Czytaj książkę: «Пятый А»

Пятый А

Глава первая.

Сентябрь пахнет мелом и телескопом

Школа номер девяносто шесть стояла на краю города в Березняковском микрорайоне , там, где заканчивались дома и начиналось поле. Поле это местные звали просто — Чертово поле, и по вечерам оттуда было видно небо. Не то небо, которое видно из окна кухни, размытое фонарями, а настоящее: глубокое, чёрное, с рассыпанной по нему звёздной крупой.

Именно из-за неба школу когда-то и построили здесь. Так, во всяком случае, говорил Аркадий Петрович, учитель астрономии, а он врать не стал бы. Аркадий Петрович был человек сухопарый, с седыми висками и привычкой разговаривать так, будто перед ним не дети, а комиссия из Академии наук.

— Пятый «А», — сказал он первого сентября, войдя в кабинет, где ещё пахло свежей краской и летом. — Поздравляю. С этого года у вас в расписании появляется астрономия. Обычно её дают в десятом. У нас — с пятого. Знаете почему?

Двадцать шесть человек молчали. Потом с третьей парты поднялась рука.

— Потому что у нас уклон? — предположила Соня Верещагина.

— Потому что в десятом уже поздно, — сказал Аркадий Петрович. — В десятом человек уже решил, кем он будет. А я хочу успеть.

Он подошёл к окну и отдёрнул штору. За окном было Чертовое, серое и мокрое после ночного дождя.

— Успеть до того, как вам объяснят, что мечтать — это несерьёзно.

Пятый «А» в тот год был классом пёстрым, как коробка с пуговицами.

Был Тимофей Гуляев — длинный, нескладный, вечно в расстёгнутой куртке, знавший наизусть все семьдесят с лишним спутников Сатурна и не знавший, где лежит его собственный дневник.

Была Соня Верещагина — отличница, аккуратистка, с идеально заточенными карандашами в пенале и тайной мечтой стать не космонавтом, а тем, кто рассчитывает траектории. «Пилотов много, — говорила она, — а баллистиков мало».

Был Рустам Сафин, который пришёл в школу в середине августа из другого города и первые две недели молчал так основательно, что учителя начали переживать.

Была Катя Дорохова, которая рисовала в тетрадях ракеты вместо конспектов и за это регулярно получала по шее от математички.

Был Гриша Понтелеев по прозвищу Понт — самый громкий человек в параллели, гроза столовой, автор всех школьных прозвищ и, как выяснилось позже, единственный в классе, кто умел разжигать костёр под дождём.

И была Лиза Ким — тихая, в очках с толстыми стёклами, которая на первом же уроке астрономии задала вопрос, от которого Аркадий Петрович замер посреди фразы:

— А если мы всё-таки одни во Вселенной — это грустно или страшно?

Учитель помолчал.

— Это, Лиза, ответственно, — сказал он наконец. — Садись.

Классным руководителем у них была Марина Владимировна Стрельцова — учитель русского и литературы, женщина лет сорока, с короткой стрижкой и голосом, который никогда не поднимался выше обычного, но которого почему-то слушались.

Она вошла к ним после третьего урока, села не за учительский стол, а на край первой парты, и сказала:

— Так. Я про вас ничего не знаю. Вы про меня тоже. Давайте это исправлять четыре года подряд.

— А потом? — спросил Понт.

— А потом будет девятый класс, и вы сделаете вид, что мы никогда не были знакомы, — спокойно ответила Марина Владимировна. — Это нормально. Но пока — давайте.

Класс засмеялся. Это был первый общий смех пятого «А», и, если честно, единственное, что их тогда объединяло.