно. Мне не с кем было обсудить это. Мама даже радовалась немного, что я провожу время с Митькой и Ленькой. Она не знала, что они матершинники и куряки.

Сев за стол, я открыл свою энциклопедию по Древнему Египту и прошелся по всем богам. Мне стало малость скучно… И тут я увидел его – шумерского полубога Гильгамеша.

Великий царь города Урук держал в руках звероподобного друга Энкиду. Боги хотели создать для Гильгамеша врага и послали Энкиду, но герои стали друзьями и вместе пошли на Хумбабу. Чудовищный гигнат. Прямо как мой отец… Хумбаба походил на моего огромного батю.

Небольшая статья о Гильгамеше увлекла меня. В другой энциклопедии я нашел информацию, что царь Урука предсказал великий потоп. Прямо как в Ветхом завете. Это было любопытно. Тогда я понял, что некоторые вещи могли быть на самом деле. Я поверил в потоп, как когда поверил в Иисуса.

Под вечер я услышал крики. Отец громко матерился, мама кричала. Я побагровел, вскочил со стула, намереваясь вылететь на улицу. Но задел рукой библию, смяв страницу. Мне поплохело. Как можно было страницу смять? Побледнел и погрустнел. Пока какое-то время я расправлял страницу, крики закончились. Тревожным взглядом я посмотрел в сторону двери и, успокоившись, сел.

– Шалава!

– Скот!

Закричали. Я вздрогнул и сжался, посмотрел в окно. Долго смотрел, а они кричали. Небо темнело. Мои глаза закрылись, и я положил руки на библию. Они все еще кричали.

Пришел Безобразный демон.

– Ну! Ты же хотел помочь! Разрулить терки родичей! – говорил мой друг.

– Не знаю. Я устал вмешиваться, – произнес я правду. Другой правды не было.

– Фуа… – стонал Безобразный демон. – Отец мамку убьет. И что, в детдом поедешь?

– Поеду, значит, – отвечал я.

– Ой, дурак. Из-за тебя он маму и убьет! Потому что ты не помог!

– А если он меня убьет? – спрашивал я у Безобразного демона.

– Ничего не изменится. Если батя тебя хлопнет, то они продолжат точно также жить с мамкой. Да, посидит в тюрьме, потом вернется, и они продолжат ругаться, – хохотал демон. – Ты – лишний в этой семье.

– Почему? – на мои глаза навернулись слезы. – Почему я лишний?

– Подумай, – хохотал мой друг. – Ты им не нужен. Им нужны только скандалы и разборки. Они себя только любят.

– Не хочу жить, хочу умереть, – я бесшумно разрыдался.

– Ну, всегда можешь. Повесишься или вены порежешь? Как батя, – говорил Безобразный демон.

– Мама и папа даже не узнают о том, что я умер. Продолжат ругаться как ни в чем не бывало, да? – спросил я у Демона.

– Да, точняк, – ржал Демон, и его смех меня раздражал. Он смеялся неуместно, и я ему сказал об этом.

– Ты смеешься не в тему.

– Да, понял, понял, извини, – поправился друг. – Так вот: как убьешься?

– Хм… Пойду в лес и сдохну там с голоду… Или повешусь на дереве, – говорил я.

– Во дела! А не хочешь гульнуть напоследок?

– В смысле?

– Ну, выпить и покурить с ребятами, – предложил друг.

– Я мал еще для сигарет…

– И что? Ты же сдохнешь скоро, а так и не покурил нормально, как остальные парни. Все нормальные мужчины курят. Оглянись! Все мужики в деревне с сигаретой, а ты? Ну и лох, – вторил демон.

– Ты прав, – подтвердил я. – Завтра найду Димку с Митькой.

– Красавчик!

***

После школы я надыбал Митьку с Ленькой и напросился к ним.

– Дашь с-сигарету, Мить? – спросил я, опустив глаза.

– Тебе? Сигарету? Че? – посмеялся одноклассник. – Ты же цветоша, хах.

– Х-хоч-чу… С меня п-пакет с-сухариков с х-х-х-хреном, – предложил я.

– Да без б, хах, нормуль, – согласился Митька.

За электростанцией зажигал народ. Больше обычно. Пятиклассники принесли колонку. Пришли девочки. Даже Маринка, она опять выясняла отношения с Димоном. Ее подруга Надя пила пиво «Ягуар» с парнем на мотоцикле. Я пожал руки знакомым. И тут Митька протянул мне заветную сигарету, которую я сам попросил. Взамен одноклассник получил пакет сухариков.

Дешевая сигарета из ларька у школы пахла выхлопными газами. Мой нос непроизвольно сморщился. Как это можно было засунуть в рот и вдохнуть? Проще подставить лицо к выхлопной трубе машины и наслаждаться.

– А зажигалка? – спросил я.

– Держи, – сказал Митька, – давай подожгу, а ты вдыхай.

Он поднес зажигалку, сигарета затлела, и я вдохнул. И меня чуть не вырвало. В легкие будто серные кислоту залили. Как в первый раз. Я выронил сигарету, упал на колени, покраснел и закашлялся.

– Ой, попортил только, – сказал Митька. – Ты будешь докуривать?

– Н-нет, – говорил я, кашляя.

Почему у ребят получается курить, а у меня нет?

Я оклемался и опять подошел к Митьке.

– Есть че в-выпить? – спросил я.

– На, – сказал Митя и протянул мне газировку.

– Не, алкогольное, – поправил я.

– Так это блейзер, он с градусом, – сказал Митька, делая глоток. – На.

Я брезгливо взял бутылку, протер горлышко рукавом и глотнул горькую газировку. Сморщился. Сделал еще два глотка. Больше не смог, меня уже подташнивало.

– Во-во, все не выдуй, – переживал Митька.

– Не, спасибо, – говорил я, морщась. – Вода есть?

– Не, ток в ручье, – сказал он.

Мне хотелось пить. Я сделал шаг в сторону и почувствовал, как теряю равновесие. Закружилась голова. Я посмотрел на свои руки – они плыли. Приятное тепло дрожью прошло по моему телу. Я, шатаясь, пошел в глубь леса. Мне нужен был ручей. Мне нужна была вода, иначе стошнит.

Я дошел до ближайшего куста и проблевался прямо туда. Потом лег под деревом и свернулся калачиком. Мой желудок, шокированный блейзером, выдавал содержимое. Опять стошнило. Я ползал на карачках у кустов и блевал.

Вновь я думал о том, что никому не нужен. Никто не подошел и не помог. И мама, наверное, даже не подозревала, что со мной.

Почему мы в юном возрасте так хотим попробовать смерть? Ощутить ее вкус, такой желанный. Почему родители списывают все на переходный возраст и компьютерные игры? Ведь… Главная причина – они сами. Зачем жить, если нет любви? Зачем жить, если ты никому не нужен? Если тебя запугали и не к кому обратиться за помощью? Есть Бог, скажете вы… Какой ребенок в 10 лет догадается, что есть Бог? А кто объяснит малышу, что такое Бог? Что значит верить Богу? Остается лишь воображать и догадываться. Понимать самому. И никому-никому не рассказывать, иначе опозоришь маму.

Мне полегчало, и я поплелся дальше в поисках ручейка. Вот он. Я опустил лицо в воду и начал жадно пить. От лесной и ледяной воды мой бедный живот урчал и сжимался еще больше. Зубы сводило. Но другой не было.

Лег и стал смотреть на небо. Мне стало чуть-чуть легче.

***

Не хочу рассказывать про скандал, который закатила мама, увидев мое состояние. Про отмазки и прочее. Важно одно – настолько было мерзко, что на смерть не осталось сил. Я завалился спать. Однако на следующий день наверняка решил поступить как мужчина. Убить себя. Я собрал рюкзак, взял чистой воды, пару яблок, оделся хорошо, и сбежал из дома, пока мама отошла в магазин.

Лес упорно смотрел на меня и тянул в бесконечность без фонарей, без троп. Я не ведал сколько километров до ближайшего населенного пункта и кто мог поджидать меня среди деревьев: волки или медведи? Но точно знал, что необходимо идти дальше, проникая в чащу, куда уже много лет не ступала нога человека. Мое спасение, мой зеленый и колючий мир. Я орал и бил орешники, царапая руки. Только кустарники и сосны могли разделить и впитать тот невообразимый ужас, который разрывал мое сердце.

Начался дождь.

Он лил и лил, не пуская меня дальше.

– Ну что? – вышел из-за дерева Безобразный демон. – М-да. Ну и дела! Ха-ха.

– Не шути так, я дойду.

– Угу, просто пневмонию схватишь, ха-ха, – говорил друг.

– Какая разница? Я же иду умирать.

– Ты дурак, сегодня точно не твой день, – вещал приятель.

– Отвали. Я решил.

– Иди домой, покушай, – откровенно ржал демон.

– Да отвали ты! – кричал я, разгребая листья. – Я никчемный кусок дерьма! Для чего мне существовать? Я больной и никчемный?

– Ты здоровый бык. А вот твои родители больные на голову, – говорил демон.

– Ты же сам предложил мне умереть!

– Да я прикольнулся, а ты поверил.

– Да ты что! – ругался я в ответ.

– Есть кое-что. Тебе надо сделать это, а потом подумать о своей жизни.

– Что именно?

– Убить отца.

Обернулся и увидел, как демон уходит и хохочет, оставляя эхо по всему лесу. Я встал посреди кустов и поднял голову вверх, смотря на небо. Упал на колени.

– Прости меня, Господи. Прости, пожалуйста, я должен его убить, никак иначе, – говорил я, плакал и дергался.

Дождь хлестал как из ведра. Бам! Сверху что-то свалилось. Это была сорока. Мертвая. Ее убило потоком дождя. Я читал, что сорока символ счастья и удачи. Может, Он дал мне знак.

Я подобрал птицу, убрал ее в рюкзак. Материал для следующей вещи готов, осталось обработать.

Дома я переоделся, взял прибамбасы, свечи и поспешил на чердак. Там под пламенем свечей я хладнокровно разделал труп сороки, изъял органы и поместил их в баночки из-под леденцов. Разбил черепушку молотком и кровельным гвоздем, достал мозги. Сердце оставил. Затем вымыл в тазу с водой тушку сороки. Я поместил ее в заранее заготовленную емкость с солью и содой, хорошенько натерев и засыпав сверху натрий хлором. Поставил таз в угол чердака и накрыл своим старым пуховиком.

Десятая вещь. Олеся

Сколько можно лгать самому себе, Александр Александрович? В свои-то, мать его, четырнадцать годков. М-да. Ну и вымахал. Ну и лось. Реально лось здоровый. И че сутулишься? Жир пытаешься скрыть за горбатой спиной? Ты же еще крупнее становишься, Александр Александрович! Бесов пора изгонять. Бесов жира. Бегемота? Бегемот, он же Бафомет жирный. Неужели я превращаюсь в демона? Неплохо.

Да нет же, плохо. Мерзкий толстый увалень. Жирнющий как кусок свинины. Сто десять килограмм при росте сто восемьдесят. Жесть.

Почему Бегемота? Я недавно почитал, а потом глянул по телеку сериал «Мастер и Маргарита». Поэтому мои страсти увлекли меня в изучение того, что лежит по ту сторону Бога.

В то, что под землей.

Я знал, что внизу есть Осирис и Анубис. Но там есть кое-кто еще. Кто-то, кого упоминают в библии. А именно Дьявол.

До прочтения Булгакова я не особо задумывался о демонах. О Сатане и его подданых. Я открыл для себя новый мир.

К тому же у меня начал формироваться музыкальный вкус. Я влюблялся в музыку Dumma Borgir, Bafometh, Bathory, Gorgoroth, Belphegor, Slipkhot…

Мне ничего не надо было для счастья – только поспасть на их концерт в Москве хотя бы раз в жизни. Но оставалось одно: брать наушники и идти гулять в лес после школы.

Недавно звонил брат. Только маме. Она сказала, что с ним все хорошо и, возможно, позже он приедет в гости.

Я очень обрадовался! Наконец-то будет с кем обсудить мои дела!

***

В мае, в воскресенье я покрутил в руках библию, поцеловал ее в самый центр и спрятал под стол. Не мог… Просто не мог держать ее на столе одновременно со своими новыми увлечениями. Некомфортно. Это как материться при маме или курить в школьном туалете. Чересчур маргинально.

В моих лапах на час в день оказывался доступ к интернету. Мама разрешала столько. Я жадно искал, копировал или скачивал электронные книги. Добрался до самых разных… Я узнал, что существует церковь Сатаны Антона Лавея, узнал про Алистера Кроули – известного психа-сатаниста, который написал книги, которые ему нашептал Дьявол. Много чего прочел из криминальной журналистики.

На мои глаза попались труды Елены Блаватской – русской аристократки, которая зависала на Тибете, а потом переехала в Нью-Йорк и создала оккультное направление – Теософия. Я силился понять ее, но даже Кроули был более логичен, чем она.

Оккультизм оказался куда интереснее библии. Вот так. И что? Я полиглот. Вот и все. Оправдываться не собираюсь.

Дебри затягивали в себя. Я плавно изучал мистику девятнадцатого века, особенности ритуалов Викторианской эпохи, спускался ниже и ниже. Дошел до Средневековья. Сколько всего! Немного осилил «Молот ведьм», но этот великий труд про ведьм оказался тяжелым чтивом для юного меня.

Из всех оккультных направлений меня больше всего затянула некромантия. Наука о мертвых. О воскрешении мертвых. Я много чего помнил о Древнем Египте. Я проводил параллели. Некромантия местами уходила в египетские ритуалы.

Позже я познакомился с культом вуду. Некоторое сходство с изобретенным мной ритуалом было. С моими вещами. Только я оживлял кукол жертвоприношениями, а магия вуду оживляла или воздействовала на людей посредством тотема-куклы.

Моя магия была добрее, она сохраняла души в вещах. Или нет?

Когда немного разобрался в видах магии, то понял, что, возможно, я совершаю что-то не правильное. А именно не дают мертвецам уйти в мир духов, я запер их в клетках. Клетка – вещь.

Во всех трактатах, религиях и народах игры со смертью – опасная затея. Только Бог может забрать жизнь, только он может ее даровать. Любая попытка связаться с миром духов, ритуалы тянули за собой во мрак. В помешательство. В безумие. Куда угодно – только против Бога.

Хомяк Вениамин, пес Мухтар, сын кота Рис, карасик, щенок, свин, фазан и сорока. Все они в тюрьме. Я их запер и сделал своими тотемами на чердаке.

– И то верно, – показался Безобразный демон, он присел на кровать.

***

Случилась неприятность. Моя дорогая мама убиралась в комнате пока я был в школе. Она нашла мои тетради с записями про некромантию. И устроила скандал, конечно же. Я не ожидал от нее. Мне было очень-очень неприятно, что она полезла в мои личные вещи. Однако дорогая мама еще и отцу растрепала. И я в тот день пожалел, что пришел домой. Захотелось в лес. Слушать дэт-блэк метал и гулять.

Будто кусок от души оторвала.

Сука старая.

Ненавижу.

Тьфу, тьфу, тьфу. Так, не надо про мать словами плохими. А то… Мало ли. Все может быть. Еще раз. Тьфу, тьфу, тьфу и постучать. Но пыл мне необходимо было спустить, и я ушел на пару часов к деревьям.

Вернулся к шести вечера.

Кстати говоря, не стоит думать, что мои драгоценные родители перестали гнать друг на друга. Точно так же орали. Только я уже не замечал. Уходил.

Однажды отец звал меня с чем-то помочь, я ответил ему: «Нет, козел». Мама рядом стояла. Дала мне затрещину. Сказала: «Как ты смеешь на отца так говорить».

Я потерял последнее уважение к матери. Старая глупая сука.

Как же я устал.

Хочу уехать.

Хочу бросить эту чертову школу, взять рюкзак и уехать скитаться по норвежским лесам.

Хочу разговаривать с такими же, как и я. Хочу, чтобы на меня не повышали голос и не рылись в моих дневниках.

В школе проходил конкурс сочинений ко дню матери. Все ребята написали о том, как любят своих матерей. Абсолютно все. Писали, что их матери красивые, умные, добрые. А у меня рука не повернулось, потому что в моем случае это было ложью.

Я написал о маленьком мальчике, который три дня прожил с трупом матери в квартире и до последнего стучал по стенам, чтобы соседи услышали и вызвали полицию.

В шоке была вся комиссия по сочинениям. Я занял приз зрительских симпатий.

Надо понимать, что мама не просто влезла в дневники, а еще растрепала отцу о моих увлечениях, надеясь, наверное, получить поддержку. Или поржать с ним надо мной. Два чокнутых сплетника.

Я возвращался из школы, думал о шоколадке в рюкзаке, которую мне подарили за сочинение.

– Э, малой! – позвал батя. – Санек!

– Че тебе нужно?! – грубо отозвался я.

– Иди сюда! – кричал отец.

Пьяный голос просачивался через прохладный апрельский воздух. Я вздрогнул, заглянул за угол – пьянчуга забивал наших кур на мясо. Мое лицо кривилось, и я зашел в дом.

Надо было сделать уроки быстро, потом почитать хотел.

Знаете, иногда черную змею можно предчувствовать. Если она уже ползала внутри тебя, то ее появление, ее дыхание и шорох слышаться. И это дает крошечный шанс, чтобы сбежать от змеи или не пустить ее ползать по ребрам. А не кривиться и сгорать.

Если бы я знал, что произойдет. Если бы я поверил своей интуиции, если бы выскочил через окно.

Батя хлопнул дверью и опять позвал меня.

– Санек! – сказал он, показывая красную пьяную рожу в дверном проеме.

– Господи Боже, ч-что т-тебе нужно?! – раздражался я.

– Вот! Это тебе принес! Ты же занимаешься некромантией своей! – гоготал отец. Его рука, изрезанная в мясо, кровоточила. Этой рукой он поставил на мой рабочий стол миску, наполненную его кровью. Батя смотрел на меня. – Это для тебя!

Я завизжал как резанный. Бросился в угол комнаты, только бы не видеть это безумие. Господи, Господи, Господи, спаси и сохрани. Зачем? Я закрыл глаза руками и верещал:

– Уйди! Уйди! Уйди!

– Вот псих ненормальный, – спокойным голосом произнес отец, почесал репу и ушел. Как ни в чем не бывало. А чашку оставил!

– Сука… – выл я, не зная, как убрать руки от лица. – Блять!!!

Все же я набрался смелости, взял это безумие и быстренько вынес в сенца, чтобы не маячило.

Мама вернулась через час. Я рассказал ей об этом. Она попросила меня не преувеличивать, помыла чашку, а позже налила мне в нее суп и позвала есть.

Я чуть не проблевался.

– Ты серьезно? – сказал я уже без сил.

– Что такое? Кушай давай, – сказала мама, чавкая чаем.

Я развернулся и ушел, громко хлопнув дверью летней кухни. Я собрал рюкзак и вышел из дома. Мама выскочила навстречу.

– Ты куда?

– Куда н-надо, – бросил я. – Пусти.

– Сына, прекращай! Иди кушать! А то голодный весь день! – причитала мама. – Тарелка не понравилась? Так я в другую давай перелью.

– Ты с-совсем н-ничего не п-понимаешь? – говорил я, чувствуя, как злость и обида разъедают мои внутренности. – Ты с-с-совсем ничего не понимаешь.

– Что такое? На папку обиделся? Так давай он извинится. Сейчас позову. Сашка, иди сюда! А ты покушай, главное, – говорила мама, смотря на меня глазами невинной овцы.

– Да Господи! Хватит! – брыкался я. – Почему ты такая глупая?

– Ты смеешь так разговаривать с матерью!

– Да отстань ты от меня! – кричал я.

– Иди ешь! Сейчас же! Голодный ходить будет!

Я вырвался из лап мамы и убежал в свой родной и любимый лес. Только туда. Только там он мог меня понять.

Там, на поляне, которая стала для меня священным убежищем, я сел в кусты, подложив под зад рюкзак.

– Демон, ты здесь? Демон, ау, – звал я своего друга, выглядывая через тонкие стволы кустов.

Он не шел. Из моих глаз лились слезы. Я трясся и дергался.

– Демон, пожалуйста, приди, поговори со мной, – неумолимо звал я его.

Ветер теребил ветки, из которых вот-вот должны были пробиться почки.

– Что мне делать, демон? Я устал. Мне необъяснимо больно и плохо, – говорил я. – Я так устал. Я даже убить себя не могу. Духу не хватает. Демон, как быть? Куда мне податься? В детдом? Господи, кому я нужен в детдоме? Кабан здоровый. Мама не допустит, чтобы я попал в детдом. Она же работает в опеке. Господи! Демон! Кто-нибудь!

Кусты зашевелились.

– Демон? – я вздрогнул, выглядывая своего друга.

– Миу, мяу, – послышался знакомый голос.

– Тим? Ты чего здесь делаешь? – удивился я, видя, как голубые глаза моего кота смотрят на меня из-за кустов. Кот подошел и потерся об меня.

– Миу, – говорил Тим, продолжая тереться о штанину.

– Тим, что случилось? – спрашивал я, шмыгая носом. – Я тебя не ж-ждал, честно говоря. Но с-спасибо, что пришел. А вот демон тот еще негодник. Появляется к-когда ему вздумается. А когда мне н-надо – нет его. Спасибо, мой дорогой Тим. Ты настоящий мой друг.

Я подцепил кота и посадил старика себе на колени, почесал. Мы сидели и сопели с Тимом, пока не село солнце.

***

М-да, деревенские коты имеют неприятную особенность пропадать. Уходят в лес на неделю, а то на две. Зачем-то. Затем возвращаются. Но могут однажды и не вернуться – они уходят в лес последний раз, умирают там.

***

Прошло некоторое время. Тим стал подозрительно себя вести. Ходил в развалку, ел с неохотой. Когда я вычесывал его специальной пуходеркой, то на ней оставалось больно много шерсти. Больше обычного. Я боялся за Тима. Я спросил у мамы про ветеринара, но мама сказала, что это дорога и наш кот уже довольно старый. Сказала, что ничего страшного.

Возможно, я коллекционирую черных змей. Она дышала, рождаясь в подсознании. В тот вечер, в тот мерзкий вечер очередная змея вылупилась из яйца где-то в глубине меня.

У нас стоял один компьютер на всю семью. Свои честные два часа в день я зависал там, играл в какие-то игрушки, читал электронные книги, смотрел документальные фильмы, учил латынь и греческий языки.

В тот вечер мама взялась за побелку комнаты. Я спросил, нужна ли ей помощь, он отказалась. Поэтому я совершенно справедливо зависал в компе.

Змея выползала.

Дверь грохнула. Тим лежал под ногами, он сонно отскочил к печке. Запах соляры и алкоголя ударил в нос. Змея ползла.

Отец зашел в дом и злобно посмотрел сначала на мать, потом на меня. Вылетел пулей, не закрыв дверь, взял в сарае огромный нож и ворвался в дом. Эти гигантским ножом он закалывал свиней. Батя подскочил ко мне и начал со всей силы долбить по системному блоку.

– Маленький говнюк, сидишь в компе! Кто! Будет! Помогать! Матери! – орал он, продолжая долбить ножом системный блок.

Стоял. Орал. И долбил. Будто системный блок был живым.

Монитор мигнул и отключился.

Змея обвивала мои ребра. Я не чувствовал страха. Я молча встал, вздохнул, оделся и вышел на улицу, Тим поскакал за мной. И я сильно пожалел, что не научился тогда курить, щас бы сигаретку.

Не хотелось проявлять никаких эмоций. Мое задачей было дождаться, когда пьяный бич успокоиться, вернуться и проверить состояние кота.

Мы с Тимом присели на лавочку у дома, я смотрел на дом семьи дебилов и даже немного завидовал. Они такие спокойные и дружные. Тим улегся передо мной, жадно подставляя пушистое тело под последние лучи солнца.

– А! Сука! – пьяный батя выскочил из дома и бешено оглянулся. Подлетел ко мне, отпинывая со всей силы коты. – Ты, блять, почему матери не помогаешь?

Замер. Я окаменел. Зачем он пнул Тима? Я мог пережить утрату системного блока, но за что пинать больного старика? За что? Я заплакал, окаменев.

– Ревешь как баба! Тьфу, блять, кого я вырастил! – орал батя, развернулся, харкнул на землю и ушел.

Нет, нет, я не выдержал. Я встал, сжал кулаки пошел следом. Я шел за отцом. Он остановился у своей сараюшки с инструментами, взял пачку сигарету, закурил и обернулся.

– Че, бл…? – выплюнул батя, не успев договорить.

Я с большим удовольствием замахнулся и как следует засадил пьяному ублюдку в рожу. Он согнулся пополам, покраснел и закашлял. Потом пнул его со все силы коленом в живот и толкнул в грязь. И я бы продолжил, если бы не прибежала она.

– Ах, ты! Что ты творишь! Господи! – прибежала мама и стала помогать отцу подняться. – Господи, живой хоть!

Мама обернулась, заплаканная.

– Как ты посмел на отца руку поднять? Это же папа твой, – говорила мама в слезах. – Кого я вырастила? Сашенька, вставай, мой хороший, поднимайся.

Батя харкался и матерился.

– Ублюдок, фу, – ворчал он.

– С таким сыном и врагов не надо! – причитала мама.

Я проглотил обиду и ушел искать Тима. Батя отшвырнул его прилично. Я надеялся, что мой кот жив.

***

Поиски кота не увенчались успехом. Тим точно куда-то ушел. Господи, почему я пошел за мудаком, почему я сразу не пошел помогать моему коту? Я так корю себя за это. Повелся на эмоции. А мог спасти друга. Тима не была. Обычно коты уходят лечиться в лес, а потом возвращаются. Кот не вернулся. Прошла неделя, две, потом месяц. Прошло три месяца. Тим ушел навсегда.

Наверное, он так сильно его пнул, что больной кот получил травму не совместимую с жизнью.

Я искал Тима в ближайшей лесной территории. Не было его. Под каждый куст заглянул.

Если коты уходят в лес, то куда? Неужели они испаряются как Иисус и сразу попадают на небо?

Мой дорогой Тим, спасибо, друг. Я ошибался, ты не моя собственность, а полноценный друг. Я благодарен Богу, что столько лет у меня был настоящий приятель. Долго я хранил чесалку Тима с шерстью, но время пришло. Я собрал комок волосков, откопал в завалах первую вещь и засунул туда шерсть Тима. Напихал ваты, зашил и отнес на чердак.

Теперь у меня целых девять вещей. Все заполнены. Осталось две. Две, и я буду свободен. Так думал я. И они будут свободны, мои милые друзья.

– Саша, ты где? – кричала мама. Я быстренько слез с чердака и откликнулся. – К тебе Олеся пришла!

Одиннадцатая вещь. Отец

Прошло пару лет. Я сидел в лесу на берегу реки. Безумие моих родителей прогрессировало. Они будто не понимали, что творят. Для них это было нормой. Будто все так делают. Будто все так живут. А еще они хотели любви к себе и искренне не понимали, почему я к ним хорошо не отношусь.

Чудаки.

Просто чудаки, которые ломали мою психику с самого детства.

Почему в нашей стране осмотр психиатра совсем не обязательная процедура? Даже для официальных справок психиатр просто спрашивает: «Здоров?». Будто из вежливости спрашивает. И ставит пометку: здоров.

Столько времени я думал, что болен. Думал, что во мне столько болячек – от пят до души. Но я здоровый бык. А мои родители – психически-больные люди, которые из-за раза в раз убивали во мне личность, ломали меня ради своих страстей и страхов.

Постоянно мама доводила меня истериками, и я уже кричал от бессилия. Она называла меня дурным и сразу успокаивалась.

Уже скоро я смогу убежать. Уже скоро закончится мерзкая школа, и я смогу уехать.

Однако перед отъездом в Москву к брату мне нужно кое-что закончить. А именно…

Убить отца.

Я думал, размышлял над его расправой несколько лет. Думаю сейчас. Как все сделать хорошо?

Интересно, если я убью отца и дам маме инструкцию по мумификации, то она оставит батю как сувенир?

Итак, я сидел у реки в один из похожих майских вечеров. Олеся периодически находила меня. Она пряталась за деревьями и ждала, когда я позову ее к себе.

У нас с ней был секрет. Олеся кое-что показала, и я делал ей то самое. Как было: звал ее кивком, она подходила, ложилась и стягивала с себя трусы. Потом брала мою руку и засовывала под юбку. Пальцами я находил бугорок в ее промежности и совершался монотонные ритуальные движения. Медленно водил пальцем по кругу. Ей очень нравилось. Она извивалась, улыбалась и немного постанывала.

Мне процесс доставлял какое-то странное, сложно объяснимое успокоение. То есть ни то что бы Олеся сильно нравилась мне, но сам процесс вызывал приятные ощущения внизу у меня. Я не проникал в нее пальцами, был лишь на поверхности каждый раз. Чувствовал, как ее бугорок набухает и в какой-то момент Олеся сжимает ноги и извивается сильнее, потом убирает мою руку и некоторое время неподвижно лежит.

Олеся надевала трусы и молча уходила. Ну, мне не сложно, а человеку приятно. Почему бы и нет.

***

В конце апреля зазвонил мамин телефон. Незнакомый номер. Я решил не бежать и искать ее, а сам взял трубку.

– Ал-л-ло? – произнес я.

– Алло, это ты, Саша? – послышался слабый голос.

– Да! Привет! – признал я брата. – Как ты? Ты где? Почему звонишь так ре-ре-редко?

– Потому что разрешают звонить раз в месяц, и только маме. Я слаб. Нахожусь в психдиспансере у нас в городе, – ответил брат.

– Стоп. Что? Т-т-ты же в Москве…

– Мама договорилась, чтобы меня перевели сюда год назад, теперь я тут, – отвечал брат.

– Блин! Почему т-т-ты не можешь п-п-п-п-поехать домой? П-п-почему мама ничего не сказала?

– Я слаб, Саша, очень слаб головой. Мне нужно постоянное наблюдение доктора. Почему не поеду домой, спрашиваешь? В деревянную халупу с туалетом на улице? В эту содомию между отцом и матерью? Действительно. Лучше уж гнить в психушке, – говорил брат.

– То есть ты прекрасно з-з-з-знаешь, что п-п-п-происходит у нас дома? – спрашивал я тревожно.

– Это еще цветочки. А вот что было до твоего рождения – лучше не вспоминать.

– Откуда т-т-ты знаешь? А что было? Рас-с-с-скажи! – потребовал я.

– Знаю, потому что мама рассказывала мне. Я знаю, что отец убил Мухтара и щенка, знаю, что он задавил котят. Еще разбил компьютер вам по горячке… – вспоминал брат рассказы мамы.

– Еще он убил Тима.

– Что?! – воскликнул брат. – Мне жаль, Саш… Мне очень жаль. Я помню Тима еще крошкой.

– Да, – сказал я и прослезился. – За это я хорошенько вдарил м-м-мудаку. Чтобы т-т-ты знал.

– Я знаю… Мама говорила… – вещал брат.

– Расскажи, почему ты оказался в п-п-п-психушке? Что произошло до моего рождения?

– Хорошо. Наверное, это началось, когда отца посадили в тюрьму. Он сначала что-то украл на работе, ему дали условку. Потом по пьяни зарезал кореша. Тогда его посадили. Не знаю, что было в тюрьме, но мать туда исправно ездила на свидания, носила ему огромные сумки с одеждой и жратвой. А еще, пока бич сидел, мама сделала шестнадцать абортов за шесть лет. Когда бич откинулся, сделала еще десять. И того двадцать шесть абортов. Ты мог стать двадцать седьмым, но почему-то тебя решили оставить.

– П-п-продолжай, – попросил я. – Как т-т-ты оказался в психушке?

– Когда отец вышел из тюрьмы, он был очень агрессивным. Он все ломал, бил меня и маму, он выгонял меня посреди ночи из дома и спал на моей кровати. Знаешь почему? Потому что их с мамой кровать поломал. Я летом спал в лесу, а зимой стелил себе на чердаке у трубы. Там было тепло. Еще отец любил погулять. Он изнасиловал нашу соседку-дебилку, которая многодетная мать. А потом запинал ее живот, чтобы она потеряла ребенка. Он доставал бедную тетю Лиду, свою сестру троюродную, домогался до нее. Еще отец любил охотиться. Хотел сделать из меня настоящего мужчину, поэтому брал с собой зимой на охоту, высаживал в лесу с ружьем и уезжал домой. Я несколько километров плелся домой по холоду, а когда приходил, то бухой бич на меня кричал, что я не принес зайца или фазана. Мы взяли двух щенков в детстве – Мухтара и Беллу, девочку. В один из дней, когда мы поехали на охоту, то папа выпустил Беллу и дал мне ружье. Он сказал стрелять в собаку. Я отказывался, но бич начал мне угрожать, сказал, что прострелит мне ногу, а матери скажет, что я сам неумело обошелся с ружьем. Мне пришлось стрелять. Я убил Беллу. Муха после этого, будто почувствовал, стал агрессивным. С тех пор он был только на цепи. Еще отец вешался, когда пил. Пару раз было. Но наша любимая мама всегда успевала его спасти. Годы шли. Бывало, когда он уходил в запой, я прятался на чердаке по несколько дней. Я строил себе там шалаш, мама приносила мне еду. Малая часть из того, почему. Эй, Саш, ты плачешь? Не надо, – брат почувствовал мои слезы.

– П-почему т-так? Мне так жаль, – рыдал я. – Почему м-м-мама т-такая?

– Какая есть. Другой мамы нет, – сказал брат.

– Господи, п-п-почему… – плакал я. Взрослый парень, а плачет. Как малявка.

– Не надо, не плач, прошу. Все будет хорошо. Ты спрашивал почему я теперь в психушке. Когда закончилась школа, и я поехал учиться в Москву, то понял, что совершенно не приспособлен к жизни. Обратился к психиатру. Сначала мне выписывали таблетки, и я иногда ходил на прием к психотерапевту в пнд, а потом стало ясно, что это не помогает. Раз в год на пару месяцев я ложился в круглосуточный стационар, но в последний раз это затянулось. Я около года лежал в диспансере, затем меня выпустили, я немного поучился и поработал, затем положили обратно. Я не приспособлен к жизни в обществе. Иногда мне кажется, что у меня два дома: койка в диспансере и местечко у трубы на чердаке, – говорил мой брат.

– Как же т-так? – не понимал я. – Как тебя с-спасти? Чем т-тебе помочь?

– Ничем, лучше помоги себе, у тебя еще есть шанс вырасти нормальным, – говорил брат.

– П-п-почему? Почему ты не видишь даже шанса на выздоровление, брат? – спрашивал я с дрожью в голосе.

– Моя психика необратимо повреждена. Будто человека без ног заставить марафон бежать. Будто плыть без рук, будто смотреть представление без глаз. Я не приспособлен жить в обществе, пойми. Мне даже разговаривать тяжело. Сколько мы треплемся? Минут двадцать? Мне тяжело, голова взрывается.

– Подожди, – попросил я. – А если я убью отца? Я п-п-планирую его убить. Может, т-т-тогда тебе станет легче? Я уже думаю о п-п-подходящем ноже.

– Не нужно. Бог дает жизнь, Бог ее забирает. Ты испортишь судьбу этим грязным поступком. Я бы на твоем месте подумал о более щадящем наказании.

– Например?

– О распятии.

– Что?..

– Знаешь, когда я читал о распятии Иисуса, то думал… Почему Иисус не распял этих людей, а они его? Что было бы, случилось наоборот?

– То есть…

– Мне пора, Саш. Мне тяжело ворочать языком. Пока, – сказал брат и отключился.

– Стой… П-п-погоди… – сказал я гудкам в трубке.

К горлу подошел ком. Ненависть к родителям разрасталась в груди. Брат оказался прав. Незачем убивать, жизнь заберет Бог. Но наказать его я обязан. В этом мое предназначение.

Я не мог поступить иначе.

***

В мою безумную голову пришла мысль одна, другая. Нужно было сделать крест. Но из чего? Где взять доски?

Мама недавно купила новый системный блок, в кредит, разумеется. И я совершенно спокойно лазал в интернете. Множество методик распятия существовало. Но, главное, как именно поднять тушу отца? Чем? Устройством Геродота, которым строили пирамиды? М-да. Был бы отец каменным блоком, я бы использовал такой рычаг, но отец больше походил на сто пятидесяти килограммовый мешок с картошкой.

И я увлекся статьями о пытках. Я нашел столько способов пыток. Просто немыслимое… Затем паутина статей привлекла меня на сторону сексуальных пыток. В Древнем Риме рабынь намазывали течкой львиц, затем выпускали их на арену ко львам, которые чуяли течку и брали бедных рабынь, раздирая их на живую когтями. Сексуальные пытки привели меня на статьи о сексе и устройстве половых органов.

Божечки, в шестнадцать лет я впервые узнал, что такое секс во всех подробностях. Передо мной открылся ответ. Олеся. Я понял, что я делал Олесе, и мне так тошно стало. Господи! Какая грязь! Аж перекорежило. Такое чувство, будто дебилка меня изнасиловала. Она меня! А не я ее! Черт! Тошно и противно. Никогда не буду заниматься сексом. Грязь и мерзость.

***

В конце мая после выпускного ко мне подошла Олеся и позвала на речку. Я закончил школу всего лишь с одной четверкой – по математике. Олеся закончила школу с тройками. Учителя ее еле как дотащили до 9 класса.

– Пойдем, – кивнула она, – поиграем.

– Что? Нет, хватит, – отмахнулся я от нее как от назойливой мухи. – Не хочу.

– П-почему? – растерялась она.

– Потому что такие д-дела с м-мужем н-надо! – сказал я.

– Но ведь… Почему? Я не понимаю… Я так хотела это делать, но все мальчики мне отказывают, они уже это делали по разу, кто-то больше раза, а потом смеются и отказывают. Вот шутники. Ты тоже шутник, – говорила Олеся и смотрела на меня добрыми глазами. – Ладно, я думаю, мальчики не со зла и когда-нибудь еще сделают это со мной такие дела. Очень нравится мне. Ты если что приходи в гости, Саша! Я домой! Кушать!

Олеся, радостная, побежала домой вприпрыжку. Я смотрел на нее, и мое плечо дергалось от услышанного. Безумие. Просто какое-то безумие. Как не свихнуться-то?

У калитки ее встречал радостный брат Димон, которого родители собирали на вахту разнорабочим. Я знал, что Дима ждал Маринку, чтобы попрощаться. Но Маринка даже не думала прийти. У нее уже был другой жених.

***

Доски. Где найти доски? Я подумывал разобрать будку Мухтара. Но доски слишком короткие. Дело не из простых, но я нашел и смастерил за ночь нужную конструкцию.

А еще я кое-что придумал для отца. И для мамы, чтобы она уехала и не помешала осуществлению моего праведного плана.

Солгал. Солгал матери, что мне позвонили из психушки и сказали, что брат умер. В воскресенье. Я знал, что мама утром в понедельник поедет в морг. Она передала отцу, они какое-то время посидели, поговорили. Я ушел на чердак. Хотелось получше рассмотреть место, где спал мой брат. Я подошел к трубе и лег рядом. Как ему тут спалось? На соломке, на жесткой соломе. Мой бедный брат.

Все не просто так. Утром мама уехала в город, а отец сходил за чекушкой и пил в скромном одиночестве. Я зашел к нему на кухню.

– Ну что? – спросил я, смотря на бича.

– Че? – огрызнулся он. – Нет теперь сынки. Довели уколами скоты. Нормальным пацаном рос. Я его нормальным мужиком растил. Ни то, что тебя.

– Это ты его довел, – сказал я спокойно. – Это ты его убил.

– Че, блять? – выругался бич.

– Его убил ты. Ты во всем виноват. Я знаю, что ты заставил его убить Беллу. Я знаю, что мой брат спал на чердаке.

– Че, блять? – повторил я. – Да нравилось ему спать на чердаке этом, по кайфу было пацану.

– Поэтому ты спал на его кровати? – продолжал я.

– Че ты мелешь, – ругался отец. – Спал и спал…

– А твой сын спал на чердаке, – говорил я и чувствовал, как к горлу подступает ком.

Батя молчал.

– Иди, я приготовил.

– Че?

– Иди в сарай, – сказал я и помог ему подняться. Я довел пьяного батю до его сараюшки, мы зашли. На стене висел крест буквой Х. Отец молчал, опустившись на колени. Стоять не мог. Не в состоянии.

– Че, все? – прошептал он, шмыгая носом. – Это я Илюху убил, что ли?

– Ты, – подтвердил я.

– Че, давай, убей батьку, – сказал он. – Заслужил.

– Я знаю, но убивать тебя не буду. Это сделает Бог, – сказал я, пнул отца и приказал встать на табурет. Я привязал его руки и ноги к кресту бичовкой. Также обмотал бичевкой жирное тело, чтобы он не упал так быстро. Батя не дергался. Я достал из кармана пустой шприц и несколько ампул с анальгином и обезболивающим, чтобы бич не орал. Разбил, набрал и вколол ему в плечо.

– Че, все? – сказал батя.

Я отошел, чтобы взять молоток и гвозди.

– Почти, – произнес я и достал из его ящика тряпку, пропитанную солярой, и заткнул вонючий рот.

Медленно подошел, обернулся. И, как было показано на картинке в статье о распятии, прислонил гвоздь в нужной точке у запястья и начал вбивать. Бич заорал, но из-за тряпки голос притупился. Я долбил со всей силы. Бич покраснел от боли, продолжая орать в тряпку. Пытался вырваться, но я держал его крепко. Затем прислонил гвоздь ко второму запястью и вдарил. Хорошенько бил. После чего опустился и забил по два гвоздя в обе ноги.

Я отошел и полюбовался своим шедевром. Батя верещал в тряпку и дергался со всей силы. Вот-вот сломает сарай.

– Ну вот. Вот и все. Так должно было произойти двадцать один век назад. Именно так, понимаешь? За все мучения, все боли и за всю несправедливость. Все должно было произойти именно так, – говорил я, смотря, как отцу больно.

Приятное тепло разлилось в груди. Я смотрел и чувствовал удовольствие. Так хорошо было на душе. Тот, кто действительно заслуживал расправы – получил ее.

Бросив молоток, я взял канистру с бензином и побрел на чердак.

Забрался и посмотрел на свои вещички. Мои милые вещи. Целых девять. А надо было одиннадцать. Мне кажется, десятой вещью могла стать Олеся, а одиннадцатой отец. Но уже не выйдет так. Не пойдет. Облив моих друзей бензином, я достал из кармана спички и поджег одну из вещичек. Они вспыхнули.

Дома я взял заранее приготовленные рюкзак, сумку и поспешил на попутку. Когда уходил, то услышал, что рухнула стена сарая. Скорее всего бич снес гнилую стену, и упал рожей вниз. Я слышал его стоны. Слышал, как ему больно. Мать, озадаченная, вернулась на автобусе. Она видела, как я сажусь в грузовик и уезжаю в город, но ничего не могла поделать.

Дома ее ждал занимательный процесс. Я бы даже сказал паззл. Попробуй одновременно потушить пожар на чердаке и выцепить гвозди из рук бати самостоятельно без гвоздодера, я же спрятал его. Или позови соседей мужиков и опозорься.

И я точно знал, что необходимо найти брата, поговорить и решить, что делать дальше. И точно понимал, чем хочу заниматься. Мне надо готовиться к поступлению в духовную семинарию. Я хочу стать православным священником.

Таков мой путь.

Каков ваш?