Czytaj książkę: «Ворёнок»
Дисклеймер: действия рассказа разворачиваются в параллельной реальности. Все случайные совпадения с реальными местами, ныне живущими и здравствующими, а также почившими историческими фигурами, все исторические события, поступки и мотивы персонажей остаются на совести мультиверса.
Глава 1. Дорога

Поезд вышел из Лондона в сумерках, и когда Михаил Романов убрал телефон в карман, за окном не осталось ничего, кроме его лица в стекле. Лицо было спокойное, правильное, чуть более взрослое, чем ему хотелось бы. Он давно заметил, что держится слишком прямо для своих двадцати двух лет, и давно перестал с этим бороться. Так его научили сидеть еще в детстве, за обедами в Сент-Женевьев-де-Буа, где каждый стул в столовой помнил чьи-то спины и чьи-то обиды.
В Лондон он ездил по делам бюро на три дня, и все три дня его принимали за обычного молодого русского архитектора. Это было приятно. Он никому не называл фамилии без нужды. Фамилия, сказанная вслух, меняла лица: собеседники начинали смотреть осторожно, чуть выше его плеча, словно за спиной у него стоял кто-то более важный. Потом разговор приходилось долго возвращать в прежнее русло.
Телефон зазвонил перед самым тоннелем.
– Ты в поезде? – спросила тетя Ольга. Она всегда спрашивала это так, будто поезда были делом сомнительным и требовали отчета.
– В поезде, тетя. Через два часа буду в Париже.
– К завтрашнему ужину не опоздаешь. Владыка Прокопий будет, и Кирилловы приедут, так что надень темный костюм. Не тот, в котором ты выглядишь как банкир, а другой.
– У меня один темный костюм.
– Значит, тот, – согласилась она с таким вздохом, словно уступала что-то важное. – И в среду панихида, ты помнишь. Не придумывай, что у тебя занятия.
Он помнил. Панихида бывала в среду каждый год, и каждый год он приезжал и стоял в третьем ряду, между дядей и двоюродной сестрой, слушая, как хор тянет «вечную память» над именами, которые он знал с детства лучше, чем имена собственных учителей. Государь Николай Александрович. Государыня. Царевны. Царевич Алексей. Имен было много, и все они были его, как фамильный дом, в котором нельзя ничего переставить и из которого нельзя выехать.
– Мы же четвертое поколение в изгнании, Миша, – сказала тетя, как говорила всегда, когда хотела закончить разговор чем-то непререкаемым. – Нельзя себе позволить быть несерьезными.
– Я не несерьезный, тетя.
– Ты задумчивый. Это хуже.
Он улыбнулся в трубку. Тетя Ольга была последней в семье, кто говорил о Церкви «наша» с гордостью и легким вызовом: «Мы не московские, Миша, мы вселенские. Нас никто не назначал, мы сами пришли». Это была ее главная мысль о мире, и повторяла она ее по любому поводу, от выбора свечей до выбора мужа для двоюродной сестры.
Поезд вошел в тоннель. Связь оборвалась на полуслове, и в трубке остался сухой шорох, похожий на шаги по песку. Михаил посмотрел на часы над дверью купе: без четверти девять. Он отвернулся к окну, где теперь действительно не было ничего, и снова посмотрел на часы. Все еще без четверти девять.
Он решил, что часы встали.
Тоннель тянулся долго, дольше, чем следовало. Михаил откинулся на спинку и закрыл глаза, и память, которую он не звал, подсунула ему одну из тех картин, что возвращались к нему всю жизнь.
Ему шесть лет, он стоит на цыпочках перед иконой в углу гостиной. Лампадка горит неровно. Тетя Ольга сидит в кресле у окна, в шелковом платке, завязанном под подбородком, как она носила его в любую погоду, и дядя за столом – тоже в глухом воротнике, застегнутом на все пуговицы. В доме так ходили все, и он долго думал, что это просто привычка рода, как привычка садиться прямо. Бабушка, которой давно нет, держит его за плечо и говорит по-русски, медленно, чтобы он понял каждое слово: «Мы, Миша, должны много. Мы всю жизнь должны». Он спросил тогда, кому. Бабушка не ответила, только перекрестила его – быстро, как смахивают что-то с одежды.
Позже были другие картины. Страница из альбома: Ипатьевский дом в Екатеринбурге, снятый со стороны улицы, окна, занавешенные изнутри. Выцветшая открытка с трехсотлетия: толпа на Красной площади, тринадцатый год, колокола, которых на открытке не слышно. Дядя в гостиной, объясняющий кому-то, что «мы в долгу не перед большевиками, а перед историей». Он говорил это так, будто долг был расписан по статьям.
Всю жизнь Михаилу казалось, что он живет в долг. Не денежный: денег в семье было ровно столько, чтобы о них не говорить. В другой, в невидимый и неоплатный. Он никому об этом не рассказывал. Слишком уж это походило на жалобу, а в их доме не жаловались.
Телефон ожил: связь вернулась. Он открыл глаза и сразу услышал, что тетя Ольга, которая, судя по экрану, не клала трубку, говорит голосом совсем другим, тихим и чуть растерянным:
– Береги душу, Миша. Остальное приложится.
– Что? – спросил он.
– Ничего. Я ничего не говорила. До среды.
Она отключилась. Он долго смотрел на потемневший экран, потом на часы. Время стояло.
Поезд замедлил ход. Тоннель давно должен был кончиться, а за стеклом все еще не было ничего, но теперь это «ничего» стало другим: не черным, а серым, как предрассветный воздух, хотя до рассвета было далеко. Колеса стукнули раз, другой, и состав встал.
Станции не было. Не было платформы, не было огней, не было голосов в коридоре. Стояла тишина, в которой где-то тикало что-то металлическое, но не часы над дверью: те молчали. Михаил почувствовал, что не боится. Это его удивило. Было другое чувство, давно знакомое и никогда прежде не такое острое: будто он сидел в приемной, куда его вызвали, и вот сейчас назовут его имя.
Дверь купе открылась.
Глава 2. Попутчик

В дверях стоял старик с потертым кожаным чемоданом.
– Прошу прощения, – сказал он по-французски, потом посмотрел на Михаила, замолчал и добавил по-русски, негромко, будто пробуя слово на вкус: – Позволите?
– Конечно, – ответил Михаил и сам удивился тому, как обрадовался.
Это была знакомая радость эмигрантского ребенка, годами слышавшего родную речь только дома и вдруг получающего его на улице, от чужого человека, в неурочный час. Старик поставил чемодан на полку, сел напротив и некоторое время просто устраивался – медленно, как люди, которым торопиться некуда. Был он невысок, сухощав, в темном пальто старого покроя, с шерстяным шарфом, замотанным высоко, до самого подбородка. Лицо у него было из тех, что невозможно запомнить: светлые глаза, обычные морщины и отсутствие бросающихся в глаза примет.
– Иван Дмитриевич, – представился он. – Можно просто так. Имени-отчества мне хватает, а фамилию давно не вспоминал.
– Михаил.
– Очень приятно, Михаил. Вот и поехали, – сказал старик, хотя поезд еще стоял.
И поезд тронулся, словно вспомнив о своих обязанностях. За окном побежали огни – обычные, желтые, французские. Михаил не заметил, когда исчезла серая пустота. Часы над дверью шли и показывали двадцать минут десятого, как будто так было всегда.
– Как вы угадали, что я русский? – спросил он.
– А вы подумайте, как вы сидите.
Михаил засмеялся. Старик улыбнулся тоже – краем губ.
Проводник принес чай в тонких стаканах с металлическими подстаканниками, какие Михаил не видел с детства. В «Евростаре» таких не подают, но он удивился лишь на секунду и тут же забыл об этом. Старик взял свой стакан обеими руками, подержал, как греют руки в холод, и поставил на столик. Михаил отпил из своего и спросил, откуда старик едет.
– Отовсюду понемногу. Раньше жил в Москве, потом в разных местах. Все время кажется, что вот-вот вернусь, а возвращаться некуда. Дом не тот или человек не тот.
– Мне это знакомо, – сказал Михаил. – Моя семья уже четвертое поколение за границей. Мы говорим «дома», а имеем в виду что-то, чего нет.
– А что есть?
– Квартира в Париже. Собор. Люди, которые знают, как меня зовут.
– Это немало, – сказал старик серьезно. – Многим и этого не дано.
Он расспрашивал мягко, ни о чём не спрашивая прямо. Чем занимается Михаил: учится, работает в архитектурном бюро, любит ли свою работу. Как живет: один, в небольшой квартире, по воскресеньям у тетки. Есть ли друзья. Была ли девушка. Михаил отвечал и все время ловил себя на том, что говорит больше, чем собирался. Не оттого, что старик выпытывал, а оттого, что слушал так, как слушают, наверное, только детей: без нетерпения, без желания вставить свое.
– А ваша семья? – спросил Михаил, когда понял, что рассказал уже почти все о себе. – Родные у вас есть?
– Был у меня отец, – сказал старик после короткой паузы. – Да и мать была.
Он сказал это так просто, что переспрашивать было неловко. Михаил кивнул, и они оба сделали вид, что это ответ.
Странности он замечал не сразу и по одной, как замечают, что в доме давно нет какой-то вещи. Что стакан у старика полон, а пар над ним не идет. Что шарф не сдвинулся ни разу, хотя в купе было душно. Что от сэндвичей, которые предлагал проводник, старик отказался так вежливо и так быстро, будто его спросили о чем-то неприличном. А потом, когда он потянулся поправить шарф, его руки – красивые, с длинными пальцами – на секунду оказались перед темным стеклом, и в стекле Михаил увидел себя, свой стакан, свою неестественно прямую спину. А напротив, на сиденье, – только складку пальто. Он моргнул, и все стало как было.
– Вы не едите? – спросил он, чтобы сказать хоть что-нибудь.
– Давно не нуждаюсь, – ответил старик и добавил, словно поймав себя: – В моем возрасте, знаете, аппетит уходит вместе с остальным.
– А сколько вам?
– Много, – сказал Иван Дмитриевич и перевел разговор.
Он рассказывал о Москве, какой ее помнил: о колоколах, о первом снеге на кремлевских стенах, о людях, которые ходили по улицам так, будто знали, что все временно. Говорил и о Константинополе, где, кажется, никогда не бывал, но вспоминал его как отнятый дом: Святую Софию, купол, что держится будто на одной молитве. «Знаете, чем велика была эта церковь? Тем, что ей было куда падать. А та, что никогда не падала, еще не знает, на чем стоит». Михаил подумал о тете Ольге с ее «мы не московские, мы вселенские» и невольно улыбнулся.
Старик шутил. Говорил, что русские лучше всех народов умеют жить на чужом, потому что своего у них толком никогда и не было. «Все мы тут временные, Михаил. Даже стены».
Он говорил по-русски чуть старомодно, но не нарочито, не так, как говорят в кино. Раза два вставил слова, которых Михаил не слышал много лет: «ужо», «поди». Один раз, глядя в окно, пробормотал на церковнославянском строку, которая с детства сидела у Михаила в памяти, хоть он не смог бы ни повторить её, ни объяснить: «…до третьего и четвертого рода».
– Что? – спросил он.
– Так, привычка. Старые люди разговаривают сами с собой.
Они ехали молча. Огни за окном стали реже. Михаил смотрел на свои руки на столике и вдруг сказал то, чего не говорил никому:
– Вы знаете, мне всегда казалось, что я живу в долг. Что-то взял, не помню что, и не знаю у кого. Все вокруг ведут себя так, будто все в порядке. А у меня чувство, что счет растет.
Он тут же пожалел о сказанном, но старик не удивился и не стал утешать. Он только кивнул – медленно, как кивают, услышав то, чего давно ждали.
– Это не болезнь, – сказал он наконец. – Это слух.
– Слух?
– У одних он есть, у других нет. Ничего особенного. Просто некоторые слышат, как в доме скрипит пол.
Он посмотрел на Михаила долго, и в этом взгляде не было ни жалости, ни любопытства, а было что-то похожее на усталую нежность.
Михаил помолчал. Он вдруг понял, что за весь разговор так и не назвал фамилии. Это вышло само собой: он давно привык, что фамилия, сказанная вслух, меняет лицо собеседника, и потом долго не удается вернуть разговор в прежнее русло. Сейчас ему впервые захотелось, чтобы с ним говорили так, будто фамилии не существует. И в то же время захотелось проверить, что будет, если она все-таки существует.
– Иван Дмитриевич, – сказал он, – а вы знаете, кто я?
Старик не удивился и не улыбнулся. Он ответил, как отвечают на вопрос о времени, когда часы лежат в другом кармане:
– Пока нет. Но у нас долгое путешествие.
В этом «пока» не было ни угрозы, ни кокетства. Михаил почему-то подумал о человеке, который стоит перед закрытой дверью и знает, что ключ ему выдадут позже, когда придет срок. Он хотел спросить, что это значит, но поезд мягко вошел в поворот, и вопрос ушел вместе со стуком колес.
– Хотите, расскажу вам одну сказку? – спросил старик. – Дорога длинная.
Глава 3. Сказка

– Это старая сказка, – начал Иван Дмитриевич. – В ней нет ни волшебников, ни кладов. Рассказывают ее редко: кончается она плохо, а у нас любят, чтобы хорошо.
Он взял стакан, подержал и поставил обратно в подстаканник. Поезд шел ровно, и Михаил впервые заметил, что не слышит стука колес. Слышался только голос старика, и казалось, что состав движет именно он.
– Жил-был в Москве царь. Совсем молодой, ему не было и двадцати. Ничего худого он не хотел. Просто кругом лежала разоренная земля, и всем хотелось, чтобы наконец стало тихо. А рядом с ним стоял отец-патриарх, старый, умный и жесткий. И этот отец понимал, что тишина настанет лишь тогда, когда будут мертвы все, кто мог бы потребовать престола.
Михаил хотел спросить, о ком речь, но почувствовал, что спрашивать не нужно. Он знал имена: Михаил Федорович, Филарет Никитич. Их портреты висели у тети Ольги в коридоре, под лампадой, и перед ними полагалось замедлять шаг.
– Был у прежних смутьянов сын. Звали его Иваном, и было ему три года. Отец его, папа Дима, которого называли вором, давно был убит. Мама Марина, женщина гордая, сидела в заточении и уже ничего не могла. Мальчик не знал ни одного заговора. Он вообще мало что знал: любил, когда его носят на руках, боялся темноты, не мог выговорить «р».
Старик говорил ровно, без нажима. Купе как будто стало меньше.
– Повели его за Серпуховские ворота. Была зима, и сказка говорит, что ему было холодно. Народ стоял молча. Это важно: никто не кричал. Мальчику надели шапку, чтобы не простудился, и это тоже важно, значит кто-то позаботился. Палачу было велено сделать по закону, по правилам, и все сделали как велено. Но петля была взрослая, а шея детская. Она не затянулась.
Михаил почувствовал, что у него холодеют пальцы.
– Он висел долго. Три часа, говорит сказка. В толпе сначала переминались, потом отвернулись, потом стали креститься. Никто не ушел. Это тоже важно. Никто не ушел, и никто ничего не сказал. Одна баба все повторяла: «Ему холодно, ему же холодно». Ее увели. А царь в это время стоял службу, и ему не докладывали, как это было. Ему доложили, что исполнено.
– Но это же… – начал Михаил и остановился.
– Что?
– Такое было время. Смута, безвластие. Если бы мальчика оставили в живых, он мог бы стать знаменем для новых самозванцев. Историки говорят, что это была политическая необходимость.
– Историки много чего говорят, – согласился старик без обиды. – Я слышал слово «необходимость» столько раз, что оно перестало быть словом. Оно как кашель.
Михаил хотел возразить еще, но возражение, которое он собирался произнести, вдруг показалось ему чужим, взятым из школьного учебника. Он замолчал. Старик не стал его добивать. Он ждал, как ждут люди, привыкшие, что первый ответ никогда не бывает настоящим.
– Есть закон, Михаил. Один из самых старых. В нем сказано, что вина отцов падает на детей, до третьего и четвертого рода. Люди читают это как приговор и пугаются. А это не счет, а образ: суд знает меру, а милость меры не знает. Там же, в той же строке, сказано: «до тысячи». Когда говорят «тысяча», не считают.
И есть другой закон, не менее старый: не убивай сына за отца. Нарушили второй, и дом встал на преступлении. Что построено так, то уже не дом, а кумир. Кумиру служат, и он кормится теми, кто служит.
– Это еврейский закон, – сказал Михаил. – Из Торы.
– Это закон, – ответил старик. – Его слышали все. Где-то запомнили как проклятие, где-то как карму, где-то как грех рода. Переврали все, каждый по-своему, потому что слышать его страшно, а пересказывать удобно. Но он есть у всех, и никому не приходит в голову, что можно просто взять его и понять.
За окном проплыла станция – пустая, ярко освещенная, без единого человека. Михаил успел прочесть название: Лилль. Ему показалось, что они давно должны были ее проехать.
– Я хочу сказать, – продолжал Иван Дмитриевич, и голос его стал тише, – что дом, который начался с такого, не получает ни прощения, ни искупления ни в этом мире, ни в будущем. Так говорится в сказке. – Он улыбнулся, и в улыбке на миг мелькнуло что-то детское. – Хотя сказки, конечно, люди придумывают, а у людей привычка считать, что все кончено, когда что-то только начинается.
Он замолчал и посмотрел на Михаила. Это был уже другой взгляд – не тот, усталый и нежный. Старик смотрел так, будто что-то в этом лице, в посадке головы, в том, как Михаил держит руки, вдруг показалось ему знакомым, и он не решался в этом признаться. Это длилось несколько секунд. Потом он отвел глаза.
– Только тот закон, что судит, и тот, что милует, – один и тот же, – сказал он. – Это очень трудно понять. Там, где говорится «до третьего и четвертого рода», в той же строке сказано: «до тысячи родов». Тысяча, понимаете? Милость длиннее кары. Ее нужно только заработать.
– Заработать чем?
Старик не ответил сразу. Смотрел в окно, где светало – серо и мягко.
– Ему было три года, и ему было так холодно, что я перестал чувствовать руки. Первый час он звал мать. Второй час – перестал звать. К третьему он понял, что его никто-никто не услышит, и тогда…
Он остановился. Михаил смотрел на него и не мог пошевелиться. Что-то холодное прошло по шее, под воротником рубашки, и он вдруг, непонятно почему, вспомнил тетин шелковый платок, который она не снимала даже в жару.
– Это сказка, – напомнил Иван Дмитриевич ровно.
Он помолчал и сказал другим тоном, тем самым, которым начал разговор:
– Михаил, вы человек слышащий, поэтому я не стану молчать. Вы не первый, с кем я так сижу. Просто вы тот, кто слушает. Мне позволено предложить вам…
Свет в купе мигнул.
Поезд входил в Париж. За окном показались первые крыши, трубы, балконы с цветами в ящиках. Михаил на мгновение отвернулся, чтобы посмотреть, и услышал за спиной тишину – ту особенную, в которой нет ни дыхания, ни шороха ткани.
Когда он повернулся, купе было пусто.
Чемодан исчез с полки. На сиденье не осталось ни складки, ни тепла. На столике стоял нетронутый стакан с остывшим чаем. Подстаканник был холодным, будто в нем много часов держали лед. Часы над дверью показывали ровно девять.
Состав остановился. Из коридора доносились голоса пассажиров, смех, стук колес о перрон. Михаил сидел неподвижно. Старик не договорил: ему позволено было предложить что-то, и эта фраза осталась висеть в воздухе.
Глава 4. Литургия
На Северном вокзале шел мелкий дождь, и пахло так, как пахнет везде, где много людей уезжает и приезжает: мокрым железом и кофе из бумажных стаканов. Михаил вышел последним. Стакан с остывшим чаем он взял с собой и только на платформе понял, что все еще держит его.
Он подошел к проводнику – пожилому французу с усталым лицом.
– Скажите, в моем купе кто-нибудь ехал? Пожилой человек, русский, с кожаным чемоданом.
– Купе было ваше, месье. Только ваше, – ответил проводник и посмотрел на стакан. – У нас таких не подают.
Михаил кивнул. Он не стал спрашивать, откуда тогда стакан. У выхода стояла урна, он подошел к ней, занес руку и остановился. Постоял так мгновение, пока мимо шли люди с чемоданами, потом убрал стакан в сумку, между рубашек. Он не смог бы объяснить почему. Выбросить его оказалось невозможно, как невозможно было бы выбросить важное письмо, адресованное не ему.
Квартира встретила его тишиной и запахом закрытых окон. Он не лег. Сел на кухне и просидел до утра, глядя на мокрые крыши и повторяя про себя одну и ту же фразу: «Мне позволено предложить вам…» Он пробовал дописать ее, и каждое окончание звучало глупо: поручение, тайну, миссию. Ни одно не подходило. Подходила только незаконченность.
Ужин у тети Ольги был во вторник. В гостиной на рю Лекурб, под хрустальной люстрой, собралось человек десять. Владыка Прокопий – маленький, седобородый, с глазами, в которых всегда стояла легкая усмешка, – сидел во главе стола и рассказывал, как в прошлом году у него в приходе дьякон перепутал ектению и отслужил ее задом наперед, и никто не заметил, кроме старой графини, которая сказала потом: «Вот теперь, владыка, я наконец поняла, зачем нужен чин».
Все смеялись. Дядя Георгий, бывший военный, смеялся коротко, как отдавал приказ. Двоюродная сестра Таня, которой недавно исполнилось двадцать шесть, смеялась тихо, прикрывая рот рукой. Тетя Ольга разливала чай и в который раз напоминала Кирилловым, что в среду все должны быть в соборе к началу службы, а не «ко второму часу, как в прошлый раз». На ней был шелковый платок цвета слоновой кости, повязанный высоко. На Тане легкий шарф, на дяде темный воротник, как всегда. Михаил смотрел на них и не видел ничего необычного, как не замечает человек обои в комнате, где вырос .
– Ты бледный, Миша, – сказала тетя Ольга, наливая ему чай в чашку с поцарапанной позолотой. – Опять в поезде глаз не сомкнул?
– Думал просто.
– Он вечно думает, – вздохнула она, обращаясь к столу. – В отца пошел. Тот тоже мог сутки просидеть над бумагами, и потом слова не вытянешь.
Владыка Прокопий помешал сахар серебряной ложечкой, звякнув о стенки стакана, и поднял глаза на Михаила:
– Задумчивость – дело хорошее, Михаил Александрович. Полезное, если в ней есть молитва. А если одна лишь круговерть мыслей... это, знаете ли...
– А что это тогда? – спросил Михаил, чувствуя, как на него смотрят все за столом.
Владыка улыбнулся в бороду:
– Это, батюшка, начало разговора, в котором лучше бы не ошибиться дверью.
За столом снова зашуршали голоса, кто-то передал блюдо с пирогом, но Михаил уже не слышал. Он хотел спросить про сказку, про «до третьего и четвертого рода», хоть что-нибудь, но слова не складывались . Он понимал: стоит ему начать, и разговор пойдет в тот тон, в каком семья говорила об истории: торжественно и бережно, как о больном . И почему-то ему казалось, что то, что ему рассказали в поезде, нельзя произносить в этом тоне.
Он промолчал. Это было, пожалуй, первое его настоящее решение за много лет.
В среду собор на рю Дарю был полон. Ранний серый свет входил сквозь высокие окна и ложился на иконостас, на золото, на лица. Михаил стоял на привычном месте, в третьем ряду, между дядей и Таней. Пахло ладаном, воском и мокрыми зонтами. Хор пел негромко – как поют ради себя, а не ради слушателей.
Литургию служил владыка Прокопий. Он служил неторопливо, без украшений, как служат люди, которых слова давно несут сами. Михаил слушал и в первый раз не знал, где ему хочется быть: здесь, в привычном, или там, где за окном светает и за спиной нет ни дыхания, ни шороха ткани.
На великой ектении он невольно прислушивался к прошениям. «О благоденствии святых Божиих церквей… о всех, в мире и в изгнании сущих… о плавающих, путешествующих…» Последнее слово задержалось у него в голове. Он почти улыбнулся: путешествующих.
После литургии началась панихида. Служили ее по заведенному порядку, и имена звучали в том же порядке, в каком Михаил знал их с шести лет. Государь Николай Александрович. Государыня. Царевны. Царевич. Хор поднимал каждое имя и опускал, и каждое отдавалось в Михаиле глухим эхом. Тетя Ольга стояла впереди неподвижно, лишь плечи чуть вздрагивали. Дядя Георгий держал свечу, как держат оружие. Таня плакала тихо, не вытирая слез.
Владыка Прокопий вышел с кадилом, и в храме стало тише. Он обернулся к молящимся и возгласил:
– Помяни, Господи, всех в вере и надежде воскресения преставившихся…
И тут Михаил, как оборачиваются на чужой взгляд в толпе, повернул голову.
У задней стены, в самой глубине собора, где обычно стоят опоздавшие и случайные посетители, стоял человек.
Он был далеко, и свет туда почти не доходил. Различить можно было только темное пальто старого покроя и шерстяной шарф, замотанный высоко, до самого подбородка. Все вокруг него крестились, кланялись, шептали. Он стоял прямо и неподвижно, руки опущены, и смотрел не на иконостас, не на владыку, а на Михаила.
Он не крестился.
Хор тянул «вечную память», и Михаил почувствовал, что не может ни вздохнуть, ни отвернуться. Потом дядя Георгий тронул его за локоть, чтобы он перекрестился вместе со всеми. Михаил перекрестился не глядя и снова обернулся.
У задней стены никого не было.
Darmowy fragment się skończył.