Czytaj książkę: «Сон разума»

Сон разума рождает чудовищ

Франсиско Гойя

Глава первая: Осколок неба.

1

Август 2001.

– Это правда! – раздался полный негодования крик, зазвеневший в стеклах, отразившийся от стен и тяжким грузом рухнувший на пол плотно заставленной маленькой комнаты.

Девчушка, на вид лет семи-восьми, по имени Ульяна, взмахнула в воздухе ручками и с обиженным видом забралась на кровать с ногами, прям как была: в новехоньком клетчатом костюмчике и сверкающих коричневых туфельках, и уселась в позу лотоса, исподлобья поглядывая на девушку постарше.

– Все ты врешь, – ответила на ее крик высокая блондинка, в которой смутно угадывалась старшая сестра Ульяны.

– Не вру!

– Врешь.

Вторая девочка по имени Оксана отвечала спокойно, голоса не повышала и вообще казалась отстраненной и такой далекой от этой тесной комнатки. И это было не удивительно, Оксана не отрывала взгляда от зеркала, в котором отражалась и ни на секунду не переставала расчесывать свои прекрасные светлые волосы, что доставали до талии. Они словно шелк струились меж ее пальцев, и расческа скользила вниз как по ровной глади спокойной речушки. Девочка улыбалась своему отражению.

– Но я, правда, его видела, – простонала Ульяна. В ее голосе чувствовалась мольба, обращенная к сестре.

Оксана бросила быстрый режущий взгляд на отражение сестры в зеркале и недовольно закатила глаза.

– Ты еще такой ребенок, Улька, – сказала она на выдохе и отложила расческу.

Ульяна прижалась спиной к стенке и надулась. В прямом смысле. Девочка стала похожа на маленькую рыбку-ежа, что надувается в опасной ситуации: бровки нахмурились, губки поджались, щёчки раздулись, из носа вырвалось обиженное сопение. Девочка, не переставая теребила подол клетчатой юбочки, продолжая буравить взглядом сестру. Вряд ли мама бы обрадовалась, увидь она, как Уля мнет только выглаженную новехонькую одежду к первому сентября.

Оксана поднялась, отодвинула маленькую табуреточку и предстала перед зеркалом во всей красе. Разгладила руками складочки на одежде. Секунду-другую ее руки задержались на заметно проступившей груди и скользнули ниже. Оксана повернулась боком.

Уля смотрела не отрываясь. С тех пор, как у нее стали расти эти две дурацкие штуки ниже ключицы, Оксана сильно изменилась. Все больше времени она проводила перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон, чем играя с сестрой. Все меньше у них становилось общих секретов и больше у нее появлялось нарядов в гардеробе. Теперь духи, расчёска и косметика волновали Оксану больше, чем слова ее сестры. Они были ей нужнее. Нужнее чем сестра. Они ее заменили. И Уля не могла этого не заметить.

– Я видела его прошлой ночью, – пробубнила Ульяна и быстро отвела взгляд в сторону, чтобы не наткнуться на холодные глаза сестры в отражении.

– Все ты врешь, – второй раз за день, повторила Оксана. Быстрый поворот. Взгляд через плечо. Глаза полуприкрыты, губки чуть заметно вытянуты вперед. – Ничего ты не видела. Приснилось что-то, вот ты и орешь.

– Ничего мне не приснилось! Я, правда, видела! – В словах уже не мольба – отчаяние. Еще минута и девочка сорвется на рыдания.

– Может и не спала. – Полный оборот. Шаг вперед. Плечи вниз, подбородок вверх. Губки раскрылись. Взгляд чуть вправо. Волосы золотым водопадом обрушились вниз.

– Не спала.

– Ну, тогда, – Оксана положила руку на бедро и, не выпрямляясь, обернулась к сестре, смерив ее снисходительным взглядом, – ты просто врушка, сестричка.

Уля задохнулась от обиды и ничего не смогла вымолвить. Ее головка безвольно обвисла, темные короткие волосы скользнули вниз, вслед за двумя невероятно крупными каплями, что тут же мокрыми пятнами осели на юбке.

Оксана повернулась к зеркалу другим боком, а затем вновь положила ладони на свою грудь. Попыталась приподнять ее выше. Сморщилась, нисколько не исказив красоты своего лица, последний раз критически себя осмотрела и направилась к одной из двух дверей, что по какой-то нелепой задумке вели из этой комнаты.

Уля следила глазами за сестрой. Оксана направилась к большой сдвоенной.

– Что ты делаешь?

Оксана не ответила. Ухватилась руками за ручки.

– Стой! – предостерегающе крикнула Уля, и, заметив, что это не действует, закричала что было сил: – Стой!

Оксана замерла и удивленно уставилась на сестру. По коридору застучали торопливые шаги. Раздался встревоженный голос мамы:

– Уля? Уля, что такое, солнышко?

Мама появилась в дверях. Растрепанная, взволнованная. Под мышкой наспех стянутая ухватка, в руках поварёшка, с которой что-то капает на пол. От силы, с которой она распахнула дверь, висевший над кроватями девочек Ловец снов взлетел под потолок и теперь бешено крутился то в одну сторону, то в другую.

– Девочки, что сл… – начала было мама, но в этот момент погас свет.

Оглушительно завизжала Уля, совсем не по-девичьи чертыхнулась Оксана. Липкая поварёшка полетела на пол.

– Опять пробки выбило, – выругалась мама девочек и обратилась к старшей дочери: – Успокой сестру, я сейчас все поправлю.

И женщина тут же исчезла в дверях. Не смотря на линялый рваный халат и домашние тапочки, сделал она это столь грациозно, словно шла по подиуму в свете десятков софитов под вспышки фотокамер. Вот только света софитов не было и в помине, квартира была погружена в полный мрак, и оценить это не смог никто. Зато при взгляде на маму девочек становилось ясно, откуда такая грация и красота у Оксаны. Уля же, по всей видимости, пошла в отца.

Тем временем Ульяна продолжала вопить, сжавшись в комочек, периодически хныкая.

– Да заткнись ты! – зашипела на нее Оксана, потирая ушибленный в темноте палец ноги.

Вопить Уля перестала, но захныкала громче, что невероятно бесило ее сестру.

– Если не заткнешься, я всему твоему классу расскажу, что ты писалась в постель! – яростно бросила в сестру Оксана.

– Но я была ма-а-аленькой, – навзрыд ответила Уля.

– Какой и остаёшься до сих пор.

Уля всхлипнула и заплакала громче. Она боялась чулана, но боялась и угрозы сестры. Раньше такого бы Оксана никогда не сделала: не раскрыла секрета. Но это было раньше, когда секреты еще были их общими, когда их жизни еще были общими. Но теперь… эта угроза звучала вполне реалистично.

Оксана бросилась к сестре, схватила ее за плечи и принялась трясти, стукая головой о стену и приговаривая:

– Заткнись, заткнись, заткнись.

– Оксана!

Свет появился внезапно. Настолько внезапно, что еще несколько секунд понадобилось девочкам, что бы понять это. Понять, что стало вновь светло. Этого времени хватило их маме, чтобы преодолеть то небольшое расстояние, что разделало прихожую с счетчиком электроэнергии и комнату девочек.

Оксана перестала трясти сестру и затравленно оглянулась. Их мама стояла на пороге, все так же сжимая под мышкой сиреневую ухватку, и с ужасом смотрела на дочерей. Шок длился секунду, не больше, а затем глаза женщины превратились в узкие щелочки, сочащиеся холодом и злостью.

– Быстро отпустите свою сестру, юная леди. – Спокойно, но в голосе сталь.

Оксана застыла как каменное изваяние. Даже Уля перестала всхлипывать. Обе девочки знали, что мама переходила на это обращение – «юная леди», – только в крайней степени злости. Это могло означать только одно: полетят головы.

– Дважды повторять я не стану. – Легкое движение головы слева направо.

Оксана отпустила сестру и вытянулась во весь рост, при этом разом потеряв всю свою стать и снова превратившись в обычную нерадивую восьмиклассницу.

– В ванну. Быстро. – Скомандовала мама. – Тряпку в руки. «Пемо Люкс» под раковиной. Ждать меня.

– Но, ма-а-ам…

– Не испытывайте моего терпения, юная леди.

Оксана быстро закрыла рот и мышкой прошмыгнула мимо грозной фигуры матери и скрылась в коридоре. Женщина проводила ее суровым взглядом, а затем повернулась к младшей дочери.

Уля невольно сжалась, опасаясь наказания, но взгляд ее мамы потеплел. Она села рядом, отложила ухватку и, разгладив складочки на клетчатой юбки дочери, провела рукой по ее волосам.

– Бабайка? – нежно спросила она, разглаживая волосы дочери.

– Угу, – пробубнила Уля, снова надуваясь как рыбка-еж. Глазки заблестели.

– Ну, солнышко мое, – поцелуй в темечко. – Зайка моя, – поцелуй в лобик. – Рыбка моя, – поцелуй в левую щечку. – Ласточка моя, – поцелуй в правую щечку. – Сердечко мое, – поцелуй в носик.

Уля всхлипнула в последний раз и исподлобья взглянула на маму.

– Ты накажешь, Оксану?

– Накажу.

– Может не надо, мам?

– Надо, девочка моя, надо. Это послужит ей уроком. – Мать коснулась пальцем кончика носа Ульяны. – А теперь давай посмотрим, где там наш бабайка.

Женщина поднялась с кровати – по правую сторону окна, что принадлежала Уле – и направилась к чулану, ловко лавируя между разбросанными школьными вещами.

– Не надо, мамочка, – взмолилась Уля, со страхом глядя как ее мама открывает двери чулана.

На самом деле никакой это не чулан, а обычная детская гардеробная комната. Когда-то давно, еще в семидесятых, когда этот дом только построили, это была кладовая комната, бог знает для чего предназначенная, скорее всего для хранения разного хлама. Однако когда у Анатолия и Веры Колесниковых родилась вторая дочка, родители всерьез задумались хоть о каком-то расширении жилплощади.

Словом как задумались, так и раздумались, так как денег, что они зарабатывали, едва хватало. Конечно, это была не такая жизнь, что они едва-едва сводили концы с концами, Анатолий Колесников ведь работал водителем экскаватора и получал неплохие деньги, при условии выполнения плана, но и особо не шиковали. На новые туфельки и платьица дочерям хватало, а вот на новую квартиру едва ли.

Так они и остались жить в старой двухкомнатной хрущевке на втором этаже. И единственным способом расширить жилплощадь для дочек, Анатолий признал снос стены между их комнатой и кладовой. Получалось на манер голливудских фильмов: комната и большая гардеробная. Теперь все вещи и одежда хранились там, чем существенно облегчили планировку детской и так до отказа забитой кроватями, креслами, комодами, тумбочками и бог знает чем еще, жизненно необходимым для существования в ней особей женского пола.

– Не бойся, маленькая моя, я с тобой, – произносит женщина и тянет двери на себя.

Они открываются так быстро и резко, словно двери салуна, когда их пинает с той стороны залихватский ковбой.

Уля на секунду зажмурилась, а когда открыла глаза, то первое, что увидела, это лучезарную и такую теплую улыбку своей матери.

– Вот видишь, – произнесла она, включая свет в гардеробной, – ничего страшного.

Маленькая комнатка забита до отказа: сумки, ранцы, пакеты и мягкие игрушки снизу. Они же сверху, но прижатые множеством разноцветных коробок из-под техники и обуви. И венцом всего этого хаоса является ровный плотный ряд вещей на плечиках. Там и футболки, и брюки, и джинсы, и платья, и костюмы, в общем, все, что нужно подрастающим детям. Вот только все это висит настолько плотно друг к другу, что кажется, стоит добавить туда хоть еще одну вещь, и все они полетят назад, словно выпущенные из пушки.

Мать Ульяны с улыбкой оглядела свою бывшую кладовую:

– Ну, вот видишь? Единственное, что тут действительно пугает, это количество ваших вещей.

Уля внимательно осмотрела блестящие глазки плющевых игрушек, что при свете не внушали ей и толики того страха, что приходил с наступлением ночи, и робко улыбнулась матери.

– Ну, вот видишь, солнышко мое, – произнесла женщина, закрывая дверь гардеробной, – нет тут никакой бабайки.

Уля неуверенно кивнула и крепко обняла мать. Она не стала спорить. Не стала отрицать. Она понимала, что в отличие от ее сестры, взрослых, даже своих родителей, убедить в существовании чудовища в чулане невозможно. Они слишком взрослые для этого. Слишком занятые. Они разучились видеть. Они разучились верить. Да и как объяснить маме, что бабайка выходит только ночью?

2

Оксана вернулась в самом начале одиннадцатого. Дверь отварилась и в комнату молча вошла взмокшая, растрепанная и раскрасневшаяся девочка, в которой не осталось и следа той красавицы, что еще пару часов назад так грациозно позировала перед зеркалом.

Уля все это время поджидала сестру сидя на краешке своей кровати. Костюмчик для школы она сняла и убрала в кладовую, пока мама была рядом, иначе она не осмелилась бы открыть эти двери. Теперь она была одета в выцветшее платье до коленок. Хотя, это с таким же успехом могла быть и туника, и даже длинная футболка. По прошествии лет, трудно было определить, какой именно вещью она была в самом начале своего жизненного пути как часть верхней одежды.

Уля тут же подскочила к сестре и протянула свои ручки. Оксана сделал вид, что не заметила ее и быстро прошла мимо. Измеряя комнату широкими шагами длинных ног, она подошла к окну и, встав оной ногой на прикроватную тумбочку, открыла форточку старомодного деревянного окна, впуская в комнату свежий ночной воздух.

Это был приятный воздух, ласковый воздух. И немного грустный. С ним влетело в комнату тяжкое ощущение конца лета. Конца маленькой приятной жизни, полной теплых и светлых дней, незабываемых вечеров, свежей травы и морского прибоя. Звуки удара кед о туго накаченные мячи, удары скакалок о бетон и громкий детский смех.

Лето заканчивалось. А вместе с ним уходило и веселье. Остался последний праздник впереди – день шахтеров, что традиционно отмечали в последнее воскресенье августа, а затем пара дней и деток встретит знакомый до боли и такой нелюбимый школьный звонок. Звонок, что не отменно символизирует собой конец веселья и начала новой эпохи заточения в облезлых школьных классах.

– Оксана? – робко позвала сестру Уля.

Девушка молча стояла спиной к сестре, скрестив руки под грудью.

– Оксана?..

– Два часа, – произнесла Оксана, наконец, – два часа я терла нашу ванну. Посмотри на мои руки.

Оксана повернулась и продемонстрировала Уле руки. Каждый палец был похож на переваренную сосиску. Жутко сморщенную. Отвратительно белую.

– А когда я закончила, я наконец-то вздохнула с облегчением, – продолжала Оксана. – Я думала – это все. Думала, что теперь я могу отдохнуть. И вот в тот самый момент, когда я вымылась, как следует, мама вручила мне ершик.

Уля сжалась и с состраданием посмотрела на сестру.

– Вручила ершик и велела вычистить и наш унитаз, – закончила свой рассказ Оксана. – Потому я не хочу с тобой разговаривать, Ульяна. Больше ко мне не подходи.

Ульяна. Не «Уля», не «Улька». Это звучало серьезно. Совсем как у мамы. Вот только Уля не собиралась оставлять все как есть. Она обдумывала этот разговор целых три часа, пока ее сестра приводила в порядок ванну и унитаз. Общего плана у нее не было, но кое-что Уля успела усвоить за свою не долгую жизнь и этому она научилась у отца: иногда извиняться приходится тому, кто дорожит отношениями в большей степени. И в этом деле порою стоит забыть про свое самомнение и гордость.

Собрав всю волю в кулак, Уля сделала неуверенный шаг вперед, затем еще один и еще, и крепко обхватила Оксану за талию, прижавшись к ней всем телом. Девушка вздрогнула и вздернула руки к лицу, словно опасаясь обжечься.

– Ты чего… – начала было она.

– Прости меня, сестричка, – вновь расплакалась Ульяна. Последнее время она слишком уж много плакала. – Я не хотела, чтобы тебя наказывали-и-и… Честно, не хо-о-отела. И приставать к тебе не хотела-а-а. Я просто бою-ю-юсь.

Оксана стояла напряженная как струна и ошарашенно смотрела на свою младшую сестру, что пускала слезы и сопли на ее потную майку. Оксана уже и не помнила, когда последний раз они обнимались, по-настоящему, как сестры. Последнее дежурное объятие было полгода назад на день рождения Ули. Но, это и объятием-то не назовешь, так, простое приветствие, как с подругами в школе.

– Прости меня, сестричка-а-а, – надрывалась Ульяна. – Я больше так не бу-у-уду-у-у.

Слезы ли маленькой сестры или вот это внезапное проявление чувств, но все же сердце Оксаны дрогнуло. Губы предательски задрожали и руки сами собой опустились вниз и крепко сжали худенькое тело Ульяны. Она не плакала, она же уже не ребенок, она может держать себя в руках. Просто стояла, широко раскрыв глаза и стараясь не моргать.

Сколько они так стояли сказать трудно, однако помнились лишь, когда дверь в их комнату открылась вновь.

– Ох, девочки мои, – произнесла их мама, прижимая руки к груди. – Вы такие умницы.

Улыбаясь тепло и нежно, как может улыбаться только мама, она подошла и обняла их, вгоняя в краску и без того пунцовую Оксану.

– Ну, все хватит, – растолкала их девочка. – Устроили тут курс семейной терапии. От меня воняет, а вы липните.

Объятия распались, и Оксана отошла от них подальше, принюхиваясь и незаметно кривясь, ощущая едковатый запах собственного пота. Этого она никак ожидать не могла. В школьной женской раздевалке воняло конечно дай бог, но она и подумать не могла, что ее собственный запах составлял неотъемлемую часть того аромата.

– Ладно, девочки, – хлопнула в ладоши их мать. – Быстро умываться и спать.

Оксана быстро подхватила чистые вещи и с охотой кинулась в ванную комнату. А вот Уля замешкалась, невинно глядя на мать.

– Никак нет, юная леди, – покачала головой женщина, – быстро мыться.

– Ну, мам, я совсем не испачкалась, – загнусавила Ульяна.

– Быстро.

Глаза мамы сверкнули, и Ульяна поняла, что лучше не нагнетать обстановку. Не хватало еще и ей схватить пару нарядов по чистке унитаза.

– Ну, хорошо, хорошо, – согласилась Ульяна. – Умоюсь и почищу зубы.

Мать проводила ее взглядом и когда девочка была у самой двери, кинула ей вслед:

– И обязательно вымой свою ракушку, грязнуля.

– Мама!

Ульяна подскочила на месте и красная до кончиков волос кинулась в ванную, обгоняя на повороте свою сестру.

Ульяна закончила первой и уже лежала в кровати, рассматривая, как удлиняются тени на потолке от света фар проезжающих за окнами автомобилей. Она лежала и думала о соре с сестрой, о чистке унитазов, о ночной смене отца и о том, что сегодня он не сможет поцеловать ее на ночь. Думала о том, что лето заканчивается, и от этого было грустно. Но вместе с этим она думала о том, что скоро увидит своих школьных подруг и мысли об этом грели ей душу.

В полутьме, при свете одной лишь настольной лампы ей было страшно, и потому она очень обрадовалась, когда скрипнула дверь и в комнату нырнула Оксана. В одном нижнем белье и волосами, завёрнутыми в полотенце, девушка двинулась к кровати.

– Оксана? – тихо позвала ее Ульяна.

– М?

Девушка остановилась и развернула полотенце, высвобождая длинный хвост спутанных мокрых волос.

– Можно тебя попросить?..

Оксана терла волосы, склонив голову на бок, вода с них капала на пол, отдаваясь громкими «кап-кап». Она поняла не сразу. Лишь когда их взгляды встретились.

– Опять, Уля? – простонала девушка.

– Пожалуйста.

– Ну, хорошо.

Оксана кинула полотенце на свою кровать и подошла к двери в кладовую. Уля вся напряглась, готовая кричать по первому признаку беды. Оксана потянула двери на себя и открыла кладовую. На первый взгляд все было спокойно.

Уля повернула настольную лампу так, чтобы свет ее попадал внутрь кладовой-гардеробной. Свет лампы отразился десятками огней черных глаз-бусинок мягких игрушек, которыми комнаты была набита под завязку. Уля вздрогнула, но больше ничем страха не выдала.

– Вот видишь? – спросила Оксана. – Никого тут нет. Давай спать.

Ульяна кивнула и забралась под одеяло, подтянув его к самому подбородку. Оксана продефилировала через комнату и, усевшись на кровать, принялась расстилать полотенце поверх подушки.

– Ложимся, да? – нервно спросила Ульяна.

– Ага, – ответила Оксана, укладывая мокрые волосы на полотенце.

– Сушить не будешь?

– Неа. Так высохнут. Устала слишком. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Ульяна подняла подушку повыше и натянула одеяло до глаз. Так она могла, полусидя, полулежа, наблюдать за дверью в кладовку.

Не прошло и пяти минут, как Оксана слабо засопела. Вымотавшись, девушка быстро провалилась в сон. И только Ульяна никак не могла сомкнуть глаз, пристально глядя на двери кладовой.

В комнате было тихо. Ветер из приоткрытой форточки слабо раскачивал висевший над кроватями Ловец снов. За окном иногда раздавался рев двигателя проезжающего мимо автомобиля. Иногда можно было разобраться слова припозднившихся прохожих, что быстро растворялись в темноте. Порою шум деревьев за окном можно было спутать с тихим шорохом, но Уля уж слишком сильно к нему привыкла и совсем его не боялась. В отличие от существа из кладовой.

Когда именно это произошло, она не знала. Видимо уснула. Провалилась в сон, от долгого ночного бдения. И проснулась лишь от тихого скрипа, где-то на самой границе слышимого, где-то на самой границе сознания. Девочка вздрогнула и открыла глаза. Двери в кладовую были приоткрыты.

Она знала, что когда они ложились, двери были закрыты. Оксана их закрыла. Она всегда так делала, иначе Уля бы ей просто не дала уснуть. А вот теперь они приоткрыты. Не распахнуты, а лишь слегка приоткрыты. Чуть-чуть, чтобы сквозь щель мог протиснуться кто-то небольшой. Чтобы он мог войти. Или выйти.

Все маленькое тельце Ульяны сжалось в комочек. Ночной кошмар для нее оживал. Оживал снова. Шорох в углу комнаты дал ей понять, что она тут не одна. Что они тут не одни.

Что-то черное, неясное, как размытое пятно после взгляда на солнце, пронеслось через комнату и застыло в углу напротив Ульяниной кровати. Девочка его не видела, но знала что он там. Оно там! Стоит в углу и смотрит на нее. Ей казалось, что она слышала тихое сопение.

Минуты тянулись за минутой, но ничего не происходило. Уля до боли в глазах всматривалась в угол комнаты, сжимая одеялко так, что онемели пальцы. Не смотря на прохладу в комнате, девочка вся была мокрая. Ей было невыносимо жарко, а маленькое сердечко билось где-то в горле, отдаваясь в глазах.

Она смотрела только в угол. Только в угол и никуда больше. Она видела, что там что-то есть. Что-то темнее, чем лежащая там тень. Оно все смотрело на нее и смотрело, не двигаясь и не предпринимая никаких действий.

Сильный порыв ветра закрутил Ловца снов, и девочка бросила на него мимолетный взгляд и в ту же секунду услышала два четко различимых шлепка босых ног по полу.

Не прошло и секунды, как ее взгляд сместился обратно. Что бы там не стояло в углу до этого, теперь его там не было. Девочка была уверена, что существо уже у ее кровати. Вон там, в ногах. За этой невысокой спинкой. И черные маленькие ручки ухватятся за нее в любую минуту.

Когда именно в комнате что-то изменилось, Ульяна не поняла. Просто воздух вдруг внезапно стал тяжелее, более липким. И страх, что поселился внутри девочки, вдруг стал несущественным. Несущественным, перед нахлынувшим на нее ужасом.

Ульяна принялась озираться по сторонам, холодея внутри и снаружи. Горячий пот внезапно стал невероятно холодным и липким, как забытый в холодильнике кисель. Она нашла то, что искала.

Ловец снов вращался равномерно. Поворот за поворотом. Поворот за поворотом. Словно его крутила чья-то невидимая рука. И бог бы с ним, да вот только Ловец висел под углом в сорок пять градусов к потолку, что неестественно для вещи подвешаной за веревочку.

Снова топот босых ножек, но на этот раз быстрее и в сторону. Уля успела увидеть, как закрались двери кладовой. Что бы от туда не вышло, но оно явно чего-то испугалось.

Первый скрежет Ульяна услышала спустя секунду после закрытия дверей кладовой. Он шел со стороны окна. Он шел извне. В этот момент Уля с ужасом осознала одну простую вещь – форточка все еще была открыта.

Вжавшись в подушку и стараясь не дышать, девочка всматривалась в видимую ей часть окна за спинкой ее кровати. Она видела, как удлинились странные тени. Как они побежали по потолку. Как ясный лунный свет на секунду померк, а затем что-то гибкое, извивающееся, скользнуло по потолку.

Ульяна попыталась закричать, но не смогла этого сделать. Возможно, ее сковал страх, а возможно и нечто иное. Но она не смогла пошевелиться даже тогда, когда неведомая ей тварь скользнула вниз, и нависла над ее сестрой. На пол упали длинные отростки, похожие на щупальца. Вверх по кровати поползли костлявые руки с длинными пальцами, что принялись слепо ощупывать подушку, подминая мокрое полотенце.

Кожистое лицо цвета змеиной чешуи заблестело в свете луны, оказавшись на одном уровне с лицом спящей Оксаны. Ульяна не видела ни глаз, ни ушей, ни носа, ни рта, ничего, что могло бы прировнять существо к человеческому виду. И только две черные бусинки по обе стороны лица очень напоминали Уле глаза сваренного рака.

Существо склонилось ниже и мелко затрясло головой. Та часть лица, где у человека обычно располагался рот, начала прогибаться, меняться и, наконец, тлеть на глазах открывая черный провал, из которого наружу потянулось склизкое щупальце, что разделилось на три – два потоньше сверху и одно снизу.

Щупальца скользили по лицу спящей девушки, забираясь в ноздри и рот, заползая все глубже, пока существо не затихло. Черные глазки-бусинки заволокло белым и движение прекратилось.

Так и прошла вся ночь: умирающая от страха Ульяна и чудовище, что облепило ее сестру и тихо вздрагивало, словно видело неспокойный сон. А с первым лучом света оно ушло. Исчезло так же быстро, как и появилось через открытую форточку, оставив после себя бледную Оксану с широко открытым ртом и стеклянным взглядом в никуда. В ту же минуту Уля громко захрипела и потеряла сознание.

3

За три месяца до этого. Май 2001.

Они двигались вверх по тротуару, понуро опустив головы. Слева от них вверх убегала двуполостная дорога, а справа расположились типовые двухэтажные дома красного кирпича под острым углом к тротуару и параллельно друг другу. В промежутках деревья сверкали первой листвой. Под ногами зеленела молодая трава. Денек был теплым. Теплым предвестником начала лета. Солнце висело в самом зените.

– О чем задумался? – спросил один из них, тот, что повыше.

– Да чет задолбался я, – ответил второй. – Здолбался.

– Остался месяц. Еще месяц и свобода.

Второй парень кивнул.

– Заканчиваем десятый, да?

– Ага.

– Вот ведь как.

– Ага.

Второй парень кинул быстрый взгляд на раскинувшийся с другой стороны дороги центральный парк и горько усмехнулся. Его словно ничего уже не радовало в этой жизни, и даже такое событие как приближение лета, не могло заставить его лицо осветится искренней детской улыбкой.

Они брели вперед глядя себе под ноги. Обычно шумные и веселые в этот день они казались бледными тенями самих себя. Кофты, надетые утром как спасение от прохлады, теперь висели за спинами, а пакеты с тетрадками ритмично постукивали по ногам. Тела сгорбленные, лица нахмуренные.

– А на физру сегодня идешь? – спросил высокий.

Второй парень простонал так громко и надрывно, что впору было вручать Оскара за главную мужскую роль второго плана.

– Во сколько?

– В шестнадцать пятьдесят.

На этот раз улицу потревожил громкий матерный выкрик.

– Вот скажи мне, Антоха, ну какого черта?

Высокий парень по имени Антон приподнял брови.

– Какого черта? – повторил второй парень. – Кому пришло в голову вынести физру отдельно от всех остальных уроков, да еще и поставить на вечернее время?

Антон безразлично пожал плечами, мол, не его это дело раздумывать над поступками школьного руководства.

Хотя расстраиваться тут было от чего, особенно если будущее вас хоть малость заботит и наличие тройки в аттестате, даже по такой незначимой дисциплине как физическая культура, могла серьезно подпортить ваши планы на поступление в вуз. Ведь первое, что приходит в голову – пропустить урок и остаться дома. За окном весна, самый конец учебного года, а тут мало того, что приходится до четырех гнуть спину под горою домашнего задания, так еще и после не расслабиться.

Сдвоенный урок по физре займет восемьдесят минут или час двадцать. А это значит, что освободится получиться не раньше десяти минут седьмого. Что можно успеть в это время? Особенно если накинуть еще полчаса на дорогу, полчаса на ужин и душ? Погулять? Это уж вряд ли. Вот так вот школа и убивает детство.

– Ну, так ты пойдешь? – переспросил Антон.

– Не знаю, – ответил его собеседник, скривившись. – Хотел до «двора» сходить.

Антон знал, о чем говорил его друг, но промолчал. За пределами школы они хоть и общались, но не так уж и много. Чаще всего все общения ограничивались редкими визитами в гости и обменом мнениями об очередной игре для PlayStation. Дальше их дружба не заходила, и Антон понятия не имел, что же там в этом «дворе» происходит.

– Ладно, – сдался второй парень, разглядывая циферблат больших серебристых часов фирмы «Заря». – Зайди за мной минут в двадцать пятого.

– Я зайду в половине.

Второй парень с хитрым прищуром и первым признаком легкой улыбки, взглянул на Антона.

– Ты заметил, что противоречишь всему, что я говорю?

– Конечно, – кивнул Антон и улыбнулся в ответ. – Мы ведь женаты уже десять лет.

Парни впервые за день громко рассмеялись. С этого момента настроение у них приподнялось и даже день, словно стал ярче. Они не дошли до серебристой остановки, на которой когда-то давно, в прошлом, мужчина разбил себе голову, метров двадцать, когда их внимание привлек какой-то необычный звук.

– Что это? – спросил Антон, запрокидывая голову.

– А?

Второй парень тоже поднял свой взгляд. Небо было бескрайним и по-летнему чистым.

– Что та… Ай! – внезапно закричал Антон.

Его друг с шипением закрыл глаза и опустил голову вниз, склонившись чуть ли не к коленям.

– А-а-а, что за хрень? – шипел Антон, яростно протирая глаза.

– Ощущение такое, что я неделю смотрел на солнце.

Парни не отводили пальцы от глаз и между ними сочились слезы. Антон кое-как проморгался и принялся прищурено оглядываться, проверяя свое зрение.

– У меня перед глазами черные пятна, – жаловался он, приподняв брови и прищурив глаза.

– Та же хрень.

– Что это было?

Антон предпринял еще одну попытку взглянуть на небо. На этот раз он рассудительно приставил ладонь козырьком ко лбу. Небо все так же было голубым и чистым. Больше никаких намеков на подозрительные странные звуки не было.

– Ты как? – Антон похлопал друга по плечу, все еще осматривая небо.

– Нормально. Буду. Когда поем.

Антон снова усмехнулся.

– Наверное, на солнце взглянули неудачно.

– Оба? – воскликнул его друг. – Это что? Массовое помешательство?

– Ладно, как бы там ни было, увидимся через… – Антон замолчал удивленно глядя на свои электронные часы.

– Ты чего? – спросил второй парень, подходя ближе.

– Часы сбились. Смотри.

Антон поднял свою руку и продемонстрировал новенькие «Casio» c голубой подсветкой. Большой экран показывал мигающие «0:00».

– Утром еще все нормально было, – сокрушался Антон. – И чего теперь? Назад их нести? Я не хочу, чтобы они сбивались каждые несколько часов.

Антон демонстративно несколько раз стукнул по часам, словно желая заставить их показывать верное время.

– Насилие и техника несовместимы, друг мой, – занудно произнес второй парень. – Обзаведись механическими, вот они-то тебя никогда не подведу…

Резкая остановка и долгое молчание отвлекли Антона от рассерженного созерцания сломавшихся часов. Он взглянул на своего друга, который нелепо, пальцем правой руки, постукивал по экрану своих часов.

– М-м-м, – ехидно протянул Антон. – Ни когда не… что?

– Я не понимаю. Просто не понимаю.

– Что ты там не понимаешь? – продолжал насмехаться Антон. – Почему русское говно хуже японского?

– Не понимаю, куда делся час.

– Куда делся?.. Что ты сказал?

В наступившем гробовом молчании парни уставились друг на друга.

– Я смотрел на часы минут пять назад, и они показывали двенадцать десять.

Друг Антона держал дрожащую руку с часами перед собой и все еще нервно постукивал по циферблату.

– Ну и? – поторопил его Антон.

– Значит сейчас должно быть двенадцать пятнадцать, ну максимум двенадцать двадцать.

– А что сейчас?

– Час пятнадцать.

– Врёшь.

– Сам смотри.

Антон перехватил руку друга и взгляну на часы. Большая стрелка была на цифре три, малая на цифре один.

– Может не заводил давно?

– И что? Они пошли быстрее?

Нелепость заявления повисла в воздухе. Налетел легкий ветер, город накрыла большая сероватая тучка.

– Ну, мало ли что могло произойти, – неоднозначно махнул рукой Антон.

– Например? М? Твои часы остановились, а мои пошли быстрее? Не много ил совпадений?

– И что ты думаешь?

Парень замолчал и посмотрел сначала на часы, затем на Антона и перевел взгляд на небо. Глаза Антона сузились. Кажется, он стал понимать, что хочет сказать его друг.

– Электромагнитный импульс, – парень словно говорил сам с собой. – Не сильный, но достаточный, чтобы не спалить, но выключить технику. Это возможно? Скорее да, чем нет. Потому твои часы выключились, а мои нет, они же механические.

– Что ты хочешь сказать?

– Что с часами все в порядке. На самом деле, мы действительно потеряли час.

– Потеряли час? – усмехнулся Антон.

– Да, сам посуди: мы услышали гул, взглянули на небо. Стоп! – парень с силой хлопнул себя ладошкой по лбу. – Вот оно! Вот оно, дружище! Мы смотрели на небо целый час! Вот почему эта небольшая слепота и жжение в глаза. Вот откуда эти черные пятна! Твои часы выключилась, а мои шли дальше, отмеряя минуту за минутой. До тех пор, пока…

– Пока что? – насторожился Антон.

– Пока, пока, – парень повернулся и взглянул на Антона. – Пока не прошел наш припадок. Или точнее ступор. Тогда твои часы и заработали. Потому и начали отсчет от нуля.

С минуту парни молчали и лишь буравили друг друга взглядом. А затем Антон спросил:

– И что же, по-твоему, вызвало этот ступор?

Вместо внятного ответа, парень принялся напевать:

– Ту-ту-ту тун, тун, тун, тун, – и продолжил дальше насвистывать мелодию из «Секретных материалов».

– Да пошел ты! – махнул на него рукой Антон. – Я домой.

– Не забудь зайти за мной в двадцать минут пятого.

– В половине.

Парень проследил за фигурой друга скрывающегося за гаражами и вновь взглянул на свои часы. Интересно, а знала ли она в тот момент, когда забирала с собой его старые «Casio», что это может ему пригодится в будущем? Наверняка, думал он, наверняка знала. Иногда могло показаться, что она знала куда больше, чем показывала. И специально ли она их забрала? Или это было спонтанное решение?

Жаль, этого уже никогда не узнать.

4

Скудно обставленный кабинет в советском стиле практически полностью скрывался за густыми волнами белого табачного дыма. Рассмотреть хоть что-то, например большие фотографии на стенах, было весьма проблематично даже с близкого расстояния. Но это было и не важно, важным была лишь фигура за массивным старым столом посреди комнаты, таким массивным, что и двое бы вряд ли с ним управились.

В этой фигуре можно было опознать тучного человека в военной форме конца девяностых. Он сидел в высоком кресле и не отрывал взгляда от бумаг, что безостановочно перебирали его руки. Глаза бегали по буквам, прыгали со строчки на строчку, а руки уже услужливо подавали следующий документ.

То, что этот человек высокого ранга было понятно не только по объему его живота, но и по майорским погонам и тяжелому взгляду, которого наверняка избегали все подчиненные, а рядовые так и вовсе падали в обморок, стоило им только на него наткнуться.

Майор сидел смирно, не совершая ни одного лишнего движения, и даже его полнота не мешала ему вести себя тихо как мышка. Его губы лишь иногда разлеплялись, чтобы выпустить очередное облако дыма, в остальном он оставался неподвижен, если не менял документы. Хотя не подвижен, не самое уместное слово, скорее он был монументален. Большая тучная статуя майора Российских войск.

Шаги за дверью он услышал давно. Вероятно, когда они еще стучали по лестнице. Он не сделал вида, что они его хоть как-то волнуют, даже когда в дверь отчетливо, хоть и сдержано застучали.

Первые секунды майор не реагировал. Продолжал просматривать бумаги. Вынув сигарету изо рта, он потушил ее в пепельнице больше похожей на ежа, выдохнул дым и лишь потом ответил:

– Войдите.

Дверь отварилась, и в прокуренное помещение шагнул высокий отлично сложенный солдат лет тридцати. Он ни жестом, ни взглядом, ни микроэмоцией не показал своего отношения к такому количеству табачного дыма в маленькой комнате. Майор оценил это, слегка приподняв правую бровь.

– Здравия желаю, товарищ майор, – обратился к нему солдат.

Майор сдержано кивнул, про себя отметив, что солдат не вскинул руку к непокрытой голове.

– Вызывали?

Снова сдержанный кивок.

– Вольно, лейтенант, – прохрипел майор, тяжелым и едким как табачный дым голосом.

Солдат заметно опустил плечи и расслабил одну ногу. Майор оценивающе окинул его взглядом и указал на стул:

– Присаживайтесь, лейтенант.

В два шага преодолев комнату, солдат сел на стул напротив майора, выдерживая на себе его испытывающий взгляд.

– Вы в курсе ситуации? – в лоб спросил его майор.

– Ситуации, товарищ майор?

– Ситуации, ситуации, товарищ лейтенант. – Майор прищурился. – Вся база гудит от этой новости, как растревоженный пчелиный улей, мать их туда.

Лейтенант смутился, но вида не подал. Новости всегда расходятся быстро. Особенно новости такого плана. Майор быстро вставил в рот новую сигарету и прикурил ее от спички. Смерив очередным испытывающим взглядом своего солдата, он протянул ему бумаги:

– Взгляните на это.

Лейтенант взял бумаги с данными и распечатанную карту местности, и быстро пробежался по ним взглядом, оценивая обстановку. Вопросов было куча, эмоций еще больше, но он снова не подал вида.

– Понимаете, что это значит? – спросил майор, добавляя очередное облако дыма к уже повисшему в воздухе мертвому кольцу.

– Никак нет, товарищ майор.

– Это хороший ответ, лейтенант, очень хороший, – губы майора растянулись в улыбке. – Потому как я тоже ни черта не понимаю, мать их туда.

Прошла секунда пока они друг на друга смотрели, а затем майор выдал:

– Вот вы это и выясните, лейтенант.

– Я, товарищ майор? – впервые голос солдата дрогнул. Не сильно, не заметно, если не знать настоящего голоса лейтенанта, но все же неприятно.

– Вы, вы, товарищ лейтенант. – И не дожидаясь ответа, какого-то согласия, хотя оно и не требовалось, майор достал новую карту и расстелил на столе. – Вот зона поражения, – указал он на красный круг. – Как вы видите, под угрозой несколько мелких городков. Но особые опасения вызывает этот разрез.

– Горняки? – спросил лейтенант.

Майор кивнул:

– Они ближе всего к зоне поражения.

Пухлый палец упал на пересечение бассейна разреза «Бородинский» и огромного красного круга.

– Вероятно, они могут стать первой целью.

– Простите меня, товарищ майор, – перебил его лейтенант, ни сколько не робея под тяжелым взглядом старшего по званию, – но, чьей целью?

Майор с минуту смотрел на своего подопечного, пуская клубы табачного дыма, сигарета практически полностью превратилась в длинную трубку пепла, готового обрушиться на бумаги, а затем тихо произнес:

– Думаю, вы знаете.

Лейтенант сидел белый как мел и недвижимый как статуя Авраама Линкольна в Вашингтоне. Сам он там не был. Видел по телевизору.

– Что требуется от меня? – спросил он, наконец.

Майор довольно кивнул и включил стоящий на столе магнитофон. Раздались первые звуки хорошо узнаваемого всеми россиянами гимна. Вот только гимн этот был советским. Музыка вроде та же, да вот слова не те. Но, кажется, майора это не волновало. Вряд ли он мог не знать, что слова давно уж как сменили, ведь солдаты пели слова гимна каждое утро на плацу.

– Обнаружить и локализовать, – прошептал майор.

– Оцепление?

– Ни в коем случае! Вас вообще не должны видеть, лейтенант! Этого задания не существует, вам ясно?

– Ясно, товарищ майор, – тоже перешёл на шепот солдат.

– Найти, разобрать, если собрано, собрать, если разобрано, захватить и доставить сюда. Докладывать лично мне. Никаких контактов, никаких звонков, никаких встреч. Возьмете лично мною выделенных людей. Вам ясно?

– Ясно, товарищ майор.

– Тогда приступайте немедленно.

Лейтенант встал и, сделав полный оборот, подошел к двери.

– Лейтенант Шаманов, – окликнул его майор.

Лейтенант обернулся.

– Если все пройдет, как я запланировал, вы смените количество звездочек на погонах, да и число просветов увеличится. Понимаете меня?

Лейтенант сдержано кивнул.

– Хорошо. И, Николай, – совсем по-дружески произнес майор. – Постарайтесь взять его живым.

Впервые лейтенант Николай Шаманов сглотнул подступивший к горлу огромный ком и еще раз кивнув, выскочил за дверь.

5

Август 2001.

– И я ему, типа, такая: «Чё-ё-ё?», – громко протянула девушка, тряхнув длинными черными волосами. – «Пойти с тобой? Да за кого ты меня держишь? Да я лучше все выходные буду смотреть старые записи «Пока все дома». Ты себя-то вообще в зеркало видел?».

Девушка шла буквально на полшага впереди нас и потому не заметила, каким уничтожающим взглядом я смерил Полторашку, что робко отводила свой взгляд, делая вид, что ничего не слышит и не видит, но при этом безбожно краснеет. Вот и сейчас она меня проигнорировала и с «неподдельным» интересом уставилась на ровную линию мелом под ногами. Она старалась идти точно по ней, не делая ни одного шага в сторону, точно канатоходец, от каждого шага которого зависит его жизнь.

Отчасти так и было. Стоило ей только отвлечься и взглянуть на меня, упустить момент всего-навсего, на секунду расслабиться, и ярость моего взгляда испепелила бы ее на месте. Она это знала. Я это знал. И только весьма эксцентричная, если не сказать большего, дама, что шла впереди, ничего этого не замечала.

– А он млеет весь, краснеет. Взгляд в пол, – продолжала она, как ни в чем не бывало. – Того и гляди сейчас в штаны надует. Ну и я, типа, такая: «Все, вали отсюда, мальчик, и больше со мной не разговаривай», – она сделала типичный жест пальцем в воздухе, – «не твоего поля я ягодка».

Закончив свою тираду, девушка рассмеялась, словно рассказала донельзя удачную шутку. От этого смеха ее лицо скривилось, на носу появились неприятные морщинки, и вообще, она стала больше похожа на крупную крысу, чем на ученицу старших классов. Я это давно заметил: чем красивее выглядит девушка, тем страшнее она становится в минуты ярости или неудержимого веселья. Не то, чтобы это какая-то аксиома, скорее правило не требующее доказательств, но имеющее ряд определенных исключений.

– Ну а ты, тип, чё? – обратилась она ко мне.

– Я, тип, чё?

Вопрос поставил меня в тупик. Я даже не понял вопрос ли это, или какое-нибудь прославленное «what’s up», не требующее конкретного ответа в нашей же интерпретации. Фразочку в свое время популяризировало «Очень страшное кино» и мы принялись бросаться ей направо и налево, не особо задумываясь о ее смысле. Может быть и сейчас так? Какой-нибудь очередной подростковый фильм и вот это «типа» отсылка к нему? Точно я не знал. Но если это и была отсылка, то я ее совсем не понимал.

– Ну да, – девушка неопределенно повела рукой, охватывая холмистый пейзаж на горизонте, – тип, чем занимаешься, тип, чё любишь?

Я остановился и серьезно взглянул в ее черные глаза, очень похожие на мои собственные:

– Собираю и подшиваю томики с афоризмами и периодически цитирую Жванецкого.

У девушки слегка приоткрылся рот. Мой ответ явно поставил ее в тупик.

– Чё, тип, серьезно? – наконец-то выдавила она.

Наташка за ее спиной то ли крякнула, то ли кашлянула, и поторопилась отвернуться.

– Тип, не, – я мотнул головой и так же нелепо приоткрыл рот, разглядывая свою собеседницу.

Ее губы растянулись в улыбке, которая тут же исчезла, но через секунду предприняла робкую попытку вернуться.

Я же хотел только одного: чтобы это глупое и никому не нужное знакомство поскорее закончилось. И вот, мне выпал такой шанс.

Мимо нас прошел бездомный средних лет. В серой неопределенного вида одежде и волосами того же цвета. Он прошел мимо. Ничего не попросил, ничего не произнес. Только звякнул содержимым практически пустого плотного мешка для мусора в руке и двинулся дальше.

– Да пошел ты, козел! – крикнула ему вслед моя новая знакомая, имени которой я никак не мог вспомнить, хотя, и не уверен, что пытался его запомнить вообще. – От тебя воняет!

– Вот и вали, вали… – все еще верещала она, когда встретилась со мной взглядом.

Я не знаю, что было написано на моем лице, но что бы это ни было, оно серьезно охладило ее пыл. Девушка замолчала и уставилась на меня, слегка обижено.

– Что он тебе сделал? – спросил я и сам удивился тому, каким бесцветным показался мой голос.

– Ну, он, типа, – она махнула рукой ему вслед и убрала прядь волос за ухо.

– Он помешал тебе? Попросил денег? Ударил тебя?

– Нет, – мотнула головой моя собеседница, вновь выбивая только что уложенную непослушную прядь. – Просто достали, типа. Ну, ходят тут. Развелось – во! – развелось их тут, типа.

– Он помешал тебе фактом своего существования?

Я приблизился к ней, обошел по кругу, встал за спиной и, взяв за плечи, повернул так, чтобы она смотрела ему в спину.

– Взгляни на него, – произнес я над самым ее ухом.

Она послушно смотрела ему вслед. Он удалялся медленно, громко шаркая ногами. Одежда вся в пыли, потому и кажется однотонно серой. Волосы тоже. Обувь так истерлась, что подошва подвязана шнурками и разномастными тесемками, которые так же скоро перетрутся. Руки безвольно висят вдоль тела, мусорный мешок бьется об колено и начинает бешено вращаться, затем замирает, бьется еще раз и крутится уже в обратную сторону. Бездомный то ли хромает, то ли подволакивает ногу, то ли вообще идет, не отрывая ног от земли.

– Смотри, – настойчиво повторил я, когда девушка попыталась отвернуться. – Куда он идет? Какова его цель?

– Я не…

– Представь, – перебил я. – Тебе есть куда вернуться. Ты идешь домой. Дорога длинная, а солнце высоко. Ты устала. Тебе плохо. Голова гудит, а ноги болят. Но ты знаешь, что там, по ту сторону, с другого конца дороги будет твой дом. Будет место, куда ты сможешь прийти. И ты идешь. Долгим ли будет твой путь или нет, но ты непременно придешь. Скинешь натершую ступни обувь, разомнешь пальчики, сменишь одежду на чистую и более удобную. Возможно, примешь душ и смоешь пот и грязь, накопившиеся за день. Сядешь в удобное кресло, включишь телевизор. У вас хороший телевизор?

– Да, – кивнула девушка, широко распахнув глаза.

– А кресло? Наверняка удобное и такое большое?

– Да.

Она все еще смотрела в след бездомному, но уши ее слышали только мой голос.

– Но день был таким жарким, таким невыносимо сухим. Ты наверняка хочешь пить. Ты уже чувствуешь, как пересохло твое горло, как оно буквально покрывается трещинами. Язык трется о сухое небо, и ты чувствуешь песок между ними. Воздух горячий, тяжелый, липкий. Скажи, ты хочешь пить?

Девушка с трудом сглотнула и медленно кивнула.

– Наверняка у тебя есть деньги в сумочке, и ты сможешь сделать это в любой момент?

Очередной кивок.

– Но, даже если бы это было не так, то ты могла бы просто пойти домой и выпить там чего-нибудь. Верно?

– Верно.

– А теперь взгляни на него. Ему идти некуда. У него нет конечного маршрута. У него нет дома, где можно снять обувь, где можно сменить одежду. Нет ни кресла, ни телевизора. И нет даже тех, кто протянет ему стакан воды. Взгляни, – я взял в руки ее голову и надежно зафиксировал, чтобы она не смогла отвести взгляд, – Этот человек идет в никуда. И он никуда не придет. Его никто не ждет и никому неважно, когда он свалится от истощения или обезвоживания. А заешь почему?

Глаза девушки наполнились слезами, она с трудом мотнула головой. Лишь слегка. Насколько позволяли мои руки.

– Потому что мир полон таких людей как ты, – злобно прошипел я.

Две мокрые дорожки расчертили ее лицо.

– А теперь иди. – Я отпустил ее голову и отошел на шаг назад. – Наше знакомство было лишним.

Не оборачиваясь и не говоря ни слова, она бросилась бежать вниз по дорожке, по которой еще минуту назад ковылял бездомный.

– Жестоко ты с ней, не находишь?

Я обернулся на голос Полторашки и взглянул прямиком в ее голубые глаза. Взгляд она выдержала и лишь слегка поджала губы.

– Ничего, выдержит. Придет домой, скинет обувь…

– Ага, примет душ, сядет в свое огромное кресло, перед о-о-огромным телевизором, – передразнила меня Полторашка и, взяв под руку, с силой потянула вперед.

– Я не всегда могу тебя понять, продолжала она, – положив голову мне на плечо. – Не всегда могу понять, хороший ли ты человек, или…

– Или?

– Или просто дурак.

Я иронично приподнял бровь, но девушка этого конечно не увидела.

– А что, я не могу быть хорошим дураком?

– Хорошим можешь, – согласилась девушка. – Но ведь тебе надо всегда быть особенным.

Я открыл было рот, чтобы ответить, да не нашелся с ответом. Иногда, не часто, но иногда, Наташка попадала точно в цель. Настолько точно, что становилось не по себе. Чертова девка!

– Ну, извини, – наконец произнесла она.

– Извинить за что? – переспросил я. – За «особенного» или за то, что вот уже второй месяц подкладываешь под меня своих чокнутых подруг?

– За второе, – ответила Наташка, не раздумывая ни секунды.

Я усмехнулся и закатил глаза. Я вообще мог делать что угодно, пока она не видит.

– И не все мои подруги чокнутые.

– Та, что ты привела прошлый раз, таскала огнетушитель в своей «сумочке», Наташа! Огнетушитель!

Полторашка хихикнула, прикрыв рот и кивнула:

– Ну да, было дело.

– А эта? – я махнул рукой в неопределенном направлении за моей спиной. – Что это за «типа»?

– Типа чего?

– Типа того!

Я поймал взгляд ее глаз устремленных ко мне, и мы рассмеялись. Получилось вполне естественно. Никакие ни ее слова, ни мои слова не могли обидеть нас. Пусть знали мы друг друга не долго, но пережили вместе многое. Это сблизило нас. Нас всех.

– Ну ладно, – вздохнула Полторашка. – Я больше так не буду.

– Честно?

– Не знаю, – ответила она и показа мне язык.

– Чертова девка.

– А ну, цыц!

Острый локоток врезался мне между ребер и я согнулся чуть ли не пополам.

– Думаешь, стоило ей все это говорить? – спросила Полторошка, делая вид, что не замечает моих страданий.

Мы были почти на месте. Высокое грязно-белое здание нависало над нами с вершины холма. Людей видно не было. Скорее всего, приемные часы закончились. Все как обычно.

Я с трудом выпрямился и посмотрел на красный ржавый забор-сетку, убегающий вперед вдоль инфекционного отделения городской больницы. Он всегда навевал на меня какую-то непонятную, но вполне осязаемую тоску. Словно тоску по чему-то давно утраченному. Я не мог просто откинуть это чувство или как-то его контролировать. Не мог даже его классифицировать. И мне просто пришлось смириться с фактом, что оно есть. Просто есть и все.

– Определенно стоило, – ответил я своей подруге. – Только вот…

– «Только вот», что?

Я взглянул на нее, а она смотрела на меня. Полторашка была такой низенькой, что мне приходилось опускать голову, а ей задирать подбородком вверх. Иногда я даже забывал, почему именно прозвал ее Полторашкой. Она все еще сжимала мою руку и уверенно вела меня вперед. За ней всегда было просто идти. Я привык, что люди всегда шли за мной, но с появлением Полторашки я мог иногда себе позволить отпустить вожжи и просто следовать по течению.

– Стоило ей рассказать, что мир полон не только таких людей, которым все равно, людей как она, но и таких людей, которые только и могут, что говорить. – Я глубоко вздохнул и печально улыбнулся. – Таких людей как я.

6

Я потянул на себя дверь незаметного приземистого здания и пропустил Наташку вперед. Нас окутал полумрак обшарпанного подъезда – а иначе как подъездом это помещения я назвать не мог – и свет за нашими спинами умер в хлопке массивной входной двери. Я поежился и втянул носом отвратительный запах плохо вымытых ступеней, табачного дыма, едких больничных химикатов и громко выругался. Добавь к этому запах мочи и картина сложится полностью.

– Пахнет как в нашем штабе, – попыталась пошутить Наташка.

– Женщина! Тебе еще придется взять эти слова обратно.

Я дождался, когда глаза привыкнут к темноте подъезда, впился уничтожающим взглядом в подругу, и первым двинулся на второй этаж. Наташка засеменили следом.

В приемную хирургического отделения нас естественно не пустили. Было ли дело в том, что время приема посетителей давно закончилось, или в нас самих и грязи, налипшей на кроссовки, я не знал. Да и мне было все равно. Главное, что вообще не погнали ссанными тряпками.

– Сын Людмилы? – медсестра в приемном покое смерила меня нагловатым высокомерным взглядом. – Подожди, сейчас позову твоего друга.

Мы переглянулись с Наташкой и дружно пожали плечами. Связи моей мамы в медицине всегда играли нам на руку.

– Там, – махнула в нашу сторону медсестра, – там подождите. За дверью.

Мы молча повиновались, так как спорить было абсолютно бессмысленно, все равно ни к чему хорошему это бы не привило, разве что, нас действительно бы отправили восвояси. Мы спустились на площадку между этажами и, прислонившись к подоконнику большого окна, принялись ждать, ни о чем конкретном не разговаривая, лишь изредка бросаясь дежурными фразами.

– Темновато тут, – заметила Наташка.

– Угу.

– А на улице светло.

– Угу.

С минуту стояла гнетущая тишина. Наташка посматривала на меня украдкой.

– Ты злишься?

Я оторвал взгляд от каменного пола и посмотрел на Наташку. Выглядела она встревоженной. Смотрела из-под упавших на лицо коротких прядей светлых волос.

– Нет, – кивнул я и приобнял девушку за плечи, пододвинув ближе к себе. – Нет, что ты. Ты же знаешь, я люблю тебя и не могу долго злиться или обижаться.

– Ну, слава богу, – облегченно выдохнула Наташка. – Я уж думала, что и наговорила всякого и подставу эту со свиданием устроила…

– Я же знаю, что ты просто беспокоишься обо мне. Но я в порядке. – Опустив взгляд на девушку, я улыбнулся: – Честно.

Наташка кивнула и улыбнулась в ответ.

– Эй, – толкнула она меня в плечо, когда двери приемного покоя распахнулись, – я тоже тебя люблю. Не забывай этого.

– Да с тобой забудешь тут, – пробурчал я, довольно потирая руку, куда пришелся ее удар.

Мы смотрели, как к нам спускается Стас, одетый в больничный то ли халат, то ли накидку в горошек. Он держался одной рукой за перила, а вторую прижимал к правой нижней части живота.

– Как дела, колокол? – весело спросил я.

Стас поморщился и кивнул.

– Почему колокол? – не поняла Наташка.

– Ну, посмотри на его накидку, она словно колокол. А там внутри есть и стержень, который, – я несколько раз покачал в воздухе указательным пальцем так, словно это мятник, – ну, ты поняла.

– Дурак! – прыснула Наташка.

Стас остановился возле нас, смущенно улыбаясь.

– Не обязательно ко мне приходить каждый день, со мной все в порядке, – заверил он нас.

– Просто сегодня жребий выпал нам, – ответил я. – Вчера Сане. Думаешь, мы бы захотели плестись в такую даль, да еще и по жаре?

– Ну, думаю, ну, нет.

– Стас? – Наташка перевела на меня взгляд. – Андрюш? Ну?

Я пожал плечами, Стас кивнул. Площадка погрузилась в тишину. В словах не было смысла. Его не было никогда. Мы и так все прекрасно знали, все понимали.

– Это, ну, а может закурить найдется? – нарушил тишину Стас.

– Ну а как же, – кивнул я и достал пачку Мальборо.

– Ты что делаешь!? – зашипела на меня Наташка. – Он после операции, ему нельзя!

– Да всего лишь аппендицит, ничего страшного, – заверил ее Стас.

– Да и было это не сегодня, – подхватил я.

– Выпишут через пару дней.

Стас умоляюще смотрел на Наташку, а та только переводила свирепый взгляд со Стаса на меня и обратно. Я похлопывал тугой пачкой сигарет по ладони.

– Ладно, – сталась Наташка. – Но если что, ты сам виноват.

Стас кивнул и достал сигарету.

– И ты тоже.

Я дернулся в сторону, чтобы и на этот раз кулак или острый пальчик Наташки не впился меня куда-нибудь под ребра.

– Хорошо, хорошо, и я буду виноват, – согласился я, сжимая губами сигарету, от чего мой голос приглушился, а слова стало трудно разбирать.

Наташка вскинула голову и отошла от нас на два шага. Мы со Стасом прикурили и присели на каменный подоконник.

– Ну как дела? – спросил Стас.

– И это ты у меня спрашиваешь? – усмехнулся я в ответ.

– Я серьезно.

Наскоро стерев глуповатую ухмылку с лица, я ответил:

– Да, в общем, все нормально, друг. Но в целом паршиво.

Стас понимающе кивнул.

– А что с этим? – Он поежился, словно в подъезде стало градусов на десять холоднее. – С черным?

– С Перевозчиком? – нарочно громко переспросил я.

Стас вздрогнул. Наташка в углу изменилась в лице.

– Ничего не слышно, – я вынул сигарету изо рта и стряхнул на пол пепел. – Прошел почти год и тишина.

– Но он говорил…

– Говорил про длительный срок, дружище. Лет пятнадцать-шестнадцать. Хватит уже вспоминать это отродье. Оно не вернется.

Я видел, как Стас переглянулся с Наташкой. Я всегда видел взгляды, которыми мои друзья обменивались у меня за спиной. Я видел в них сострадание, сопереживание. Видел в них поддержку. Видел в них жалось. Но мне не нужна была жалость, мне нужна была она. И если жалость способна ее вернуть, то я стерпел бы и ее. Но она не способна. И ничто не способно. Я знаю. Я романтик, а не идиот.

Я чувствовал, как во мне закипает и поднимается злость. Я знал, что она ищет возможность выбраться наружу и обрести силу и власть в этом мире. И я даже знал, кого она сегодня избрала своей целью. Но этому не суждено было случиться.

Стас громко раскашлялся и схватился рукой за бок. Мы с Наташкой кинулись к нему и подхватили под руки.

– А я говорила, говорила, – причитала Наташка.

– Говорила. Ты всегда много болтаешь, – выругался я.

Стас красный от натуги со слезящимися глазами умоляюще посмотрел на меня.

– Прости, Полтораш, – выдавил я, разрываясь внутри на куски. – Я просто…

– Я знаю, – ответила Наташка, коснувшись моей руки на плече Стаса.

Всегда знала. Всегда все знала и все понимала. И в каждом ее прикосновении было столько тепла и заботы, словно она хотела закутать меня в нее как в кокон и больше не позволять тягостям этого мира причинять мне вред. Я очень это ценил. И очень сильно ее за это любил. Если бы в этом мире у меня и могла быть сестра, то это непременно была бы Наташка.

– Давай, здоровяк, еще пару шагов.

Мы довели Стаса до двери в приемный покой и распахнули ее. В приемной никого не было. Коридор убегал налево и направо, сверкая чисто вымытым пожелтевшим от времени линолеумом.

– Я в порядке, – Стас отстранился от нас и встал уже ровно. – В порядке. Просто приступ нашел.

– Ну, еще бы, – покачала головой Наташка. – Говорила же тебе, что не стоит курить. Ты еще слишком слаб и…

Дальнейшие голоса доносились до меня, как будто меня накрыло водой. Накрыло, обволокло и утащило в самую пучину. Серость, внезапно накатившая на больничный коридор, застала меня врасплох. Она кружилась вокруг, шепталась со мной. Она насмехалась надо мной. Внезапная глухота и пробивающиеся сквозь нее голоса заставляли мое сознание путаться, а тело лишали сил. Я слышал эти голоса, словно голоса призраков – далекие, туманные и лишенные всякого смысла.

Из дальнего конца коридора, что вел в левое крыло, сочился туманный призрачный свет.

– Андрюш, что с тобой?

Прикосновение Наташкиной руки к моему плечу вернуло меня в реальность. И оно ушло, это странное ощущение, как давно позабытое чувство, оно ушло. Я взглянул на Наташку, в ее глазах застыл испуг.

– Все хорошо, – ответил я как можно более убедительно. – Ты сможешь проводить Стаса до палаты?

– Да. А тебе нужно подышать?

– Нет, мне нужно зайти туда, – я указал пальцем в направлении левого коридора. – Я забыл, что должен навестить еще кое-кого.

– Ты точно в порядке?

– Ты лучше побеспокойся о нашем друге, смотри, он почти зеленый.

Наташка громко ойкнула, при виде и впрямь позеленевшего Стаса и быстро подхватив его под руку, повела в сторону палаты.

Оставшись один, я внезапно осознал, насколько крепко сжимал кулаки и медленно их разжал. Ногти с такой силой впились в ладони, что оставили хорошо заметные полумесяцы. Сознание металось в голове, словно хотело пробить черепную коробку и выбраться наружу, покинуть это тело, пока оно снова во что-нибудь его не втянуло.

И я знал, что втянет. Я понимал это. Ведь чувство было мне хорошо знакомо, просто я давно его не ощущал.

Взяв себя в руки, я двинулся в коридор, над которым висела табличка «Детское отделение». Этого странного призрачного света я больше не видел, но, только свернув в коридор, почувствовал, как тело пробил холодный пот.

Отделение было совершенно пустым, словно все покинули его в спешке, побросав вещи на своих местах. Коридор тонул в дневном полумраке, сквозь грязные окна пробивался серый солнечный свет, затянутые черными грозовыми тучами небеса, тяжело нависли над больницей. Все двери были плотно закрыты. Не было слышно ни шагов персонала, ни тихих разговоров в коридорах, ни криков больных. Больница погрузилась в скорбное молчание.

Я медленно шел вперед, слушая скрип половиц под ногами и громкий стук собственного сердца где-то в районе горла. Я боялся. Не знаю чего, но я боялся. Боялся этого света, что видел недавно. Боялся этого мерзкого скрипа под ногами. Боялся пустынного облезлого коридора и этой богом забытой больницы. Мне было страшно, и ощущение одиночества только усугубляло мое положение: усиливало страхи, рисовало тенями на стенах, шорохами звучало в глубине коридора.

Но я точно знал, что был тут не один. Знал, как и тогда, ночью, в своей комнате. Ощущение присутствия давило на меня. Обхватывало ледяными пальцами мое сердце, тисками сжимало виски. Я всегда был хорошо восприимчив к чужому присутствию. И в этом коридоре я не был один.

Добравшись до поворота, я осторожно выглянул из-за угла. Вторая часть отделения была светлее предыдущей, не такой мрачной, но столь же бесконечно пустой. Одна из дверей была приоткрыта, и призрачный свет сочился через нее.

Сделав глубокий вдох, с гулко бьющимся сердцем и крепко сжатыми кулаками, я осторожно выбрался из своего укрытия и двинулся к открытой двери в палату. Мои тихие шаги громом отдавались в моей голове, а пульсацию вен могли услышать и за десять метров. И если в этом палате скрывались покойники, то они точно знали, что я приближаюсь. И они ждали меня.

Прикоснувшись к двери, я осторожно потянул ее на себя. Скрип, раздавшийся при этом, оповестил всех, что я стою за дверью. Уверен, его эхо до сих пор гуляет по черным и холодным подвалам морга. Проклиная себя за тупость, я открыл дверь полностью и заглянул в палату.

Она была практически пуста, если не считать двух кроватей. На одной из кроватей лежала светловолосая девушка в больничной одежде. На вид ей было столько же, сколько и мне, может на пару лет младше. На второй кровати лежал мужчина за сорок. Помимо внешнего сходства их объединила еще одона деталь – их рты были широко раскрыты, словно в крике, а остекленевшие глаза смотрели в потолок. Слабое свечение исходило из пустых глаз, исходило из широко распахнутого рта.

Перед кроватью с девушкой сидела совсем крохотная девчушка. Она положила голову на грудь больной, а ее волосы разметались по больничному одеялу. Девочка не двигалась. Не среагировала даже на скрип двери. Внезапно из-за туч выглянуло солнце и свечение, исходившее от больных, исчезло полностью.

– Печальное зрелище, верно? – раздалось совсем рядом.

Я вздрогнул и опустил взгляд. В проходе стояла девочка лет восьми-девяти и смотрела мимо меня в палату. Ее короткие светлые волосы были убраны за уши, а яркие голубые глаза сочились состраданием, так хорошо мне знакомым. Судя по тому, что одета она была в платьице и босоножки, я мог сделать вывод, что она не одна из местных больных. А глядя на то, как она сжимает свое тело руками, и какая не детская морщина пролегла между бровей, я мог сделать вывод, что семья в палате ей хорошо знакома.

– Верно, – кивнул я и отвел взгляд, чтобы моя собеседница меня не узнала.

Хотя могла ли она? Мы ведь виделись всего-то один раз.

– Я прихожу почти каждый день и Улька всегда здесь. Лежит на кровати сестры и плачет, – рассказала мне девочка, которую я знаю под именем Настя. – Говорит, что это ее вина.

– Вряд ли это ее вина, – ответил я, отворачивая голову сильнее.

– Я говорю ей то же самое, но она не слушает. Все плачет и плачет.

– Это какая-то новая болезнь? – спросил я после минуты молчания.

– Никто не знает. Они просто впали в кому. Жизнь в них еще есть, но не больше чем в овощах с грядки на даче. Так говорят врачи.

Я бросил быстрый взгляд на девочку и тут же его отвел. Она не заметила этого. Она вообще на меня не смотрела.

– Сначала нашли Оксану, – продолжала свой рассказ Настя. – Утром. Нашла мама, когда услышала крик сестры. А потом их отец не вернулся с работы, и отправили людей на его поиски. Его нашли в одном из карьеров. Он лежал на спине и светился.

– Значит, что-то наследственное?

– Это ты мне скажи.

Внезапное изменение тона застало меня врасплох. Я испуганно обернулся. Девочка смотрела на меня в упор. Взгляд голубых глаз пронзал меня холодной сталью клинка.

– Ты уже видел мертвецов, – продолжала она.

– Я не…

– Это ты. Ты принес нам деньги в коробке с Вини-Пухом. Ты разговаривал с моим мертвым папой.

Девочка смотрела по-взрослому испытывающе, но с детской обидой на лице, словно ей не хотели покупать новую игрушку. В уголках глаз застыли слезы.

– Настя! – раздался крик в коридоре, а затем стук торопливых шагов. – Настя, сколько раз я тебе говорила не убегать.

Девочка надулась и подняла в воздух два оттопыренных пальца.

– Два? – воскликнула ее мать, Любовь Широкова, жена покойного сержанта Широкова, чью жизнь забрал проклятый Перевозчик. – Два раза?! Ох, Настенька, стоило только на минуту отвернуться, передать твоего братика врачу, как ты…

Ребенок на руках женщины развернулся и с интересом уставился на меня. Только в этот момент она увидела, что ее дочь была не единственным посетителем палаты.

– Ох, простите, надеюсь, эта мартышка не доставила вам проблем, – с каждым ее словом ее лицо вытягивалось все больше, а паузы между словами становились все длиннее, пока она не замолчала. – Ты! Это ведь ты!

– Нет, не я! Вы меня с кем-то перепутали, – крикнул я и побежал по коридору под веселый хохот малыша и просьбы женщины подождать и не убегать.

Но я всегда убегал. Убежать намного проще, чем принять вызов и встретить реальность лицом к лицу. Я не любил реальности, боялся ее. И всегда убегал от нее. Бежал и сейчас.

7

– Ты холодный.

Наташка прижалась ко мне крепче, словно хотела передать частицу своего тепла, передать частицу тепла всего мира. Это было приятно. Всегда приятно, когда о тебе заботятся.

Обратно мы шли той же дорогой. За время, проведенное в больнице, над городом нависли тяжелые грозовые облака. Солнечный свет померк и поднялся легкий, но пробирающий до костей ветер. Однако холод, донимавший меня, не имел ничего общего с погодой, не имел вообще ничего общего с этим миром. Привычным для нас миром.

– Что-то случилось?

Я взглянул на девушку. Быстро. Колким, оценивающим и одновременно испуганным взглядом.

– Там, в больнице, что-то случилось?

– Ничего, – я мотнул головой из стороны в сторону, стараясь сделать это как можно более небрежно. – Со мной все нормально.

– Да брось. Мне ты можешь рассказать.

– Все нормально, Полторашка.

– Я тебя знаю, – настаивала девушка, дергая мою руку. – Может даже лучше других. А может, и нет, – быстро поправилась она, заметив мой взгляд. – Но, по крайней мере, я вижу тебя насквозь.

В молчании мы прошли не больше десятка шагов, когда Наташка вновь заговорила:

– Поделись. Расскажи мне. Я же вижу, тебя что-то беспокоит. Не хочешь говорить со мной, расскажи все Саше. Мы же твоя семья, мы все делаем вместе.

– И душ принимаем вместе?

Острый локоток Наташки вонзился мне прямо под ребра. Вот же наглая девка – полтора метра от земли, а достает всегда куда надо.

Я задумался над ее словами. Наташка была права. Права, как и всегда. Может они и не родные мне по крови – кроме Сашки, разумеется, – но они близки мне по духу, по разуму и по общему секрету, что мы храним вот уже год. И если все это как-то связано, то они первые, кто должен об этом узнать. Хранить тайну я не в праве. Это не моя тайна.

Мы спустились по дороге вниз и перешли на сторону городского стадиона, в точности наоборот, повторив последний маршрут сержанта Широкова, что прошел здесь годом ранее. Свернув налево, мы двинулись вдоль стадиона в сторону городской центральной площади. Не знаю, намеренно ли, неосознанно ли, но Наташка вела меня в сторону моего дома, словно точно знала, что произойдет далее.

– Ладно, – сказал я, наконец, когда желтые стены двухэтажки, в которой я проживал со своей мамой, замелькали перед нами, – я расскажу тебе все, что знаю, а ты решишь, стоит это рассказывать пацанам или нет.

– Договорились, – кивнула Наташка, довольно улыбаясь. Как и всегда, когда добивалась своего. То есть, практически всегда.

Мы свернули к моему дому и двинулись вперед вдоль низенького заборчика широкой аллеи. Наташка все так же держала меня под руку и легонько вела вперед. Направляла меня, делала это так виртуозно, словно все движения подчинены моей воли. Мы исполняли с ней элегантный танец, и она виртуозно его вела.

– Я видел в больнице мужчину и девочку, – осторожно начал я, позволяя Наташке провести меня мимо ворот моего дома. – Они лежали в одной палате в детском отделении. У обоих одни и те же симптомы.

Я бросил на Наташку быстрый взгляд:

– Это вероятно так, выглядят они одинаково, хоть с врачами я и не разговаривал.

Наташка кивнула.

– Одинаково, это так?

– Лежат застывшие, словно статуи. Глаза и рот широко открыты.

Наташка крепче сжала запястье своей руки вокруг мое предплечья.

– И они… – Я на секунду задержал дыхание, а затем сделал глубокой вдох. – Из них исходит свечение.

Острые ноготки на секунду вонзились в мою руку, но тут же отступили. Им на смену пришли нежные пальчики, что прошлись по местам уколов вверх и вниз.

– Свечение?

Голос Наташки слегка охрип, но больше она ничем не выдала своего волнения: все так же уверено шла дальше, все так же бесстрашно смотрела вперед.

– Заметное только в темноте. При свете солнца его не разобрать.

Я остановился.

– И, Наташ, это свечение куда-то тянется.

– Тянется? – голос спокойный, взгляд все так же устремлен вдаль.

– Тянется к чему-то. – Я выдержал секундную паузу. – Или к кому-то.

Мы молча стояли посреди дороги. Парень и девушка. Она держала меня под руку. Я смотрел на нее, а она далеко за горизонт. Лицо разглажено, без единой морщинки. Спина прямая, дыхание ровное. Над нами свистел ветер и гнул к земле высокие сосны и тополя, подхватывая их листву и разнося по всей округе. Серое в тучах над нами сменялось черным, в дали тихо гремело. К земле во внезапном порыве стремились первые капли.

– Это он? – тихо спросила она.

Голос был практически не различим в громком завывании ветра, но я его слышал. Словно и не была ветра. Словно он шумел в другой, далекой от нас реальности.

– Я не думаю, – так же тихо ответил я.

– Это Перевозчик?

Я взгляну на Наташку. Она всем телом повернулась ко мне. Смотрела в глаза. Вопросительно, с мольбою и вместе с тем властно.

– Нет, малышка, это не он.

Мой голос звучал уверенно. Женщина всегда чувствует в мужчине эту непоколебимую уверенность. Именно она и внушает ей ощущение спокойствия, ощущение стены, за которой можно скрыться ото всех невзгод. И моя уверенность передалась Наташке.

– Спасибо, – прошептала она, опуская голову лбом мне на грудь.

Я почувствовал, как тяжелый камень упал с ее плеч, как ударился о землю, как пробил ее, как устремился к ядру.

– Но это все равно, что-то.

– Что?

Наташка подняла на меня взгляд, и я не смог смотреть ей в глаза. Я перевел взгляд на наручные механические часы, что все так же мерно тикали, не сбиваясь с ритма. Я вспомнил тот день, почти год назад, когда остановились часы моего друга по пути из школы, и мы потеряли целый час.

– Что-то другое.

– Мне есть, что еще рассказать, – продолжил я. – Не желаешь пройтись еще чуть-чуть, а затем я угощу тебя кофе.

– Звучит заманчиво.

И мы двинулись дальше вдоль аллеи, даже не осознав того факта, что почти десять минут в упор смотрели на то место, где в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом в автомобильной аварии погибла молоденькая девушка по имени Оксана, что просто хотела юбку покороче и работу поприбыльнее.

Мой рассказ не занял много времени. Мы успели сделать неполный круг вокруг аллеи, и уже возвращались назад, когда нас застиг сильный дождь.

– Бегом ко мне, – крикнул я.

Наташка коротко кивнула.

Мы рванули вперед, миновали дорогу, здание администрации, памятник Ленину, высокий зеленый забор, мою старую песочницу и застыли возле подъезда. Открыв дверь, я пропустил Наташку вперед и сам вошел следом. Громкий скрип деревянных ступенек советской эпохи вывел нас на второй этаж, где я своим ключом открыл входную дверь и нас с радостью принял в свои объятия ласковый полумрак моей квартиры обеспеченный высокими соснами перед окнами.

– Снимай одежду и в ванную ее, – крикнул я, скрываясь в спальне. – Я тебе найду что-нибудь.

Наташка сняла обувь и прошла в ванную комнату, мелко дрожа всем телом. Несмотря на теплое утро, дождь оказался невероятно холодным, а мы, как и все жители Сибири, совершенно не были готовы к такому изменению погоды в течение дня. Как и каждый год до этого.

Наташка стянула рубашку, футболку и джинсы и перекинула их через крепления перед горячим змеевиком, специально созданные для сушки одежды. Оставшись в одном нижнем белье и носках, она внезапно смутилась и обхватила себя руками.

– Вот, держи.

Я появился в дверях в одной футболке и трусах и протянул ей самую короткую майку, что только смог найти в своем шкафу.

– Ты в трусах! – возмутилась Наташка, глубже прячась в тени.

Свет в ванной она не включила, и потому я видел лишь очертания ее фигуры.

– Ну, так и ты не в вечернем платье.

Всегда мечтал сказать нечто подобное именно в такой ситуации.

– Дурак! – крикнула Наташка, выхватывая майку из моих рук.

Секунду стояла тишина, а затем очередной выкрик «дурак» и в меня полетела белая маечка, что я для нее припас.

– Жаль, – трагично заявил я. – В ней я бы мог, как следует рассмотреть твои трусики.

– Ой, чего ты там не видел? Дай мне уже что-нибудь скорее. Я замерзла.

Я протянул ей длинную рубашку с коротким рукавом, что заранее спрятал за спиной. Конечно, я и не надеялся, что она наденет эту майку, но подшутить над Наташкой всегда любил. Не смог удержаться и сейчас.

Накинув рубашку, Наташка наспех застегнула несколько пуговиц и триумфально покинула ванную комнату, откинув назад волосы и слегка покачивая бедрами как во время дефиле по подиуму.

– Чертова девка, – усмехнулся я, когда она проходила мимо.

Наташка показала мне язык.

Мы прошли в мою комнату, и она уселась на кровать. Я подошел к бесчисленному количеству полочек у противоположной стены.

– Ну, так и что ты хотел мне показать? – Наташка иронично выгнула бровь. – Кроме своих трусов.

Я улыбнулся. Я вспомнил кое-кого, кто так же изгибал бровь, произнося странные вещи.

«Может, пришло время тебе показать свой второй ствол?».

– Кстати, – Наташка наклонилась вперед, подвигаясь ближе. А что это за трусы? Никогда такие не видела.

– Сосредоточься, девочка, – щелкнул я пальцами перед ее носом. – Это боксеры и за ними будущее. Запомни мои слова.

– Итак, – я повернулся к полочкам. – Это где-то здесь.

Наташка терпеливо ждала, пока я ковырялся в своих вещах, что-то периодически отбрасывая и роняя на пол.

– Было где-то здесь совсем недавно.

– Угу. – Наташка скучающе покачивала ножкой, подперев подбородок рукой. – У тебя здесь черт ногу сломит.

– И вовсе не сломит. А если и сломит, то нам это только на руку.

Наташка криво улыбнулась.

– Ага! – довольно воскликнул я. – Вот он.

– И что это?

В своих ладонях я сжимал маленький белый кристалл, не больше современной флэшки, с острыми гранями, но мутный внутри, словно был сделан из горного хрусталя. Я поднял его выше и произнес:

– Камень.

– Камень? – переспросила Наташка.

– Камень, – ответил я.

– Камень? – удивилась Наташка.

– Ка… стоп! – крикнул я, размахивая руками. – Ты что издеваешься? Может сейчас, еще зазвонит телефон и, подняв трубку, я услышу Санин голос: «Ка-а-амень»?

Наташка тихо прыснула в ладошку. Я прожег глазами ее рубашку. Мою рубашку.

– Да камень, мать твою, гребанный камень. Я нашел его много лет назад.

– И что с ним не так?

Наташка все продолжала покачивать ножкой и подпирать подбородок, демонстрируя всем своим видом, что ей не интересно.

– А вот есть кое-что, – ответил я загадочно. – Но перед тем как рассказать тебе его историю, позволь кое-что тебе показать. Идем.

Я вышел из комнаты и остановился у двери, ведущей в кладовую. Наташка заинтересованно подошла ко мне и встала рядом.

– Итак, – спросила она. – Что дальше?

– Дальше, – я открыл дверь в черную кладовую, – нам сюда.

Наташка смерила меня оценивающим и хитрым взглядом.

– В темной кладовке в одних трусах… и что же ты собрался мне там показывать?

Я закатил глаза и буквально затолкал девушку в кладовую, попутно пощупав все, что попадалось мне под руки.

– Грубиян, – выдала Наташка, перед тем как я закрыл дверь и погрузил нас в непроглядную темноту.

– Ты где? – испуганно спросила она.

– Тут я, трусишка. Сейчас.

Я протянул руку и ухватился за девушку. Конечно, я хотел взять ее за плечо и не моя вина, что вместо плеча мне подвернулась ее грудь.

– Все ясно, – вздохнула Наташка. – Завел меня сюда, чтобы за сиськи полапать? Типичный мужик.

– Молчи, женщина, вовсе не за этим. Кстати, сиськи неплохие.

– Дурак.

Я все же смог нащупать Наташкино плечо и подвинул ее ближе к себе.

– Смотри, – произнес я и разжал ладонь с камнем.

На первый взгляд не было ничего необычного. Это был простой камень горного хрусталя, только вот его было видно. В абсолютной темноте его было отчетливо видно. Я не мог разобрать даже лица Наташки, а мы стояли практически вплотную, а вот мелкий камешек было видно отлично.

– Он… он словно светится, но не светится, – произнесла Наташка напряженно.

Она была права, камень словно светился и не светился. Света он не излучал, но свет словно жил глубоко внутри него.

– Я даже не вижу твою ладонь, на которой он лежит.

Наташка накрыла свою ладонь моей и камень исчез.

– Тьма, – и больше ничего, – прошептал я.

Наташка убрала свою ладонь, и камень вновь появился. Такой же белый и красивый он словно лежал в пустоте. Раздался шорох и я почувствовал горячее взволнованное дыхание Наташки на своей груди.

– Что это? – ее голос дрожал. – Что это, Андрюш? Почему оно такое?

– Идем.

Я взял девушку за руку и вывел ее из кладовой. В моей комнате она села обратно на кровать, а я уселся за свой стол, что все так же стоял в углу комнаты возле окна.

Я покрутил камень в руках и взглянул на подругу:

– Итак, видишь ли, малышка, этот камень упал с неба.

8

Июль 1995.

Дони шел первым. И это было весьма необычно. Нет, это было необычно в целом, для нас же такое построение было чем-то само собой разумеющимся. Дони был лидером нашей команды, потому и был всегда первым. За ним по пятам шел Майки, весело поигрывая нунчаками. Замыкали цепочку Лео и я.

Мы двигались вдоль высокой оранжевой стены, пригибаясь и скрываясь за ветвями низких деревьев и кустов. Наша цель была справа от нас, прямо за роскошью зеленой растительности.

Лео оглянулся и сосредоточенно взглянул на меня. Я слегка склонил голову, давая ему понять, что готов ко всему. Он ответил таким же легким кивком и крепче сжал рукояти своих катан.

– Стоп! – скомандовал Дони, останавливая нас быстрым жестом руки. – Я что-то слышу!

Майки поднял на него заинтересованный взгляд.

– Слышишь что? Например, это?

Майки выпрямился, чуть склонил голову, выпятил грудь, сосредоточился. Его горло напряглось, раздалось хорошо слышное «буль» и Майки оглушительно рыгнул, широко раскрыв рот. Прозвучало это так громко, что задрожали ветви ближайших деревьев.

– Смешно, прям обосаться, – скривился Дони.

– А этим смешно.

Майки указывал на нас с Лео. Мы смеялись беззвучно, сжав рты ладонями.

– Этим придуркам все смешно. Им хоть палец покажи.

Дони поднял руку и в самом деле показал нам палец. Не знаю, что на нас так подействовало, то ли тот факт, что он предупредил нас об этом, то ли тот факт, что мы и в самом деле были придурками, но нас скрутило еще сильнее. Склонившись и хватаясь за животы, мы старались смеяться беззвучно.

– Вот, – махнул в нашу сторону Дони. – Что я и говорил.

– Ладно, – лицо Дони внезапно стало серьезным. – Я и в самом деле что-то слышал. И это шло оттуда.

Дони вынул свой шест-бо и указал им в сторону ближайшего, то ли высокого кустарника, то ли низенького дерева, что раскинул свои ветки, торчащие прямо из земли как растрепанный веник, в разные стороны.

– Раф, иди, проверь.

От смеха не осталось и следа. Я покрепче перехватил саи и двинулся к кустам. Оружие удобно лежало в руке, метал приятно холодил кожу. Я ухватил саи перекинув средний и указательные пальцы через гарду по правую сторону клинка, а безымянный и мизинец по левую. Было весьма удобно. Я раздвинул ветки и пригляделся.

– Что видишь, Раф? – спросил Дони.

Я молча смотрел сквозь листву, пока и сам не услышал шорох.

– Клан «Фут», – ответил я быстро.

Я и в самом деле их увидел. Это были ниндзя в черно-фиолетовых одеждах с меткой красной ступни на лбу. Они дружно таскали огромные серые ящики.

– А Шредер? Шредер с ними?

Я присмотрелся и увидел Шредера. Да, он там был. Стоял чуть в отдалении и, скрестив руки на груди, наблюдал за работой. Я доложил Дони.

– Что еще видишь?

Я прошелся взглядом по местности.

– Технодром.

– Что? – хором воскликнули мои братья.

Огромная шарообразная база с глазом наверху, разместилась прямиком за спиной Шредера.

– Но как? – Дони сокрушенно схватился за голову. – Как они смогли переправить Технодром из измерения «Икс» на Землю?

– Вот и подумай над этим в свободное время, – посоветовал я, поигрывая саями. – Ты у нас мозг, а я мускулы.

– Отлично, мистер Мускулы, – усмехнулся Дони. – Вот ты и нападай тогда первым. Не дадим им сделать… сделать то, чем они сейчас заняты.

Дони деликатно откашлялся в кулак.

Я обернулся к Микеланджело:

– Ну что, Майки, как насчет того самого?

Глаза Майки загорелись.

– О-о-о, – задумчиво протянул он. – Того самого? Это можно.

Мы хлопнули в ладоши и во весь голос заорали:

– Кава-банга!

И сломя голову кинулись прямиком на солдат клана фут.

– Иногда я удивляюсь, почему нас называют ниндзя, – покачал головой Дони, печально глядя нам вслед.

Поджав губы, Лео несколько раз кивнул в знак согласия, и они медленно двинулись следом за нами.

– Взять черепах! – раздраженно орал Шредер, размахивая руками. – Бибоп, Рокстеди! Где вы? Где эти бездельники, когда они нужны?

А мы с Майки уже веселились во всю, разбрасывая неумех «Фут» в разные стороны. У них не было шанса, даже когда они нападали кучей. Разница в нашем ниндзюцу была слишком велика.

– Раф, сзади! – крикнул Майки.

И я тут же пригнулся. Майки перекатился через меня, громко стукнули панцири, и сразу пять солдат «Фут» отлетели в сторону.

– Отличная работа, Майки!

Я вскинул руку в воздух, чтобы Майки хлопнул по ней, как тут же замер, открыв рот.

– Что там, Раф? Технодром движется?

– Это не Технодром, – ответил за меня подоспевший Дони.

– А что?

Майки тоже развернулся и поднял взгляд в небо. Сегодня оно было кристально чистым. Идеально голубое полотно, без единого вкрапления белого. Солнце еще только начало свой путь из-за горизонта и до зенита ему еще было далеко. Так что ничто не мешало нам наблюдать за тем, как расчерчивая небо пополам белым дымным хвостом, к земле несся какой-то объект.

– Что это? Звезда падает? – спросил Денис, все еще раскручивая нунчаки.

– Звезды не падают, – ответил я.

– Андрей прав, звезды не падают, – кивнул Мишка.

– Тогда что?

– Может маленький метеорит?

Мишка был прав, такое возможно. Не знаю, могли ли мы определить размер падающего объекта, чтобы предположить что это, но все мои чувства кричали мне, что это не метеорит.

– Метеорит такого размера, скорее всего, сгорел бы в атмосфере, так и не став метеоритом. Вряд ли он коснулся бы земли.

Все уставились на меня.

– Ты с чего это взял?

Я смутился и занервничал, принялся переступать с ноги на ногу.

– Я просто много читаю книг по астрономии.

– Это точно, – подтвердил Вася. – Сидит, в них уткнувшись как больной и еще записи какие-то делает.

– Вот как?

Мишка иронично изогнул брови. Денис улыбался во весь рот. А я окончательно зарыл взгляд в землю.

– Как бы там не было, думаю, Андрюха прав. – Мишка кивнул головой и убрал бо за спину. – Скорее всего, он даже не упадет.

Словно опровергая только что сказанное, небесное тело прочертило полную дугу в небе и упало на высокий холм недалеко за чертой города, что был отлично виден с нашего места, ведь мы тоже стояли на возвышенности.

– Это возле озера, – заметил Мишка.

– А Дюха был прав, – Денис почесал подбородок и сунул нунчаки за резинку штанов. – Удара практически не было. Ни взрыва, ничего. С неба так не падают.

– У вас нет ощущения, – медленно начал я, подходя ближе к друзьям, – что объект приземлился?

Мы все четверо переглянулись и, не сговариваясь, кинулись к валяющимся в траве возле забора велосипедам.

– Каковы наши шансы? – спросил я, когда мы уже неслись вдоль частных домов в сторону стадиона.

– Сейчас утро, – ответил Мишка. – По ощущениям, часов девять. Люди работают. Да и дети-то не всегда в такую рань на улицу выходят. Шума не было, взрыва тоже. Думаю у нас хорошие шансы.

Я только кивнул. Знал, что Мишка не увидит, но и отвечать было тяжело. Мало того, что приходилось быстро крутить педали невероятно тяжелого велосипеда, так еще и из-за свиста ветра в ушах слышно было плохо. Я не разобрал и половины того, что сказал Мишка.

– Давайте вниз, – закричал Мишка. – Мимо стадиона. А там, в сторону больницы.

Мы пересекли дорогу так, словно не было никаких машин, словно у каждого из нас было по десять жизней.

Дорога вдоль стадиона шла под уклон. Мы не просто ехали, мы неслись вперед. Педали даже не было нужды крутить, они крутились сами, сбивая темп и отбивая нам ноги. Пришлось убрать их с педалей и предоставить велосипед самому себе. Но расслабиться мы конечно не могли, ноги зависли в паре сантиметром над педалями, что бы, если что, резко выкрутить их назад и заблокировать заднее колесо.

Ветер ревел так, что не было слышно собственных мыслей. Сердце рвалось из груди. Страх ледяной хваткой сковал все части тела. Такая скорость… такая скорость была нам не подвластна. Мы понимали, что сейчас наши жизни и пока еще целые части тела полностью в руках судьбы, если таковая субстанция и существует. Ну, или, на худой конец, в руках случая. Мы могли только молиться, большего сделать в этой ситуации не представлялось возможным.

Склон подходил к концу, но скорость мы не сбавляли. И я начал паниковать. Велосипеды ребят легче и более управляемы. Две «камы» у Дениса и Васи, и «Урал» у Мишки. Но мишка был высоким, сильным парнем. Он легко управлялся с велосипедом. Я же ездил на «Таире». Этот оранжевый монстр больше похож на современные горные велосипеды: толстая тяжелая рама, массивный, на огромных широких колесах. Он был нечета шоссейникам с их проволочными колесами.

Я понимал, что не смогу ни затормозить, ни войти в поворот на такой скорости. Ничего другого не оставалось, как начать притормаживать сейчас. Я опрометчиво сжал левый рычаг тормоза – не нарочно, в панике я просто забыл, за какое колесо он отвечает – резина передней колодки чуть коснулась обода колеса. Меня кинуло вперед. Я чудом удержался в седле и перенес вес назад. Переднее колесо пошло юзом. В сторону посыпались мелкие камешки. Паника захлестнула меня. Сердце стучало в висках.

С трудом удержав велосипед на дороге, я понял взгляд. Мишка уже входил в поворот. За ним следовал Денис. Оставались считанные метры. Я сжал правый рычаг тормоза. Когда велосипед стал сбавлять ход, я надавил и на левый. Слегка, аккуратно. Скорость снизилась, но не достаточно.

Я видел, как плавно вошел в поворот Вася, и понимал, что я следующий. Я так же понимал, что скорость слишком высока, мне в него не войти. Никак. Только не на этой махине.

Когда поворот был буквально у меня под носом, я крутанул руль и провернул педали назад, заблокировав колесо. Велосипед понесло влево, меня наклонило градусов на сорок, но я знал, что пока действует центробежная сила, со мной ничего не случится. Вот только вернуть велосипед в прежнее положение у меня не хватит сил.

Я чувствовал, как падаю. Земля бежала мне на встречу. Выкинув правую ногу, скорее инстинктивно, чем следуя воле разума, я ударил ей об асфальт, сильно отбив пятку. Поднялся столб пыли, велосипед еще замедлил ход. Подошва дорогих кед, прочертила дугу на асфальте. Но я устоял. Я не упал.

Толкнувшись этой ногой, я вновь вернул себе равновесие и принялся отчаянно крутить педали. Я заметно отстал от всех, но это было не важно. Преимущества моего велосипеда были в том, что, несмотря на его тяжесть, скорость он развивал такую, что за мной не мог угнаться даже Мишка. Ускорение ни к черту, но максимальная скорость – конек моего велосипеда.

Отчаянно крутя педали, я только мотал головой из стороны в сторону, стряхивая горячий и соленый пот. Я видел, как приближались спины друзей. Вот и Вася, Денис, а вот и Мишка уже крутит педали слева от меня. Сделав последний рывок, я вытолкнул себя вперед и наконец-то выдохнул спокойно, выпрямив спину и дав отдых забитым ногам.

– Понторез! – услышал я вслед и улыбнулся.

Мы ехали вдоль больницы, когда Мишка нагнал меня и красный как рак с тяжелым прерывистым дыханием сказал:

– Давай… через… поселок.

Я удивленно оглянулся на него, но ничего не сказал. Срезать через поселок было делом хорошим и правильным с тактической точки зрения, ведь это был кратчайший маршрут. Но все дело было в том, что там бы частный сектор и соответственно, не заасфальтированные дороги. И это вам не домики в пригороде Лондона с зелеными газонами и низкими заборчиками с гномиками на лужайке. Это сибирский частные дома. С лужами, грязью, камнями размером с голову младенца и коровами посреди дороги. Я уж не говорю о тех широких ловушках, что эти коровы оставляют на каждом шагу. Я-то проеду там на своем велосипеде с протектором как у трактора и широким профилем, но вот мои друзья… в этом я не был уверен.

Однако, не задавая лишних вопросов, я направил переднее колесо велосипеда в сторону неровной, ухабистой дороги на поселок. Огромные камни захрустели под колесами, кидая велосипед то влево, то вправо. Удерживать его на дороге было трудно, но не особо. Даже такой хиленький десятилетний парнишка как я, легко справлялся с этой задачей, при этом, даже не теряя в скорости.

Поселок я пересек без особых проблем, и лишь на выезде оглянулся назад. Мишка старался не отставать и плелся далеко позади красный как рак. А вот Денис, Денис нашел себе другое увлечение. Этот парень никогда не знал усталости, черт его знает, откуда в нем столько энергии. Он где-то достал себе длинную палку и, подхватив с земли особо большую засушенную коровью лепешку, принялся гоняться за Васей.

– Стой, Лео! – кричал он. – У меня для тебя специальная доставка – ниндзя пицца.

– Отвали, дебил! – верещал Вася, изо всех сил крутя педали.

– Погоди, тут еще немного жиденького и тепленького есть в центре.

Я громко прыснул в кулак, увидев эту картину, и поспешил уехать как можно дальше, пока Денис не решил предложить свою «пиццу» мне.

Дальше дорога вновь пошла под уклон и была прямой и хорошо асфальтированной. Мечта любого велосипедиста. Дома расположились справа и слева от дороги на достаточном расстоянии и не мешали обзору. А передо мной, в низине, расположилось озеро, сверкающее тысячей бриллиантов в свете утреннего солнца. Его со всех сторон окружали холмы и островки смешанного леса. Это была поистине прекрасная летняя картина.

Я взглянул на самый высокий и плоский холм слева и тут же забыл про озеро, вспомнив, наконец, причину, по которой мы сюда сорвались. Что бы это ни было, из космоса оно упало или из верхних слоев атмосферы, я надеялся, что оно еще там. Лежит в траве и дожидается именно меня. Я надавил на педали сильнее.

Миновав дорогу, разграничивающую городскую территорию и территорию озера, я первым взобрался на холм и бросил свой велосипед в траву. Тяжело дыша, я медленно пошел вперед. Как и говорил Денис, ни кратера, ни следов взрыва, ничего. Словно с неба и не падал метеорит.

А вдруг это не метеорит?

Мое сердце забилось сильнее. Всю свою недолгую жизнь я верил, я знал. Все эти плакаты «I wont to believe» в моей комнате и плакаты с изображением агентов Малдера и Скалли. Все фигурки монстров и пришельцев. Все эти книги по астрономии, энциклопедии, фотографии и записи. Все эти вещи служили мне напоминанием лишь для одного – что мы не одни в этой вселенной. Я хотел в это верить. Я искал ответ. И вот он, кажется, лежит прямо передо мной.

Я присел на корточки перед кругом выжженной травы диаметром не больше метра.

– Что… фух… что там? – просипел подоспевший Мишка.

Он согнул возле меня и уперся ладонями в колени.

– Сам смотри, – ответил я, зачарованно разглядывая серую металлическую коробочку размером не больше музыкальной шкатулки.

Она лежала в самом центре выжженного участка и не подавала признаков внеземной жизни и не издавала звуков. Мы предусмотрительно держались от нее метрах в пяти.

– Да убери ты от меня эту палку, – ворчал Вася. – Мишка-а-а, ну скажи ему.

– Денис! – рявкнул Мишка.

Денис явно с большой неохотой отбросил в сторону измазанную в говне палку, и подошел к нам. Основную часть коровьей лепешки, как я заметил, он потерял по дороге.

– Коробка с украшениями твоей бабушки? – спросил меня Денис, пристраиваясь рядом.

Я ничего не отвил, был слишком взволнован.

– И чего мы сидим? – не унимался Денис. – Мы разве не за этим сюда приперлись?

– Она может быть опасна, – ответил Мишка.

Дени закатил глаза и выхватил у мишки его шест-бо:

– Дай сюда. Я сам проверю.

Присев на корточки, и двигаясь приставными шагами, Денис направился прямиком к шкатулке.

– Яйца береги! – шепнул ему Мишка.

– Да пошел ты, – махнул рукой Денис, но через пару шагов, прижал ладошку к паху.

Я видел, как он подходит все ближе и ближе и с каждым шагом мое сердце билось все сильнее. Оно практически выпрыгивало из груди. Что я делаю? Почему я еще здесь? Это я должен был пойти туда, я искал правду. Она должна принадлежать мне. Мне, и никому другому.

Я уже сделал шаг вперед, когда коробочка пикнула, видимо среагировав на приближение Дениса, и поднялась на тоненьких ножках, словно краб. Что-то внутри пришло в движение и завозилось, зажужжало. Принялось пищать.

Денис заорал во все горло:

– У-у-а! У-у-а-а! У-у-а!

С каждый выкриком, он, прыгая на корточках как обезьяна, принялся колотить шестом по шкатулке, выбивая из нее всю дурь.

– Денис, прекрати! – закричал Мишка.

– У-у-а-а! А-а-а!

– Денис!

Я кинулся к ним, но опоздал. Когда я подошел к месту падения, от шкатулки остались лишь непонятные мне схемы и груда искореженного метала.

– Боже, какой ты идиот, – выдохнул Мишка.

– Не, ну а че она.

Денис вытер нос и ткнул палкой в коробочку. Я смерил его уничтожающим взглядом и потянул руку к остаткам коробочки, что могла прилететь к нам из космоса. Как только мои пальцы к ней прикоснулись, коробочка распалась полностью, высвобождая на волю продолговатый камешек белого цвета. Казалось, что он был наполнен светом внутри, но наружу его не выпускал.

Я поднял камушек.

– Похож на горный хрусталь.

– Вот и возьми его себе, – усмехнулся Денис. – Ночью в жопу вставишь.

Вася рассмеялся, а я только искоса на него взглянул.

– Да пошел ты…

– Тихо! – скомандовал Мишка. – Слышите?

Я прислушался. Так вот, что это был за звук! Мы не обращали на него внимания, потому что были увлечены и сами громко кричали. Это было ошибкой.

– Двигатели.

Взгляд Дениса сместился с меня на Мишку.

– Надо бежать, – простонал Вася.

– Постойте! – Денис спустил штаны и вытащил свою пипку. – Надо оставить метку. Вроде как «Мы тут были».

Мы, открыв рты, смотрели, как он отливает на прибор, рухнувший с неба, и не могли поверить своим глазам. Тем более, если учесть, что рев моторов становился все ближе.

– Скрестим струи, братья? – весело предложил Денис, торжественно вскинув левый кулак в воздух.

– Бежим, идиот! – заорали мы разом и кинулись к велосипедам.

Денис бросился за нами следом, пытаясь на ходу стряхнуть. Кажется, получалось не совсем удачно, если судить по его отборной ругани.

Подскочив к велосипедам, мы запрыгнули в седла и надавили на педали.

– Забрал свой тампон? – спросил Денис, догоняя меня.

Я кивнул. «Тампон» покоился в кармане моих шорт.

9

Август 2001.

– Палка с говном?

Наташка сидела, перекинув одну ногу через другую и легонько ей покачивая. Упершись предплечьями в колено, она двумя руками удерживала перед собой кружку свежесваренного кофе. Мы отлучались на кухню во время разговора, и я заварил нам по кружечке. И так как я варил кофе в турке, то сперва я сварил его для Наташки, так как она не любит горячий, а затем для себя, так как я все равно пью его с молоком.

– Это единственное, что тебя заинтересовало во всей истории?

Не могу сказать, что я был обижен, или как-то уязвлен ее реакцией, но какой-то неприятный осадок остался. Что еще взять с этих женщин.

– Нет, – она откинул прядь светлых волос со лба, – но просто – палка с говном? Серьезно?

Я тяжко вздохнул и потер пальцами переносицу.

– Мы были детьми. Девять или десять лет. Так мы дурачились.

– Пытаясь измазать друг друга говном?

– Ты не могла бы, – я поставил кружку с кофе на стол и поднял в воздух обе руки, словно стараясь отгородиться от девушки. – Не могла бы перестать повторять это слово?

– Какое слово? – Наташка изогнула бровь. – Говно?

Я бессильно уронил руки и уселся за стол, вновь придвинув к себе кружку.

– Слушай, ну чего ты так реагируешь, это ты рассказал мне всю эту историю.

Голос Наташки был слегка ироничным, но в то же время теплым.

– Ладно, давай забудем. – Я бросил на нее быстрый взгляд. – Так что ты думаешь?

Наташка протянула ко мне раскрытую ладонь, и я вложил в нее белый камушек, что хранил в себе свет.

– На вид, так простой камень, – резюмировала она. – И в самом деле, похож на горный хрусталь.

Наташка несколько раз повернула его в руке, рассматривая с каждой стороны, покрутила между пальцев, поднесла к глазам, прикоснулась губами, попробовала на зубок.

– Нет, – слегка качнула она головой, возвращая мне камень. – Я ничего не могу сказать сверх того, что ты мне уже рассказал. Я и не знала, что в нашем районе падал метеорит, – она поймала мой взгляд и быстро добавила: – Или разбивался спутник, или зонд, или что бы то ни было. И отец мне ничего такого не рассказывал.

Было не удивительно, что Наташка упомянула своего отца, ведь он у нее работал военным, от того и редко бывал дома, что и послужило причиной их развода с Наташкиной мамой. Но в те времена, когда ее отец возвращался, он баловал дочку, как мог, частенько сливая ей недоступную – хотя и вряд ли секретную – простому обывателю информацию.

– Думаешь, он бы тебе рассказал?

– В детстве мы часто с папой смотрели в небо и считали падающие звезды. Не пропускали ни одного звездопада.

Судя по глазам Наташки, мыслями она была далека отсюда. Вероятно, сидела, укутавшись в теплый плед в объятиях отца и наблюдала, как хвостатые метеоры сгорают в атмосфере, создавая неповторимый небесный рисунок.

Я кивнул.

– Значит, это простое совпадение?

– Может быть, – ее взгляд не отрывался от моего задумчивого лица. – Но ты ведь не веришь в совпадения, так?

– Не верю, – кивнул я.

– Да и свет камня похож на тот свет, что ты видел в больнице.

– Похож. Я сразу о нем вспомнил. Лет шесть не вспоминал, даже когда он мне на глаза попадался, а сейчас вот вспомнил.

– И ты не веришь, что свет камня, это всего лишь природное явление, как например фосфорицирование?

– Ну, он ведь не светится, так? Фактически он не светится. И упал он с неба, не знаю точно откуда, но с неба. Может и не из космоса, может он и земного происхождения, но точно свалился с небес. Знаешь, как я его назвал?

Наташка отрицательно покачала головой.

– Осколок неба.

– Очень красиво, как и все, что ты говоришь.

Я поднял голову и ехидно ухмыльнулся:

– Даже про твои…

– Все, – перебила она меня. – Беру свои слова обратно.

Поставив пустую кружку на пол, она забралась на мою кровать с ногами и свернулась калачиком на подушке.

– И что ты намерен делать?

Я долго смотрел на нее, прежде чем ответить. Намного дольше чем того требовалось, чтобы найтись с ответом, и намного дольше, чем того требовали правила приличия. Просто смотрел в ее голубые глаза, словно пытался найти в них ответ, или хотя бы подсказку. А она смотрела на меня. Смотрела и терпеливо ждала.

– Не уверен, что я хочу что-то делать, малыш, – наконец ответил я, перебирая камень пальцами. – Последний раз, когда я что-то сделал, мы чуть не погибли.

Наташка молчала, лишь смотрела на меня из-под спадающих на лицо волос.

– Они чуть не погибли. Ты чуть не погибла. Я был самоуверен, считал, что все смогу сделать сам, что я слишком умный. Это было плохое решение, и это были плохие времена.

– Такие уж плохие? И ничего хорошего не произошло?

Я взглянул на Наташку. Она лежала на кровати и чертила пальчиком окружность на подушке. Взгляд был заискивающим. Я улыбнулся.

– Не все. Еще мы встретили тебя. Если бы не все эта ужасная история, мы бы никогда не познакомились.

– Угу, – Наташка усилено закивала. – Тем самым вы спасли мне жизнь. А потом присматривали за мной, за моей мамой, за моей бабушкой. Это дорогого стоит.

– Подвергая всех опасности. Непрерывной. Ежечасной.

– Спасли одинокого старичка от смерти, – парировала Наташка.

– Отправив брата в самое его логово?

Я отмахнулся от нее рукой как от назойливого комара, показывая тем самым, что разговор можно не продолжать.

– А как же те, кто мог бы умереть, если бы мы ничего не сделали? – воскликнула Наташка, поднимаясь на кровати.

– А как же те, кто умер? – спросил я, впиваясь в нее озлобленным, потерянным взглядом.

Повисла неловкая пауза. Наташка стояла на коленях на моей кровати, в моей рубашке с силой прижимая руки к груди. Я видел, как она страдает, как страдает вместе со мной. И я хотел ей верить. Хотел верить, но она не понимает. Не может чувствовать того же, что и я. И я был зол.

– Прости меня, я не хотела, – хныкнула Наташка.

– Я знаю, – рявкнул я в ответ, отбрасывая камень в сторону.

Он прокатился по гладкой поверхности стола и вместо того чтобы упасть на пол, угодил на нижнюю полочку с книгами.

Я сидел сжигаемый злобой и ненавидел себя за этой. Ненавидел за свои слова, за свои поступки. Девушка ни в чем была не виновата, она хотела лишь помочь, и из-за этого я ненавидел себя еще больше.

Острый пальчик ткнулся в мое плечо. Я поднял голову. Наташка стояла передо мной как нашкодившая девчонка, отведя руки за спину, и смотрела полными слез глазами. Ярость, бушевавшая во мне до этого, исчезла, словно ее и не было. Пожар так быстро потух, точно был лишь иллюзией, миражом, вызванным воспаленным от горя сознанием. Я не мог на нее сердиться. Но больше того я не мог видеть как она плачет.

– Давай мириться, – прошептала Наташка, снова тыкая меня пальчиком в плечо.

– Прости, малыш, – я раскрыл объятия. – Ты ни в чем не виновата, не знаю, что на меня нашло.

Наташка прижалась ко мне и обхватила руками за шею. Ее щека прикоснулась к моей, и я почувствовал, как скатилась вниз слезинка, оставляя мокрую дорожку.

– Я знаю, – прошептала она. – И мне так жаль. Ох, милый, мне так жаль.

Я сомкнул объятия на ее спине, такой худенькой, такой беззащитной, И глубоко вздохнул, пытаясь не дать этим предательским слезам пролиться и у меня. Наташка, наверное, не помнила, но именно эти слова она сказала мне, в тот день, сразу после того как она исчезла.

Мы простояли в объятиях друг друга, наверное, целую вечность. Я чувствовал, как мерно вздымается ее грудь, ощущал горячее дыхание на своей шее, и с каждым новым ударом, бешеный ритм биения ее сердца успокаивался, сравниваясь с моим.

Я же, в свою очередь, чувствуя тепло ее тела и ощущая горячее дыхание, постепенно уходил от проблем все дальше в воды бескрайнего океана, под бесконечным лазурным небом, чистым как капелька росы поутру. Я ощущал под ногами песок, ощущал набегающие волны и прохладу воды. Я шел все дальше, погружался все глубже, пока меня с головой не накрыл океан. Я бы вечно хотел оставаться на этом пустынном пляже, медленно плыть под водой ведомый подводным течением или силой отлива, и не думать больше ни о чем. И ничего не чувствовать.

– Ты все еще думаешь о ней? – спросила Наташка.

Ее голос звучал совсем близко, я чувствовал легкое прикосновение ее губ. Я долго молчал, не знал что ответить. Не думать о ней я не мог.

– Иногда, – медленно начал я, опуская руку ниже, чувствуя под пальцами грубую материю моей рубашки, плотный швы и идеальный изгиб спины Наташки, – я вижу ее перед собой. В коридоре во время перемены. Вижу вспышку ее огненных волос в толпе. Я хочу ее окликнуть, но она исчезает.

Я почувствовал, как пальцы девушки впились в мои плечи.

– А иногда, я чувствую ее запах совсем рядом, словно она прошла мимо. Я оглядываюсь… а ее нет. Но этот запах, – я отстранился от Наташки, чтобы взглянуть ей в глаза. – Ты знаешь? Свежесть хвойного леса и…

– И ваниль, – кивнула Наташка.

– Нет. Я думал, что ваниль, но это не так. Я перепутал запахи. Перенюхал дома все, что содержало или могло содержать ваниль, а затем нашел парашек ванили на полочке со специями. Это не она. Не ваниль. Но я нашел тот запах. Это легкая горечь миндаля.

Наташка смотрела на меня с улыбкой, смахивая слезы с ресниц.

– Не плачь, глупая, – улыбнулся я ей в ответ. – Я ведь больше не плачу.

Наташка вытерла слезы двумя руками и уверенно шлепнула себя по щекам:

– Так, а ну взяли себя в руки. Раскисли тут.

– И не говори.

Она наклонилась и подобрала осколок неба, а затем вложила его в мою руку и сжала ее в кулак.

– Мы должны хотя бы попытаться выяснить, что происходит, – заявила она, твердым, уверенным голосом. – Мы можем сходить в больницу и поговорить с девочкой. Она может что-то знать, может что-то рассказать.

– Наташа, я не хочу… – начал было я, но девушка меня перебила:

– А если бы там, на койке лежала я? Саша? Или… кто-то еще из твоих близких? Ты бы желал, что бы хоть кто-то тебе помог?

– Наверное.

Я виновато отвел взгляд.

– И у тебя есть мы. А у той малютки нет никого, кроме подруги, что дежурит в коридоре. Ей никто не поможет. И если это не какая-то семейная болезнь и хоть как-то связанно, – Наташка кивнула на камень в моей руке, – с этим, то только мы заем, что происходит.

– А что происходит?

Я посмотрел прямо в глаза Наташке, и она не отвела взгляд. Смотрела гордо, уверенно.

– Не знаю, честно говоря, но это и не моя работа – все узнавать.

– Вот как? А чья же?

И вновь острый пальчик уперся в мое плечо.

– Твоя, мой дорогой, – ответила Наташка и выпрямилась во весь рост. – Так что вставай, надевай штаны и возвращаемся в больницу.

Наташка уверенным шагом вышла из комнаты и зашагала по коридору в сторону входной двери.

Я подождал несколько секунд, а затем крикнул:

– Ты так и пойдешь в моей рубашке поверх своего беленько белья?

В коридоре тихо «ойкнуло» и Наташка, красная как рак, быстрым шагом перешла в ванную комнату.

– И откуда ты знаешь, что у меня белое белье? В ванной ведь было темно?

– А я и не знал, ты мне только что сказала, – с улыбкой отозвался я.

– Дурак, – прозвучало в ответ из ванной комнаты, и я с улыбкой принялся одеваться.

Мрачных мыслей не было и в помине. На душе стало легче, а тучи за окном растянулись, уступая место голубым небесам и яркому весеннему солнцу. Выглядывая в окно, я подумал, что все не так уж и плохо, и что вряд ли что-то плохое может с нами случиться из-за одного лишь посещения больницы. Самое страшное уже произошло, а молния, как говориться, не бьет в одно место дважды. Тогда я еще не знал, в какой круговорот событий нас всех затянет.

10

За время нашей беседы ее одежда успела высохнуть. Не то, что бы мы проговорили добрых четыре часа, просто не так сильно вымокли. До моей квартиры было рукой подать, и потому Наташка вымокла только сверху. Джинсы же практически не пострадали. Она спешно натянула на себя одежду и отдала мне мою рубашку. Я кинул ее на кровать и вышел из комнаты.

Мне дожидаться, когда высохнет одежда, нужды не было, я ведь был дома, потому просто надел на себя первые подвернувшиеся под руку вещи, накинул свою незаменимую джинсовую худи фирмы «Jee Jay», вставил ноги в черные кроссовки и, открыв дверь для Наташки, вышел в подъезд.

Дождь за это время прекратился. Тучи еще полностью не растянулись, но небо уже сверкало тут и там ослепительной голубизной. Свет дневного солнца пробивался в просветах туч и отражался от гладкой поверхности луж и ручейков, что стремились поскорее убежать вниз, в нижний город, затопив узенькие гравийные улочки. Ветер стих и перестал качать кроны деревьев, и те стояли спокойные, низко склонив потяжелевшие от капель воды ветви. Погода застыла, город наполнился звуками капели.

– Думаешь, это хорошая идея?

Наташка молча взяла меня под руку и настойчиво потянула вперед.

– Думать твоя задача, – заявила она мне, когда мы пересекали проезжую часть по улице Горького. – Я привыкла действовать импульсивно. Вот хочу чего-то и – раз! – все уже сделано. А о последствиях буду думать позже.

Она заглянула мне в глаза снизу вверх:

– Я ведь все-таки девочка.

Ага, как же, подумал я про себя, но вслух ничего не сказал. Нет, в том, что она девочка не было никаких сомнений, но вот все, что она сказала до этого, было совершенно на нее не похоже. Всегда рассудительная и здравомыслящая, обдумывающая каждое свое действие, я просто не мог представить, чтобы она кидалась куда-то очертя голову. Может она и была такой раньше, когда еще не была знакома с нами, до всего этого. Но теперь нет. Я в это не верю. Этот случай изменил ее. Изменил нас всех. Разве не потому мы сейчас движемся в сторону больницы, шлепая ногами по лужам?

Я вдохнул полной грудью запах, что всегда оставался после дождя. Запах обновления, запах очищения. Запах новых надежд. Так что же мы надеялись услышать от девочки? То, что позволит нам понять, что в этом деле нет никакой загадки, нет других сторон и нет никаких монстров в тенях, покойников из подвала? Или же наоборот, мы как наркоманы плетемся туда, чтобы услышать подтверждения наших опасений, чтобы снова ввязаться в эту нелепую гонку, где ставки наши жизни? Возможно ли, выбраться из этой игры сделав ставку однажды, или она навсегда останется частью нас самих?

– О чем задумался?

Тихий голос Наташки заставил меня вернуться в реальный мир. Мир звуков и тишины.

– Об упругости твоей груди, когда я ее…

Острый локоток коротко, но остро и безжалостно ударил меня под ребра. Скорчив недовольную мину, я выпрямился и пошел дальше, ведомый ее рукой.

– Не знаю, что мы делаем, – ответил я, на этот раз всерьез.

– Я так понимаю, в глобальном смысле?

Я коротко кивнул, даже не озаботившись тем, видела ли это моя подруга. Думаю, видела. А если и нет, то наверняка почувствовала. Она всегда все чувствовала.

– Мы словно идем прямиком в пасть льва. Мы видим эту пасть, видим красный склизкий язык, видим блеск клыков, и все равно туда идем. – Я взял короткую паузу и продолжил: – Мы словно вышли на магистраль и движемся навстречу несущемуся на нас грузовику. Слышим рев мотора, скрежет колодок, мы понимаем, что он не успеет затормозить, но все равно идем. Мы…

– Достаточно метафор, я поняла.

Я замолчал и вновь коротко кивнул. Наташка поплотнее запахнула свою красно-черную клетчатую рубашку, с трудом застегнула еще одну пуговицу на необъятной груди, приподняла воротник и крепче прижалась к моей руке. Могло показаться, что ей стало холодно, точно поднялся ветер, но ветра не было, и температура не понижалась. Холод пришел изнутри.

– Сами ищем себе неприятности?

– Думаю, в этом все мы. Скажи я все это сейчас пацанам, и они тут же примчались бы и встали с нами рядом.

Наташка остановилась, повернулась ко мне и серьезно взглянула в глаза.

– Думаешь, мы не можем теперь жить по-другому? – спросила она с дрожью в голосе.

– Думаю, мы не хотим теперь жить по-другому, – ответил я, и осознание правдивости моих слов обрушилось на меня ледяным водопадом.

– Мы оставили наши жизнь в прошлом году, – продолжил я. – Мы бежали и споткнулись. Встав, мы двинулись дальше, но что-то, что жило внутри нас, часть нас самих, осталась там, лежать на дороге. И с каждым шагом мы все дальше от нас самих. Спускаемся все ниже, погружаемся все глубже.

– Погружаемся куда?

– В темноту, что стала нашим новым домом.

Наташка вздрогнула, ее тело покрылось мурашками, похолодело. Ей было страшно, но глаза сияли. Страх принес избавление от ноши, что мы носили на шее последние месяцы.

– Тогда чего же мы стоим? – спросила она улыбаясь. – Кажется, темнота нас зовет.

Вновь предложив девушке взять меня под руку, я зашагал по тротуару мимо Стеллы Великой победы, мимо старого заброшенного четырехэтажного дома, окна которого все так же чернели спустя все эти годы, мимо резких поворотов на Первомайскую, где когда-то стоял дом, которого никогда не было. Я зашагал, нет, мы зашагали мимо нашего прошлого, которому суждено было стать нашим настоящим и нашим будущим.

Добравшись до больницы, я понял, что так был занят размышлениями о прошлом и будущем, что совсем забыл про тот факт, что время приема закончилось, и нас не пустят просто так к больным. Один раз нам уже повезло сегодня, не думаю, что повезет так еще раз. Как бы хорошо работники больницы ни знали мою маму, но свои шкуры им были дороже, и дважды за день так рисковать, пропуская посетителей в неурочное время вряд ли бы стали.

Мы замерли возле входа и уставились друг на друга.

– Что же будем делать?

Наташка нервно кусала губы. Видимо ее только что посетила та же мысль, что и меня.

– Понятия не имею. Может, стоит найти телефон и позвонить тете Свете? Она хорошая мамина подруга и меня очень любит. Работает в инфекционке. Она точно нам поможет.

– И где мы сейчас найдем телефон?

Резонный вопрос. Время было такое, что все телефоны автоматы уже практически полностью исчезли из города, а мобильные еще не вошли так прочно в наши жизни и найти телефон посреди города, в конце рабочего дня было весьма проблематично, если не сказать большего.

Хотя, был у нас один мобильник, старенький Моторола, что мы нашли в бардачке Морриган. Симку мы выкинули и достали новую. Старые связи помогли нам раздобыть симку, за которую не надо было платить, которая не могла привести к нам. Ей мы и пользовались, если того требовали обстоятельства. Но сейчас телефон лежал там же, где большинство наших, скажем так, сомнительных вещей – в стальном миниатюрном сейфе в нашем штабе.

Я скривился, и Наташка зеркально повторила мою гримасу. Видимо это означало, что мы оба приперты к стенке. Все, гениальный план провалился, впереди обрыв, наша карта бита. Финита ля комедия. Все они были мертвы. Последний выстрел поставил жирную точку в этой истории. Я снял палец с курка, все было кончено.

Наташка внимательно смотрела на меня.

– Опять думаешь о каких-то глупостях? – спросила она.

– Кхм, вовсе нет.

Я поднес кулак к губам и откашлялся еще пару раз.

– Ну конечно, а то я тебя не знаю, – Наташка криво усмехнулась. – Опять представлял себя героем из книги?

Я не моргнул и глазом.

– Из игры?

Взгляд сместился влево. Наташка улыбнулась шире.

– Думал, что ты Макс Пейн? Что ты там все время говоришь? «Я снял палец с курка, все они были мертвы»?

Попала в самое яблочко. Я скривился. Чертова девка.

– Хотите поговорить с ней?

Внезапный вопрос застал нас врасплох. Печальный голос родившей в этой больничной тишине ударил по нам как церковный колокол, заставив подпрыгнуть на месте и развернуться к его источнику.

В тени деревьев на обшарпанной лавочке сидела маленькая девочка, лет десяти, с длинными светлыми волосами. Она смотрела себе под ноги и ковыряла туфелькой землю.

– Так хотите? – повторила она, не глядя на нас. Ее интересовала только ямка под ногами, которая становилась все глубже.

– Поговорить с кем? – осторожно спросил я.

– С Улей.

Я уже слышал это имя. Улей звали девочку, чья сестра лежит в палате вместе с их отцом. С ней мы и пришли поговорить.

– Ты Настя, верно?

Я подошел на шаг ближе. Девочка кивнула, не поднимая головы.

– А ты мальчик, что принес деньги в коробке с Пухом.

– Я не…

– Это был ты, – уверенно заявила Настя. – Ты еще и еще светловолосый мальчик.

Мы с Наташкой переглянулись. Каждый из нас знал, кто он есть на самом деле, и скрывать это сейчас не было никакого смысла. Однако это совсем не входило в наши планы. В мои планы.

– Послушай, Настя…

– Кнопка, – вставила девочка. – Друзья зовут меня кнопка.

– Ты считаешь нас друзьями? – осторожно спросил я.

Девочка вновь кивнула, не поднимая головы.

– Мой папа считал. И Пух так считает. А значит вы и мои друзья.

– Хорошо, Кнопка, слушай, тогда мы принесли…

– Это не то, – перебила меня девочка, с силой пнув землю под ногами. Ямка углубилась, чуть не забрав с собой и туфельку девочки.

– Не то? – переспросил я.

– Мне важна только Уля.

– Уля, – повторил я. – Уля, значит. Уля твоя подруга?

– Да.

– Та, что сидит в палате?

– Да.

Я посмотрел на Наташку. Кажется, все складывалось как нельзя лучше. Словно это дело само хотело заполучить нас.

– А мы можем с ней поговорить, как ты думаешь? – спросила Наташка.

– Не надо так со мной разговаривать, я не ребенок, – ответила девочка и поднялась с лавочки. – Ждите здесь, я ее приведу.

Когда девочка скрылась за дверьми больничного крыла, Наташка повернулась ко мне и, округлив глаза заметила:

– А девочка-то боевая.

– Ага, – согласился я. – И не из пугливых.

– Наша порода.

Мы улыбнулись друг другу.

– Как думаешь, почему она так свободно входит и выходит в детское отделение?

– Не знаю, – я пожал плечами. – Может она тоже здесь лежит и ей уже можно выходить? А может ей просто позволили навещать подругу, как и той, навещать сестру. Вот и приходят вместе.

– Да, наверное, ты прав.

Мы прождали не больше десяти минут. Не достаточно долго, чтобы уже отчаяться их увидеть, но достаточно, для того чтобы подняться на второй этаж и вернуться вместе с Улей. Что могло их так надолго задержать?

Но вот двери открылись, и на свет вышла Настя, что вела за руку измученную девчушку с длинными темными волосами. Она усиленно терла глаза, словно только что проснулась, и сжимала в руках толстую картонную папку на вязочках формата А4, которую я отлично знал, как и любой другой, кому довелось учиться в младших классах.

Теперь причина задержки был очевидна: Уля наверняка спала на кровати своей сестры, как и в тот момент, когда я случайно их увидел. Она выглядела сонной, рассеянной, все время терла глаза, а на волосах застыли капельки воды. Наверняка Настя отвела ее в ванную и заставила умыться, перед тем как идти к нам.

– Уля, это Андрей, – сказала Настя, указывая на меня.

Я удивился тому, что она знает мое имя, но не стал задавать лишних вопросов.

– Привет, Уля, – я протянул ей руку, и Уля робко пожала ее своими маленькими пальчиками. – Приятно познакомиться.

Удя кивнула в ответ.

– А это?.. – Настя дерзко смотрела прямо в глаза Наташки.

– Наташа, – смущенно и растерянно произнесла девушка.

Уля кивнула и ей.

– Пойдемте на лавочку, – предложила Настя.

Мы без возражений прошествовали за ней, и расселись на старенькой лавочке в тени деревьев, где Настя сидела до этого.

Рассаживала нас тоже Настя. Сначала она усадила Улю, затем предложила сесть мне. Села сама справа от меня и только потом указала на свободное место справа от нее Наташке.

– Расскажи им, – попросила Настя, не сводя грозного взгляда с Наташки.

– Это было ночью, – тихо начала Уля.

Я сконцентрировал все свое внимание на девочке, и весь мой мир сузился до одной маленькой точки, которой она и была.

– За несколько дней до Дня Шахтеров. Мы собирались спать, и я попросила Оксану открыть форточку, потому что было жарко.

– Оксана это твоя сестра? – спросил я.

– Да, – кивнула Уля.

Настя продолжала сверлить взглядом Наташку, словно хотела прожечь в ней дыру. Наташка явно смущалась и волновалась, но в то же время, пыталась улыбаться в ответ на эту напряженную гримасу на лице девочки.

– Ты его девушка? – внезапно спросила Настя.

– Что? – встрепенулась Наташка, посильнее запахивая декольте не сходящейся на груди рубашки.

Настя вопроса не повторила, но и взгляда не отвела.

– Нет… нет, мы просто друзья.

Настя еще некоторое время сверлила ее взглядом, а затем повернулась к нам. Наташка облегченно вздохнула.

– Бабайка? – переспросил я Улю, даже не подозревая, о чем говорят две другие девушки.

– Нет, – замотала головой Уля. – Он не трогал. Он никогда нас не трогал. Только ходил ночами по квартире. Топтал громко и сопел. Иногда за ноги хватал, что я просыпалась, но не больше.

– Тогда?..

– Он зашел через окно.

– Окно?

– Да, форточка, что осталась открытой, – Уля громко хлюпнула носом и продолжила: – Он был страшным, склизким, извивающимся. Он высосал из Оксаны душу, вот что он сделал. Пил ее всю ночь, а я ничего не могла сделать. Хотела закричать, но не могла.

Из Улиных глаз покатились крупные слезы, каким могут плакать только дети и Настя тут же оказалась около нее, приобняла за плечи.

– Покажи им рисунок, – велела она.

Уля вытерла слезы и раскрыла свою папку, которая была, конечно же, школьным альбомом для рисования. Она извлекла один рисунок и протянула мне. Я заметил, что все остальные изображали примерно одно и то же.

Я взял рисунок и взглянул на него.

– Ты отлично рисуешь.

– Спасибо.

На лице девочки не проскользнуло даже тени улыбки. Я смотрел на рисунок минут пять, ничего не говоря и не отводя взгляда. А затем встал и повернулся к девочкам.

– Можно я возьму его с собой? – спросил я.

Уля только кивнула. Настя же посмотрела на меня подозрительно.

– Спасибо, Уля, – я повернулся к Насте, – Кнопка. Мы пойдем.

– Ты не веришь! – крикнула нам вслед Настя.

Она не спрашивала, она утверждала. И видит бог, если он, конечно, есть, я не верил. Не верил тому, что мне рассказали, не верил тому, что увидел на рисунке.

– Не веришь! – кричала вслед Настя, а я продолжал идти вперед, пытаясь задушить поднимающийся внутри мен гнев.

– Что случилось? – спросила Наташка, когда мы отошли на два квартала от больницы.

Я молча протянул ей рисунок. Наташка рассматривала его не меньше меня, но когда закончила, взглянула на меня вопросительно.

– Что ты видишь? – спросил я.

– Ужасный рисунок. Ребенку такое просто так в голову не придет.

– Уверена?

Наташка еще раз взглянула на рисунок. Это была ужасная безротая тварь, с головой блюдцем, с извивающимися щупальцами и глазами бусинами.

– Уверена.

Я остановился и взял рисунок из рук Наташки, но повернув его так, чтобы ей было видно.

– Эта голова, – я обвел картинку. – Жутко похожа на голову Хищника. Такая же форма, только чуть более округлая. Это лицо – лицо Протоссов из Старкрафта. Вот эта вытянутая часть, и отсутствие рта, и носа, и ушей.

Наташка смотрела внимательно, хоть и не понимала всего. Ее брови хмурились все сильнее, а взгляд не отрывался от моей руки.

– Часть тела похожа на тело ксеноморфа из фильма Чужой, только прикрытое каким-то экзоскелетом, возможно биологическим. И только глаза, словно большие черные жемчужины.

– Похожи на глаза рака, – заметила Наташка.

– Точно, – кивнул я. – На глаза рака. Или краба. Или омара. Или бог его знает, какого еще членистоногого гада.

– Ты хочешь сказать, что этот рисунок фальшивка?

Я долго смотрел на Наташку, прежде чем ответить, но ответ и не был нужен, она все поняла по моему взгляду.

– Но зачем им врать нам?

– А зачем люди врут? – ответил я вопросом на вопрос. – Чтобы выгородить себя, чтобы повысить собственную значимость, чтобы проще воспринять реальность.

– Но какую реальность?

Я взял Наташку за плечи и склонился над ней.

– Реальность, в которой они просто больны наследственным заболеванием и для нас тут нет никакого дела.

Развернувшись, я зашагал вперед по дороге шагом, который был не достижим для Наташки с ее короткими ножками. Я слышал, как она пыхтит сзади, пытаясь меня догнать, и упивался этим, подкармливая своего внутреннего демона.

Сложив рисунок, я засунул его в задний карман джинс. Не собирался его сохранять, но почему-то сделал это. Я был зол на рисунок. Зол на Настю с ее подругой Ульяной, что решили надурить нас. Зол на Наташку, что пыталась меня догнать. Зол на себя, что позволил себе надеяться. Зол на весь мир. И зародившееся во мне зло довольно урчало.

11

Неизвестно.

Небо было затянуто серым до самого горизонта, и целый день барабанил мелкий неприятный дождь, заставляя разрастаться лужи под ногами. Они все увеличивались и увеличивались в размерах, захватывая все новые территории, сливались вместе, образовывая небольшие озерца, и шумными потоками стекали вниз по склонам, затапливая низины, превращая их в непроходимые болота.

Лейтенант целый день сидел под навесом, наблюдая, как льется с брезента вода, как разбиваются капли о металлическую опору и стекают вниз, образуя глубокую лужу, что с каждым часом становилась все ближе к его армейским ботинкам. Он не двигался, просто смотрел. Смотрел до тех пор, пока не смог ее коснуться носком, но даже после этого не сменил положения тела на небольшом складном креслице возле металлического походного столика.

Через десять минут двое молодчиков с саперскими лопатками вырыли отводящую канаву и пустили воду в обход навеса вниз по склону, составлять новейшую экосистему образовавшихся в низине болот. Отдав воинское приветствие и доложив о выполненной работе, солдаты дождались кивка со стороны лейтенанта и умчались по другим делам.

А видит бог, дел у этих парней было выше крыши. Лейтенант все с возрастающим внутри него ужасом наблюдал, как разрастается военный палаточный городок. Как один за другим появляются приземистые военные палатки и тенты. Солдаты сновали туда-сюда, перетаскивая тяжелые ящики с оборудованием, разгружая прибывающие машины. Топот ног по лужам и чавканье грязи под ногами заполняли хорошо замаскированный лагерь.

Они совсем как муравьи, думал лейтенант, наблюдая за тем, как трое солдат перетаскивают с места на место широкий ствол срубленной наспех сосны. Совсем как муравьи снуют то туда, то сюда, все время что-то передвигая, добывая, сооружая. Наверняка эти ребятки бы отстроили генеральскую дачу за неделю, а то и быстрее. Лейтенант улыбнулся своим мыслям. Это была первая улыбка за последнюю неделю.

Мимо прогрохотал грузовик, надрывно ревя старым двигателем, и покачиваясь на ухабах и заливая все вокруг дождевой водой, припарковался в дальней части лагеря, в одном ряду с тремя такими же. Вот только вместо обычного кузова сзади у грузовика была площадка с техникой, накрытой брезентом и высокой антенной.

Улыбка исчезла с лица лейтенанта, холодок пробежался по спине, и на лбу выступила ледяная испарина. Как же это так, думал он, как может быть, чтобы тебя одновременно бросало и в холод и в жар? А видимо может, тут же пришел ответ из недр подсознания, может, когда видишь подобное, когда знаешь то же, что знал и он. Пальцы лейтенанта со скрипом прошлись по старомодной кожаной папке для бумаг, пережитку советского времени. Конечно, она была не из натуральной кожи, но лейтенанту было приятно представлять, что обшивка для папки была сделана из кожи неугодных правительству людей.

– Здравия желаю, товарищ лейтенант!

Вздрогнув как от удара молнии, что могли засверкать в любую минуту, ведь где-то за дальней границей горизонта уже были слышны первые отзвуки грома, лейтенант повернулся на звук голоса, искренне надеясь, что его подчиненный этого не видел.

Молодой сержант – совсем еще юный парнишка – топтался у самого входа под навес, прижимая одну руку к козырьку кепки, а второй лихорадочно сжимая бесчисленное множество папок, бумаг и карт, свернутых в трубки, что все время норовили вывалиться прямо в грязь под ногами.

Сержант был одет в военный камуфляж пятого слоя, который сидел на нем так, словно его шили на заказ лучшие мастера итальянских костюмов, в тех маленьких элитных магазинчиках, что лейтенант видел только в фильмах. Несмотря на теплую форму, сержант заметно дрожал и лейтенант быстро понял, что это не от холода, скорее от перенапряжения. Парень стоял вытянувшись во весь рост и не убирал руку от козырька.

– Вольно, сержант, – лейтенант вытянул в его сторону руку и несколько раз призывно качнул пальцами. – Проходите.

Чуть расслабившись, сержант шмыгнул под навес и с заметным облегчением вывалил свою ношу на стол.

– Сержант, – позвал его старший по званию.

– Да, товарищ лейтенант? – вновь вытянулся по струнке солдат.

– Я же сказал вольно. Расслабьтесь и присядьте.

Лейтенант подвинул складной стул, и сержант осторожно присел с другой стороны стола.

– Как тебя зовут? – лейтенант окинул сержанта серьезным взглядом. – Не возражаешь, если сразу на «ты»?

– Никак нет, товарищ лейтенант.

Лейтенант скривился, но все же кивнул.

– Как зовут?

– Роман… Рома Зыков.

– Рома. Значит Рома, да? Ну что же, Рома, приятно познакомится, меня зовут Николай Шаманов. Лучше просто Коля.

Он протянул руку сержанту и тот осторожно ее пожал.

– Никак нет, – поспешил добавить сержант.

Лейтенант вопросительно приподнял брови и сержант пояснил:

– Не могу вас называть, как вы просите, товарищ лейтенант. Не по уставу.

Николай кивнул, не меняясь в лице. Он ожидал чего-то подобного. Этот молодняк боится слова лишнего сказать или сделать что-то не так. Карьера в армии может быстро накрыться медным тазом, стоит только косо взглянуть на одного из толстобрюхих полковников, что протирают свои задницы в кабинетах.

– Может быть тогда просто Николай? – предложил лейтенант Шаманов.

Сержант как-то неоднозначно кивнул из стороны в сторону и вниз. Что это могло означать, оставалось только гадать, так как продолжать этот разговор лейтенант не собирался. Не за тем он его сюда вызвал.

– Хорошо, Роман, что у тебя?

Сержант поспешил разложить на столе какие-то бумаги и развернул большую карту, как заметил Николай, точную карту района со всеми мелкими деревушками, поселками, речушками и рощицами. Очень детальная карта. Скорее всего, военная, и такой в ближайшей библиотеке не отыщешь.

– Вот здесь наша база, – сержант обвел на карте черным маркером небольшой участок земли среди леса. – Она расположена в двух километрах к западу от точки…

Сержант принялся прорезать ладонью воздух, словно что-то протыкая, но никак не мог подобрать слов.

– От точки падения?

– От точки падения. Спасибо, товарищ лейтенант.

– Почему так далеко?

– Объект находится на открытой местности, разбивать там лагерь было бы не осмотрительно.

Николай поднял взгляд на своего подопечного и тот сконфуженно замялся.

– Не осмотрительно? – повторил Николай. – Опасаемся наблюдения с воздуха?

– Так точно, товарищ лейтенант.

Николай пристально смотрел на сержанта и думал, шутит он или нет. Хотя, конечно же, он думал не совсем так, скорее – он что, шутит? Ясное дело, что юмор и армия – два понятия, которые идут одно в разрез другому. Это не то что параллельные линии, но даже не перпендикулярные. Скорее это два разнонаправленных вектора. Потому сержант конечно не шутил. Но вот серьезность его взгляда говорила о том, что это не просто его распоряжение, это приказ сверху. Скорее всего, прямой приказ от майора. И чего же они боятся? Наблюдения со стороны американцев? Или может кого-то другого?

– Продолжай, Роман, – кивнул Николай, полной грудью вдыхая свежий лесной воздух.

– Мы отправили людей проверить зону падения…

Сержант замялся.

– Ну, – рявкнул нетерпеливо Николай. – И что с ней?

– Ее нет.

Николай уставился на сержанта так, словно впервые его видит. Вдали громыхнуло так, что задрожала вода в лужах.

– Что значит – нет?

– Мы… мы проверили все в радиусе десяти километров, и ничего не нашли.

Николай скинул кепку на стол и прикоснулся пальцами к вискам. Головной боли еще не было, но далекий гул ее барабанов уже был слышен. Он раздавался пока еще где-то в глубине черепной коробки. Но пройдет пара минут, может больше, и она аккуратно постучит в виски.

– Как, объект, который должен был упасть, – медленно начал Николай, делая короткую паузу перед каждым словом, продолжая массировать виски. – На самом деле никуда не упал?

– Это не совсем верно, товарищ лейтенант.

Николай открыл глаза и зыркнул на сержанта. Остро, неожиданно, так, как только он это умел. Подобное всегда производило впечатление не его людей. Вот и сержант чуть не свалился со стула, когда получил этот взгляд прямо между глаз.

– Я… я хотел сказать, что мы только что получили данные средств объективного контроля, что полностью изменили ситуацию.

Сержант разложил на столе новые карты, где были отмеченные другие зоны и несколько стрелок синего цвета. Как обычные, так и выделенные пунктиром.

– Согласно новым данным, объект начал движение по нисходящей орбите со скоростью…

– Роман, – перебил его Николай, отняв одну руку от виска. – Ты не мог бы перейти сразу к делу и по возможности без лишних данных и терминов. Давай по-простому.

– Так точно, товарищ лейтенант.

Николай поморщился, но смолчал. Пусть называет его, как хочет, лишь бы закончить с этим поскорее.

– В общем, если верить данным объективного контроля, а не верить им мы попросту не можем.

Николай обреченно вздохнул.

– То выходит, – как ни в чем не бывало, продолжал сержант, – что объект начал снижение со скоростью свойственной падающему объекту.

Николай приподнял взгляд на сержанта и тот быстро вставил:

– Если вычислить скорость объекта, пройденное расстояние…

Николай вновь опустил голову, и сержант замолчал, переступив с ноги на ногу.

– В общем, объект начал экстренное торможение примерно в километре от поверхности, – закончил сержант, отбросив лишние подробности.

Николай вскинулся всем телом. Он, конечно, понимал, на какое задание его направили, но до последнего момента надеялся, что это какая-то ошибка. Ошибка, не иначе. Всего на всего метеор, как тот, что упал в Тунгусе. Разве что поменьше. Но это…

Снова разом несколько раскатов грома сотрясли землю. На горизонте засверкали первые молнии, лениво облизывающие землю. Дробь, неотрывно стучащая по крыше тента все время разговора, заметно участилась. Дождь усилился, и теперь это были не мелкие капли, сыплющие с неба как песчинки, это были настоящие струи осеннего ливня. Деревья зашумели под тяжестью падающих капель.

– Дальше, – потребовал Николай, слегка придя в себя.

– По всей видимости, объект совершил посадку и исчез с радаров.

– Постой, – Николай взволнованно вскинул руку. – Совершил посадку? Такое возможно?

– Теоретически, – кивнул сержант. – Реверсивное торможение, товарищ лейтенант. Необходимо создание обратной тяги. Этот способ применятся для торможения в космосе. Так же его используют и на Земле, например в поездах. Но дело в том, что при такой скорости, это невозможно при нынешних технологиях. Или, невозможно в принципе.

– Хорошо. Допустим, он сел, – Николай с силой потер виски и прикрыл глаза. – Допустим, он смог использовать это реверсивное торможение. Он не разбился и совершил посадку. Тогда где он?

– Не могу знать, товарищ лейтенант.

Николай полностью оторвал руки от лица и уставился на сержанта. Барабаны головной боли били уже где-то совсем близко. Он чувствовал вибрацию, идущую по сосудам.

– Поясни, солдат, – потребовал он, выходя из себя.

– Не могу, товарищ лейтенант. После совершения торможения, объект полностью исчез. Мы не можем его засечь техникой, а авиация не может его обнаружить с воздуха. Он словно растворился.

– Не мне вам объяснять, товарищ сержант, что ничто не может просто так исчезнуть или раствориться в воздухе.

Николай перешел на «вы», а это не сулило ничего хорошего сержанту. И он это знал. С другой стороны, он всего лишь передает полученные им данные, за их точность и правдивость он не в ответе. А как все знают, гонцов казнить не принято, верно?

– Позвольте мне подытожить, товарищ сержант, – продолжил Николай, поднимаясь из-за стола. – Объект неизвестного происхождения пересек воздушное пространство Российской федерации, совершил невозможную, по вашим словам, посадку на территорию нашей с вами страны и исчез? Растворился в воздухе?

– Так точно, товарищ… лейтенант.

Сержант стушевался и непроизвольно вытянулся по струнке.

Николай склонил голову и сделал глубокий вдох, заполняя легкие чистым лесным воздухом, еще не полностью загаженным выхлопами старой техники. В голову ударило, повело по кругу. Лейтенант устоял, даже не покачнулся. Сделал еще глоток, и еще, прочищая голову, заставляя боль отойти немного назад, дать ему еще время. И боль подчинилась. Взвыла, затряслась, но все же отступила вглубь и затаилась. Она знала, что это ненадолго и ее время вот-вот придет.

– Так что же у нас есть, Роман? – вернулся Николай к своему обычному тону.

– Что у нас есть? – повторил сержант как загипнотизированный.

– Если мы знаем траекторию полета, в какой токе объект начал торможение и примерный тормозной путь, мы можем и узнать место предполагаемой посадки этого объекта, так ведь, Роман?

– Так точно, товарищ лейтенант.

Николай кивнул и подвинул карту ближе к сержанту.

– Покажите.

Сержант склонился и обвел маркером территорию радиусом не меньше ста километров километров.

– Нам понадобится больше людей, Рома, – выдохнул Николай, рассматривая непростой рельеф местности. – Были бы другие условия, мы бы вызвали соответствующую технику и мигом бы все расчистили, но вся эта повышенная секретность…

Сержант понимающе кивнул. На его лице проступило что-то вроде сочувствия. Было ли оно вызвано словами лейтенанта или это сочувствие было направлено к самому себе, сказать было трудно. Ясным осталось только одно: работы предстояло не мало, если не сказать большего. Поиски займут не одну неделю, и то при условии, что им выдадут больше людей.

– Распорядитесь о начале поисковой операции, Роман, – приказал Николай. – Выделите столько людей, сколько сочтете возможным. Пусть прочешут все, до чего смогут добраться. А до чего не смогут, пусть пересилят себя и все равно прочешут. Пусть заглянут в каждую расщелину, поднимут каждый камень, но надут эту хрень. Все ясно?

– Так точно, товарищ лейтенант.

Сержант вытянулся по стойке смирно и приложил ладонь к козырьку.

– Свободны, сержант.

Сержант развернулся и вышел из-под навеса, оставив лейтенанта изучать карты, склонившись над столом. Дождь тут же забарабанил по его одежде, попал на лицо, остужая его, принося облегчение. Не смотря на осенний холод и дождь, за все время разговора сержант сильно вспотел. Он практически видел, как поднимается пар от его горячего тела.

Сержант успел сделать несколько шагов, прежде чем его окликнули:

– Сержант! Задержись на минутку.

Сержант повернулся и взглянул на лейтенанта. Тот стоял у выхода из-под навеса и смотрел на него.

– Следующий раз заходи без церемоний. Не важно, что у тебя, откидывай все уставы и воинские приветствия, заходи внутрь и сразу ко мне. Лети так, словно это помещение в огне, а внутри твоя жена рожает двойню. Понял меня?

– Так точно, товарищ лейтенант.

Последний раз приложив ладонь к козырьку, сержант бегом удалился в сторону солдатских палаток. Лейтенант какое-то время еще смотрел ему вслед, наблюдая за тем, как дождь смывает его следы, не оставляя и намека на то, что пару секунд назад здесь прошел человек. Небольшие озерца, что еще час назад были простыми лужами, уже превратились в ревущие реки, что неслись мимо, вычищая все следы пребывания человека в этих местах.

Лейтенант вздохнул и перевел взгляд на чернеющий вдали горизонт. Разом три молнии ударили в одно место, осветив землю бело-голубым. Ну вот, подумал он, а говорят, что молнии дважды в одно место не бьют. Что же это получается? Законы физики больше не работают? Как и законы мироздания? Объекты совершают невозможные посадки, растворяются в воздухе, а молнии бьют в одно место по три раза? Куда же катится мир, если в нем теперь допустимо подобное?

– Если, конечно, это еще наш мир, – буркнул себе под нос лейтенант Шаманов и вернулся под навес.

Вдали дважды громыхнули грозовые раскаты, две новые вспышки осветили землю и ветер зашуршал верхушками деревьев, сливаясь со звуками дождя. Громкий стон пронесся над землей и дождь снова усилился.

12

Сентябрь 2017.

Я замолчал. Мой взгляд был устремлен вдаль. Сквозь покрытое мелкими капельками окно, сквозь капли льющего с неба холодного осеннего дождя, сквозь только начавшие желтеть кроны деревьев, сквозь серую мрачность тяжёлых туч. Мой взгляд был направлен за горизонт и дальше. Он был устремлён далеко в прошлое, и прошлое поглотило меня целиком. Я растворялся в нем.

– Профессор?

Дождь барабанил по крышам, стучал к нам в окна, ручейками стекал вниз, размывая землю, очищая ее. Очищая нас.

– Профессор?!

Я оторвал взгляд от окна. Все они смотрели на меня. Кто заинтересованно, кто взволнованно, кто скучающе. А кое-кто так и вовсе с вызовом. Наглые. Они стали наглые. Мы тоже были наглыми в свое время, но каждое новое поколение студентов становиться все более наглым, словно перенимая некую эстафету у предыдущего. И эти были наглыми без меры.

С первых дней, они решили называть меня профессор, хотя этот титул, эта должность, не имела ко мне никакого отношения. Просто им показалось это забавным. Да я был молод. Моложе большинства их преподавателей, к тому же я был лишь временно приглашенным, отчитать курс и до свидания. Но меня поражала не их наглость, а их сплоченность. Уж не знаю, кому принадлежала идея так меня называть, но подхватили ее абсолютно все.

– Профессор? – повторила типичная зубрила с первой парты, в очках, строгой одежде и с полным отсутствием хоть какого-то намека на косметику.

– Я вас услышал и с первого раза.

Мой скучающий взгляд прошелся по крошечной лекционной аудитории, ни на чем конкретном не задерживаясь надолго, и вновь обратился к окну. Меня жутко клонило в сон. Глаза закрывались сами собой. Не знаю, сказалось ли на это ранее пробуждение, или этот приятный и милый моему сердцу стук капель за окном. Хотя, лично я сам, больше склонялся к мысли, что это возвращение в лекционную аудиторию так сказывается на мне. Даже не смотря на то, что на этот раз я находился по другую сторону.

– Задумались о ком-то конкретном?

Я сместил взгляд влево. Голос принадлежал молоденькой девушке, что вместе со своей подругой сидели за первой партой третьего ряда, ближе к окну и, на мой взгляд, являлись самыми большими оторвами этой группы. Одеты крайне вызывающе, рубашки на груди расстегнуты так, чтобы были видны очертания лифчика. Короткие юбки, чулки и недвусмысленные взгляды довершали картину.

Я проигнорировал вопрос девушки с двумя светлыми хвостами по бокам, что всем своим видом напоминала мне Бритни Спирс времен ее молодости и самого начала карьеры.

– Наслаждаетесь дождем?

Мой взгляд вновь сместился. На этот раз говорил парень, что сидел за девушками. Высокий, стройный, с дорогой прической, в фиолетовом поло и узких ярко-голубых джинсах, с вечно сладковатой улыбкой на лице, он всегда заставал меня врасплох свой прозорливостью и медом, сочащимся в его голосе. А его голубые глаза и точеные черты лица вызывали у меня стойкие ассоциации с Кевином Райаном.

Заметив мой взгляд, парень мило мне улыбнулся, отставил в сторону руку и положил на нее подбородок, продолжая сверлить меня взглядом.

– Ха, смотрите-ка, а наш пидарок, кажется запал на профессора, – усмехнулся нагловатый парень, сидевший за первой партой слева от меня. Он был представителем типичного студенческого альфы. Среднего роста, но с широкими плечами и крепким телосложением, вполне сходил за какого-нибудь спортсмена. Я про себя называл его квотербеком.

– Ой, Сема, иди в жопу, – скривился Райан

– Если в твою, то ни за что.

Парень скривился еще сильнее, и стереотипно качнув головой, отогнул средний палец с аккуратно подстриженным и подточенным ногтем.

– Твоя жопа настолько плотно забита самолюбием, идиотизмом и прочим дерьмом, что я бы там при всем желании не поместился.

По аудитории прокатился раскатистый смех. Причем громче всех смеялись квотербек и Райан. Я перевел взгляд с одного на другого и обратно. Оглядел всю аудиторию, всех собравшихся и удивленно пожал плечами. Я их определенно не понимал.

– Эй, Райан, – позвал я.

– Да, Касл? – усмехнулся в ответ парнишка.

Я лишь слегка вскинул брови, но ничем не отреагировал на его слова.

– Ты гей, – сказал я прямо в лоб.

– А-а-а вы, крайне наблюдательны, профессор.

Он смеялся надо мной. Его глаза смеялись, его губы смеялись, даже положение его рук смеялось. Только вот насмешка эта была какой-то слишком добродушной.

Я кивнул и перевел взгляд на второго парня.

– Ты, квотербек, ты же местный альфач, – я не спрашивал, я вновь утверждал.

– Э-э-э? Я? Кто, я? – Он замялся, поерзал на стуле, затем развалился, как король и натянуто усмехнулся: – Ну, то есть, конечно. Да, я тут самый крутой.

Я вновь кивнул.

– И вы так спокойно общаетесь? Я хочу сказать, ты знаешь, что Райан гей, он показывает это всем своим видом, и ты так спокойно на это реагируешь?

– Ну, да.

Квотербек оглянулся.

– Я хочу сказать, сначала-то я был немного в шоке, от этого типчика в обтягивающих джинсах.

Райан вновь продемонстрировал ему свой средний палец.

– Но затем, я привык к нему. Так-то он нормальный. Ну, педик, конечно, но нормальный. Чего там. – Он вновь взглянул на Райана. – Может он и педрила, но он наш педрила. А мы тут все друг за друга горой стоим.

Общий гул одобрения прошелся по аудитории, и только Райан воскликнул:

– Отсоси, Сема!

– Только в твоих мечтах, чувак, – покачал головой квотербек.

Все вновь дружно загоготали.

– А вы что, из ненавистников, профессор?

Райан уставился на меня, продолжая подпирать голову руками. Я нисколько не смутился под его взглядом, прошли уже те годы, когда меня можно было чем-то смутить. Я поднял карандаш со своего молескина, покатал его в руках, рассматривая ровные черные грани, постучал по кожаному переплету и уставился в окно.

– Вовсе нет, – наконец ответил я. – Мне все равно кто ты: гей, лесба, транс или еще кто-то из современного зоопарка, главное, чтобы ты при этом оставался человеком.

– Выходит, вы к любому отнесетесь по-человечески?

Я перевел взгляд на Райана. Он сидел все в той же позе, и сверлили меня взглядом. Хотел на чем-то подловить?

– Если они того достойны, – я кивнул. – Да. Тогда да. Хотите, чтобы к вам относились по-человечески, так видите себя по-человечески.

– Мудрые слова, профессор.

– А это не мои слова.

– Вот как? – Райан удивленно изогнул бровь. – А чьи же?

– Антона Городецкого.

В аудитории повисла легкая пауза. Я осмотрел их пустые, непонимающие лица и вздохнул:

– Изучаете литературу и не знаете кто это такой?

Ответом мне были тишина. И только медалистка, со второй парты левого рядя, принялась лихорадочно листать свои конспекты.

– Ну, я вас в этом не виню, видел список вашей литературы.

Я вновь несколько раз постучал карандашом по молескину, где у меня было приколото степлером несколько распечаток с названиями книг и их авторами.

– С другой стороны, я даже не помню, сказал ли он это на страницах книги или произнес с широких экранов.

Я вновь задумался, постукивая карандашом по коже записной книжки, теряя при этом связь с реальностью. Кажется, я уходил в другой мир. Как там было? «Ночной дозор, всем выйти из сумрака!».

– Ну, может, хватит уже о всякой фигне, – прогнусавила Бритни. – Пора вернуться к действительно важным темам.

Сказав это, она дождалась, когда я взгляну на нее, и поменяла положение ног, перекинув одну через другую. Сделано это было сколь мастерски, что трусики мелькнули лишь на секунду. Как двадцать пятый кадр. Ни их формы, ни цвета – ничего, товарищ судья, у обвинения больше не осталось улик, нам нечего предъявить.

Если вы осуждаете меня, то бросьте это дело. Вы не видели, как сейчас выглядят и как себя ведут современные девушки-студентки.

– Да, давайте вернемся к вашему рассказу, – квотербек перегнулся через свой стол, навалившись на него всем телом, от чего тот протестующе заскрипел. – Вы рассказывали о времени, когда были детьми.

Я слушал его в пол уха, медленно моргая, и погружаясь все глубже в сонливое состояние сродни трансу. Его голос отдалился от меня, приглушился, на него лег далекий шипящий фон. Капли стучали снаружи все чаще, видимо дождь вновь усиливался. Их непрекращающаяся дробь эхом отзывалась у меня в голове, закручивалась воронкой, утягивая за собой мое сознание. Перед глазами все плыло, и в затылок тихо стучалась фаза быстрого сна.

– Спит, – раздался хорошо слышимый голос.

Он не был перекрыт никаким фоном и звучал вполне себе реально и даже близко. На расстоянии нескольких метров.

– Точно спит.

Второй голос был еще ближе. И звучал знакомо.

– Нет, он не может, занятия в самом разгаре.

– Да я тебе говорю спит. Сама взгляни.

– Я не сплю, – лениво отозвался я, открывая глаза. – С вами поспишь. Вы и мертвого разбудите.

– Доброе утро, профессор, – сверкнула глазками Бритни.

– Я же говорю, я не спал. Просто прикрыл глаза. Мне так проще сосредоточится.

Я всем своим видом показывал, что сна у меня ни в одном глазу, хотя прекрасно понимал, что стоит только дать векам сомкнуться вновь, я тут же усну. Провалюсь в сон так глубоко, что парой брошенных в аудитории слов меня уже будет не разбудить.

– У вас что, похмелье?

Я повернулся к Райану. Он сидел, все так же склонив голову и отставив в сторону руку, всем своим видом сообщая миру о своих сексуальных предпочтениях. Глаза иронично смотрели на меня, губы кривились в легкой усмешке. Такой же ироничной, но еще и сочувствующей.

– Нет, Элтон Джон, у меня нет похмелья, – ответил я.

– О, профессор, – брови Райана поползли вверх. – Так вы определитесь, я Кевин Райан или все же Элтон Джон.

– Я буду называть тебя так, как посчитаю нужным, – проворчал я.

– Вот как? Этим вы просто хотите мне сказать, что не помните моего имени?

Я пробежал взглядом по молескину, но тут же осознал, что не делал записей по поводу студентов, и понятия не имею, как кого зовут на самом деле. У меня был журнал их группы, но я его открывал лишь один раз в первый день занятий, чтобы узнать, что это за здоровенный кусок макулатуры лежит у меня на столе. С тех пор он все время находился или у старосты, или в деканате. Мой к нему интерес пропал.

– Но я вовсе не против, профессор, – продолжал Райан. – Для вас я могу быть кем угодно.

Пока он это говорил, его глаза прикрылись на несколько секунд, а голова описала пол-оборота вправо. Я вздохнул и, бросив карандаш на стол, потер виски.

– Так Леша прав? У вас похмелье?

Точно, вот как его зовут, это паренька-гея – Леша. Я мог бы это запомнить, но уже через секунду забуду. Всю абсолютно не важную информацию я забываю моментально. Мозг сам решает, что для меня важно в данный конкретный момент, а что нет, и фильтрует получаемую мной информацию. Понятие не имею, как это работает, но живу с этим всю свою жизнь и уже привык.

Я взгляну сначала на Бритни, а затем на Райана и покачал головой:

– Повторяю еще раз: я не сплю, и у меня нет похмелья, я бы никогда не пришел на занятия с бодуна. Просто мне…

Я замолчал, не зная, что сказать дальше, но мне и не пришлось. За меня все сказал Райан:

– Пофиг?

О, а это было чертовски верное замечание. Я смотрел на него, а он смотрел на меня, без своей самодовольной и ехидной улыбки, и он все прекрасно понимал. Прятаться смысла не было.

– Можно сказать и так, – ответил я.

Тишины это заявление не вызвало. Не вызвало сверх меры, потому как в аудитории и так было довольно тихо и только капли дождя стучали снаружи. Кажется, всем было пофиг.

– Что, не шокирует? – спросил я, вновь подхватывая свой карандаш.

– Неа, – пожал плечами квотербек, его сосед лишь развел руками и разлегся на столе.

– Вы не первый преподаватель, которому пофиг.

– Тем более из тех, кто тут временно.

Я перевел взгляд с Бритни на ее соседку, но, кажется, говорили они вполне искренне. Постучав карандашом по молескину, я несколько раз кивнул:

– Справедливое замечание, хотя и довольно грустное.

– Ваша вера в систему Российского образования пошатнулась, профессор? – весело просил Райан.

– Наоборот, – ответил я, выдвигая верхнюю полочку стола. – Укрепилась.

По аудитории пронеслись легкие смешки. Было похоже на то, что не все поняли, что именно я сказал. А из тех, кто понял, не все смогли определить полярность моего заявления. Так и происходит в нашем мире: кто-то что-то говорит, слышат все, понимают лишь некоторые, а осознают сказанное единицы.

– Где у вас тут курят? – спросил я, достав пачку Мальборо и осмотрев аудиторию.

– У нас тут не курят, – тут же отозвалась девушка, сидевшая за столом напротив моего.

– Это же университет, – подхватила ее подруга, похожая на мышку. Столь же серая и неприметная.

Под моим взглядом она мгновенно стушевалась и опустила голову, точно ее что-то заинтересовало в пустой тетради. Зато, оживился сосед квотербека. Он поднялся всем телом и с улыбкой посмотрел на меня.

– Можно в туалете, там даже преподаватели курят, – заявил он. – Не все, но некоторых я там часто вижу.

Я кивнул. Да, и в мое время я не раз сталкивался с преподавателями, что курили в туалетах. Я сам не раз к ним присоединялся и таким образом заводил весьма интересные и полезные для студентов связи и знакомства. Воистину место для курения кладезь информации, оно многие десятилетия объединяет людей. Но если бы меня заметили шляющимся по коридорам посреди занятий, то вряд ли бы погладили по голове. Я перевел взгляд на ближайшее ко мне окно.

– Окна открываются? – спросил я.

– Да, мы иногда проветриваем помещение, особенно когда жарко, – затараторила зубрилка с первой парты, староста группы, но вовремя сообразив, что к чему, тут же замолкла.

Я взял сигареты и направился к окну. Сейчас все окна были заменены на пластиковые. Это упрощало мою задачу. Открыв окно, я впустил в аудиторию прохладный уличный воздух с неповторимым запахом дождя и, втянув его полной грудью, я уселся на подоконник.

Не прошло и нескольких секунд, как и второе окно было открыто и с другого конца подоконника уселась Бритни, закинув ногу на ногу. Тут уже все пришли в движение. Кто-то просто нервно заерзал на месте, а кто-то, вроде квотербека и его друга, направились к нам. Последним подошел Райан, доставая из кармана пачку длинных сигарет.

– Эй, зубрила, эй, – позвал я и на мой голос среагировали сразу три девушки и один парень.

Я прикрыл глаза и несколько раз щелкнул пальцами, вспоминая имя. Я его знал, оно вызывало у меня ассоциацию со своей студенческой жизнью.

– Вика, – вспомнил я, и девушка сжалась, осела за партой, словно разом стала ниже. – Пулей к двери и встань на стреме. Предупредишь, если услышишь шаги.

– Вот это по-нашему, профессор! – воскликнул довольный друг квотербека, невысокий коренастый парень в одежде неопределенного мешковатого кроя коричневого цвета. Его звали Артур. Это имя сложно забыть, он часто на занятиях предлагал Бритни и ее подруге попробовать вытащить его «экскалибур».

Он высоко вскинул свою ладонь, предлагая мне ударить по ней, но я только смерил его строгим взглядом. Он смутился и опустил руку.

– Я не буду стоять на стреме! – возмутилась Вика, выделяя каждое слово и делая между ними паузы для пущего эффекта.

– Тебе нужен мой предмет? – спокойно спросил я.

Я преподавал Мировую литературу для первых курсов, предмет не профильный и вряд ли вообще кому-то нужный. К тому же меня просто «попросили» прочитать один курс, после моего первого посещения занятий как приглашенного писателя. Я рассказал свою историю, поделился опытом и студентам понравилось. Меня попросили остаться. Хотя, я-то знаю, что именно понравилось этим студентам.

– Нет, – ответила Вика, горделиво подняв голову.

Я беспристрастно кивнул. Ожидал подобного.

– Я поставлю тебе пять автоматом и можешь приходить только на лекции.

– Я и так получу пять автоматом, мне не нужны ваши поблажки, – она театрально скривилась. – Или ваши взятки.

Ох, эта самоуверенность отличников в своих собственных силах, как же часто она их подводит. И ведь, сколько уже таких полегло на поле, ведомых собственным эго и непоколебимой верой в свою уникальность. И сосчитать трудно. В истории не остается и следов, имена стираются из памяти моментально. Но вы ведь умные, остановитесь, подумайте.

– Я не поставлю тебе пять, – ответил я. – Ты разве не знаешь, что я принимаю аттестацию? Зачет в этом семестре, экзамен в следующем. Я поставлю тебе четыре. Из вредности.

– Но… как? – Вика побледнела и покрылась красными пятнами. – Я же на красный диплом собираюсь… я…

– Да, – кивнул я, – знаю. А вот ему я поставлю пять.

Я указал на Артура, и Вика только и смогла, что хлопать ртом от удивления и негодования, словно ярко-розовая рыбка в аквариуме. А парень в свою очередь расплылся в улыбке как довольный бульдожка и вновь потянул руку вверх. Квотербек вовремя ее перехватил.

– Вы… вы этого не сделаете.

Ну конечно, не сделаю, но она-то этого не знает.

Я молчал, указывая рукой на дверь, и девушка сдалась. Встала и понуро побрела к двери. Я всегда мог попросить кого-то другого. Любой бы за подобное согласился делать это каждое занятие и еще спасибо бы сказал, что нет нужды меня слушать. Но мне просто хотелось немного встряхнуть ее. Показать, что мир не так прост как она там себе напридумывала. Его не населяют лесные феи и добрые волшебницы. Его населяют такие люди как я.

– Спасибо, – кивнул я, когда Вика заняла свою позицию.

Она ничего мне не ответила. Даже не взглянула. Только уши краснели из-под ниспадающих темных волос.

Я достал сигарету и прикурил. Моему примеру последовали квотербек с Артуром, Райан и еще три или четыре студента. Бтрини же, перехватила мою руку и вытащила одну из моих Мальборо длинненьким пальчиком с французским маникюром и тут же сжала ее блестящими губами.

Я ничего не сказал. Она не первая подобная, что я встречаю в своей жизни. И уверен, что не последняя. Такие девушки попадаются мне уж слишком часто, настолько часто, что начинает казаться, что мир наполнен лишь ими. Наполнен как содержимым, не более того.

Глубоко затянувшись, я прислонился головой к открытому окну и выглянул наружу. Небо уже не просто серело над городом, его покрывали черные пятна грозовых туч. Обычный осенний дождь, превратился в сильный ливень, струи которого барабанили по все еще зеленым деревьям, грозя склонить их земле, отбить ветви. Вода собиралась под зданием корпуса в большие непроходимые лужи, настолько прозрачные, что можно было рассмотреть каждый камешек, каждый опавший листочек на дне, даже с высоты четвертого этажа. Свежеть осеннего утра вскружила мне голову и развеяла остатки сна.

Мы курили в молчании. Кто-то, как например квотербек и его друг, старались делать это максимально брутально: глубоко затягивались, выдыхали носом, корчили серьезные лица, сигареты сжаты всей пятерней, свободная рука на поясе. Райан делал это в своей манере: обхватив себя рукой в районе груди и отставив второю. Сигарету сжимал двумя пальцами. Бритни зеркально повторяла все за мной: так же прислонила голову к стеклу за спиной, так же расслабила все тело, так же держала руку с сигаретой по ту сторону оконной рамы.

– Думаете о ком-то конкретном, профессор? – вновь спросила она.

Бритни сидела, закинув ногу на ногу и слегка покачивая свисающей ножкой, что иногда, как будто случайно, касалась моей ноги. Я не подавал вида, что меня это как-то волнует, что я вообще замечаю это. Я не знаю как правильно себя вести в подобной ситуации, я ведь в ней впервые.

Нет, девушки намного младше меня и раньше проявляли ко мне не здоровый интерес, но это всегда было за дверями студенческих аудиторий. Потому я и не знаю, как правильно реагировать в данной ситуации, чтобы не навредить самому себе. Ведь это самое главное. О себе я всегда думаю в первую очередь.

– Да не о ком он не думает, Юля, – ответил за меня Райан. – Взгляни ты на него, он же ходит как попало и куда попало, делает, что хочет, спит, где и с кем хочет. Типичный одиночка до мозга костей. Потому-то он тебе и нравится. Чувствуется в нем притягательная загадка.

– Одиночка, да? – Бритни окинула меня сомнительным взглядом и затянулась.

– Конечно, – Райан сделал шаг ближе к нам. – Джинсы потерты, ботинки зашнурованы кое-как, рубашка, не то чтобы помята, но, – он сморщился и помял руками воздух. – Ну, вы понимаете. Не брился сколько? Месяц? Да ни одна женщина его бы таким не выпустила из дома.

– Алле! – воскликнул я. – Я здесь, сижу прямо перед вами. И я ваш преподаватель.

– Мы знаем, профессор, – хором ответила вся группа, и они дружно рассмеялись.

Это тоже была их своеобразная фишка: каждый раз, когда я напоминаю им, что я их преподаватель, они хором кричат «мы знаем, профессор». Меня это бесит. Бесит вот уже целый месяц.

– Да еще и то, как он наслаждается дождем, – не унимался Райан. – Все к одному. – Он взглянул на меня в упор. – Как вы там писали, профессор? «Дождь – романтика одиночек»?

Попал в самый центр. Выбил чертов «бычий глаз». Но мне было приятно. Приятно не то, что он так хорошо меня читает, это ни у кого не может вызвать приятных чувств, а то, что кто-то читает мои книги. Лучше этого нет ничего в этом гнилом мире. Уж поверьте мне.

– Ну, вы скоро там? – испугано спросила Вика.

Она нервно пританцовывала у двери, и все время взволнованно оглядывалась на нас. Стоять на стреме для нее явно было впервые.

– Кто-то идет по коридору, – шепнула она.

Все мы быстро выдохнули и застыли с сигаретами в руках, готовые от них избавиться в любой момент. Шаги раздались ближе. Кто-то шел по коридору в сторону аудитории. Вика тихо пискнула и кинулась к своему месту. Я чертыхнулся про себя. Надо найти кого-то другого следующий раз.

Кто-то громко топнул совсем рядом. Звук был тяжелым, как если бы человек весил намного больше сотни. Заскрипели половицы. Мы напряглись, приготовились бросать сигареты. Бритни снова случайно задела меня ногой, но на этот раз поднялась ей выше. Я бросил на нее взгляд, и она с улыбкой прижала палец к губам.

Я ждал, когда в дверь постучат или она со скрипом откроется, но этого не произошло. Я услышал, как шаги начали удаляться, а затем застучали по лестнице. Уж не знаю, кому там вздумалось ходить в такое время, но шел он явно не по наши души. Мы расслабились.

Сделав последнюю затяжку, я выбросил окурок в окно.

– Ай, как не хорошо, профессор, – сказала Бритни и сделала то же самое.

Так же поступили и все остальные курильщики, довольно скалясь.

– Ну вот, – я тяжело вздохнул. – Мы только что оставили кучу улик на месте преступления.

– Как и само место преступления, – подхватил Райан и отправил свой окурок вслед за нашими.

– Так, – я взмахнул руками. – Давайте вернемся на свои места и продолжим с того, на чем остановились.

Все быстро расселись и с интересом уставились на меня. Пожалуй, такого количества заинтересованных взглядов получало не так много преподавателей университетов, потому, думаю, я мог этим гордиться. Хотя, если быть уж до конца откровенным, не так много преподавателей университетов рассказывали захватывающие истории из своей жизни, обличенные в мистический роман на страницах еще не вышедшей книги.

Я отодвинул стул и сел за свой старенький обшарпанный стол, который не меняли еще с советских времен.

– Итак, военные? – не выдержал паузы Райан.

Квотербек заерзал на своем месте, а Бритни толкнула локтем подругу и они вместе придвинулись ближе. Я видел интерес и в глазах других студентов – а в общей сложности группа состояла из двадцати одного человека, – но больше всего моим рассказом интересовались семь человек. Я называл их Великолепная семерка, и в нее входили: Семен «квотербек» и его друг Артур, староста Лена с подругой-мышкой Таней, Юля «Бритни» с подругой Светой и, конечно же, единственный и неповторимый Алексей «Райан», он же Элтон Джон. Думаю, именно эти семеро всерьез задумывались над карьерой писателей и потому слушали так внимательно все, что я говорил. С другой стороны, их мог попросту заинтересовать сам рассказ и с их будущим он не имел ничего общего.

– Да, военные, – я кивнул, подхватывая рукой карандаш. – Они уже копошились там вовсю, в то время как мы только начали что-то осознавать.

– «Там» – это где? – нетерпеливо заерзал Артур.

– Всему свое время, – я окинул его суровым взглядом и продолжил: – Конечно, на тот момент о вмешательстве военных мы ничего не знали, и знать не могли. Ведь мы и не подозревали, что что-то происходит. Как вы помните, я откинул идею о том, что рисунок и рассказ Ули имеют хоть какое-то отношение к действительности.

– Опрометчиво? – спросила Бритни.

Я кивнул:

– Как и практически все, что я совершал в жизни. Но ошибки это не плохо, ошибки формируют нас как личность, помогают нам расти. Во фразе, что «только дураки учатся на своих ошибках», не вся правда. Невозможно добиться чего-то, не ступив пару раз не туда, не набив тройку-другую шишек. К этому нужно относиться с терпением, с пониманием, и тогда ошибки сформируют опыт, а опыт сделает вас мудрее.

Староста Лена принялась что-то лихорадочно записывать в тетрадь и через секунду Таня последовала ее примеру. Я тихо кашлянул в кулак, чтобы не показывать свою улыбку.

– Но вся эта история с военными сейчас не имеет никакого смысла, так как на тот момент мы были еще слишком далеки от них, как географически, так и психологически, – продолжал я. – Осень пролетела для нас незаметно, как и лето, как и каждый последующий сезон, что начинали мелькать перед нами как кадры кинофильма, все ускоряя свой бег. Впервые, мы стали замечать, как жизнь в буквальном смысле проносится перед глазами.

Я откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, вновь устремив взгляд за видимую в окно часть горизонта.

– Осенью еще троих поместили в больницу со схожими симптомами. Но узнали мы об этом только зимой, так как новостями не интересовались, не восприняв происшествие как что-то важное.

Я оглядел аудиторию и, убедившись, что все меня внимательно слушают, продолжил:

– Зима для нас так же прошла под знаком неведения, и ее можно было бы легко выкинуть из повествования, но под Новый год произошло кое-что важное, – я перевел дыхание и отбил барабанную дробь о кожу молескина. – История как таковая не имеет критической важности для общего сюжета, однако она имеет первостепенную важность для всей картины в целом.

– Вы имеете в виду, что она важна для понимания чего-то важного, что свяжет сюжеты первой и второй книги вместе? – поинтересовалась Бритни.

– Отчасти, – я задумчиво погрыз кончик карандаша. – Не могу сказать, что это будет там написано прямым текстом, но определенные намеки будут. Внимательные люди смогут хоть примерно что-то понять.

– Опять ваши игры, профессор? – усмехнулся Райан.

– Нет, сэр МакКеллен, – огрызнулся я. – Просто я планирую написать еще одну книгу.

Глава вторая: Пиковая дама.

1

31 декабря 2001.

Взяв пакет двумя руками, я выключил свет в прихожей и вернулся в комнату. Не смотря на позднее время суток, квартира полнилась голосами и отзвуками музыки. Весь город сегодня не спал с замиранием сердца ожидая этого волшебно таинства, известного нам с детства как смена старого года на новый. За окном раздавались легкие хлопки петард, а стекла отсвечивали разноцветными огнями пульсирующих гирлянд. Воздух в эту ночь был наполнен волшебством.

Я опустил свою ношу у подлокотника кресла и сам опустился в него, разглядывая, как веселятся пацаны, и как Наташка хлопочет вокруг стола. Было забавно видеть эту четкую границу между людьми: пацаны ведут себя как пацаны и ничего не делают, а Наташка, как хорошая хозяйка, суетливо бегает вокруг и проверяет, чтобы все было на своих местах. Я никогда не принимал такое положение дел, это было дико похоже на закон джунглей, а, как и все подростки, я был крайне высокого о себе мнения, и потому считал, что я сам выше всего этого.

– Тебе помочь? – спросил я, отрывая задницу от кресла.

– Нет, – качнула головой Наташка, от чего ее короткие светлые волосы описали малую дугу и элегантно обрушились вниз, чуть не достав до ключиц. – Я уже все сделала, просто…

– Не можешь найти себе места и все время думаешь, что что-то забыла?

Наташка кивнула.

– Сядь, малыш, отдохни. Все и так прекрасно, и стол прекрасен. Верно, пацаны?

Все тут же принялись убеждать девушку, что она сделала много больше, чем должна была, и что пришло ее время отдохнуть. Наташка улыбнулась и аккуратно присела на самый краешек стула, от чего ее фартук пополз вверх, утягивая за собой платье и оголяя затянутые чулками ноги. Серега бросил на меня хитрый быстрый взгляд и заметно скатился вниз, чтобы его глаза оказались на одной линии с ногами нашей подруги.

Наташка этого не заметила. Или сделал вид, что не заметила. Иногда, мне начинало казаться, что она знает и понимает куда как больше нас и от того мне становилось грустно. Эта грусть не была связана с пресловутой мужской гордостью и неотъемлемым желанием всегда и во всем быть первым, скорее она была связана с тем, что девушка уже докопалась до сути и вот-вот придет и наше время понимать. А судя по ее взгляду, знание это было не самым приятным.

– Чуть больше полутора часов до Нового Года, а мы ни в одном глазу, – заметил Саня, разглядывая стол.

– Еще успеется, – ответил я, решая, что еще не пришло время для принесенного мной пакета.

Этот Новый Год мы решили справить вместе. Впятером. Родители были не против, так как мы и без этого все свободное время проводили вместе, и легко согласились отпустить нас. Это был первый Новый Год, который мы отмечали вдали от своих семей.

Хотя, сказать по правде, не так уж и далеко нас забросило. Собраться мы решили в квартире Наташкиного отца, который, как вам известно, был военным и потому непосредственно в квартире появлялся редко. Как собственно и в городе в целом.

Квартира эта располагалась в длинном извилистом доме в Стахановском микрорайоне, который жители нижнего города именовали не иначе как «пятиэтажки». Микрорайон раскинулся вдоль и чуть южнее центральной улицы Ленина, которая как раз в этом месте делала головокружительный поворот на север на девяносто градусов и дальше шла все время прямо, пока миновав известный Бородинский экскаватор, не пересекала административную границу города.

Сам же микрорайон был ухоженным и выглядел весьма презентабельно со стороны. И ничего удивительного, дома были новые, построенные уже после моего рождения. Однако если взглянуть на картину сверху, например, пролетая над городом на вертолете – что мне довелось пережить в раннем детстве, и этим я гордился необычайно, – то можно было увидеть, что неровные линии четырех длиннющих домов напоминают гигантских змей, что стягиваются клубком, зажимая в кольцо одинокого барашка. Не самая приятная картина.

Барашком было здание городского детского сада. Забор, ограничивающий его территорию, создавал шаткую иллюзию защищенности от наползающих на него хладнокровных бестий, что не менее хладнокровно пытаются его задушить, поглотить, сделать частью себя.

Сама квартира потрясала размерами. Когда я впервые переступил порог пятью часами ранее, то чуть не упал в обморок от возникшего головокружения. Всю свою жизнь я рос в маленьких квартирках, общей площадью не более тридцати квадратных метров, на которых подчас ютились до четырех человек. Привыкший к тесноте и уюту, я внутренне похолодел, оказавшись в коридоре размером с половину моей квартирки. Точно Наташка не знала, но в воспоминаниях крутилась цифра в сто с лишним квадратов, которые приходились на длиннющий и широченный коридор, поделивший квартиру на две половины, кухню и пять комнат по разные стороны от него.

За время, которое у меня ушло на изучение квартиры, я ощутимо подустал. И усталость это была скорее не физическая, а эмоциональная. До этого момента я и не представлял, что люди так могут жить. Разве что Маккалистеры в моем самом любимом новогоднем фильме, но это ведь всего лишь кино.

Самую малость я похандрил, сидя на диване в самой большой комнате с лоджией, что мы и решили использовать как основную, и впившись взглядом в невероятных размеров телевизор с аудиосистемой в половину стены. А потом, я вспомнил свой дом, свою комнату и то невероятное ощущение уюта, которое так старательно создавала моя мама для нас двоих, что зеленую склизкую зависть, словно смыло и поселившееся внутри тепло открыло мне глаза. На деле квартира была хоть и большая, но по большому счету пустая, одинокая. В ней не было уюта, не ощущалось тепла. Она была лишь оболочкой, временным пристанищем для глубоко одинокого человека.

От этих мыслей мне стало совсем грустно и я наспех обнял проходящую мимо Наташку, стараясь передать ей частицу того тепла, что возродили во мне приятные воспоминания.

– Что такое, Андрюша? – спросила она, рассеянно улыбаясь, когда я ее отпустил.

– Позвони как-нибудь папе, – посоветовал я.

– Папе? – брови девушки поползли вверх. Она откинула волосы со лба и приложила ладонь к моему лицу, несколько раз прикоснувшись к нему в разных местах, и затем опустила ее на лоб, проверяя у меня температуру. Вероятно, она думала, что я простудился и у меня начался легкий бред.

– Позвони, – настаивал я, снимая ее руку.

– Ну, хорошо, – согласилась девушка, все еще рассеяно меня оглядывая. – Я как-нибудь позвоню. А с чего ты…

– Позвони сегодня. Новый Год – семейный праздник.

Наташка еще раз рассеяно кивнула и в этот момент в комнату вошли остальные.

– Опа, – воскликнул Саня, заметив, как я сжимаю Наташкину руку в своей руке. – Так вот, что у вас вытекло из подарка на день рождения?!

Стас смущенно кашлянул несколько раз и потупил взгляд, застыв на полпути в комнату. Он нерешительно топотался на пороге, соображая как же лучше поступить в этой ситуации.

Серега же нисколько не смутился, наоборот, смерил меня уничтожающим взглядом сверху-вниз и прошел между нами, разбивая наше «рукопожатие».

Наташка отвела взгляд и быстрым движением убрала волосы за ухо.

– Ничего не вытекло, не неси ерунды. – Я раздраженно нахмурился. – Ничего между нами нет, мы просто друзья, такие же, как и вы. – Я сделал двойной акцент в своей речи, на два самых важных замечания, которые касались всех нас.

Серега надменно хмыкнул у меня за спиной.

– Да, – кивнула Наташка. – А подарок – это просто подарок.

При этом ее лицо на секунду стало пунцовым, и девушка поспешила отвернуться, пока этого никто не заметил. Заметили все.

А мой подарок на день рождения и в самом деле был необычным. В силу моего душевного состояния последнего года и того факта, что под праздник я слег с температурой, ребята решили, что было бы неплохо поухаживать за мной недельку, чем и занялась Наташка.

Каждый день после школы она приходила ко мне и ухаживала за мной: кормила, поила лекарством и убиралась в комнате. При этом каждый раз в новом наряде, что уже давно сидело у меня в голове. Она представала предо мной и в комбинезоне Гаички и в матроске Сейлор Юпитер, с безбожно короткой юбкой, и в традиционных японских одеждах мико. При этом каждый наряд она шила сама, иногда засиживаясь до поздней ночи. Я видел, как она старательно прятала от меня исколотые иголкой руки, и каждый раз пропитывался нежностью к девушке, способной на такие жертвы.

Как-то раз, в красивой черно-розовой юкате, Наташка склонилась передо мной и протянула чашку чая.

– Dōzo, – произнесла она, рассматривая пол под ногами.

Я тогда растерялся. Да что там говорить, я был просто в шоке.

– Dōmo, – ответил я хриплым голосом, принимая чашку.

Наташка, явно довольная моей реакцией, подалась назад и опрокинула чайник. Не выходя из образа, она прильнула к полу, и водопад черных волос парика хлынул вниз, растекаясь по полу извилистыми речушками.

– Gomen'nasai, goshujin-sama! – воскликнула Наташка и продолжила нашептывать слова прощения, не поднимая головы.

Это было, пожалуй, самым сексуальным, что мне доводилось видеть до и после этого. Растроганный, пораженный и чего уж там скрывать, немного возбужденный я поднял девушку, и мы с ней смущенно решили никому об этом не рассказывать.

Вырвавшись из воспоминаний, я заметил, что Наташка внимательно на меня смотрит. Ее губы были искривлены в легкой улыбке. Она точно знала, о чем я думал, и потому поерзала на стуле, пониже спуская подол облегающего черного платья дополнительно прикрывая ноги фартуком.

Чертова девка!

– Чуть меньше полутора часов до Нового Года, – оповестил всех Саня, надрывным страдальческим голосом.

– Вы сами решили, не открывать шампанское до двенадцати, – ответил я.

– Так это только потому, что у нас всего пара бутылок. На ночь не хватит. – Серега в сердцах ударил кулаком по подлокотнику дивана. – Чертова бедность!

Я мысленно рассмеялся, стараясь придать себе как можно более беззаботный вид, чтобы ни тени улыбки не скользнуло по лицу. Я не хотел раньше времени выдавать пацанам то, что сейчас известно только мне. То, что сейчас хранится в черном пакете, практически у самых моих ног.

Когда мы отдали наши последние деньги, все, что мне удалось заработать, стремительно сократилось до пары тысяч, а за оставшийся год и вовсе обнулилось. Мы превратились в обычных, ничем не примечательных подростков, у которых вечно пустые карманы. Собрать стол на Новый Год нам помогли наши семьи, но о том, чтобы снабдить нас алкоголем не шло и речи. Приходилось выкручиваться, как могли. Вот мы и выкрутились на три бутылки шампанского. Новый Год все-таки.

– Надо вам как-то отвлечься. Может, во что-нибудь поиграем? – предложила Наташка.

– Игры для девчонок, – буркнул Серега и, бросив быстрый взгляд на девушку, добавил: – И для малышни.

– Ну, давайте друг другу расскажем какие-нибудь истории?

На этот раз Серега не удостоил Наташку ответом. Стас молча потупил взгляд. И только Саня развел руками:

– Да мы все уже друг другу рассказали. Все друг о друге знаем. Нечего и рассказывать.

Наташка смущенно потерла щеку и обернулась ко мне.

– Ну а ты? – спросила она. – Ты же много читаешь?! Вот расскажи нам, что ты сейчас читаешь? Расскажи какую-нибудь страшную историю.

Я в упор смотрел на Наташку, которая продолжала нервно разглаживать складочки на безупречно гладком платье, и думал, что эта девушка определенно что-то знает. Либо ее мозг подключен к вселенской базе данных, либо это пресловутая женская интуиция, от которой никуда не денешься. От нее не спрятаться. От нее нет спасения.

Я задумчиво достал из кармана запечатанную колоду карт и положил ее прямиком в центр стола.

– У меня есть идея получше, – медленно произнес я, выстраивая в голове четкую последовательность действий. – Я вам расскажу одну историю, и мы сыграем в одну игру.

Я помолчал минутку, обдумывая только что сказанное и поправился:

– Скорее даже не в игру, мы совершим некий ритуал.

– Ритуал? – Наташка пристально посмотрела на колоду карт и отчего-то вздрогнула всем телом.

– Я у вас кое-что попрошу перед тем, как начать.

Саня и Стас придвинулись ближе к столу, готовые внимать каждому моему слову, Серега же напротив, забрался на спинку и свесил ноги вниз.

– Раз ты выше всех, открой окно, – обратился я к Сереге и он поспешил выполнить мою просьбу. – Саня, найди сигареты. Стас, возьми мою зажигалку, она на подоконнике. Наташка, принеси мне зеркальце, свою косметичку и свечу.

Наташка, только что оторвавшая пятую точку от стула, застыла, так до конца и не поднявшись. Даже пацаны бросили свои дела и удивленно уставились на меня.

– Я все объясню, – ответил я на их мысленный вопрос и придвинул массивное кресло ближе к столу.

Саня положил передо мной пачку «Мальборо» и сел на место. Стас как-то неуверенно поставил рядом серебристую «зиппо» с рельефным изображением обнаженной женщины на кровати, и вопросительно на меня взглянул. Я только мотнул головой, давая понять, что все объясню, но позже. Серега же уже сидел возле приоткрытого окна и внимательно смотрел на меня.

Наташка вернулась минут через пять, откидывая волосы со лба. Было видно, что она запыхалась. Вероятно, долго искала зеркальце, так как квартира все-таки ее отца и такие вещи как маленькие зеркала его волновали в последнюю очередь.

Она положила передо мной круглое зеркальце, которое ее отец, вероятно, использовал, чтобы бриться, высокую парафиновую свечу и внушительных размеров косметичку, с которой я мог бы смело ходить в школу, сложив в нее все свои учебники.

Когда все вещи были разложены, а люди расселись по местам, я достал себе сигарету и пацаны последовали моему примеру. Наташка только сморщила носик, но промолчала. Она сама нам разрешила курить в квартире, так как пришла к выводу, что на балконе слишком холодно, ведь за окном минус тридцать пять.

Глубоко затянувшись и ощутив горьковато-сладкий вкус сигаретного дыма, я принялся распаковывать новую колоду карт, сжимая сигарету двумя пальцами. Все завороженно смотрели на меня, даже Наташка, которая не особо жаловала табачный дым, придвинулась ближе.

– Когда я был совсем маленьким, – медленно начал я, щурясь от едкого дыма. – Лет десять, не больше, мама взяла меня отпраздновать Новый Год в кругу друзей. Прямо как мы сейчас. – Я оглядел напряженные лица друзей и продолжил: – Там было много детей моего возраста и старше. Родители решили нас оставить одних на пару часиков, чтобы квартира была в полном нашем распоряжении, а сами вышли к соседям чтобы, вероятно, выпить, не особо попадаясь нам на глаза. И тогда одному из старших пришла в голову идея.

Я развернул колоду, отложил пленку в сторону и высыпал карты на стол. Перебирая их руками, я внимательно следил за реакцией друзей.

– Какую идею? – первым не выдержал Саня.

– Вызвать Пиковую Даму, – ответил я.

Я поднял нужную карту и повернул ее. Королева черной масти надменно взирала на всех сверху вниз. Никто не проронил ни слова.

Изъяв из косметички помаду черного цвета, я придвинул к себе зеркальце.

– В тот раз, мы все делали так же.

Помадой я начертил на зеркале лестницу из тринадцати ступеней, с дверью на самом верху.

– Нарисовали лестницу, зажгли свечу, и представили пиковую даму, встав в круг, – продолжал я, зажигая свечу. – Долго ничего не происходило. Мы даже забыли об этом, решив, что все это чушь и ритуал не работает. Пока спустя какое-то время, кто-то из нас не обнаружил, что дверь на зеркальце открыта.

– Открыта? – повторил Стас зачарованно.

Серега неуверенно хмыкнул со своего насеста, но, все же поежившись, спустился вниз к остальным.

– А несколькими ступенями ниже стоял черт.

Я замолчал, и комната погрузилась в тишину, нарушаемую шуршанием Наташкиных рук о подол платья.

– Что случилось потом? – спросила девушка.

– Мы нашли потухшую свечу и сильно перепугались. Принялись выпытывать друг у друга, кто это сделал. Но никто не признавался. Все отрицали, что вообще дотрагивались до зеркальца. Мы были детьми, и нас охватила паника. И я начал видеть этот образ.

– Образ? – казалось, это был общий вздох, хотя точно я сказать не могу, так сильно меня захватили воспоминания.

– В квартире было нереально тихо, словно все звуки как отрезало. Мы не слышали пьяные возгласы соседей, и звуки улицы куда-то исчезли. И я начал видеть ее – старуху, что я представлял себе, когда мы вызывали Даму. Она смотрела на меня из каждого зеркала в квартире.

Я прервался на секунду и чуть дрожащей рукой стряхнул пепел с кончика сигареты.

– Мы знали, что если ничего не сделаем, она выйдет из зеркала и задушит нас всех.

Ребята переглянулись.

– Это что, было на самом деле? – недоверчиво спросил Серега.

– Да, – ответил я. – Но было ли все реальным, этого я сказать не могу.

– Поясни, – потребовал Саня.

– Я был совсем ребенком, воображение работало на двести процентов. То, чего не было на самом деле, я мог додумать: тишину, отражение в зеркалах, чертика, спускающегося по лестнице. Реальным был лишь страх. – Я перевел дыхание и затушил сигарету. – А что-то могли и доделать старшие ребята, чтобы подшутить над малышней. Может быть, так они развлекались. Но после этого я не мог нормально спать несколько дней. А сон, в котором за мной гонится ведьма-старуха, снился мне очень долго. Не часто, но с пугающей регулярностью.

– Ты… ты хочешь это повторить, чтобы проверить? – запинаясь, спросила Наташка.

– Если вы не против, – ответил я. – И если вы не боитесь.

Серега хмыкнул и первым придвинулся ближе к столу. Стас немного растерянно взглянул на Саню, а Саня на меня.

– Если тебе это нужно, то давай сделаем, – согласилась Наташка и взяла одной рукой мою правую руку, второй Серегину.

– Отлично, – кивнул я, протягивая раскрытую ладонь своему брату.

Секунду поколебавшись, Саня с улыбкой сжал ее, хватая при этом Стаса. И тогда здоровяку ничего другого не оставалось, как сжать свободную ладонь Сереги, тем самым замыкая круг.

– Готовы? – спросил я, и многозначительная тишина стала мне ответом.

На секунду разорвав связь с Наташкой, я положил карту Пиковой Дамы рубашкой вверх рядом с зеркальцем и, подвинув к ним свечу, восстановил круг.

– Думайте о ней, – попросил я, закрывая глаза.

Минуту мы сидели в полной тишине, с закрытыми глазами, старясь даже не дышать. До нас доносились отдаленные звуки улицы, рев проезжающих машин сливался с хлопками петард и криками людей. Дом поскрипывал от редких порывов ветра, где-то далеко капала вода, задавая свой мерзкий монотонный ритм. Казалось, с каждой минутой звуки отдалялись от нас.

Когда что-то замелькало перед глазами – мы видели танец теней через сомкнутые веки, – мы дружно вздрогнули и разбили круг, открывая глаза. Мерно колыхалось пламя свечи на столе.

Я подался вперед и завис над зеркальцем, впившись в него взглядом. Ничего не изменилось: дверь все так же оставалась закрытой, а ступени бесконечно пустыми, не тронутыми стопами мифических чертей.

Я откинулся на спинку кресла:

– Наше дыхание или ветер открытого окна.

Мне не пришлось пояснять, все и так поняли, что я имел в виду свечу. Облегченно выдохнув, все откинулись на спину.

– Ну, ничего, – Наташка похлопала меня по руке, которую только что сжимала. – Не все детские страхи реальны.

Я ей кисло улыбнулся.

– Пусть погорит, – остановила она меня, когда я попытался затушить свечу. – Я приглушу свет, и так будет романтичнее.

– Словно ты на свидании сразу с четырьмя парнями? – съязвил я.

– Конечно, – серьезно ответила девушка. – Вы ведь все мои мальчики.

Мы с пацанами переглянулись и рассмеялись, разряжая накаленную обстановку.

– Я сейчас, – добавила Наташка и, схватив помаду с косметичкой, вышла из комнаты.

Ее не было с минуту, а ее появление ознаменовало собой отключение лишних на ее взгляд источников света. Остался гореть лишь старенький торшер в углу, освещая комнату оранжевым, не отличимым от пламени свечи, светом.

– Так ведь получше? – с улыбкой спросила она, возвращаясь на место.

Я кивнул.

– Тем временем один час и десять минут до Нового Года, – заметил Саня, раздраженно глядя на часы, словно это они виноваты в том, что время течет так медленно.

– Ладно-ладно, – сдался я, наклоняясь к полу и поднимая черный пакет. – Сейчас все исправим.

Пакет громко звякнул, привлекая внимание моих друзей.

Я улыбнулся и пояснил:

– Это подарок из «Зверинца». Последний подарок.

С этими словами я извлек наружу початую бутылку «Джек Блэк» и пять маленьких стопочек, что расширялись кверху. Это была бутылка объемом в один литр, и не хватало в ней от силы на два пальца. Но даже если бы она была пуста на половину, я все равно сомневался, что мы смогли бы осилить такой крепкий напиток. Это сейчас для двоих бутылка старины «Джека» не кажется такой уж непосильной, но в те годы мы только начинали пробовать крепкий алкоголь и еще не постигли все вершины этого мастерства. К счастью.

– Тут не хватает лишь четырех таких стопочек, – смущенно пояснил я, покручивая одну из них в руке. – Это та самая бутылка, что мы пили с… с ней… – я запнулся. – Когда… последний раз были в «Зверинце».

Никто ничего не сказал и мои друзья лишь робко отвели взоры. Я хорошо их понимал, никто не хотел возвращаться к этой теме, тем более в такой день. Но и просто так прогнать воспоминания я никак не мог. Чувства все еще были очень сильны во мне и горечь, горечь от потери было не смыть ничем. И в ту самую минуту мне казалось, что ее не получится смыть никогда, и она навечно останется частью меня.

– Ладно, давайте сюда ваши стопки, – нарочито весело объявил я, откупоривая бутылку. – Так, Саня, держи. Только будьте осторожны, это вам не пивас в подъезде хлебать. Полторашка, держи. Серега. Стас. Так, а это уже мне.

Я поставил бутылку и взял маленькую стопочку в правую руку. Янтарный напиток призывно блестел, заставляя выплывать наружу подавленные мною воспоминания. Воспоминания о чудесном вечере.

Я дернул головой и улыбнулся еще шире:

– Эти проказники называются «шотами» и вам лучше проявить к ним уважение, друзья мои, а иначе, они могут не хило дать вам в голову.

Все сочли мою шутку достойной веселого смеха, и я немного расслабился. В конечном итоге мы тут собрались, чтобы проводить весьма богатый на мерзкие события год, в надежде, что подобного больше не повторится, и потери, что мы понесли, будут последними потерями в нашей жизни. Какими же наивными мы были.

– Друзья мои, я скажу лишь пару слов, – торжественно произнес я, поднимаясь на ноги.

– Началось, – закатил глаза Саня и все рассмеялись.

Я не стал реагировать на его замечание, лишь наигранно скривился.

– Я лишь хотел сказать, что Новой Год – семейный праздник и потому, мне бы хотелось выпить за свою семью.

Я переводил взгляд с одного своего друга на другого и ответом мне были робкие смущенные улыбки. Улыбки моих друзей, улыбки людей, ставших мне семьей.

– За семью, – хором ответили мои друзья, и наши стопки громко звякнули, соприкоснувшись гранями.

Настенные часы пробили одиннадцать.

2

Я с интересом наблюдал за их реакцией. Не скажу, что сам мог пить виски так же хладнокровно в те годы, как я это делаю сейчас – не поведя и бровью – но все же их реакция сильно отличалась от моей.

Хуже всех было Наташке. Бедная девочка глотала сок прямиком из графина, а его маленькие капельки падали на безупречно черное платье. Стас сидел, надувшись как рыба-еж, с красными глазами, которые с упреком смотрели на меня. Серега силился не показывать нам своей реакции, но получалось это весьма плохо. От натуги его глаза слезились, и прозрачная капелька вытекла из носа.

И только Саня сидел, сдвинув брови и открыв рот в виде буквы «о». Мой брат был крепче, чем остальные, только по одной причине: мы были готовы к такому повороту событий. Пару лет назад, мы остались дома одни и весьма надолго. Потому, особо не размышляя, мы заглянули в дедушкин бар и нашли там много всего интересного от вина, до дорогого коньяка. А вот открытой оказалась только бутылка водки. Ее мы и решили опробовать, так как открывать другие бутылки было весьма рискованно, ведь вряд ли их хозяин был настолько забывчив, что не заметил бы сорванной крышки.

Вытянув и хорошенько промыв две стопочки – удивительно, в те годы мы боялись заразы от пыли и грязи, но нисколько не алкогольного отравления! – отправились с ними к бару. Открутив крышку, я тогда впервые увидел бутылку с дозатором алкоголя. Около минуты у нас ушло на то, чтобы научиться правильно наливать напиток. Как оказалось, чем быстрее и резче ты запрокинешь бутылку, тем больше алкоголя поступит через дозатор и тем ровнее будет струя, как бы забавно это не звучало.

Справившись с бутылкой, мы наполнили две стопочки на треть и, глядя друг другу в глаза, опрокинули их внутрь трясущимися руками. Чего там говорить, тряслись не только руки, но и ноги и вообще все тело. Желудок жалобно сжимался, прося пощады, а сердце билось так, что алкоголь впитывался еще на подступах к желудку.

Ощутив непередаваемое жжение внутри, мы кинулись в ванную комнату и долго глотали воду из-под крана, не озаботившись даже кружками: припадали к струе как неделю бродившие по пустыни люди. И знаете, что мы сказали, когда уняли пожар внутри? Еще по стопочке?

Сейчас я думаю о том, что единственной целью детства было сокращение общего срока нашей жизни. Уверен, что я не далек от истины в своих размышлениях.

Вот потому-то мой брат и проявил завидную стойкость, выпив стопку хорошего виски. Мы улыбнулись друг другу, видимо подумав об одном и том же, и со стуком опустили стопки на стол.

Я первым потянулся к сигарете, затем мой брат, остальные же выхватывали ложками салаты или соленья со стола, пытаясь обуздать тот пожар, что мы с братом давно уже подчинили и заставили служить нам во благо.

Во благо ли?

Я глубоко затянулся и облегченно выпустил облако дыма. Сигареты всегда помогали мне справиться с крепостью алкоголя. Я знал об их разрушительно силе в тандеме, но разве меня можно было тогда остановить? Ах, какую силу я тогда испытывал, каким невероятно крутым себя чувствовал, выпуская дым и глядя на всех сверху вниз. Несмотря на то, каким взрослым я себе тогда казался, все мои поступки вопили об обратном. Я был ребенком, и многое спускал на тормозах. Однако не думаю, что с тех пор мне удалось повзрослеть хоть на пару лет.

Глядя на то, как Наташка стойко сдерживает подступившие слезы, я моментально вспомнил другую девушку. Вспомнил ее сморщенный носик, сдвинутые брови, раскрытый рот, маленький острый язычок и пронзительные зеленые глаза, что жалобно смотрели на меня сквозь спутанные кудри рыжих волос.

Мне пришлось на секунду закрыть глаза и дать видению полностью захватить меня, чтобы резким движением головы, загнать его обратно, туда, где хранятся все мучительные воспоминания – в самую бездну моего разума.

Когда общее состояния обжорства улеглось, и мои друзья наконец-то побросали столовые приборы, я спросил:

– Ну как, лучше?

– Нормально, – поспешил ответить Серега, размахивая руками. – Нормально.

– Повторим?

Мое предложение вызвало смешанную и в целом негативную реакцию.

– Может, позже? – с сомнением отозвался Стас, мечтательно разглядывая стоящие на балконе бутылки шампанского.

– Да, – поспешил поддержать друга Серега. – А то выхлебаем все до Нового Года.

Мы с братом улыбнулись. Шансы на то, что мы смогли бы справиться с бутылкой менее чем за час, и так были близки к нулю, так еще и, судя по их реакции, мы в принципе бы не смогли этого сделать просиди мы тут хоть до утра. Думаю, все к лучшему.

– Так и что вы выяснили в больнице? – поспешил перевести тему Саня.

Я поднес сигарету к губам и задумался. Он спрашивал о нашем с Наташкой походе к маленькой девочке Ульяне, чьи отец и сестра лежали в странной коме, внезапно охватившей их практически в одни день. Мы не рассказали им этого тогда, решив, что особого смысла не было, и вновь эта тема всплыла только сегодня, когда мы обменивались историями, накрывая на стол.

– Что нас хорошенько так поимели, – ответил я.

Пацаны озадаченно переглянулись.

– Андрей хочет сказать, что мы не нашли ничего конкретного, – поспешила добавить Наташка.

– Нет, – рявкнул я. – Я хотел сказать именно то, что сказал: нас опрокинули вперед, стянули штаны и зашли по самое не балуйся, даже не постучавшись.

Комнату заполнил хорошенько сдобренный алкоголем смех. Я ничего смешного в этом не видел.

– Уля – девочка, что навещала свою сестру, сделала нам набросок напавшего на них чудовища.

И Наташка в общих чертах пересказала им историю нашего похода в больницу, не забыв и упомянуть мой рассказ об упавшем с неба осколке.

– Это я помню, – кивнул мне Саня задумчиво. – Ты рассказывал мне это и даже показывал осколок. Кажется, лет пять-шесть назад.

– Я тоже помню, – подтвердил Стас. – Мы какое-то время даже, ну, играли с ним. Там в агентов ФБР и, ну, все такое.

– А мне вы ничего не рассказывали, – Серега скривился и обиженно уставился на нас.

– Да-да, точно! – припомнил я. – Я был агентом Малдером, и сделал нам удостоверения, используя мамины старые корочки с работы, очень похожие на удостоверения агентов ФБР.

– Ага, – энергично закивал Стас. – Мы написали на картонках информацию, вклеили фотографии и вставили их в эти корочки. А где мы взяли жетоны?

– Эй, не игнорируйте меня! – громче потребовал Серега.

– Андрюха взял их из старых полицейских наборов, помнишь? – Саня пощелкал в воздухе пальцами, сосредоточенно хмурясь. – Такие, блин…

– Серебристые, из пластика, – подсказал Стас.

– Точно! Серебристые. Их как раз было три.

– Четыре, – поправил я брата. – Просто нас тогда было только трое.

– Да, трое. И мы играли очень долго.

– Пару лет, – Стас задумчиво почесал подбородок. – Ну, может больше. У нас даже помните, был мобильный телефон?

– Ага, только это был не телефон, а калькулятор в форме телефона. Где ты его достал?

– Купил у китайцев на рынке за сто рублей, – ответил я.

Серега переводил возмущенный взгляд с одного на другого и злился все больше. Наташка смотрела на нас с милой улыбкой, присущей скорее матери, нежели нашей подруге.

– Так, стоп! – взорвался Серега. – А где я был в этом время?

Мы переглянулись. Теперь это получалось намного лучше. Раньше это могли делать только я да Саня, теперь и Стас и даже Наташка проделывали это вместе с нами с такой точностью, словно сценку поставил сам Станиславский.

– Да не было тебя тогда, – растерянно отозвался Стас.

– Как это не было?

– Да вот так, ну, не было и все.

– Ты тогда еще с нами не общался, – сказал я.

Серега запустил руки в волосы и несколько раз встряхнул их, словно пытаясь вручную завести мозг.

– Мы тебя знали, но ты не был в нашей тусовке, – расставил все точки над «и» мой брат.

– А где же я тогда был?

Саня безразлично пожал плечами:

– Какое это имеет значение?

– Просто… просто мне кажется, что мы были вместе всю нашу жизнь.

Внезапное Серегино откровение тронуло нас и заставило наши лица расплыться идиотскими улыбками. Действительно, мы были так крепко связаны, что казалось, родились в один день в одном роддоме, да так с тех пор и стали дружить, как только наши крики впервые заполнили помещения этого старого здания.

– Эх, мальчики, это так мило. – Наташка прижала ладошки к щекам и просияла.

Серега моментально изменился в лице и принял свою извечную позу: взгляд сверху вниз из-под запрокинутой головы, несмотря на то, что ростом был ниже. Пронзительные серые глаза смотрели надменно.

Стас, Саня и я улыбнулись. Мы никогда не говорили Сереге об этой его особенности. Не говорили ранее, не стали этого делать и сейчас.

– Ну, так и что вам там дали? – спросил Стас.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что именно он имеет в виду.

– Рисунок.

– Рисунок? – переспросил он.

– Рисунок, – ответил я.

– Рисунок? – удивилась Наташка.

– Рисунок, – кивнул я.

– Рису-у-унок? – изогнул брови Саня.

– Рис… да мать вашу, завязывайте! – взорвался я. – Я же сказал – рисунок. Рисунок, мать вашу, самый обычный гребанный рисунок. – Я перевел взгляд на Наташку. – И ты, Брут?

Девушка только с улыбкой развела руки.

– Э… эй! – Серега ошарашенно хлопал глазами. – А как же я! Я всегда был вторым!

– В большой семье, друг мой, хлебалом не щелкают. – Я перегнулся через стол и несколько раз иронично похлопал его по плечу.

– Ура-ура, – радовалась Наташка. – Я снова вклинилась в вашу фишку.

– Точно, – согласился Саня. – И не пришлось придумывать тебе свою фразу.

– Так проще, – поддержал их Стас.

– Э-э-э, а как же я! – не унимался Серега.

– Ну, ниче, будет и на твоей улице праздник, – успокоил я его.

– Так, ну это, рисунок, – напомнил Стас.

– Да, рисунок, – я постучал пальцами по подбородку. – Рисунок. Рисунок. В общем, чушь это, а не рисунок.

Я оттолкнулся от спинки кресла и навис над столом.

– Поймите меня правильно, нарисовано все очень круто, для маленькой девочки. Я в ее возрасте так не мог. Но сам рисунок – это нечто. Сборная солянка из Чужого, Хищника, Протасов и бог знает чего еще.

– Подделка? – спросил Серега.

– Да какая там подделка, – махнул я рукой. – Тут два варианта: либо и Чужой и Хищник и Протосы имели за собой реальный прототип пришельцев и это именно наш парень, а их создатели кое-что скрывают, либо все это туфта и простое желание привлечь к себе внимание.

– У Ульяны половина семьи в коме, – обижено сказала Наташка.

– И я ей очень соболезную в этом плане, правда, – ответил я, не без доли яда в голосе. – Но это не повод привлекать к себе внимание глупыми выдумками о страшных тварях в ночи. Это только отвлекает внимание врачей от работы и добавляет им разумную долю скептицизма, что может им позволить сделать неверные выводы, например в сторону какой-либо психологической болезни. А с тварями лучше вообще не шутить, ведь они шутить не любят. – Я осмотрел сосредоточенные лица друзей. – Нам ли этого не знать?

Наташка стушевалась от моих слов и опустила голову. Саня кивнул с серьезным видом:

– Тут я согласен. Шансы на то, что девочка видела именно такое существо – ничтожно малы. Ведь вряд ли иные цивилизации могут выглядеть как плод фантазии людей.

– Верно, – подхватил я, ударив ладонью по столу. – Если во вселенной и есть другая жизнь, в чем я ни капли не сомневаюсь, то вряд ли она будет похожа на нас. Или привычна нам. Она может выглядеть как угодно. Понимаете меня? Как угодно?

Все как-то неразборчиво и неуверенно кивнули.

– Ну, например она может существовать в форме газа, – предположил я. – Или в форме какого-то разума, что мы не можем постичь. Да, Боже, они уже могут быть среди нас, просто мы этого не можем понять, потому что мы не можем понять того, чего не может постичь наш разум. Мы ведь мыслим образами из нашего прошлого опыта, образами прошлого всего человечества. Мы не можем себе представить что-то, чего мы никогда не видели. А если и сможем, то это представление будет основано на пережитом нами опыте. Что если прямо сейчас в этой комнате, рядом с нами существую и иные формы жизни? Просто мы не можем этого постичь?

В комнате повисла тишина. Ребята только мельком переглядывались, чтобы понять, заметил ли кто-нибудь эту самую «жизнь» или нет.

– Но как это возможно? – нарушил тишину Серега.

– Может они движутся так медленно для нас, что у нас проходят сотни лет, а они только начинают движение? Вдруг они воспринимают время совсем по-другому? Или, нет, вдруг они движутся так быстро, что мы их попросту не видим. Или они живут в ином, квантовом мире.

– А возможно, – разгорячился я, как всегда вплывая в привычные для меня воды, – мы их просто не можем увидеть. Ведь человеческий глаз различает только семь основных цветов светового спектра. А что если их намного больше, но мы просто не можем увидеть их, в силу ограниченности нашего глаза? Вот вы можете придумать новый цвет?

– Ну-у-у, – задумался Саня.

– Например, – Наташка вскинула палец в воздух.

– Не смесь знакомых цветов, а абсолютно новый цвет, – опередил я девушку и ее палец медленно опустился.

– Кто-нибудь? – я перевел взгляд с Сереги на Стаса, прекрасно понимая, что ответ на мой вопрос может быть только один.

– Нет, – наконец прервал я общее размышление. – Мы не можем себе представить того, чего не существует. То, чего мы раньше не видели, о чем у нас нет никакой информации. Так почему бы нам не представить, что и иные формы жизни мы не сможем узнать, даже если увидим, потому что попросту не можем их постичь. Наши способности крайне ограниченны, чтобы там не говорили ученные, и только бесконечное человеческое самолюбие и завышенное самомнение позволяет нам считать, что мы знаем все и можем все.

– Огнетушитель? – предложил Саня.

– Да пошел ты, – рявкнул я.

Ребята рассмеялись. Даже Наташка их поддержала, так как уже успела привыкнуть к моим воспламеняющим самого себя речам.

– Да что с вас взять – варвары, – отмахнулся я. – Читайте книжки. Научную литературу, учебники по физике для высших учебных заведений, а в перерывах хорошую художественную литературу. Не для того, чтобы получить огромный багаж знаний – для многих это непосильная задача. – Я заметил ироничный взгляд Наташки и, сморщившись, продолжил: – В том числе и для меня, да. И нечего скалиться, Полторашка, я все вижу. Я не имел в виду получения степеней и банального бесящего всех всезнайства, а для простого поднятия уровня общего образования, никак не связанного с аттестатами и дипломами.

– Я лишь хочу, чтобы люди научились думать, анализировать услышанное, а не просто переваривать и выблевывать в мир бесформенной кучей испражнений, – продолжил я после короткой паузы, необходимой чтобы перевески дыхание. – Каждая прочитанная вами книжка, каждая изученная вами статья, которая позволит вам некоторое время обдумывать написанное, мыслить критически, поможет вам продвинуться по цепочке выстроенной Дарвином чуть дальше от неандертальца.

– У, у, а-а, – подсказал мне Саня.

– Да, спасибо за наглядный пример. – Я театрально поднял руки к потолку. – Мой брат, кто бы мог подумать. Моя кровь, моя…

– Не занудствуй, – остановила меня с улыбкой Наташка.

– Ладно, – сдался я. – Вы поняли, что я хотел сказать. – Осмотрев лица друзей, я подумал, что возможно поспешил с выводами. – В общем, все выше сказанное было необходимо для того, чтобы вы поняли, почему я не верю в этот рисунок. Ну, слишком все очевидно для меня. Либо так, либо я просто чего-то не понимаю.

– Думаю, наш всезнайка согласится, что даже он может чего-то не понимать, – сказал Саня, обращаясь ко всем и ко мне в частности.

– О, вы смотрите, – зааплодировал я. – Кто-то научился мыслить. Моя речь не была напрасной. Верно, – я кивнул. – Я мог быть и неправ. Могу чего-то не понимать. Но тут нас рассудит только время.

На тот момент я еще не знал, что время как раз играло решающую роль в этой истории. Паутина событий уже плелась за нашими спинами пока мы сидели и попросту бросали слова на ветер. Знай мы, на тот момент то, что знаем сейчас, сидели бы мы так же за столом и потягивали виски, или оторвали задницы от кресел и попытались хоть что-нибудь сделать? Боюсь, ответа на этот вопрос уже не найти. Тут нас сможет рассудить лишь история.

– Ладно, давайте выпьем, – предложил я, перехватывая бутылку за горлышко.

– Очень смешно.

Сначала я не понял, к кому конкретно обращалась Наташка. Это мое предложение показалось ей смешным? После того как они отреагировали на первую порцию виски, это было вполне возможным. Или она обращалась к одному из пацанов, которые в это время корчили рожи или пародировали меня? А может быть, показывали одну из бесчисленного множества сальных сценок из нашего арсенала.

Мне пришлось поставить бутылку, потому что ее вес оттягивал мне руку, и повернуться к Наташке. С непонятной, слегка напуганной улыбкой на лице, девушка демонстрировала нам зеркальце.

У меня ушла добрая минута времени, чтобы понять, что именно она показывает и вспомнить, откуда вообще тут взялось это зеркальце. И только когда я вспомнил, чем конкретно мы занимались буквально час назад, я присмотрелся внимательнее.

Нарисованная черной помадой дверь была распахнута, а несколькими ступенями ниже стоял черт.

В этот момент горевшая до сих пор свеча притухла и засмолила черным непроглядным дымом, что поднимался отвесно к потолку.

3

– Это не смешно! – Руки Наташки дрожали так, что зеркальце ходило ходуном, размывая отражаемые в нем объекты.

Мы стояли молча, сбитые с толку и немного напуганные. Темнота как всегда лишь усугубляла обстановку, подначивая воображение рисовать несуществующие картины, слышать звуки, которые никогда не порождал этот мир. Казалось, что оранжевый круг тусклого света одинокого торшера съежился, сжался до размеров потерянного воздушного шарика, прибитого воздушными потоками между стеной и креслом. Безбожно чадящая свеча трепыхалась словно на ветру, устроив по стенам безудержный танец теней, рожденных нашими собственными телами.

– Ребята, это не смешно, – нервно повторила Наташка. – Кто это сделал?

– Наташ, ты же знаешь, – медленно начал я, ища взглядом поддержки у брата.

– Никто к нему не подходил, – пришел мне на выручку Саня.

– Зеркало лежало в центре стола, – трясущимся пальцем Серега указывал в промежуток между оливье и тарелкой под горячее. – Прямо в этом сраном центре. Все время на виду.

– Тогда как это…

Девушка не смогла договорить: она перевернула зеркало и взглянула в него. В то же самое время ее отчаянный, полный страха вопль, разорвал тишину в квартире, и зеркало полетело на пол. Казалось, только чудо не дало ему разлететься на мелкие осколки. Ударившись о край стола и подлокотник кресла, оно со звоном упало на пол.

Я наклонился, чтобы поднять его. Зеркальце было холодным, словно его только что достали из холодильника. Поверхность была целой, ни скола, ни трещины. Но кое-что в нем все же изменилось.

– Какого?! – выругался я, поднося зеркальце ближе к глазам.

– Ч… что там? – прошептала перепуганная Наташка.

– Его нет, – ответил я. – Черта на ступенях нет.

Я повернул зеркало так, чтобы все могли его хорошо видеть. Лестница оставалась на месте, ее вершину венчала дверь, но черта, который минуту назад стоял на лестнице, нигде не было видно.

– Значит она уже здесь, – с хрипом выдохнул Стас.

И в этот момент часы пробили двенадцать. Однако не успели они досчитать и до трех, как нас накрыло глухим непроницаемым куполом. Все звуки отрезало от реального мира, и тишина ударила нам по вискам. Уши заполнил пронзительный высокочастотный звон, словно где-то в комнате сбоила техника. Ноги подогнулись сами по себе, и нам пришлось схватиться, кто за что успел, чтобы не повалиться на пол.

Первой опомнилась Наташка. Девушка сорвалась с места с такой скоростью, что я смог разобрать только черное смазанное пятно. В следующую секунду в комнате вспыхнул яркий свет энергосберегающих ламп. Но на этом девушка не успокоилась, прижавшись к стене, она высунула руку в коридор и, нащупав на стене выключатель, щелкнула им, осветив заодно и длинный коридор. С этого места больше ни до чего она дотянуться не могла и потому мышкой вернулась обратно, прибившись между мной и моим братом.

– Я знал, что это было плохой идеей, – злобно прошипел Серега.

– Да? – иронично усмехнулся я. – И где же ты был, когда мы только начинали ритуал.

– Да замолчите вы! – вспылила Наташка. – Какой смысл сейчас нападать друг на друга. Мы все хороши. Лучше видите себя тиши и смотрите в оба.

– Верно, – кивнул Саня. – Если она здесь, лучше будет, если мы увидим ее первой.

От этих слов Наташка сжалась еще сильнее и, ухватив под руку моего брата, затряслась всем телом.

Мы с Серегой виновато переглянулись. Иногда мы просто вели себя как дети, которыми собственно и являлись. Признав наши ошибки взаимным кивком головы, мы принялись осматривать квартиру.

Перед тем как решить провести ритуал, я вычитал в книгах все, что смог найти о ритуале призыва Пиковой Дамы, благо книг у меня было выше крыши: полочки буквально ломились от мистической литературы, как художественной, так и документальной. Проблема была лишь в том, что в этот момент голова была девственно чиста, все мысли вымыл громкий удар часов.

– С Новым Годом, кстати, – невпопад проронил я. Ответом мне был чей-то ироничный смешок.

Попытавшись заставить голову работать, я крепко зажмурился и сосредоточился лишь на одной мысли: моя комната, одинокий свет настольной лампы, раскрытая книга на столе. Я сижу, подперев виски руками, и всматриваюсь в плывущие перед газами буквы. Пытаюсь их остановить, заставить прекратить безумный пляс, подчиниться мне, но стол начинает удаляться. Свет лампы сужается до маленького пятна, в котором видна лишь сгорбившаяся над столом фигура. Я смотрю на все сверху.

Резкий толчок и картинка исчезает. Сцена меняется и теперь я снова в своем теле, болтаюсь в темноте как в водах бесконечного океана. Разум путается, я не чувствую своего тела, не слышу своих мыслей. Напротив меня висит зеркало во весь рост. Я вижу на нем блики, но не вижу отражения. Огромное гладкое полотно заполняет чернота.

Вздрогнув как от удара, я открыл глаза.

– Зеркало!

Пацаны дернулись от моего внезапного выкрика, а Наташка тихо пискнула, прижимаясь крепче к Сане.

– Она приходит из зеркал! – уточнил я.

Не знаю от чего, но мысль о том, что что-то, чем бы оно ни было, может выйти из зеркала вызвала во мне неконтролируемую панику. Я чувствовал, как она растет во мне, поднимается все выше, сжимает горло, препятствуя поступлению воздуха. Тело бросило в холодный пот, руки затряслись. Взгляд носился по комнате, ни на чем конкретном не фокусируясь.

Господи, как много, думал я, как же много в этом доме стекла. Все, что я видел, имело отражающую поверхность: от экрана большого телевизора, до множества бокалов и стопок в серванте. И все они сверкали в свете десятка лампочек, и всех их заполняла чернота вызванная отражением наших тел.

Краем глаза, заметив движение, я обернулся к телевизору. В его темном выпуклом экране отражались удлиненные копии нас самих, стола, кресел и неровного выреза дверного проема. Мне казалось, что там, за нашими спинами что-то движется, подбирается ближе, меняя свои очертания. Я не мог сказать вижу ли я это на самом деле, или это всего-навсего плод моей фантазии, игра богатого воображения, подстегнутого страхом.

Я всматривался в экран с минуту, так ничего не заметив, а когда, наконец, расслабился, тишину в комнате нарушил громкий звук дверного звонка.

Вздрогнув как от удара, я налетел спиной на стоящее позади кресло. Раздался тихий скрежет его ножек по полу. Но никто не обратил на это внимания, все мои друзья пребывали на той же грани, что и я.

– Стой! Ты куда? – зашептала мне вслед Наташка.

Я и сам не успел понять, как ноги вынесли меня в коридор. Оглянувшись, я уставился на своих друзей, что собрались тесной кучкой, у дверного проема.

– Я просто подумал…

Я понятия не имел, что собирался сказать, слова бездумно слетали с моих губ. Но мне и не пришлось заканчивать свою речь, так как в дверь снова позвонили. На этот раз настойчивее.

Я был готов поклясться, что звук был, практически, не отличим от предыдущего, но вся проблема была как раз в этом «практически». Что-то в нем изменилось, изменилось на самой грани восприятия. Казалось, что человек по ту сторону двери был взбешен такой задержкой. Если это, конечно, был человек.

– Не ходи! – взмолилась Наташка.

Но я пошел, просто не мог не пойти. Ноги сами понесли меня вперед. Я сделал шаг, может два, как новый звонок в дверь нарушил тишину квартиры и заставил меня прирасти ступнями к полу.

Господи, этот коридор всегда был таким огромным?

Застыв как статуя, я смотрел на дверь. Ничем не примечательная, пережиток советского прошлого с дутой «под кожу» поверхностью, но с современной ручкой с поворотным механизмом замка, она казалась мне невероятно далекой. Было ощущение, что с каждым шагом, дверь только отдаляется от меня, а стены по боком расступаются, углубляясь в темноту комнат.

На мое плечо легла холодная рука, и мне потребовалось неимоверное количество усилий, чтобы не вздрогнуть, не закричать и не пуститься в бег, в попытке сохранить еще живущую во мне часть рассудка.

Я оглянулся.

– Мы с тобой, – прошептала Наташка, сжимая мое плечо.

Все они стояли за моей спиной тесной группкой, в которой царит ложное ощущение спокойствия.

– Может это просто колядовать пришли? – предположил Серега.

– Такое бывает на Новый Год? – спросил я.

– Ходят только на Рождество, – ответила Наташка.

Я кивнул и вновь повернулся к двери. Казалось, она затихла. Возможно, незваный гость убрался восвояси, так и не дождавшись ответа с той стороны. Это мог быть кто-то из знакомых Наташкиного отца, решивший навестить старого друга в праздник. Вот только звучало это крайне глупо. Кто ходит по гостям ровно в полночь, когда все нормальные люди в это время пьют шампанское и слушают президента по телевизору?

– Идем, – шепнул я и двинулся вперед короткими нерешительными шажками.

За дверью кто-то переступил с ноги на ногу. Я застыл, и Наташка за моей спиной прошептала:

– Он еще там.

– Кто он?

– Тот, кто звонит в дверь.

Именно так, «тот, кто звонит в дверь». И пока мы не знаем кто это, это может быть кто угодно, от незадачливого соседа, что не может попасть в квартиру, до чертовой Пиковой Дамы, что пришла, чтобы задушить нас. Чертов Звонарь Шредингера.

Зазвонил телефон. Маленькая красная коробочка на полке в двух шагах от меня.

– Твою мать, – чуть не плача, прохрипел Серега. Его всего трясло и только тот факт, что он держался за Наташку, позволял ему стоять на ногах.

– Не бери!

Я злобно оглянулся. «Стой», «не ходи», «не бери» – с таким подходом Наташке стоит попросту засунуть голову в песок, чтобы отгородиться от мира. Возможно ответ как раз в этом звонке. Может это и правда сосед, который увидел свет в окнах и решил узнать, не дома ли хозяин, чтобы предложить встретить праздник вместе.

Я поднял трубку и поднес ее к уху.

– Алло.

Тишина в трубке сопровождалась далекими механическими скрипами.

– Алло! – настойчивее повторил я.

И снова тишина. Я прислушивался к ней с минуту, пытаясь разобраться хоть что-то за шумом статических помех, и когда совсем отчаялся, мне показалось, что я услышал дыхание. Кто бы это ни был, но тоже слушал. Слушал и дышал в трубку.

– Что там? – спросил Саня.

Я мотнул головой, и звонок в дверь повторился. Вздрогнув, я отнял трубку от лица и уставился на нее.

– Что? Что такое? – Стас тряхнул меня за плечо. – Что ты услышал?

Я услышал. Дверной звонок. В трубке.

Тот, кто нам звонил по телефону, был тем же человеком, что стоял за дверью. Но как такое возможно? Паника вновь сковала мое горло, и я тихо захрипел.

Мобильник, ну, конечно же. Это все объясняет. Да. Мобильник. И плевать, что сейчас их от силы сотня на двадцать тысяч населения, может быть за дверью один из этой сотни. Но тогда почему он молчит?

Еще звонок. За ним еще один. И еще. Пять громких настойчивых звонков с разными интервалами. Они продублировались из трубки и я бросил ее на базу. Трубка протестующе звякнула.

– Все, с меня хватит, – рявкнул я, и пошел к двери, утягивая за собой весь дружеский табор.

В дверь размашисто ударили. Ударили так, что с потолка посыпалась штукатурка. Наташка пронзительно вскрикнула, и целая серия оглушительных ударов последовала за этим, сопровождаемая надрывной трелью звонка. Дверь с такой силой шаталась в петлях, что могла буквально влететь в комнату, если бы все продолжалось еще хотя бы минуту.

Но стук прекратился. Квартира вновь погрузилась в звенящую тишину. Мы простояли минут пять, не двигаясь, и прислушиваясь к звукам снаружи, но все было тихо. Незваный гость убрался восвояси, так и не добившись желаемого.

Уже увереннее я подошел к двери и, старясь не шуметь, взглянул в дверной глазок. Мне были хорошо видны еще две двери подъезда: дверь справа и дверь напротив, с тускло светящей лампочкой накаливания над ней, и часть лестничного пролета, что вела наверх и терялась в темноте. Видимо кто-то забыл ввернуть лампочку. Или просто ее пожалел.

– Что там?

Я не разобрал, чей это был голос, перепуганный до смерти и сосредоточенный до предела, я мог и брата не узнать, окажись он по ту сторону двери.

Но брата там естественно не было. Однако, то ли это игра воображения, то ли просто эффект глазка «рыбий глаз», но мне казалось, что в темноте пролета кто-то стоит. Очертания фигуры, но не совсем обычной, с куполом вместо ног. И оно шевелились.

Я вытер рукой пересохшие губы, раздирая их еще больше, и оглянулся на друзей.

– Ну? – настойчиво повторил Саня. Видимо он и задал тот вопрос мгновением ранее.

– Не уверен, – ответил я. – Кажется, там что-то есть. На лестничном пролете.

Я повернулся к Наташке:

– У вас не принято самим вкручивать лампочки в подъезде?

– О чем ты? – удивилась она.

– Свет этажом выше не горит и потому сам пролет не видно. Да и на вашем этажа работает только одна лампочка над дверью напротив.

– У нас нет лампочек над дверьми, – ответила девушка. – У нас лампы дневного освещения под потолком. И свет везде горел, когда мы пришли.

– Но как же…

Я помассировал виски и потер пальцами глаза. Я ведь только что видел, что света в коридоре практически не было. Он горел лишь над одной дверью. Что же за черт?

Я вновь взглянул в глазок, но на этот раз не увидел ничего. Сплошная чернота.

– Черт, – прошипел я.

– Что?

– Кто-то закрыл глазок.

Общий вздох за спиной оповестил меня о том, что все, так же как и я надеялись, что кто бы там ни был, он уже ушел. И будь то хоть местный алкаш, у которого горят трубы, хоть покойник из подвала, но больше он нас не потревожит.

– Хотя, – прошептал я, присматриваясь.

– Хотя что?

Чернота не была абсолютной. Я видел два светлых пятна по бокам, которые стали расти, все увеличиваясь в размерах. Просветы, понял я. Это просветы, сквозь которые угадываются очертания подъезда. Но что же тогда это?

Я прижался к двери сильнее. Просветы еще чуть увеличились, и я заметил странные блики на черноте. Она обладала объемом. И она отдалялась. Я смотрел до тех пор, пока не понял. Это был глаз. И он смотрел на меня. Глаз и сморщенное лицо.

Я рванул от двери, и спина не ощутила ожидаемого препятствия. Оглянувшись, я застал коридор пустым. Мои друзья куда-то пропали.

4

Я впервые ощутил странное состояние сознания, когда головокружение в прямом смысле меняет пол с потолком местами. Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Своими глазами видел, как вращается комната, как отдаляется пол, уползая вверх по стене, и как приближается ко мне потолок, ослепляя светом одиноко висящей люстры. Меня замутило, и я потерял равновесие. Удар пришелся в область виска и звон в голове на долю секунды лишил меня сознания.

Когда я очнулся, мое тело все еще продолжало падение: плечо скатилось по стене и я осел вниз, откинувшись на спину. Коридор все еще вращался, то по часовой, то против часовой стрелке, словно не решив в какую же из сторон ему двигаться. Однако головокружение было единственным следствием пережитого ужаса: звон стих, как только я коснулся задним местом пола и сознание прояснилось.

– Черт, – прошептал я, пытаясь подняться на ноги. – Твою мать, срань господня, чтоб вас всех.

Я торопился. Не разбирал, за что хватаюсь. Одежда летела с вешалки на пол, падала мне под ноги, оплетала ступни. Я не замечал этого, старался лишь как можно быстрее убраться от двери подальше. Я слышал, как там кто-то дышит. Дышит тяжело, надрывно. Воздух с силой выталкиваемый из легких тугим потоком ударял в дверь, и могло сложиться мнение, что за нею притаился огромный бык.

Откинув ногой чей-то пуховик, я, спотыкаясь, поплелся по коридору, стараясь не шуметь и не налетать на тумбы и цветы в горшках. Голова еще кружилась, и меня слегка пошатывало, потому я стремился, во что бы то ни стало, как можно скорее добраться до ванной комнаты и умыться холодной водой. Ледяной водой. Она всегда мне помогала прийти в себя, проснуться от кошмара. Открыть кран, дождаться, когда вода станет действительно ледяной и набрать полную ладошку, а затем выплеснуть ее всю на лицо. А если это не поможет, то сунуть под кран всю голову целиком. Да, именно так.

Доковыляв до двух дверей в противоположном конце коридора, одна из которых вела в туалет, а вторая в ванную комнату, я свернул за поворот налево и скрылся за одной из них. Угадал с первого раза. Я оказался в маленькой тесной комнатушке с одной раковиной, одной старой чугунной ванной, отделенной занавеской с дельфинчиками и стиральной машинкой «автомат» в углу. Больше в комнате ничего не было. Больше в эту комнату ничего и не поместилось бы. Мне приходилось вертеть плечами, чтобы ненароком не прижаться к раскаленному змеевику.

Прикрыв за собой дверь, я, повинуясь внутреннему позыву, повернул механизм замка, обезопасив себя от вторжения, и с облегчением прижался к двери спиной. Прикрыв глаза, я наконец-то выдохнул и позволил своему телу хоть на секунду расслабиться. Ноги все еще предательски дрожали, и я почувствовал, как съезжаю вниз.

Отдав мысленную команду держаться, я оттолкнулся от двери и открыл глаза нос к носу встретившись с бледным осунувшимся лицом напротив. Целую секунду, продолжительную, наполненную ужасом, секунду длинною в жизнь, я предавался захлестнувшей меня панике, позволял ледяным пальцам страха сжимать мое сердце и проникать все глубже. И лишь затем, я понял, что смотрю на свое собственное лицо в отражении зеркала навесного шкафчика для ванной.

Повторно выдохнув и выругавшись на счет своей трусости, я подошел ближе к зеркалу и всмотрелся в отражение. В комнате было темновато, видимо, я включил лишь одну из двух цепей маленьких тусклых ламп. Зачем было так заморачиваться ради такой маленькой комнаты, я не знал, но тот факт, что выключателей в коридоре было четыре, я помнил отчетливо. Кладовая, туалет и два для ванной.

С отражения на меня смотрело лицо перепуганного до усрачки человека. Я улыбнулся и открыл кран с холодной водой. Слушая, как она струится вниз по раковине, шипит маленькими пузырьками воздуха и стекает по трубам, я расслабился. Этот такой знакомый мне звук, вернул меня в реальность. В реальность, где монстры не скрываются во тьме подъезда, а маленькие дети не пытаются привести себя в чувство холодной водой, пережив долгие минуты ужаса и страха за свою жизнь. Мне вспомнились те дни, когда я так же стоял перед раковиной и слушал воду, закрыв глаза, не желая просыпаться, ведь за этим всегда следовало одно и то же: завтрак через силу, десять минут утренних передач или мультфильмов и поход в ненавистную школу. Все бы сейчас отдал, чтобы только оказаться именно в этой реальности.

Я склонил голову и плеснул в лицо водой. Пальцы онемели моментально, но разгоряченная кожа лица отозвалась приятными освежающими ощущениями. Тогда я зачерпнул воды разом в обе ладошки и приложил их к лицу, жмурясь и ощущая, как отступает страх и как мой организм пробуждается от летаргического сна.

Я уже начал выпрямляться, как внезапно застыл на полпути, и так и не решился поднять глаза. Я внезапно почувствовал кожей, что стоит мне только взглянуть в зеркало, как я в тот же момент увижу в отражении фигуру за своей спиной. Она будет стоять там, скрываясь в тени, а прямо за моим, я увижу другое лицо. Старое, сморщенное, с черными как сама тьма глазами.

Так ведь всегда происходит, верно? В фильмах, в играх, в книгах. Стоит только на секунду потерять бдительность, и оно взглянет на тебя. Ты можешь поднять голову или открыть, а затем закрыть дверцу шкафа и оно будет там, будет парить в воздухе за твоей спиной. И спастись от этого невозможно. Даже если вы сначала оглянитесь, и убедитесь, что за вами никого нет, оно обязательно вынырнет, как только вы посмотрите в зеркало. Ведь все знают, что покойники из подвала проходят в наш мир через зеркала.

Я осторожно поднял голову, стараясь смотреть себе под ноги. Периферическим зрением я старался заметить каждую деталь, уловить движение за моей спиной. Если там кто-то стоит, то я хотел знать это заранее. Вцепившись руками в края раковины, я медленно скользнул взглядом по хромированной поверхности крана. Заметил несколько капель на стыке с трубой. Поднял его еще выше, по стене из голубого кафеля. Ухватил край белого шкафчика. Сердце застучало так громко, что его удары наверняка слышал весь дом. И наконец, уставился на свое отражение. В отражении был все тот же перепуганный мальчишка, с белым, как мел лицом, но больше никого.

– Господи, – прошептал я сам себе. – Каким же трусом ты стал.

Плеснув себе еще воды на лицо, я вытер его насухо висевшим на змеевике полотенце. Именно в этот момент, я услышал странный шум в коридоре.

Вздрогнув, я перекинул полотенце через плечо и закрыл кран. Шум воды стих, и я отчетливо услышал, как закрылась входная дверь. Отчаяние захлестнуло меня с головой: все было напрасно, все. Столько сил потрачено на то, чтобы отогнать страх, убедить себя, что повода для паники нет. И вот, один хлопок входной двери рушит все возведенные барьеры, и сердце уже набирает обороты.

Развернувшись, я прижался спиной к раковине и стал слушать. Первые секунды тишины я надеялся, что мне это послышалось. У страха глаза велики, верно? Так ведь говорят? Может и сейчас я услышал то, чего на самом деле не было? Это просто игра воображения и банальное стечение обстоятельств.

Но затем в квартире раздались шаги. Тихие, спокойные, но полные уверенности в своей конечной цели. Возможно, это вернулся хозяин? Что если он приехал раньше? Увольнительная, или что-то в этом роде? Тогда не стоит бояться, надо просто выйти к нему и все объяснить про праздник, настойчивые звонки в дверь и исчезновение друзей. Наверняка он выслушает и поможет с поисками. Да, так и надо поступить.

Я уже потянулся рукой к замку, когда услышал нечто, что заставило мою руку отдернуться назад как от огня. Это был легкий шелест материи по полу. Шлепки босых ног и шелест материи. И с каждым ударом моего сердца, они раздавались все ближе.

Когда два последних отчетливых шлепка раздались у моей двери, и все затихло, я прижал полотенце к губам, чтобы моего дыхания не было слышно. Не знаю почему, но я считал это очень важным. Если оно, чем бы оно ни било, не услышит меня, то может и удалится восвояси?

Секунда тянулась за секундой, но ничего не происходило. Я знал, что кто-то стоит за дверью, но почему же, мать его, он медлит? Почему не подает никаких признаков жизни?

Может, потому что их и нет, признаков этих? Ты об этом не думал? Может там за дверью стоит покойник из подвала? Ему торопиться некуда, последнее свидание со смертью у него уже было. Вот и стоит, поджидает тебя, растягивая бесконечные минуты своей вечности.

А затем в дверь постучали. Тихо, но настойчиво.

Кто, кто во имя всего святого, будет стучать в дверь ванной комнаты? Это ведь не квартира! Кто там может жить?

Покойник. Покойник из подвала. Только теперь это будет покойник из-под ванны. Он будет обитать там, в тени, среди пыли и капель воды. Он будет ждать, когда вы растянитесь в ванной и закроете глаза. И тогда он выползет наружу. Ухватится гниющими пальцами за край ванной и перекатится к вам, хватаясь руками за нежное горло.

Нежное горло. Скривившись, я потер пальцами кадык, представляя, как он ломается от сильного давления. Ведь, как подсказала мне память, Пиковая Дама душит своих жертв.

Снова тихий стук. Продолжительный, игривый. С разными интервалами времени. А за ним дернулась дверная ручка. Дернулась и застыла, так как замок не позволили ей опуститься вниз.

Следующий удар был уже открытой ладонью. Громкий шлепок и новый стук дверной ручки. Я все холодея, смотрел на то, как она дергается то вверх, то вниз и с каждым разом, будто бы на пару миллиметров опускается ниже.

Не желая больше терять время, я ухватился руками за шест, державший над ванной занавеску. Ухватившись за две его половины, я сделал легкий поворот – левой по часовой, правой против часовой стрелки – и вся конструкция повалились на меня. Опустив трубку в ванну, я рукой стряхнул все кольца, и занавеска с дельфинчиками с шелестом опустилась вниз. Трубка была телескопической, и я сложил ее полностью, повторным оборотом зафиксировав на месте. Теперь длинной она была не больше биты. Перехватив ее двумя руками, я приготовился.

Ручка задергалась сильнее, дверь заходила ходуном, прямо как входная, и все затихло. Я выждал минуту, а затем прижался ухом к двери. Звук был таким, словно я приложил к уху ракушку – волны и волны накатывали на меня, но не океанические, это были волны моей крови, что бежали по венами и приливали к лицу.

Но за этим звуком был и еще один. Более громкий и куда более страшный: дыхание. Все то же надрывное больное дыхание.

– Чего ты хочешь? – спросил тихий свистящий голос с той стороны двери и я отшатнулся. Отшатнулся и, налетев на раковину замер, только в этот момент, осознав простую истину: это все происходит на самом деле. Это не игра воображения, не стечение обстоятельств, не простое совпадение. Все это реально. Мы хотели, и мы вызвали Пиковую Даму. Мы провели ритуал, и она откликнулась, она услышала нас. И теперь она здесь, стоит прямо за дверью, а мои друзья куда-то исчезли.

Я не ответил. Просто сжал руками уши и закрыл глаза. Хотел ли я этого? Да! Но хотел ли я, чтобы все вышло именно так? В моем представлении, я был героем, бесстрашным и несокрушимым, а мои друзья стояли рядом. Сейчас же несокрушимым я себя не чувствовал. Тем более бесстрашным.

Выходит это моя вина? Мои желания и мой эгоизм, а страдают как всегда другие? И опыт прошлого меня ничему не научил?

Я видел только один выход из сложившейся ситуации. Ухватив ручку двери и крепче сжав свое оружие, я открыл замок и нажал на нее. Дверь поддалась легко и открылась наружу. Коридор был пуст.

Сделав пару шагов, я огляделся. Слева была закрытая дверь хозяйской спальни, справа проход на кухню. В кухне горел свет и в отражении оконного стекла я был один. Потому, выключив свет, я попробовал открыть дверь в спальню, но она не поддалась. Как и остальные две двери. Путь был только в зал, куда я и направился.

В комнате ничего не изменилось за время моего отсутствия, разве что блеск хрусталя в серванте был не таким ослепительным, и казалось, что стоит только отвернуться, как в нем проплывали темные пятна. Может и так, а может, и нет. Теперь я легко принимал тот факт, что Пиковая Дама может следить за мной из любого отражения.

Подойдя к столу, я схватил бутылку «Джека». Решение было не из лучших, но самым подходящим, чтобы в кратчайшие сроки успокоить нервы. Бутылка оказалась тяжелее, чем я ожидал и чуть не выпала из рук. Подхватить удалось почти у самого пола. Выпрямившись вновь, я услышал тихие шаги за спиной.

Ну что же, разве не ради этого я вышел? Разве не таков был мой план?

Осторожно поставив бутылку, я сжал трубку от занавески покрепче и обернулся. Кто-то крался по коридору и направлялся явно ко мне. Не особо скрываясь и двигаясь уверенно (что помогало как-то притупить вернувшийся страх) я подошел к дверному проему и занес свою «биту» для удара.

Не прошло и секунды, как с громким криком «а-а-а-а», в комнату влетел Стас, красный как рак и со стулом в руках. Целым стулом. Не ножкой, не частью спинки, нет. С целым, мать его стулом. Мне пришлось сделать шаг в сторону, чтобы мы не столкнулись.

Стас обернулся. Его взгляд был бешенным.

– Стой, стой, здоровяк. – Я поднял перед собой обе руки. – Это всего лишь я.

Стас сделал шаг вперед и замер. Взгляд прояснился.

– Фух, – выдохнул он. – А я думал что тут, ну, это… она.

– Она?

– Ага. Дамовая Пика.

– Пиковая Дама?

– Она самая.

Я кивнул скорее мысли, чем конкретно Стасу и, опустив свою палку, вернулся к столу.

– Ты меня чуть не зашиб, здоровяк, – пожаловался я, отыскивая глазами бутылку.

Стас снова громко выдохнул и наконец-то поставил стул на пол.

5

В попытке объяснить мне происходящее, Стас не заметил, как обильно он принялся жестикулировать. Размахивая руками как ветряная мельница способная смести все на своем пути, он бродил по комнате из стороны в сторону и извергал из себя тонны проклятий, таким образом маскируя страх. Меня же больше заинтересовало то, что в этот момент вся его неуверенность в себе, вся эта неподъемная для одного человека скромность, куда-то улетучились, оставив его один на один с собой и своими мыслями.

– И тут я открываю глаза, мать их, и вижу… Знаешь что я увидел?

Я отрицательно мотнул головой. Откуда я мог знать?

– Ни-хре-на! – с расстановкой ответил он. – Ни единого, гребанного, хера. Я словно оказался в жопе у негра, так там было темно.

Я удивился, но постарался не подавать виду, лишь мои непокорные брови настойчиво поползли вверх.

– Я думал я сдох, или типа того. Попал в ад. В тот самый дом, помнишь?

Я кивнул. Еще бы я не помнил. Я оставил там половину себя, и видит бог, лучшую половину.

– Я даже не сразу понял, что это не тот дом, что я в том же самом месте. Рубишь фишку?

Не уверен, что я рубил, но на всякий случай еще раз кивнул.

– Это была одна из комнат этой сраной квартиры, и я был замурован в ней.

– Как это замурован?

Стас замер посреди комнаты и обхватил себя руками.

– Дверь не открывалась. Ни туда, ни сюда. Я ее дергал, стучал в нее. Ты не слышал?

– Нет. Я думал, что остался в квартире один.

Стас подозрительно на меня посмотрел.

– Уверен?

– Чувак, я еще не выжил из ума.

– Ладно, – он примирительно поднял руки. – Ладно. Хорошо. Может и так. Тут явно происходит какая-то херня.

– И что было дальше?

Я подошел к столу и положил на него свою «биту». Не ради того, чтобы освободить руки или взять что-нибудь съедобное, просто не мог сидеть на одном месте. Не мог даже стоять на одном месте. Мне нужно было вот так же как и Стасу метаться из стороны в сторону, чтобы хоть как-то успокоить нарастающее внутри меня чувство страха за друзей. А потом мой взгляд наткнулся на бутылку «Джека».

– Дальше? – переспросил Стас. – Дальше была она.

– Она?

Я обернулся. Моя рука застыла на полпути к горлышку бутылки.

– Пиковая Дама.

– Старуха?

– Старуха? – удивился Стас. – Нет, обычная, ну, знаешь, женщина. Молодая. Вся в черном. Платье до пола. Широкое, мать его. Только белая как мел и глаза горят.

Белая? Горят? О чем это он? Я отчетливо помню сморщенное лицо старухи. Глубокие морщины и висящую кожу. Старческие пятна на лице. И я уверен, посмотри я в глазок еще с минуту, увидел бы и широко открытый рот, лишенный половины зубов. А те, что остались бы, были желтыми и гнилыми, и покосились бы как забор старого дома на Первомайской.

Сильный удар, и калитка отвалилась. На этот раз я ее все же доконал.

– Ты уверен, что это была именно молодая женщина? – спросил я.

– Да, – он дернулся и повернулся ко мне. – Что? Да какая разница! Ты что, не слушаешь меня?

Я стоял и молча смотрел на друга: в свете полудюжины ярких ламп и непрерывном мигании разноцветных гирлянд, что мы протянули по всей длине серванта, он казался состарившимся лет на десять. Глаза ввалились так глубоко, что за исключением черноты был виден только их полубезумный блеск. Черты лица заострились, щеки ввалились. Через лоб пролегла глубокая продольная впадина. Не рановато ли для морщин, подумал я. Он так не выглядел даже после прогулки по дому.

– Слушаю, дружище. Рассказывай.

– Я был в комнате один, – продолжил он. – Точно один, потому что обыскал все на ощупь. Там было темно, – пояснил он. – Свет не горел и я так и не смог его включить. Щелкал выключателем, пока рука не заболела. Это было ужасно страшно, понимаешь? А потом… потом…

Он запнулся и принялся с шумом втягивать в себя воздух. Я наконец-то добрался до бутылки и быстрым, я бы даже сказал профессиональным движением, разлил виски по двум стопкам. Одну я протянул Стасу, одну взял себе.

– Спасибо, – прохрипел Стас, и благодарная улыбка осветила его лицо.

– Не за что, дружище.

И мы выпили. Разом, синхронно. Никто даже не поморщился. Думаю, любая боль, любые страдания – относительны. Если горечь алкоголя раньше была для моего друга нестерпимой, то сейчас, на фоне пережитых им страданий и тех мучений, что он испытывал в данную минуту, она была не существенной. Потому, он даже не заметил, как стопка опустела. Вероятно, все, что он ощутил – легкое тепло в животе.

– Так что было потом, – мягко, но в то же время настойчиво спросил я.

– Пришла она. – Глаза Стаса расширились и наконец-то стали заметны на фоне темных кругов. – Она, Пиковая Дама, она пришла за мной.

– Пришла? Откуда пришла?

– Как откуда? – Стас смотрел на меня, как на непроходимого тупицу. – Из шкафа, само собой. Откуда же еще?

Я не смог ничего не ответить, только тряхнул головой, заставляя скачущие галопом мысли вернуться на место, или, хотя бы, прекратить эту безумную пляску.

– Сначала я услышал скрип, – продолжал Стас. – Ну, за спиной. Такой тихий, что я сперва подумал, что мне послышалась. Но затем он повторился. Я повернулся, и успел заметить, как чуть приоткрылась дверь шкафа. Было так темно, но, знаешь, глаза успели уже привыкнуть к темноте. Я бы не заметил, что она приоткрыта, если бы, ну, не услышал скрип и не обернулся. Я просто заметил движение.

– Ничего, дружище, я с тобой, – подбодрил я его. – Продолжай.

– Заметил движение, – повторил он, как загипнотизированный глядя в пустоту перед собой. – Я долго смотрел на дверь, и она двинулась вновь. Чуть-чуть. На пару сантиметров. И тьма внутри, ну, она была еще чернее. Именно тогда я шагнул назад, и словно нарушив этот транс… ну, ускорил все. Дверь распахнулась полностью и из шкафа вышла она. Как она там поместилась? Это был узенький длинный шкаф с полочками для мелочей. Как она там поместилась?

– Не знаю, дружище, но продолжай.

– Она двинулась ко мне. Словно летела над полом, не касаясь его ногами. Руки вдоль тела болтались. Подплыла ко мне и…

– Что? – Я нетерпеливо склонился к Стасу. – Что «и»?

– «Чего ты хочешь?», – вот что. Спросила меня, чего я хочу. Не успел я и глазом моргнуть, как она исчезла.

– Исчезла? – удивился я.

– Да, исчезла. Вот она есть, и вот ее нет. Как корова языком. У тебя так же было?

– Нет, – задумчиво ответил я. – Моя босыми ногами по полу шлепала.

– Чего делала? – ужаснулся Стас, отшатываясь к стене.

– Неважно, – отрезал я. – Так, хватай свой стул, и давай за мной. Пора еще раз проверить все комнаты.

– Комнаты?

– Да, я проверил их, когда вышел…

– Откуда вышел?

– Из ванной. – Я все еще видел немой вопрос в глазах друга, но решил, что мы и так уже потратили кучу времени. – Потом, все потом. Так вот, двери были плотно закрыты. Я стучал и мне никто не ответил. Но, вот я вижу тебя, и это наводит меня на мысли, что и другие могли уже выбраться.

– Выбраться? Откуда?

Стас непонимающе хлопал глазами и неотрывно следил за тем, как я, открывая шкаф за шкафом, проверяю сервант, выдвигаю полочки, переворачиваю верх дном все, что можно.

– Из комнат.

– Думаешь, они там?

В голосе Стаса звучало сомнение, но я был уверен в своих словах.

– Думаю там, – кивнул я, полностью вытаскивая очередную полочку с кучей фотоальбомов. – Нас всех раскидало, но в пределах этой квартиры. Когда они пройдут через свои кошмары, то смогут выбраться наружу как ты и как я.

– Звучит, ну, логично. – Стас смотрел на то, как я ворошу кучу мелочи в очередном ящике и тихо переступал с ноги на ногу. – Вроде, все так, но… но, что, мать твою, ты делаешь?

– Эй! – прикрикнул я. – Ты мою маму не трогай.

– Я не…

Стас вскинул руки в воздух, желая защититься, но я только улыбнулся ему. Вымученно и печально.

– Да шучу я, дружище. Просто ищу хоть какое-то оружие. Мы в доме военного, а тут даже гребанного перочинного ножика не найти.

– А твоя «бабочка»?

– Дома оставил, – с сожалением ответил я. – Решил, что хоть на Новый Год она мне не понадобиться.

Мы со Стасом переглянулись и нервно рассмеялись. В нашей ситуации готовым нужно быть ко всему, даже у себя дома. Особенно у себя дома.

– Ладно, и трубка сгодится. – Я перехватил правой рукой трубку от шторки для ванной и спросил: – Ну что, готов?

Стас кивнул, вновь подхватывая стул, который притащил с собой из другой комнаты. Это был здоровенный стул. С резной фигурной спинкой и толстыми ножками. Словно сошел с экрана исторического фильма.

– Уверен? – иронично спросил я. – Может лучше отломать ему ножку?

Стас помотал головой. Он был крайне сосредоточен. Лицо побелело, и на нем проступили красные пятна.

– Ну ладно, хозяин – барин. Идем.

Мы вышли в коридор. Все было по-прежнему, кроме открытой нараспашку двери в комнату, что хозяин использовал как некое подобие кабинета. Мы туда не заходили, так просила Наташка. Отец и ее-то не всегда туда пускал. Отличное место, чтобы хранить оружие.

Я огляделся: две другие комнаты были плотно закрыты.

– Идем сначала в ту, где был заперт ты, – сказал я.

– Зачем? – удивился Стас.

– Поищем что-то надежнее этого. – Я указал кивком головы на трубу в своих руках.

– Ладно.

Осторожно, по стеночке, мы добрались до комнаты и заглянули в нее. Было темно, как и говорил Стас, а дверь маленького шкафа была приоткрыта.

– Твою-ю-ю мать, – выдохнул я.

– Да-да, оттуда она и вышла.

– Ладно, тогда…

Тихий скрип за стеной оборвал меня на полуслове. Я почувствовал, как рука друга вцепилась в мое плечо. Вжимаясь спинами в стену, мы развернулись. Дверь одной из комнат, что, по словам Наташки, принадлежала ей, медленно отворилась внутрь.

– Опять началось, – жалобно прошептал Стас.

– Началось, – согласился я и, занеся трубу для удара, подошел к двери.

Когда Стас присоединился ко мне, мы заняли позицию по обе стороны от двери и замерли.

Молча, пальцем я указал на Стаса и кулаком на дверь. Затем указал на себя и открытой ладонью в сторону комнаты.

– Что? – прошептал Стас.

Я повторил все действия заново, но друг только покачал головой, не понимая меня.

Тогда я немного изменил алгоритм, добавив новые движения: пальцем на Стаса, руками по голове, кулаком на дверь, на себя, двумя руками в районе таза, словно что-то притягивая к себе, на Стаса и открытой ладонью на дверь.

– Я ничего не понимаю.

– Чтоб тебя, – выдохнул я и принялся все показывать заново: – Ты (палец на Стаса), дубина (руками по голове), толкаешь дверь (кулак в дверь), я (палец на меня), мать твою (движение руками у берда и палец на Стаса), захожу внутрь (открытая ладонь в сторону двери). Понял?

Хлопая глазами, Стас кивнул.

– Пошел!

Стас толкнул дверь, и она с такой силой отлетела в сторону, что хлопнула по стене с той стороны. Не теряя времени, я влетел внутрь, замахиваясь трубой и замер на пороге. С моих губ сорвался удивленный вздох. Стас зашел следом за мной. Я услышал, как стул вывалился из его рук и со стуком упал на пол.

– Что…что это?

Я не знал, как ответить на этот вопрос. Руки опустились и повисли вдоль тела. Я видел много всего – мы видели много всего, – но это зрелище заставило меня потерять самообладание, и паника сплошным неумолимым цунами хлынула в меня.

В комнате было так же темно, как и в кабинете. Не горела ни одна лампа, даже те, что были установлены по периметру зеркала с низким столиком под ним. Перед зеркалом стояла Наташка – это была точно она, ее фигуру я узнаю в любой непроглядной темноте – упершись руками в зеркальное полотно. И могло показаться, что она просто внимательно что-то изучает в своем отражении, или просто от усталости прислонилась к нему лбом, если бы не тот факт, что все ее лицо терялось где-то глубоко внутри.

– Что это? – повторил Стас, его голос сорвался, в нем явно читалась паника.

– Полторашка? – тихо позвал я. Я не знаю, почему шептал, я уже не скрывался, не пытался прятаться. Я хотел позвать ее громче, но голос отказывался повиноваться мне.

– Наташа? – прохрипел я, протягивая руку, пытаясь дотянуться до девушки через всю комнату.

Наташка дернулась. Ее тело скрутили страшные судороги, что выворачивали ее конечности под неестественным углом.

Мы кинулись к ней. Забыли обо всем. Стул Стаса лежал у входа, свою трубу я выронил где-то по дороге. Я не смог бы ее найти, даже если бы захотел. Я просто не помнил, где она выпала.

Схватив девушку за руки, мы принялись ее тянуть. Она тряслась так сильно, что мы с трудом удерживали ее на месте. Я понял, на что это похоже: словно человека окунули лицом в воду, пытаясь выведать у него нужную информацию, и его тело принялось отчаянно трястись, в бесплотных попытках освободиться и сделать жизненно необходимый глоток воздуха.

– Тяни ее, тяни сильнее! – кричал я.

– Я тяну, тяну.

Теперь голос Стаса не просто дрожал, теперь это было больше похоже на рыдание. Я готов поклясться, что в это проклятой темноте, я увидел, как слезы бегут по его щекам.

– Тяни, дружище, ради всего, что тебе дорого в этом мире! – закричал я. – Тяни!

И мы тянули, Господь свидетель, если он существует и смотрит на нас, мы тянули. Тянули так сильно, что жилы скрипели, а ноги скользили по проклятому гладкому линолеуму. Тянули до тех пор, пока судороги не прекратились, и на смену им не пришло легкое конвульсивное подрагивание.

Мы со Стасом в отчаянии переглянулись, и именно тогда Наташка схватила меня за руку. Не намертво, как способен утопающий человек, а крепко, надежно, как человек, что не хочет упасть.

– Она меня держит!

Я поднял взгляд и увидел, что Наташка так же крепко ухватилась за руку Стаса и мне полегчало. Самую малость, но полегчало.

– Тогда еще раз, дружище. Взяли!

И мы потянули. Потянули снова. А из зеркала показались две иссохшие дряблые руки и ухватили Наташку за горло.

6

Первой моей реакцией было – отшатнуться. Отпустить Наташку и отступить в глубину комнаты. Убраться подальше, как можно дальше от этих жутких рук. Но отпустить девушку означало потерять ее навсегда. А однажды я уже потерял, однажды я так же отступил и последствия моих решений теперь всегда со мной. Живут во мне и каждый день о себе напоминают.

Я поднял перепуганный взгляд на Стаса. Мой друг был белее мела, хотя это казалось невозможным. Но он тоже держал. Держал, не разжимая рук так, что костяшки светились в темноте.

Девушка дернулась, попыталась пошевелить головой, но руки только крепче сжали свою добычу.

– Хватай, – сказал я, мертвым от страха голосом.

И мы схватились за эти мерзкие пальцы, попытались оттянуть их от шеи девушки. Ощущение было таким, словно я схватил сушеную мертвую ветку, с которой струпьями отходит кора. Вот только это была не ветка, и она была далеко не мертва.

От приложенного мною усилия, палец надломился и остался у меня в руке. Прошла секунда, может две, и руки разжавшись, со скрипом исчезли там, откуда пришли – в зеркале. Наташка повалилась назад, и мы все втроем с грохотом рухнули на пол.

– П… Полторашка? – Рукой я пытался нащупать ее, чтобы убедиться, что на здесь, что она рядом. Убедиться, что все это не иллюзия, и она не осталась заточенной в этом жутком зазеркалье с обладательницей старческих рук.

– Я здесь, – ответила она, и кинулась мне на шею, сжав с такой силой, что воздух полностью вышел из легких. Затем она точно так же обняла Стаса. – Спасибо. Спасибо вам, что не бросили.

– Ну, мы же это, одна семья, – смутился здоровяк, высвобождаясь из ее объятий.

– Стас, включи свет, – попросил я и откинул Наташкины волосы, открывая шею.

Когда вспыхнул свет, я увидел красные следы от пальцев, что нелепой татуировкой проступили на ее нежной коже. Сейчас это лишь следы, но совсем скоро оно нальются безобразно синим и станут ужасным напоминанием о событиях этой ночи. Если мы конечно переживем ее.

– Кошмар! – ужаснулась Наташка и против здравого смысла кинулась осматривать себя в зеркало. – А что если мама увидит? А она точно увидит, не смогу же я скрывать это от нее. Что она подумает?! Кошмар! Решит, что это вы на меня напали. Попытались изнасиловать. Вот точно решит, помяните мое слово.

Мы со Стасом переглянулись. Легкие улыбки чуть тронули наши губы. Да, это была все та же Наташка. Перепуганная, сбитая с толку, но она.

– Наташ, – мягко начал я. – Что произошло?

Она обернулась и удивленно уставилась на меня, не переставая водить пальцами по отметинам на шее.

– Она пыталась меня задушить! – В голосе девушке слышался гнев, прикрытый удивлением.

– Да, – согласился я. – Это мы видели.

– Видели, – подтвердил Стас.

– Но что произошло до этого?

Наташка задумалась и присела на стульчик возле зеркала, такой маленький, что я принял его за детский.

– Точно я не знаю, – начала девушка. – Последнее, что я помню, как ты смотрел в глазок. Потом – бац! – темнота. Очнулась я уже в этой комнате. Дверь закрыта, свет не включается. Тогда я сразу поняла, что происходит.

– Вот как? – удивился я.

– Конечно, я же знаю, с кем я связалась. – Наташка нервно повела плечом. – Мы с вами только в переделки и можем попадать. Вот я сразу и поняла, что Дама добралась до меня. А так как вас не было рядом, то и до вас тоже. И тогда, я заметила, как в зеркале что-то промелькнуло.

– Что-то?

Наташка сердито взглянула на меня и приподняла бровь.

– Что-то или кто-то. Я предпочла думать, что эта тварь из другого мира. Та самая, что мы с вами вызвали. Потому и подошла, чтобы проверить.

– Проверить? – ужаснулся Стас.

– Сама решила?

Наташка вновь смерила меня ироничным взглядом.

– Естественно. Не буду же я сидеть и трястись тут в одиночестве, не зная, что с вами и где вы. А вдруг вы при смерти и вам нужна помощь? Вы за кого меня держите?

Мы со Стасом вновь переглянулись. За кого бы мы ее не держали, звание это надо было явно повысить. Это пронеслось у меня в голове, а вслух я сказал следующее:

– Ну, я бы за что-нибудь точно подержался, – и протянул к Наташке алчущие ручонки.

Стас прыснул в ладошку и покраснел, а Наташка шутливо ударила меня по руке.

– Дурак, – заявила она, но улыбнулась и заметно расслабилась.

– И что было дальше? – спросил я.

– Дальше? – Наташка задумчиво схватила со столика массажную расческу и принялась машинально расчесывать волосы, глядя в потолок. – Дальше я подошла к зеркалу и пригляделась. Сперва ничего не происходило, но потом мое отражение начало меняться.

– Меняться? Это как? – спросил я.

– Ну, знаешь, – Наташка помахала в воздухе расческой, – как облако. Постепенно, с каждой секундой, но не так, чтобы – раз! – и все. И только потом, я поняла, что это не я меняюсь, а поверх моего отражения накладывается еще чье-то. Понимаете?

Стас остервенело закивал головой. Я же как-то неуверенно кивнул по диагонали. Сам я с таким не сталкивался, и понять мне было сложно, но лучше именно на этом внимание не заострять.

– Я даже не сразу поняла, что происходит, потому оглянулась. И тогда все встало на свои места. – Наташка с силой припечатала свое бедро расческой. – Это же не отражение! За спиной никого не было, а значит, она не за моей спиной, а прямо напротив, по ту сторону зеркала.

– Не успела и глазом моргнуть, как я уже прижимаюсь к нему лбом, – продолжала Наташка, рассеяно потирая ушибленное расческой место. – Что за черт меня дернул, сама не пойму. И секунды не прошло, как половина головы уже по ту сторону. А там так серо все, так мрачно.

– Что там? – Я придвинулся ближе. – Что там было?

– Ничего, – ответила Наташка, безразлично пожав плечами. – Совсем ничего. Пустота. Только серое дымчатое вокруг. И она.

– Старуха?

– Нет, какая старуха, Андрюша, не мели языком. Девушка. Лет восемнадцати. Миловидная, если бы не распухшее от воды тело. Утопленница видимо. И воняет так сильно, как болото.

Откуда Наташка знает, как пахнет болото, я уточнять не стал. Потому просто продолжил слушать.

– Стоит и руки ко мне тянет. – Наташка вытянула свои руки и чуть склонила голову. – «Чего ты хочешь?». И давай ко мне подходить. Я испугалась и назад. А назад никак. Вот так вот. Толкала, толкала себя руками – все безрезультатно. А она меня за лицо ручищами – хвать! Тут уж я чуть не описалась от страха. Да еще и вдруг меня за руки кто-то как давай хватать.

– Так это же мы! – воскликнул я.

– А мне откуда было знать? – Наташка уставилась нам меня как на больного. – Если бы ты меня за ляжку там ухватил, я бы сразу поняла, что это мой озабоченный друг. – Я цыкнул на Наташку, но она даже не обратила на меня внимания. – Вот я и подумала, что она меня отовсюду разом схватила. Это потом я поняла, что это вы.

– А как ты, ну, поняла, что это мы? – спросил Стас.

– Ваши руки были теплыми, – ответила девушка, и мы все с улыбкой переглянулись.

– Тогда я и схватилась за вас, и мне как-то легче стало, зная, что вы рядом. А эта стерва поняла, что добычу упускает, и давай меня душить. Не чтобы сильно так, но воздуха ощутимо не хватало. А потом она оскалилась и исчезла. Все. – Наташка откинулась на стену и скрестила руки под грудью.

– Как все? – удивился я.

– А вот так и все. Я вынырнула и упала прямо на вас.

– Выходит она тебя просто так отпустила? – спросил Стас.

– Выходит и так.

Я молча уставился на свои скрещенные ноги. Что тут вообще происходит? Она спустилась в этот мир, она пришла. Так чего же она медлит? Почему не убивает нас? Я ведь помню, что Дама душит своих жертв, читал об этом. Спускается по лестнице в наш мир и душит. Еще секунду я сидел в позе лотоса, а затем подскочил как ужаленный.

– Стас, оставайся с Полторашкой, – крикнул я и кинулся к выходу из комнаты.

– Ты куда? – раздалось двойное вслед.

– Зеркало, – ответил я на бегу.

Не знаю, поняли ли меня ребята, но останавливаться и выяснять времени не было. Выскочив в коридор, я кинулся к большому залу, где мы отмечали праздник, задержавшись лишь у последней закрытой двери. Подергав за ручку, я убедился, что она закрыта намертво, и кинулся дальше. Видимо их время еще не пришло.

В зале я быстро осмотрел стол и нашел то, что искал – маленькое круглое зеркальце. Взяв его в руки, я покрутил его под светом. Ничего не изменилось: нарисованная помадой дверь все так же открыта, а в лестнице все так же тринадцать ступеней. Опустив рукав рубашки, я попытался стереть лестницу. Ничего не вышло, она, словно была частью самого зеркала.

– Может разбить? – послышалось из-за спины.

Я обернулся так быстро, что чуть и в самом деле не выронил зеркало. В проходе стоял Стас и сжимал свой стул в руках.

– Я же просил тебя присмотреть за Полторашкой! – выругался я.

– А я тоже тут. – Наташка выглянула из-за широкой спины Стаса и помахала мне. – Привет.

– Чертова девка, – прошипел я.

– Ты, кстати, поосторожнее с этим стулом, – заметила Наташка, не реагируя на мои слова. – Папа за него бешеные деньги отдал. Там сумма с четырьмя нулями.

Стас побледнел и, двигаясь медленно как робот, поставил его прямо в проходе.

– Ну? – Наташка толкнула меня бедром. – Что думаешь, великий мыслитель, стоит его разбить?

– Нет, – я покачал головой. – Мы не знаем, к чему это приведет.

– Что же тогда будем делать?

– Я читал про нее, – я сконфуженно отвел глаза. – Может помочь религиозная атрибутика.

– Религиозная? – усмехнулась девушка.

– Можешь смеяться, но да. А если у тебя нет других талисманов или атрибутики Вуду, то советую отнестись к этому серьезно.

Я снял с шеи крестик и протянул Наташке.

– Его осветили в церкви, когда меня крестили.

Наташка долго сохраняла самообладание, и, в конце концов, рассмеялась, прикрывая рот рукой.

– Прости, – шептала она, сквозь смех. – Прости, но я не могу быть серьезной, когда ты так на меня смотришь. Ты же сам не веришь в свои слова.

– Может и так, – согласился я. – Но больше у нас вариантов нет.

– Ладно, – Наташка протянула руку. – Давай сюда свой крестик.

Я отдал ей крестик и зеркальце.

– Что мне с этим делать? – спросила она.

– Попробуй оттереть помаду, используя крестик, – подсказал Стас.

Наташка вновь усмехнулась.

– Нет, здоровяк прав. Попробуй.

– И как мне это сделать?

– Ну, ты же тут девушка! Придумай. Опусти его в воду и промокни тряпкой. Или вообще заверни в тряпку.

– Умный такой, сам бы и делал. А то все…

Я прервал ее взмахом руки.

– Так! – возмутилась Наташка, подбоченившись. – Не смейте тут меня затыкать, молодой чело…

Я прижал руку к Наташкиным губам, превратив остаток фразы в сердитое «м-м-м».

– Тс-с-с! – зашипел я. – Слышите?

И тут все прислушались.

– Голоса? – неуверенно спросил Стас.

Было похоже на голоса.

– Из запертой комнаты, – предположил я. – Идем. Наташка, стой здесь. – Я замер и посмотрел на нее. – Хотя нет, нам лучше не разделяться.

Наташка ухмыльнулась и кивнула головой, как бы говоря «спасибо, Шерлок». Втроем мы медленно вышли в коридор и в этот момент в дверь с силой ударили в первый раз.

7

Когда Саня очнулся, он обнаружил себя лежащим ничком на чем-то мягком. Взгляд его был устремлен в серый потолок, освещенный лишь небольшим прямоугольником тусклого света проникающего через окно. Он сразу понял, что за окном еще стоит ночь, а те крохи света, что проникали в комнату, были частью купола созданного над городом бесчисленным множеством уличных фонарей и новогодних огней, которые сегодня не погаснут до самого утра.

Он попробовал пошевелиться и понял, что ничем не скован. Повернув голову набок, он обнаружил, что лежит на широкой кровати в родительской спальне. Дверь в комнату была закрыта, а рядом кто-то лежал.

Саня дернулся в сторону и чуть не скатился по гладкому покрывалу на пол. Фигура слева пошевелилась и засопела.

Так, думал мальчик, осторожно спуская одну ногу на пол, тут главное без лишних движений: осторожно и по возможности бесшумно. А когда его нога наконец-то нащупала под собой гладкую опору, темная фигура дернулась и подскочила.

Саня застыл и во все глаза уставился на черный, худой как скелет, человеческий силуэт. Он без остановки крутил головой, пока не повернулся к нему. Нащупав рукой настольную лампу на прикроватной тумбе, Саня занес ее над головой, готовый в любой момент отразить нападение.

– Ты че делаешь? – спросила фигура, в голосе которой слышались хорошо знакомые характерные надменные нотки.

– Серега?

– Че ты делаешь, спрашиваю? – повторил он свой вопрос.

Саня взглянул на зажатую в руке лампу и, пожав плечами, поставил ее на место.

– Я просто не знал, что это ты. – Саня попробовал щелкнуть выключателем, но свет не загорелся. – Думал, на меня хотят напасть.

– Напасть? – Серега нервно дернулся и огляделся. – Да кто будет на тебя нападать? И, кстати, а че это мы в одной кровати лежим?

Продолжая щелкать выключателем, Саня ответил:

– Да мне откуда знать, я видел не больше твоего.

– Где остальные?

– Кино в соседней комнате смотрят, – огрызнулся Саня. – Повторяю, я видел не больше твоего.

– Ладно, – Серега спустил ноги на пол. – Тогда пошли.

Он встал с кровати и направился к светлому прямоугольнику двери. Подергав за ручку, он объявил:

– Закрыто. Намертво. Даже не шевелится.

– Разве такое возможно? – спросил Саня, бросив бесполезное занятие с лампой.

– А я что похож на слесаря? – огрызнулся в свою очередь Серега.

– Так мы каши не сварим, – резонно заметил Саня. – Давай так – мир?

– Мир, – кивнул Серега.

– Тогда проверь выключатель у двери, эта лампа походу сдохла.

Серега несколько раз щелкнул выключателем и, повернувшись, развел руками:

– И верхний свет тоже.

Саня задумчиво почесал подбородок: как же это так получается, что не работает ни лампа, ни верхнее освещение? Выходит, света нет во всем доме? Полетел трансформатор, или что-то не так со щитком в подъезде?

Встав с кровати, он подошел к окну. Было еще очень темно, середина ночи, или чуть ближе к рассвету. Падал мелкий противный снежок, такой редкий, что приходилось присматриваться, чтобы его заметить. Да и то, виден он был лишь в ярких конусах ламп уличного освещения четырьмя этажами ниже. Вокруг сверкали наряженные мишурой и игрушками елки, кое-где вспыхивая отсветы фейерверков, а затем раздавались далекие хлопки. Выходит, праздник еще в самом разгаре. Саня вытянул шею и постарался увидеть хвост дома. Это было скорее обычное желание, чем необходимость. Раз горели фонари перед домом, то, скорее всего, и во всем доме тоже был свет. И хотя оставался шанс, что полетела только часть сети, он не сомневался в том, что увидит.

Через одну квартиру дом слегка изгибался, словно пытаясь закрутиться по спирали, как большая змея, потому большая часть окон была хороша видна. Практически во всех горел яркий свет. Черные же прямоугольники переливались отсветом разноцветных огней.

– Света нет только у нас, – сказал Саня, отходя от окна.

Серега ничего не ответил. Он стоял и сосредоточенно смотрел в сторону кровати.

– Ты чего? – Саня шагнул в его сторону.

– Мне просто показалось…

– Что показалось?

– Что под кроватью кто-то есть.

Услышав это, Саня сразу замер. Его сковал страх, перехватил управление над телом, а ледяной холодок начал медленный подъем вверх по позвоночнику. И на целую секунду, когда разум взбунтовался, он отчетливо видел перед собой темную улицу, мелкий, режущий глаза снежок, далекие вспышки фейерверков и перемигивание новогодних гирлянд. Целую секунду ему казалось, что он может смотреть затылком. А потом комната перевернулась, и он вновь увидел темнеющий силуэт Сереги.

– Что там? – прошептал Саня. От страха его голос сел, а в горле пересохло.

– Подожди. – Серега чуть склонился, продолжая вглядываться в темный проем под кроватью. Ему ведь могло и показаться, такая темнота вокруг. В такой темноте можно и мать родную за бледного призрака принять.

Но чем дольше он всматривался, тем все крепче становилась его уверенность в том, что там кто-то есть. Да, он часто слышал от своего друга о том, что тьма может переливаться у тебя на глазах, пытаясь тебя запутать, пытаясь тебя запугать, но все это лишь игра воображения, и только в редких случаях, это может быть правдой. Но разве они как раз не специалисты в редких случаях? Разве они не профи по влипанию в подобные переделки со сверхъестественным? Тут лучше всегда быть начеку.

И все же там точно кто-то шевелился, как если бы ему там было тесно, и ему не терпелось выбраться наружу, но что-то не давало это сделать, заставляя лежать, скрючившись в пыли. Но что же?

– Серый, ты чего?

Серега поднял взгляд и увидел, как Саня двинулся ему на встречу. Тут-то все и встало на свои места. А бросив быстрый взгляд на щель между кроватью и полом, он успел заметить бледную голую ступню.

– Саня, оно на тебя бежит! – закричал он.

Не зная, кто бежит и откуда, Саян решил довериться своему чутью, и позволил телу сделать всю работу за него. Прыгнув на кровать, он побежал по ней к выходу. Ноги утопали так, что он чуть не падал. И на кой черт такая здоровенная кровать для одного человека, думал он, спрыгивая на пол?

Когда его ступни коснулись пола, носки проскользили по гладкому линолеуму и он, задрав ноги, рухнул на спину. В глазах вспыхнули яркие огни, а затем, на мгновение, все потемнело.

Пришел в себя практически сразу же, и практически сразу же услышал, как что-то кричит Серега. Задница и спина болели, правая рука тоже. Видимо рухнул на них, когда падал. В затылке что-то гудело и наплывами отдавало в уши. Повернув голову, он заглянул под кровать.

В отличие от того, что он ожидал увидеть, там не сверкнули голодным блеском глаза, и нечто не кинулось на него со сверхъестественной скоростью. Проем оставался черным и внешне спокойным, если бы только Саня не заметил, как в его глубине что-то извивается всем своим телом. Существо, чем бы оно ни было, толкалось руками, толкалось ногам, крутило головой и изгибало тело. Оно стремилось развернуться и выбраться наружу.

Саню схватила холодная рука, и он даже крикнул от страха.

– Тише, – зашипел на него Серега. – Вставай.

Ухватив его за руку, он поднял Саню на ноги одним мощным рывком.

– Спасибо. Я думал, это тварь меня схватила.

Серега нервно хохотнул и вытер холодную испарину над губой.

– Что будем делать? – спросил он.

– Попробуем открыть дверь вместе.

Они ухватились за ручку и принялись ее дергать, но все бесполезно. Дверь была словно влитая. Даже ручка не шевельнулась, а это уже было абсолютно невозможным. Даже если бы ее кто-то держал с той стороны, у любой дверной ручки есть небольшой люфт. Эта же была куском гранита.

За их спиной что-то плюхнулось и заскрипело. Обернувшись, парни уставились на то, как вывалилась вторая рука, гнилая, скользкая, и ухватилась за кровать. Подтягивая себя руками, на свет показался полуразложившийся труп, нижняя челюсть которого отвисла так низко, что нижние зубы скребли по линолеуму, оставляя там глубокие борозды.

Вскрикнув, парни отшатнулись и с силой приложились о дверь. Стукнулись затылки, щелкнули челюсти, а тварь все продолжала выползать наружу, хватаясь длинными пальцами за все, что попадалось под руки, напрочь срывая гнилые ногти. Ее затянутые пеленой глаза смотрели только на детей, смотрели не отрываясь.

– Ео ы оие-е-е! – со свистом выдохнул мертвец, и длинный язык с громким чавком вывалился на пол.

Тут нервы мальчишек сдали полностью, и они не сговариваясь, со всех сил ударили ногами в дверь и она пошатнулась.

– Получается! – закричал Серега.

– Еще раз! Давай, Серый!

И они пнули ее снова. Дверь затерялась от удара.

– С разбегу, – предложил Саня, и они под жуткий скрежет за спиной встали плечом к плечу и кинулись на дверь.

К сожалению, они не учли одно факта: дверь открывалась вовнутрь, и если бы они остановились на секунду и подумали, или и того лучше, просто подергали дверь, то ничего плохого бы и не случилось. А так уж вышло, что в эту минуту по сторону двери стоял я. Опустив ладонь на ручку, я ее легко повернул и толкнул дверь. Увидев, как на меня несется сплетение тел, я сделал шаг назад.

Саня с Серегой тоже успели заметить меня и потому их слаженное движение сбилось. На полпути их ноги переплелись, и они кубарем полетели на пол. Саня снизу и Серега сверху, расставив руки по обе стороны от головы моего брата – вот в каком положении мы их и застали.

– Фух, пацаны, хвала небесам, мы вас нашли. Мы тут… – Я запнулся и, уставившись на них, спросил: – Я вам не мешаю?

Они чертыхнулись и, матерясь как сапожники, принялись подниматься.

– Нет-нет, – замахал я руками. – Не спешите, мы можем зайти попозже.

– Только простыни не забудьте сменить, – попросила Наташка.

– И, это… – Стас защелкал пальцами. – Ну, это…

– Давай здоровяк, – кивнул я.

– Это… – лицо Стаса покраснело от натуги.

– Ну же, смелее, – поддержала его Наташка.

– Это, – Стас улыбнулся и выдал: – Трусы надеть.

– Тьфу, ты, – чертыхнулся я, поворачиваясь к брату. – Что случилось?

– Да ты что не видишь? – почти кричал он. – Там, в комнате!

Я заглянул в комнату и не увидел ничего, кроме смятой кровати.

– Вам действительно стоит сменить простыни, – заметил я.

– Да пошел ты, – выругался Саня.

Что сказал Серега, даже вспоминать не хочется. Такой этажности мата я до селе не слышал.

– Ну, ведь нормальная была шутка? – хныкал Стас.

– Ну конечно, мой хороший, – утешала его Наташка, поглаживая по голове. – Отличная.

– Я тебе говорю, там что-то было, – настаивал Саня, дергая меня за рукав рубашки. – Под кроватью.

Я взглянул в черный проем и меня передернуло. Я вспомнил как одной весенней ночью, я, переполнившись плохими мыслями, постучал три раза по деревянной вставке дивана, на котором лежал. Тогда, ответом мне были три стука с той стороны. Этот ужас до сих пор со мной. Меня снова передернуло.

– Хорошо, – кивнул я. – Сейчас глянем.

– Не веришь? – обиженно спросил Саня.

– Как раз наоборот, – ответил я и вошел в комнату.

Тут было темно и мне пришлось включить свет. Легкий щелчок рукой – такое обыденное действие – и свет вспыхнул. С первого раза.

С замиранием сердца, я опустился на колени и, предчувствуя беду, заглянул в проем. Там что-то извивалось, крутилось, скрипело и скрежетало, пуская слюни на пол. А затем я взял свое воображение под контроль и видение пропало. Вздохнув полной грудью, я осмотрелся.

Пыль небольшими катышками лежала то тут, то там. Совсем чуть-чуть. Сразу видна квартира военного: эта пыль скопилась тут только за время его отсутствия, не то, что моя комната. Там пыль из-под кровати исчезала только после серьезного нагоняя от моей мамы. В остальном тут было пусто.

Я уже собирался вставать, чтобы поведать о своей находке, точнее об ее отсутствии, когда краем глаза заметил борозды у самого края. Присмотревшись, я увидел три воткнутых в пол гнилых зуба.

– Твою мать, – я отшатнулся и уселся на задницу.

– В чем дело? – тут же подскочил ко мне брат.

– Она там?

Я оглянулся. Серега стоял в коридоре и заглядывал в комнату, взявшись руками за дверной косяк.

– Раньше была, – ответил я. – Но сейчас тут никого нет, разве что…

Я замолчал на полуслове. Даже взглянул еще раз внимательнее, чтобы убедиться, но все оставалось таким же девственно целым. Зубы исчезли и борозды вместе с ними.

– Занятно, – пробормотал я, позволяя брату помочь мне подняться.

– Что занятно? – спросил он.

– Да тут только что были зубы.

– Зубы? – он побелел и бросил быстрый взгляд на Серегу.

– Что? – спросил я, разглядывая их немой диалог.

– Там была мертвая женщина, и она челюстью бороздила пол, пока пыталась выбраться.

Пока брат рассказывал, Наташка выдала нечто вроде высокочастотного «и-и-и», Стас побледнел, а Серега так и вовсе отвернулся. Я лишь думал о той самой ночи, когда мне постучали из-под дивана.

Саня закончил свой рассказ, и я серьезно посмотрел на него.

– Все еще помнишь мой рассказ о покойнике под диваном? – спросил я и Саня кивнул.

– Рассказ всплывает в голове каждую ночь. Пока в комнате светло, мне все по боку, но стоит только солнцу зайти и…

Я положил руку на плечо брата. Я его прекрасно понимал.

– В общем, – продолжил он, – ночью я на кровать захожу с разбега, чтобы тварь, которая там живет, не успела меня цапнуть за ногу.

Я кивнул и повернулся к Сереге:

– А ты что?

– А что я? – удивился он.

– Тебя что пугало в последнее время?

– Да я вообще ничего… – но наткнувшись на ироничный взгляд, что застыл на лицах всех его друзей, он сдался: – Смотрел пару дней назад какой-то ужастик про мертвецов. Дня три спать не мог.

Он покосился на нас украдкой и виновато пробормотал:

– Ладно бы, если бы все было по-прежнему. Но ведь мы-то знаем, что в темноте и правда что-то живет.

– Знаем, – согласился я. – Тут ты прав. Но знаете, я этому только рад. Лучше быть готовым к встрече с тварями ночи, чем оставаться в блаженном неведении и идти к ним на убой как покорные овечки.

Точно так же, как минуту назад я положил руку на плечо брата, я повторил это с Серегой.

– В страхе нет ничего постыдного, – сказал я. – Страх позволяет нам оставаться живыми. Именно страх позволил людям преодолеть века и выжить, чтобы взойти на вершину пищевой цепочки.

– О-о-о, – игриво протянула Наташка. – Ну вот, завелся наш профессор.

Я ее проигнорировал.

– А наш страх имеет под собой веское основание. Я бы даже сказал – имеет обоснование. Пусть и доказанное пока только нами, – я оглядел своих друзей, и Наташка чуть кивнула, сложив руки под грудью, как прилежная школьница за партой, – всеми нами, нашей пятеркой, но от этого его значимость и важность нисколько не приуменьшается. Понимаешь?

Серега отрицательно покачал головой.

– Вот почему ты не можешь говорить как все простые люди? – спросил мой брат, проходя мимо и покачивая головой.

Серега пошел за ним следом. Стас только сочувствующе мне улыбнулся и двинулся следом за друзьями.

– Готовы выдвигаться, профессор? – спросила Наташка, поправляя невидимые очки.

– Давай, – рявкнул я. – Двигай

А когда она повернулась ко мне спиной, я шлепнул ее по попе открытой ладонью. Наташка пискнула, чуть подпрыгнула и ускорилась. На моем лице появилась улыбка.

Чертова девка!

8

Мы все собрались в зале. Саня со Стасом уселись на диван, Наташка вернулась на свое место с краю стола (как делает любая хорошая хозяйка, чтобы всегда иметь возможность быстро встать и принести горячее с кухни), Серега занял мое кресло. Я же сел на стул, что посреди комнаты бросил Стас, в полуметре от стола и, облокотившись на свои колени, принялся изучать зеркало.

Как бы я его не крутил, под каким бы углом не рассматривал, ничего не менялось. Я отчетливо видел, что рисунок на зеркале нанесен помадой. Именно нанесен, а не вплавлен в него, не является его частью. Но какие бы попытки я не предпринимал, помада попросту не желала стираться.

– Удивительно, – прервала мои размышления Наташка. – Всего лишь час ночи. Я думала, прошло больше времени.

Я поднял свой взгляд и слепо уставился на девушку.

– Что? – тревожно спросила она. Ее рука автоматически метнулась к волосам. В какой бы ситуации мы не оказались, Наташка всегда в первую очередь оставалась девушкой.

– С тобой все в порядке, – ответил я. – Просто обдумываю твои слова.

– И что надумал?

Я вновь опустил взгляд на круглое зеркальце в руках.

– Думаю, что время течет, как ему и положено, в этом загадки нет. Мы просто пережили… кое-что. Кое-что страшное, и это сказалось на нашем восприятии времени. Любой ужас продолжительностью в минуту сознание может растянуть на часы.

Я перевел свой взгляд на Саню.

– Мы уже знаем историю Сани и Сереги, тут все понятно. Если следовать их рассказу, то они увидели мертвую женщину под кроватью. Это вписывается в мою картину происходящего.

– Чего это там у тебя вписывается? – Серега подозрительно на меня посмотрел. – Знаешь то, чего не знаем мы?

– Вовсе нет, – покачал я головой. – Только кое-что предполагаю.

– Не поделишься с классом? – елейным голосом поинтересовалась Наташка.

– Одного поджопника показалось мало?

Я уставился на Наташку притворно сердитым взглядом, и она тихо захихикала в ладошку. Серега подозрительно взглянул сперва на девушку, а затем уставился на меня, взглядом прожигая дыру.

– В общем, дело в следующем, – начал я, стараясь не обращать внимания на Серегу. – Покойница под кроватью – это совокупность страхов Сани и Серого. Один боится обитателей пыльного пространства под кроватью, второй пересмотрел ужастиков про мертвецов. Вот им и явилась эта тварь, объединив два страха в один, так как в комнате их было двое.

– Кстати, а ведь их заперло вдвоем, – резонно заметил Стас. – С чего бы?

– Не знаю, может еще один скрываемый страх. Или фантазия.

Перечислять матерные проклятия, что полетели в мою сторону я не стану, слишком уж все было плохо. Парни позлились на меня с минуту и успокоились. А я продолжил:

– Давайте теперь перейдем к Стасу, – я взглянул на здоровяка. – Что у тебя за проблемы со шкафами?

Стас покраснел, потупил взгляд, но все же ответил:

– Я просто, ну, с детства боюсь своего шкафа. Теперь-то конечно нет, – быстро поправился он. – Но раньше боялся.

Я промолчал, сделал ему эту поблажку. Пусть говорит так, правду мы все знаем, но если ему от этого лучше, то пусть будет так. Главное его сейчас не перебивать.

– Я знаю, что там никто не живет, но, это, понимаете, раньше он каждую ночь, или около того, открывался сам по себе. Там дверь, ну, плохо закрывалась, ненадежно, вот и открывалась периодически. Я складывал газетку и вставлял между дверок. Так держалось чуть дольше. Но все равно, рано или поздно она открывалась. Днем-то, это, ну, черт с ним, а вот ночью… было страшно до усрачки. Спишь себе, ну, спишь, и тут тихий скрип и дверь открывается. Я потом по часу не спал, все смотрел в этот проем между дверцами.

– И сейчас происходит то же самое? – осторожно спросил я.

Стас покраснел еще больше. Я уже думал, что здоровяк замкнется в себе, но он стоически продолжил:

– Помните, вы мне рассказали о разговоре с девочкой… этой, как ее, ну…

– Ульяной? – подсказала Наташка.

– Точно, – закивал Стас. – Ульяной. Там про, это, ну, бабайку в шкафу.

– Было дело, – припомнил я. – Кажется, когда мы салаты готовили.

Стас кивнул.

– Ну, вот страх и ожил. А вдруг, подумал я, что и у нас дома бабайка этот живет? Вот мы все думали на плохие двери, а оно вон как может быть.

– Это, если считать, что девочка не врет, – заметил я.

– Может, врет про чудовище из форточки, но про бабайку-то зачем?

Я пожал плечами.

– Одна ложь влечет за собой другую.

– Андрюш, – Наташку сверкнула не меня глазами. – Хватит уже. Может она что-то и напридумывала про форточника, но страх у нее был настоящим. Да и бабайка появился в их квартире уже как с год. Я вот ей верю. И про бабайку, и про форточку.

– Это потому что ты слишком доверчива, женщина, – скривился я, услышав ее мнение.

Наташка надулась и скрестила руки под грудью, еще сильнее выпячивая ее вперед из разреза декольте. Я только поджал губы и отвел взгляд, который против воли стремился вернуться в изначальную точку, чуть пониже ключиц.

– Ну, так вот, – растерянно пробормотал Стас, переводя взгляд с Наташки на меня. – Так все и было. Вот я и принялся об этом думать. Все думал и думал. Вот вернусь домой, лягу спать, а дверь опять откроется.

– Ясно, – кивнул я, разглядывая пол между своих ног. – Полторашка?

Наташка искоса на меня взглянула и, задрав голову, ответила:

– А вот я, мальчики, смотрела вчера сериал про паранормальное.

– Не знал, что ты такое смотришь. – Я восхищенно уставился на нее.

– Ты вообще мало что обо мне знаешь, – гордо ответила она.

– И че, и че?

– Серия была про Кровавую Мэри.

– Отсюда и зеркала? – уточнил я.

– Точно.

– Тут тоже все ясно, – подвел я черту. – Картина полностью сформирована.

– Стоп! – остановил меня Серега. – А что на счет тебя?

Я оторвался от пола и в упор посмотрел на него. Серега даже как-то смутился под моим взглядом, стушевался, сжался до размеров маленького комочка.

– А я, Серега, боюсь всего на свете, – ответил я. – И больше всего темноты. И ты это знаешь. Вы все это знаете. Меня напугать можно чем угодно. Просто выбирайте из бесконечного списка.

Я замолчал и опустил голову. В комнате повисла неловкая тишина. Наташка чуть приподнялась со стула и протянула руку, но потом, передумав, вернулась на место.

– Я думаю все не так, – нарушил тишину мой брат.

Я медленно поднял голову.

– Да, ты боишься темноты, как и мы все, потому что, знаем, что там живет. Но больше всего, ты боишься потерь.

В голове зазвенело, и комната поплыла перед глазами. В нос ударил сильный запах хвои и горького миндаля.

– Именно поэтому, ты и остался в коридоре один – продолжал Саня. – Твоя потеря очень сильно гложет тебя, разъедает изнутри. Ты думал, мы не видим? Думал, не понимаем? Ты страдаешь, брат, но и мы страдаем вместе с тобой. Мы ее не знали, но она была одной из нас. Была частью семьи. И теперь ты боишься потерять и всех остальных. Ты ведь не думал об этом, верно?

Я молча смотрел на него, но мое молчание было красноречивее любых слов.

– Твоим испытанием была не старуха за дверью, твоим испытанием было пережить потерю. А старуха, – Саня развел руками. – Думаю, ты видел ее в истинном облике.

– Ну, тогда запиши еще одну фобию на мой счет, братишка, – горько усмехнулся я.

– Пиковую Даму?

– Чокнутую старуху с гнилыми зубами.

Саня улыбнулся. Я ответил на его улыбку.

– Это все мило, конечно, – съязвил Серега. – Но давайте перейдем к делу. Что нам это дало?

– Мы знаем, что она использовала против нас наши же страхи, – ответил я.

– И? – продолжал давить он.

– И, это все.

– Все? – Серега похлопал глазами. – Мы потратили полчаса на простые истории, которые ни к чему не привели? Отлично.

Громко вздохнув и взмахнув руками, он расплылся по креслу и уставился в окно.

– Ладно, тогда давайте вернемся к изначальному плану – попробуем отмыть зеркало с водой и крестом, – предложила Наташка.

Я кивнул и поднялся.

– Мы сходим на кухню, а вы трое, – я обвел взглядом пацанов, – сидите здесь и не сводите друг с друга взгляд.

– А ты это куда? – сверкнул глазами Серега.

– Пойду приглядеть за Наташкой и заодно прихвачу с кухни соль. – Я повернулся к Наташке и пояснил: – Все книги, которые я читал, сходятся на том, что соль отпугивает потусторонние силы.

– Думаешь, пригодится? – спросила она.

– Если начнем стирать лестницу – да.

– Пошли, – Наташка махнула рукой, и я последовал за ней, под неодобрительный взгляд Сереги.

По пути до кухни мы зажгли свет везде, где могли, и теперь квартира светилась не хуже чем центральная площадь с новогодней елкой.

– Соль в верхнем ящике, – сказала Наташка, набирая воду из-под крана в широкую кастрюлю.

Я открыл ящик и обнаружил скопление разного вида круп, консервов и другого сухого пойка. Соль и перец стояли в самом центре в маленьких солонках.

Я снял солонку с солью и повернулся к Наташке.

– А еще меньше не нашлось?

Она бросила на меня сердитый взгляд и повторила с нажимом:

– Соль в верхнем ящике.

Я заново осмотрел его содержимое: гречка, рис, растворимые каши, лапша, банки с тушенкой, сайрой, тунцом. Никакой соли.

– Нет тут ничего.

Наташка горестно вздохнула, вытерла руки о полотенце, перекинула его через плечо и подошла ко мне.

– Андрюша, ну раскрой глаза, – обратилась она ко мне, как к маленькому ребенку. – В верхнем ящике. Вот она.

Наташка раздвинула коробки с рисом и извлекла два пакетика соли. Я посмотрел на нее во все глаза.

– Я что, должен был знать, что вы соль прячете серьезнее, чем столовое серебро?

– У нас нет столового серебра.

– Я просто так, для сравнения.

– Держи, умник.

Наташка с силой всучила мне два пакета соли и, вернув полотенце на место, подхватила кастрюльку с водой.

– Идем.

Мы вернулись в комнату, и Наташка поставила кастрюлю на стол.

– Что-то вы долго, – пробурчал Серега.

Я не ответил и принялся отрывать краешек пакета с солью, сильно жалея, что мы не прихватили нож с кухни. Когда у меня ничего не получилось, я принялся отгрызать его зубами. Наташка взгляну на меня и закатила глаза.

Справившись с пакетом, я начертил солью большой круг на полу и присмотрелся. Круг был достаточно большим, чтобы в нем разместились трое, но мне совершенно не нравилась толщина линии. Потому я принялся за второй пакет.

Наташка в это время бросила крестик в воду и уставилась на нее.

– Может, стоит прочитать молитву? – спросила она.

– Я не знаю ни одной, – ответил Саня.

– И я, и я, – повторили за ним Стас и Серега.

– Я тоже не знаю. – Наташка продолжала смотреть в воду, словно с ней должно было что-то произойти как по волшебству.

– Я знаю.

Все взгляды в комнате обратились ко мне.

– Когда я был помладше, мама пыталась привить мне любовь к религии. – Я продолжил укреплять стенки защитного круга, стоя на коленях и не поворачиваясь к друзьям. – Не то, чтобы она была сама религиозна, просто какая-то ее часть в бога верила, или думала, что верит. Наверное, она решили, что правильно будет посвятить и меня, особенно после того, как меня крестили.

Я закончил одну половину круга и повернулся ко всем спиной, приступив ко второй.

– Все, чего она от меня хотела, – продолжал я. – Это чтобы я читал «Отче наш» перед сном. Я упирался, никак не хотел этого делать. И не по причине того, что я не верил в бородатого дядьку на облаке, а скорее потому, что не хотел тратить свое время на разговоры перед ликами святых. Но, как и любой хороший ребенок, я быстро сдался. Читал молитву каждый вечер перед сном. Так и запомнил. После я, конечно, взбунтовался, в более зрелом возрасте, и мама это приняла. Но слова сидят вот тут, – я указал пальцем на висок. – Так что молитву я знаю.

– Да я же просто так спросила, – виновато сказала Наташка.

– А я просто так ответил на вопрос. – Я не повернулся. Не хотел смотреть никому в глаза. Ощущение было таким, что меня застукали со спущенными штанами и членом в руке над фотографией голой женщины. До этого я и не представлял, что говорить о религии так непросто.

Закончив свой круг, я собрал пустые пакеты из-под соли и положил их на стол.

– Как у нас дела? – обратился я к Наташке.

Девушка нахмурилась.

– Кажется, что-то получается. То ли вот эта ступенька стала тоньше, то ли у меня глюки.

Секунду она сосредоточенно терла зеркальце, а затем ее лицо просияло.

– Точно стирается! – закричала она, и в ту же секунду зазвенел бокал в серванте.

Мы оглянулись. Один из длинных бокалов для шампанского слегка подрагивал, словно его застало локальное землетрясение.

– Что это? – воздохнула Наташка.

Мы не успели ничего ответить. Затрясся второй бокал, на этот раз для вина, в другой части серванта, отделенного баром.

Не прошло и пяти секунд, как тряслись уже все бокалы, соприкасаясь своими хрустальными гранями и заполняя комнату безумной какофонией звуков.

– В круг, быстро, – скомандовал я.

Наташка не растерялась, схватила и зеркальце, и тряпочку и даже кастрюльку с водой и побежала в центр круга, высоко задирая ноги. Как бы уморительно это не выглядело, я не позволил себе даже улыбки.

– А вам что, особое приглашение нужно? – спросил я у пацанов, прикрывая собой Наташку, сам пока не понимая от чего.

Переглянувшись, Саня Стас и Серега, чуть ли не кубарем вкатились под защиту круга из соли. А когда мы, наконец, смогли оглядеться, то обнаружили, что лицо старухи в черном смотрит на нас с каждого бокала, с каждого кусочка стекла в этом доме.

– Покойница, – выдохнул Серега.

– Бабайка, – вторил ему Стас.

– Утопленница, – пропищала Наташка под самым моим ухом.

– Давай, девочка моя, смывай эту хрень, что есть силы, – сказал я, на секунду сжав Наташкины пальцы своими.

Она кивнула и до крови закусила нижнюю губу. Достав крестик из кастрюли, она завернула его в тряпку и принялась тереть с удвоенной силой.

– Давай, брат, читай свою молитву, – попросил Саня.

Я оглянулся. Лица у всех были белыми как мел. Брат не шутил.

– Я не уверен…

– Ты вспомнишь. – Он положил руку на мое плечо. – Ты точно вспомнишь. Ты все помнишь. Давай.

Я кивнул и зажмурился. Слова были где-то там, плавали по бескрайнему и пока еще пустому океану моего разума. Вместе с кубиками, белочкой красного цвета и коняжкой-качалкой. Вместе с книжками о черепахах-ниндзя и мишках Гамми. Они плавали где-то между островков моих детских фантазий и коралловых рифов несбывшихся надежд.

Я нашел хвостик, подцепил его:

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да прибудет царствие Твоя… – Я запнулся и со всей силы тряхнул головой. – … и на земле, как на небе.

Комната затерялась. Я открыл глаза и к ужасу своему увидел, что старуха беснуется: валит стаканы, пускает длинные змеевидные трещины по стеклам, стучит тоненькими дверцами серванта.

– Кажется, работает! – крикнул Саня.

Я не сразу понял, почему он кричит, и только прислушавшись к своим чувствам, осознал, что у меня в ушах нарастает гул. Словно что-то из-под земли движется наружу. И я не хотел бы узнать, что произойдет, когда гул доберется до своей высшей точки.

– Как дела, Полтораш? – спросил я, слегка повернув голову.

Наташка была зажата между нами, прикрытая с четырех сторон. Она сидела на корточках и сосредоточенно терла зеркало. Девушка ничего не ответила, но это было и не к чему, и так все видел: половина лестницы уже стерлась.

– Шло лучше, когда ты читал молитву! – крикнул Саня.

– Ладно, – ответил я. – Но мы что-то упускаем.

– Что? – не понял Саня.

– Что-то упускаем! – прокричал я в ответ. – Есть что-то еще общее. Надо найти.

Саня посмотрел на меня как на ненормального, а Стас, который слышал наш разговор, вдруг нахмурился.

Я подхватил слова молитвы и продолжил:

– Хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…

Заглушая нарастающий гул, в комнате взорвался телевизор, осыпав нас градом осколков. Наташка взвизгнула, но не двинулась с места.

– И не введи нас в искушение, но избави нас от лукавого. – Я открыл глаза и уставился в бездонную пропасть раскрытого рта орущей старухи. – Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.

– Аминь, – повторили все.

И гул стих. Воздух в комнате сгустился. Повисла тишина. Я даже видел, как медленно плывут по воздуху пряди Наташкиных волос, как медленно осыпается стекло. Нас словно окунули в густой кисель, даже движения замедлились. Замедлилась и старуха.

– Понял! – крикнул Стас. Его голос звучал глухо, как из-под воды. – Я понял!

Очень медленно я повернул голову.

– Вопрос, – сказал он, растягивая губы в улыбке.

И я понял. Вот, что я упустил, что еще было общего между нами. Повернувшись к старухе, я спросил:

– Что происходит на самом деле?

Старуха застыла, взглянула на меня с улыбкой, чуть склонила голову.

– Это не моя тайна, – ответила она, на удивление приятным голосом, взрослой женщины.

А затем она широко растянула рот в улыбке, глаза сузились, и старая ведьма разразилась отвратительным скрипучим смехом.

И в ту же секунду во все стороны брызнули хрусталь и стекло, засыпая нас тысячей мелких режущих осколков. Сплошное белое заволокло взгляд, ослепило, сорвало с ног и все прекратилось.

Когда я вновь смог видеть, мы все так же стояли в центре круга из соли, вот только и сервант и бокалы и даже телевизор были целы. Я обернулся.

Друзья стояли за моей спиной. Наташка в центре. Мокрая как выдра, волосы слиплись. В одной руке пустая кастрюля, содержимое которой вероятно и опрокинулось ей на голову, в другой тряпка, с которой свисает мой крестик. Зеркало на полу. Его поверхность кристально чистая.

Молчание нарушила Наташка.

– Кажется, – она осмотрелась. – Мы одолели стерву.

Переглянувшись, мы улыбнулись. А уже через секунду смеялись как ненормальные, держась за животы. Так прошла для нас новогодняя ночь, ознаменовавшая собой конец две тысячи первого и начало две тысячи второго года.

9

Сентябрь 2017.

– И что? – квотербек смотрел на меня во все глаза, глупо раскрыв рот. – И это все?

– Да, все, – спокойно ответил я.

– Как это все? Погодите, не может быть все. Я вообще ничего не понял.

Я смотрел на парня спокойно, с некоторым не скрываемым сочувствием, а он все не унимался:

– Что за вопрос? К чему этот вопрос? И что еще за «не моя тайна»?

– Ты что, не читал первую книгу? – спросила Бритни, взглянув на квотербека слегка повернув голову.

– Я жду, когда фильм выйдет.

Я рассмеялся и громко хлопнул ладонью о стол:

– Фильм? Ты что, серьезно? Половина людей еще от последствий «Обитаемого острова» не отошла.

– Не надо иронизировать, профессор, – вклинился Райан. – Он был не так уж и плох.

– Тебе просто понравились пухлые губки главного героя, – бросила через плечо Бритни.

– Отчего это губки? – ничуть не смутился Райан. – Задница у него тоже не плохая.

– Педрильо без предело, – усмехнулся квотербек, за что тут же получил очередной оттопыренный средний палец от Райана. – Ладно, черт с ним. Так что там с вопросом, профессор?

Я с трудом оторвал взгляд от тоненьких пальчиков Бритни, что медленно скользили по ключице вверх, а затем опускались вниз, в ложбинку декольте, и уставился на квотербека.

– Нравишься ты мне, Сема, честно, – лениво ответил я. – Но иногда ты просто, ну… как это сказать? Не рубишь фишку?

– Чего я не делаю? – растерялся парень.

– Не отдупляешь.

– А?

– Ладно, забудь. – Я махнул на него рукой. – Так о чем вы там?

– Вопрос, – подсказал Райан.

– Вопрос? – переспросил я.

– Вопрос, – кивнула головой Бритни.

– Я и говорю… – Я прищурился. – Стоп. Со мной эта хрень больше не прокатит. Хватит, еще от брата и друзей наслушался.

Ребята тихо рассмеялись и Бритни «дала пять» Райану.

– А вопрос, Сема, был в том, что Дама желал знать, чего мы хотим. Видите ли, в легендах о Пиковой Даме, говориться, что она приходит в этот мир, помимо поиска справедливости для себя, конечно же, что бы выполнить одно наше желание. Желание является одной из важных частей ритуала, и его следует произносить сразу после процедуры призыва. Что мы и забыли сделать.

– Но, разве это не является нарушением самого ритуала, что приводит к буйству самой Дамы и последующим смертям от ее рук? – спросил Райан.

– Верно, – я кивнул. – Но, как вы только что слышали, в этот раз было много чего странного.

– То есть, вы намекаете, что нарушение ритуала привило к неожиданным последствиям?

Я перевел взгляд на Бритни, выдержал ее сладостную улыбку и покачал головой.

– Вовсе нет, я говорю не об этом. Вы вообще ничего не поняли?

Ребята в аудитории переглянулись, как это обычно бывает, когда все пытаются переложить ответственность на кого-нибудь другого и оглядывают класс в поисках того, кто знает правильный ответ. Вот только ответа на этот раз никто не знал.

– Хорошо, – я тяжело вздохнул. – Тогда скажите мне, вы знаете основы фокусов?

Снова тишина.

– Двойное дно? – едва различимым голосом, совсем не характерным для старосты, предположила Лена.

– Верно. Отчасти. – Я наградил девушку улыбкой, и она робко улыбнулась в ответ. – Скажите мне, какой самый простой способ достать кролика из шляпы?

Все молчали. Едва оторванный взгляд старосты от тетради, вернулся обратно к исписанным страницам, словно желая там найти ответ.

– Арба-ка-адабра? – усмехнулся Райан, взмахнув в воздухе рукой со сжатыми пальцами.

– А ты вот так вот… как это? Так? Вот так, да? – квотербек так же манерно сложил свои пальцы-сосиски вместе. – Вот ты вот так вот писюны других педрильо сжимаешь, да?

Аудитория взорвалась от смеха. Я дождался, когда закончится припадок, не стал их перебивать. Это ни к чему не приведет. А так может хоть мозги прочистятся.

– Самый простой способ достать кролика из шляпы – это поместить его в шляпу, – сказал я, когда все смолкли, а Райан и квотербек перестали обмениваться любезностями.

– Вы… хотите сказать, что… – Бритни развела руками. – Это был какой-то трюк?

– Нет, детка, никакой это не трюк, – с досадой ответил я.

– М-м-м, – протянула Бритни и, прикрыв глаза, подалась вперед, чуть склонив голову. – Мне нравится, когда вы зовете меня деткой, профессор. Особенно таким дождливым утром. А за спиною смятая…

Черт!

– Успокойтесь, Юля.

Дважды черт!

– О, так мы теперь «на вы»? Это какая-то игра?

Я потер уставшие глаза. Меня предупреждали, что эти детки могут откусить руку, стоит им только сунуть палец, но я же был уверен, что уж с детьми-то я справлюсь. Как там назывался роман Достоевского, героем которого был князь Мышкин?

– Я лишь хочу сказать, что в тот раз кролик уже был в шляпе. – Я оторвал пальцы от глаз и огляделся. Меня внимательно слушали. – И этого кролика в шляпу поместили мы сами.

– Вы хотите сказать, что это ваши страхи стали основой событий той ночи? – спросила Бритни. – Как в истории с Перевозчиком?

Я кивнул. Иногда она могла соображать. Когда не пыталась меня клеить.

– Это влияние Дома или же?..

Я уставился на девушку. Она могла задавать правильные вопросы. С такой головой будущее ей обеспеченно. Если не загубит его другими частями тела.

– Может быть, – наконец ответил я. – Очень похоже, не реакцию дома, но с другой стороны, дома больше нет. Что это? Отзвуки старых событий?

Студенты энергично закивали.

– Или же влияние чего-то другого, – продолжил я. – Чего-то большего. Чего-то, что стоит за всем этим.

– «Это не моя тайна», – повторил Райан. – Что она имела в виду?

Я молчал некоторое время, пытаясь решить, как ответить на этот вопрос, но, в конце концов, сдался. Решил сказать все, как есть.

– Понятия не имею, – ответил я.

– То есть… – Райан покачал головой.

– То есть вообще. Я не знаю что это. Что бы это ни было, оно должно дать о себе знать. Через год, может два.

– Тем не менее, время шло. – Я откинулся на спинку стула и уставился в окно. – Зима была долгая, и практически полностью лишенная событий. За это время не было новых случаев впадения людей в странную кому. Или, мы просто об этом не знали. Все изменилось с приходом весны.

Глава третья: Город в отражении.

1

Май 2017.

Мячик с громким стуком перелетел через плохо натянутую волейбольную сетку и ударился о стену за моим правым плечом. Срикошетив под неестественным углом, он упал на пол и глухо стукая, поскакал обратно. За ним никто не побежал. Никто даже не посмотрел в его сторону.

Я лениво оглянулся. Стена за моей спиной на всю длину была перекрыта множеством вертикальных лестниц, каждая перекладина которой была раскрашена в свой цвет и со временем заметно обшарпалась и потускнела. Это были типичные лестницы для занятия физкультурой в школах. Знаете, такие, у которых верхняя перекладина всегда чуть выступает, видимо для того, чтобы можно было за нее ухватиться и подтянуться. Ну, или выполнить пару упражнений на пресс. Именно по этой причине траектория срикошетившего меча была непредсказуемой.

– Еще бы чуть-чуть, – усмехнулся Антоха. Он сидел слева от меня.

Я промолчал. Лишь перевел грустный и, надо признать, встревоженный взгляд, на полупустой школьный спортзал. Помимо нас с Антоном, в зале было еще семь или восемь учеников. Двое приглушенно шептались в сторонке, а оставшиеся лениво перебрасывали волейбольный мячик. Хотя, после того как мяч прилетел к нам, свое занятие они прекратили и теперь бесцельно бродили по залу, поскрипывая старыми половицами.

Зал был старым, как и все в нашей школе, и давно требовал внимания и хоть какого-то обновления: пол обшарпался так же, как и лестница, вся разметка потеряла цвет; шесты, что удерживали провисшую волейбольную сетку, проржавели, и голубоватая краска местами облупилась; высоченные окна, казались серыми и затянутыми пленкой, от налипшей на них пыли; двери в другом конце зала, хоть и надежно весели на петлях, но все же жутко скрипели и отказывались закрываться, пока к ним не приложишь достаточно усилий.

В общем, это был типичный спортзал маленького провинциального городка на территории постсоветского пространства. Хорошо хоть вообще был и не разваливался под нашими ногами. И на том спасибо. Мне кажется, именно так и думала администрация города.

– Ты чего такой? – Антоха ткнул меня в плечо. – Раньше ты бы тут руками махал и кричал, что тебя чуть не зашибли, а сейчас сидишь себе как сонная муха.

Я беззвучно усмехнулся и снова ничего не ответил.

А что тут ответишь? Я разглядывал горстку учеников, что еще могли ходить на занятия, или которых еще отпускали родители и единственное о чем мог думать, это о маленькой девочке в больнице и ее рисунке.

Ситуация в городе начала кардинально меняться в апреле. Март выдался холодным и снежным, и видимо причина запоздания в этом. Болезнь, если это конечно была болезнь, проявила себя с первыми подснежниками.

Сначала слегла мама Ульяны – девочки из больницы. Ее утром нашла дочь. Женщина лежала в своей кровати с широко распахнутыми глазами и открытым ртом. Как и вся ее семья до этого, признаков жизни не подавала. Скорую вызвала Ульяна.

И этот случай еще можно было списать на редкое генетическое заболевание, так как все пораженные недугом люди были из одной семьи. Но с другой стороны, если это генетическое заболевание, то по отцовской или материнской линии? Заболели бы только дети – еще понятно, но ведь больны оба родителя, а младшая дочь здорова. Как это вышло?

Но все изменилось, когда спустя неделю нашли двух шахтеров со схожими симптомами. Их обоих доставили в местную больницу, где и установили, что чем бы они ни заразились, болезнь эта идентична первым трем случаям. Вот тут уже врачи затрубили тревогу. Вызвали людей из столичного министерства здравоохранения. Ну еще бы, а что нам еще делать-то? Такого подведомственного органа как ЦКЗ у нас нет, только куча бюрократических структур внутри минздрава, в чьи обязанности входит контроль медучреждений и наблюдение за выполнением всех предписанных санитарно-эпидемиологических норм. Видимо все никак страна не может забыть зоркого глаза и твердой руки большого брата из трех громких согласных букв.

Приехали эти столичные умники, покрутили головами, поохали, да и вызвали еще людей. Везти больных в столицу было весьма рискованно даже медицинской авиацией, в силу того, что невозможно было установить их транспортабельность. Да и мыслишки по поводу эпидемии кое-какие были, и разносить просто так чуму по России никто не хотел, а уж брать на себя ответственность и подавно.

Но и вводить карантин так же никто не спешил. Доказательств эпидемии никаких не было, и всегда оставался шанс, что горняки и их семьи вступили в контакт с неким реагентом или доселе неизвестным минералом, который был открыт в ходе подрывных работ в карьере. И ведь возможность химической атаки никто не отрицал. Могло случиться и такое, что хитрожопые Соединенные Штаты провели некую операцию по тестированию нового химиката, и целью была выбрана глубинка российской Сибири.

А потому вскоре за чиновниками и ученными из министерства потянулась и армия. Конечно не целыми гарнизонами, но несколько здоровенных машин, что вальяжно прокатились по центральной улице, сопровождаемые характерной для армии атмосферой суровости, все же напугали горожан и они предпочли держать своих деток подальше от школ, больниц и других общественных мест. Слышал от мамы, что многие даже на работу предпочли не выходить. И ведь не всегда это было связанно с мнимым вирусом, фактор любви к разгильдяйству у русского человека тоже нельзя просто так отбрасывать.

И хоть по улицам строем и не ходили солдаты, а больницы и частные клиники не подвергались ежедневным проверкам людей в черных плащах со значками на груди, но легкое облако апатии и отчаяния все же нависло над городом. Особенно, если учесть тот факт, что после появления людей из министерства случаев заражения вообще не наблюдалось. И как у любого русского, у всех возникал один и тот же вопрос: это благое влияние наших врачей или обычная для страны дезинформация и замалчивание?

Я не знаю, во что верили остальные, но я четко понимал одно: в любой стране молчание признак вышедшей из-под контроля ситуации. Если бы с вирусом, будь это вирус, разобрались и вывели бы какой-то антидот, то это уже раструбили бы на всю страну, мол, смотрите какие мы молодцы, что так быстро справились с неведомой до этого болезнью. Но молчание пугало больше всего и оно же было красноречивее любых слов: мы не знаем что это, и понятия не имеем, как с этим бороться.

Вот по этой причине я и не мог сейчас радоваться или веселиться, вид опустевшего школьного спортзала навевал на меня тоску. Более того, он нагонял на меня ужас, по причине того, что нельзя было точно сказать, сколько из учеников сейчас просто сидят дома и блаженно смотрят телевизор, не осознавая серьезности положения, а сколько лежат в темных коридорах перекрытого больничного крыла, которое, несомненно, охраняют люди с автоматами.

Можете называть меня конспирологом, любителем параноидальных теорий заговора правительства против своих же граждан, но вы не можете отрицать правдивость некоторых моих выводов. И используя принцип бритвы Оккама, можно легко откинуть все лишнее и объяснить происходящее беспомощностью нашего правительства и желанием умолчать правду. А когда все испробовано и, кажется, что вариантов больше нет, отбросьте все невозможное и то, что останется и будет ответом. Каким бы невероятным он ни оказался.

В данном случае, вариант оказался не таким уж и невероятным. Агент Малдер был бы доволен мной.

– Да что с тобой? – спросил Антоха, вновь толкая меня в плечо. – Я тебя чем-то обидел?

– Не, Тоха, дело не в тебе, дело во мне, – мрачно ответил я.

– Если ты сейчас скажешь, что нам надо расстаться, я тебя тресну. Вот честно, тресну со всей силы.

Я взглянул на школьного друга и выдавил улыбку.

– Просто все это, – я обвел рукой пустой зал, – меня слегка угнетает.

– Да-а-а, – Антоха покачал головой, как автомобильный болванчик. – Меня тоже. Болезнь, да? Нет, ну ты в это веришь?

– Пойдем домой, – предложил я вместо ответа, так как больше не собирался говорить людям, во что я верю, а во что нет. Как показала практика – доверять моим инстинктам нельзя, а значит и моим словам тоже.

Антоха с сомнением посмотрел на дверь:

– А прогул не поставят? Мы тут от силы полчаса сидим.

– Да кому есть дело? Наше отсутствие даже не заметят.

И это тоже было правдой. Учитель по физкультуре вынес нам мячик в начале урока и кинул его в зал, а затем, не сказав ни слова, удалился в свой кабинет, что переделал из подсобки для инвентаря, что по соседству с раздевалкой девочек (и я ни за что в жизни не поверю, что там нет способов для слежки, учитывая, что парочку мы сделали сами). А сейчас он сидит у себя и глушит водку стаканами. Почему бы и нет? Я бы на его месте так и поступил.

– Ладно, идем, – согласился Антон, и мы отправились в раздевалку.

– Мать меня тоже не хотела отпускать сегодня, – признался он, когда мы переоделись и собрали свои вещи.

Я оторвался от складывания футболки и удивленно взглянул на друга.

– Да, – скривился Антон. – Сестру не пустила. Но она ведь маленькая совсем, верно? Кто ее будет спрашивать. А я отказался оставаться, сказал, что пойду все равно, и она не сможет меня удержать. Вот ведь жопа, да? Впервые решил пойти в школу, отказавшись от уважительной причины для прогула. Совсем мозги набекрень.

Антоха громко рассмеялся, закидывая сумку на плечо, и я поддержал его, хотя смеха не было вообще, даже улыбка, и та далась с трудом.

Всю дорогу мы шли молча. Брели плечом к плечу, смотря себе под ноги. Улицы этим вечером были практически пусты, не смотря на отличную, почти летнюю погодку и солнце, которое еще не успело скрыться за горизонтом, чуть тронув своим краем крыши домов. Кое-где еще можно было встретить детей, что понуро играли в песочницах перед домом, но это скорее было исключением из правила. Или же эти детки были из тех семей, в которых родителям плевать на то, чем сейчас заняты их дети и где они находятся, что, к сожалению, было не редкость и для нашего милого городка.

Мы дошли до дворца культуры и остановились.

– Ну, пока. – Антоха протянул мне руку, и я шлепнул по ней.

Так же молча мы разошлись. Я двинулся через дорогу к своему дому, а Антоха пошел вперед, ему нужно было пройти еще пол квартала.

Остановившись у своей любимой аллеи, я оглянулся и посмотрел на удаляющуюся одинокую фигуру друга и подумал, что давненько не видел столь печального зрелища.

Остаток пути я проделал как во сне. Даже не помню, как миновал двор. Был ли там кто-то, окрикнул ли он меня? Покачала ли головой соседка, которой я не ответил на приветствие? Какая разница. Мир, который мы знали, менялся стремительно, менялся на наших глазах, а вместе с ним менялись и его законы, забирая с собой и наше, простое и человеческое.

Я пришел в себя, только переступив порог своей квартиры и окунувшись в блаженный полумрак, создаваемый тенью высоких сосен за окном. Здесь все было по-старому. Все знакомое, все родное.

Скинув кеды и бросив рюкзак на кровать, я прошелся по пустой квартире и впервые ощутил одиночество и острое желание обнять маму. Нет, я всегда ее любил, и выражал любовь через крепкие объятия, но и оставаться один я тоже любил. Возвращаясь домой из школы, я радовался редким часам одиночества, когда можно бездельничать, смотреть телевизор сколько угодно или играть в старенькую Playstation, валяться на диване и есть то, что вкусно, но не обязательно полезно. И главное – никаких уроков.

А вот сейчас я остро ощутил свою беспомощность и одиночество. Ощутил себя маленькой бесформенной чернильной точкой на безграничном холсте мироздания. Точно бесполезной и, возможно, лишней. А мама бы нашла нужные слова. Даже ее улыбки было бы достаточно, чтобы я вновь ощутил себя человеком, а это липкое и гадкое внутри забралось бы еще глубже туда, где ему самое место.

Пройдясь по квартире, я бросил быстрый взгляд на новую книгу о «мальчике который выжил», на серенькую поверхность приставки и сморщился. Что же такое происходит со мной, что даже такие важные для меня вещи, больше меня не радуют? Ощущение было мерзким, таким, какое я обычно испытывал, когда мама уходила на родительское собрание, а я оставался ждать ее дома. Я не мог найти себе места: ходил взад-вперед, садился, подскакивал. Не мог ни есть, ни пить. Телевизор все время оставался темным и холодным, приставка покоилась на своем месте, а книги, если я их и открывал, никак мне не давались. Буквы плыли перед глазами, но сути я не улавливал. Я знал, почему это происходит, ведь мне было о чем переживать. Сейчас, где-то в школе, скорее всего в моем классе, мама выслушивает всю правду обо мне и краснеет. Узнает о плохом поведении, о схваченном за отсутствие выполненного домашнего задания двояке (и не первый раз), а классная руководительница скажет, что Андрей ведет себя все хуже и все больше теряет интерес к учебе.

Еще бы, ну кого в шестнадцать волнует учеба? В шестнадцать вам хочется свободы. Хочется гулять, пить с друзьями, заигрывать с девушками. Целовать их и получать сексуальный опыт. Это самое важное, а не какие-то учебники и занудные учителя.

Но, сколько так не думай, а вина, она все равно грызет тебя изнутри. Грызет и подсказывает, что чтобы ты не получил когда мама вернется, этого будет мало. Ведь ты все это заслужил, и ты знаешь об этом.

Скривившись, я открыл холодильник. Он был, как всегда забит до отказа. Достав два яйца, я закрыл дверь и налил воды в маленькую кастрюльку Tefal, которая «всегда думает о нас». Ну, хоть кто-то думает.

Опустив яйца в воду, я поставил кастрюлю на плиту и засек семь минут. Опустившись на стул, я взял пульт от телевизора на кухне и уставился на него, не зная, что делать дальше. Смотрел и смотрел на кнопки, пока мой ступор не прервал звонок телефона.

Облегченно выдохнув, я положил пульт на место и отправился в коридор. Приложив трубку к уху, я произнес:

– Да?

– Брат? – спросили меня с той стороны.

Я улыбнулся.

– Нет, сестра. Сменил пол по-быстрому сегодня утром.

– Ни разу не смешно, – заверил меня мой собеседник.

– Так же не смешно, как и твоя челка?

Саня хмыкнул в трубку, и моя улыбка расползлась шире.

– Все нормально? – спросил я, после короткой паузы, в течение которой мы оба молчали.

– Нормально, – ответил Саня.

– Кошмары еще снятся?

Саня молчал. Я терпеливо слушал треск статических помех в трубке и отчего-то вспомнил, как мы однажды попали на чей-то чужой разговор. Я не знаю, как это произошло, но Саня тогда вот так же звонил мне, и нас соединили вместе с еще одной парой абонентов. Это были мужчина и женщина. Они обсуждали кое-что личное и крайне непристойное. Мы с братом молчали и давились смехом, так как эта парочка, похоже, не услышала наши голоса в начале разговора. Ну а когда стало совсем невтерпеж, я выдал что-то вроде: «Мужик, ну если так не выходит, то попробуй хоть горошинку облизать», и мы заржали во весь голос. Мужик тогда крикнул что-то угрожающее, а женщина только всхлипнула и бросила трубку. Окончание обещания мужика о том, что он с нами сделает, когда найдет, потонуло в звуке раздражающих гудков и нашем зверином вое. Мы тогда созвонились заново и долго смеялись в трубки, так и не поговорив как следует.

– Кошмары – нет, а вот страх… страх со мной. – Голос брата был тихим, совсем нечета голосу из моих воспоминаний.

– Под кровать заглядываешь?

– Каждый день.

– И как там?

– Покойников нет.

Я молча кивнул трубке. Думаю, брат понял. Иногда родным людям слова не нужны, иногда достаточно мысли.

– У вас в школе так же? – Саня не стал уточнять, что именно «так же», и в этом не было необходимости.

– Угу, – ответил я. – На занятиях еще, куда ни шло, а вот на физ-ре сегодня было человек семь.

– Думаешь, мы ошиблись?

– Нет, брат, – я покачал головой, но не так, как это делают несогласные люди, а зажмурившись и с силой. – Я ошибся. Там точно что-то было. Может и не совсем так, как рассказала Уля, но что-то было. Теперь в этом нет сомнений. Только уже поздно.

– Как всегда взвалил всю вину мира на свои плечи? – иронично спросил брат. Явно не его слова – Наташки.

Я промолчал.

– Я так и думал. Потому и позвонил. Ладно, не раскисай. Давай лучше прогуляемся.

– Куда?

– Да к одному старичку, что может быть в курсе.

– С чего это? – искренне удивился я.

– А они всегда в курсе, – рассмеялся Саня. – Да и старичок у нас не совсем обычный, верно?

– Верно, – согласился я.

– Тогда встретимся на месте через час. Я пацанов возьму, не против?

– Только за, – ответил я и мы попрощались.

2

Я стоял прижавшись спиной к углу дома и курил уже вторую сигарету. Глаза мои неустанно следили за площадкой перед зданием общежития, где с минуты на минуту должны были появиться мои друзья. А мысли мои были заняты только маленькой квартиркой на втором этаже дома, который я подпирал уже полчаса. Я думал о том, что мы, возможно, снова пытаемся втянуть постореннего человека в дела, которые, как показывает практика, оборачиваются крайне плачевно.

А если поразмыслить, то чем нам мог помочь Владимир Викторович Коваленко, ветеран войны и фотограф на пенсии? Прошлый раз был особым, это верно. Прошлый раз у него были снимки и у него были имена. Он был нам необходим. И чем все закончилось? Его чуть не убил монстр из-под холодильника, прикинувшийся его внучкой Катей? Оно того стоило?

Выпустив дым и наблюдая за тем, как он медленно растворяется в тяжелом прогретом весенним солнцем воздухе, я думал, что все было не зря, что Владимир Викторович был именно тем звеном цепи, что было нам так необходимо. Именно его фотография позволила нам найти Наташку, спасти ее от злобной твари заброшенного дома и обзавестись незаменимым другом. А мы в ответ смогли спасти старичка от неминуемой смерти. На мой взгляд, все вполне честно.

Ах, да. Я блаженно улыбнулся. Быль ведь еще Миротворец. Я мысленно представил изящные изгибы и холод металла старого кольта, и даже замурлыкал от удовольствия. Жаль, что мой незаменимый напарник сейчас лежит себе спокойно в крошечном сейфе, а не висит в наплечной кобуре под рубашкой. С ним всегда спокойно. Спокойно и тревожно одновременно. Все же это огнестрельное оружие призванное отнимать жизнь.

Я ругнулся сам на себя, кляня, на чем свет стоит, двойственность собственной натуры, чем спугнул большого жирного кота с подоконника, и бросил затушенный окурок в урну. К чему все эти мои бесконечные мысли о том, что правильно, а что нет, если в конечном итоге все решает случай? Случай натолкнул нас на дело, случай вывел на старичка, случай помог опознать Наташку, и случай же избавил этот мир от старого дома.

Это все случай, тут ни грамма наших заслуг. Верно?

Пацаны появились неожиданно, как всегда происходит, когда ты кого-то долго ждешь. Ты можешь полчаса смотреть в одну точку, в ожидании знакомых фигур, но появятся они именно в тот момент, когда ты на что-то отвлечешься. Что за странный мир, в котором мы живем?

Они стояли на противоположной стороне дороги и озирались по сторонам в поисках автомобилей. Меня они не видели, так как мою фигуру скрывал угол дома и высокий ветвистый тополь. Убедившись, что им ничего не грозит, пацаны поспешили перейти дорогу и устремились к дому.

Я смотрел, как они подходят, и поражался тому, как вытянулся Серега за это время. Он чуть ли не на пол головы перерос остальных. Стас еще шире раздался в плечах. И только мой брат казался маленьким и хрупким на фоне друзей. Кто же мог знать, что буквально через пять лет Саня перерастет не только Стаса и Серегу, но и меня самого.

– Привет, педики! – неожиданно рявкнул я, выходя из своего укрытия.

Пацаны вздрогнули, но умудрились не подать виду. Серега даже сдержал горделивую осанку.

– Привет, гомик, – ответил он и первым ударил по моей ладони. С последующим шлепком по заднице, нам пришлось отказаться: Наташка смотрела криво, и сама отказывалась принимать в этом участие, как бы мы ее не уговаривали.

Точно так же я поприветствовал и Стаса, а с Саней Мы крепко сжали руки и чуть придвинувшись, хлопнули друг друга по плечам – своего рода дружеские мужские объятия.

– Давно ждешь? – спросил Саня, криво щурясь от яркого солнца.

– Давно. Почти час. Моя бывшая собиралась меньше.

Парни переглянулись, и я опустил голову, только сейчас осознав, кто был моей последней девушкой. Перед глазами вспыхнул огонь рыжих волос, и до горьких слез запахло хвоей. Выяснить, как долго она собирается, мне так и не довелось.

Мы бы, наверное, так и стояли, переминаясь с ноги на ногу, если бы нас не окрикнул Владимир Викторович с балкона своего дома:

– Чего встали, оболтусы? Ну, мигом ко мне!

Я поднял голову: старик перегибался через край балкона и, улыбаясь, махал нам рукой.

– Уже идем, Владимир Викторович.

Он еще что-то крикнул нам вслед, но я его уже не слышал. Мы вошли в подъезд.

– Я те сколько раз говорил, Андрюшка, чтобы ты меня не звал Владимиром Викторовичем? – заявил мне прямо с порога старичок.

– Два, – наобум бросил я, вспоминая одну маленькую милую особу.

– Два? Оболтус – он и есть оболтус, – констатировал Владимир Викторович пропуская нас в квартиру.

Каждого он крепко обнял и постучал о спине. Старик старичком, но объятия крепкие.

– Зовите меня Володей, мы ж не чужие люди, – наставлял нас Владимир Викторович, пока вел в свой кабинет, который приходился ему и залом и спальней и даже кухней, когда ходить далеко не хотелось. – Или «дядя Володя» на худой конец. Ясно?

– Ясно, Владимир Викторович, – кивнул я. – Чего же тут не ясного?

– Ай, чтоб тебя, Андрюшка, – чертыхнулся он и обреченно махнул рукой.

Владимир Викторович уселся в свое кресло и повернулся к нам.

– Ну чего встали? Присаживайтесь.

Пацаны быстренько кинулись занимать самые удобные места на узеньком диванчике – те, где подушки продавлены по форме задницы, а я принялся оглядываться. За этот год в комнате ничего не изменилось: все так же покачивалась белая тюль, прикрывающая распахнутую дверь балкона, все так же были разбросаны по всей квартире пленки, а старенький «Бирюса» все так же мирно покоился зажатый между шкафами. Разве что фотографий на стенах прибавилось. Там теперь были и наши черно-белые снимки, по настоянию Наташки.

Пока я осматривался, Серега и Стас успели занять самые лучшие места и довольно растянулись. Саня, оставшийся не удел, присел на краешек дивана. Он худенький, ему не привыкать. А я решил стоять как есть. Пытаться втиснуться на диван, не было никакого смысла.

– Я тебе сейчас табуреточку принесу, – засуетился было Владимир Викторович, но я прервал его взмахом руки:

– Не стоит, честное слово. Мы ненадолго.

– Отчего так? – искренне расстроился старичок.

– Да домашкой завали по горло, – вздохнул я. – Конец года, а они свирепствуют.

Старичок прищурился:

– Опять долгов нахватал?

– Угу, – угрюмо кивнул я. – Русский, литература, история.

– Все, что ты считаешь ненужным?

– Угу.

Владимир Викторович рассмеялся и что-то попытался мне внушить по поводу важности образования в целом, но я, само собой, все пропустил мимо ушей. Ну, вот откуда мне, скажите на милость, в то время было знать, что в двадцать шесть я твердо решу стать писателем? А там как раз и литература и русский язык… Я как-то уже говорил, что наша жизнь не лишена иронии.

– Ладно, – сказал Владимир Викторович, когда закончил со своими наставлениями. – Кажется, я знаю, зачем вы здесь.

Мы с пацами неловко переглянулись.

– Ой, да бросьте вы, – махнул рукой Владимир Викторович. – Чай не чужие. Давно пора уже привыкнуть.

Он повернулся на своем кресле к столу и, надев большие очки в роговой оправе, открыл папку и извлек оттуда снимок. Черно-белый разумеется.

– Это все, что я смог найти в своих архивах. – Он протянул снимок мне.

Я принял широкую глянцевую фотографию и присмотрелся. Что именно я вижу, я понял с первого взгляда, просто хотел понять, откуда именно был сделан этот снимок. Я увидел холм, неровную гряду деревьев на горизонте, светлый пляж по правую руку и несколько приземистых зданий. Значит, это западный берег озера.

Бросив быстрый взгляд на Владимира Викторовича поверх фотографии, я вновь уставился на падающий с неба объект в клубах огня и дыма, над сверкающей поверхностью озера. Снимок захватывал своей необычностью. Вы знаете это чувство, когда все привычно тебе и мило сердцу, но посреди этого есть нечто большее, что ну никак не вяжется с этим местом? Как слон посреди вашей комнаты. На этом снимке слоном был падающий объект.

Я перевернул снимок. Надпись гласила «июль 95-ого».

– Западный берег? – спросил я, не отрываясь от снимка.

– Верно, – подтвердил мою догадку Владимир Викторович.

– Вы были там? Видели нас?

Владимир Викторович сначала не понял, о чем именно я говорю.

– Там? Вас? Я гостил на поселке у знакомых. Фотографировал озеро. У меня тогда знаешь какой объектив был? У-у-ух, прям телескоп. Так я прям из их сада и заснял. А вы… – Он уставился на меня. – Так это вы там были?

– Не все мы. Только я.

Я вернул снимок старичку.

– Слышал, что дети там что-то забрали, – осторожно намекнул он.

– Это все что у вас есть? – проигнорировал я его намеки.

Владимир Викторович протянул мне еще один снимок. На этом было изображено место падения, которое я знал очень хорошо, только оцепленное военными. Ничего особенного. Если бы я не знал, что именно там упало, то это была бы обычная фотография, каких не мало.

– Оцепление сняли в течение часа, – сказал Владимир Викторович, принимая у меня свой снимок. – Этот уже не мой. – Он кивнул на фотографию. – Сделал один человек, которого я не знал еще месяц назад. Познакомился, когда искал снимки.

– Раньше вы этим делом не интересовались? – спросил я, нарочно отвернувшись, и сделав вид, что это праздное любопытство, и меня интересуют лишь фотографии на стенах.

– Нет. Только когда ты позвонил и спросил меня напрямую. Думаешь, это как-то связано с тем, что происходит сейчас?

Я повернулся к старичку и засунул руки в карманы джинсов. Он во все глаза смотрел на меня. Пацаны сидели молча, как всегда позволяя вести переговоры мне.

– А вы думаете это возможно? – Я следил за реакцией Владимира Викторовича, не отрываясь.

Он сжал губы, сложил руки на груди и покрутился в кресле, словно принимая сложное решение.

– Знаешь, Андрюшка, после того, что случилось прошлый раз, я верю в то, что возможно все.

Я кивнул. Ответ мне понравился.

– И что тогда это такое? – спросил Владимир Викторович. – Пришельцы? Инопланетный вирус, модифицированный в подпольных лабораториях правительства?

Я от удивления потерял дар речи.

– Ну а что ты так на меня смотришь? – Владимир Викторович подбоченился и лукаво изогнул бровь. – Я тоже люблю «Секретные Материалы».

– Напомните мне подарить вам пару плакатов с агентами Малдер и Скалли, – в серьез попросил я старичка.

– Буду очень признателен, – кивнул он в ответ.

Я переглянулся с пацанами и Саня чуть заметно склонил голову. Ну что же, решение принято.

– Владимир Викторович, – начал я, подходя ближе. – Вы хотите знать, что было на месте падения?

Старик с трудом сглотнул подступивший ком и кивнул.

Я поднял глаза к потолку и ответил:

– Маленький электрический прибор. Он разбился и уже не функционировал.

– Земной?

– Вполне может быть. И еще…

– Что? – Владимир Викторович даже вперед подался от напряжения.

– Вот это, – ответил я, извлекая из кармана Осколок.

Владимир Викторович протянул ладонь, и я передал ему камень. Трясущейся рукой он снял толстые очки и надел очки поменьше, в тонкой оправе и прямоугольной формы.

– Похож на горный хрусталь, – сказал он, покатывая его в руках.

– Закройте его в ладонях и посмотрите, – посоветовал я.

Владимир Викторович сжал камень ладонями и уставился на меня.

– Как в подзорную трубу. – Я сложил руки и показал ему как надо.

Недолго думая старичок повторил за мной и шарахнулся в сторону.

– Светится! – воскликнул он.

– Светится, – кивнул я.

– Светится? – переспросил Стас.

– Не начинай. – Я грозно взглянул на друга, и он опустил голову.

– Значит все же связанно, – задумчиво пробормотал Владимир Викторович, нехотя возвращая мне камень.

Целую минуту мы сидели молча. Пацаны нервно ковыряли носками пол и переглядывались. Я все так же стоял в центре комнаты, поочередно разглядывая то снимки, то возню своих друзей. Владимир Викторович неподвижно сидел в своем кресле, пожевывая губами и изредка потирая подбородок.

На истечении второй минуты он поднял глаза и вздрогнул, словно только сейчас вспомнив, что не один в комнате.

– Ладно, – сказал он. – Ладно. Я поговорю кое с кем.

– Кое с кем? – настороженно переспросил я.

– Остались у меня еще знакомые в армии. Можно сказать друзья. Надеюсь, что все еще друзья, – быстро поправился Владимир Викторович. – Но вы знаете, как оно бывает: друзья друзьями, а армия – это дело святое.

Я изогнул бровь и усмехнулся.

– Ну, может и не святое, – отмахнулся старичок. – Но ты понял, что я хочу сказать. Положение такое, что и муха там носа не подточит.

– Комар, – поправил я.

– Какой комар? – удивился Владимир Викторович.

– Комар носа не подточит.

– Фу ты, Андрюшка, – чертыхнулся Владимир Викторович. – Такой зануда, а учиться отчего-то вообще не хочешь.

– Вот и Наташка ему то же самое говорит, – вставил свои пять копеек Саня.

Я метнул в его сторону несколько крайне неприятных взглядов, да ему что с гуся вода.

– Умная она, ваша девчонка. – И будто только сейчас заметив ее отсутствие, Владимир Викторович огляделся. – А где она, кстати?

– Дома, – быстро ответил Серега. – У нее экзамены.

– Уже выпускается? – ахнул Владимир Викторович.

– Да какой там. Девятый класс.

Владимир Викторович сочувствующе покивал, словно и сам в прошлом году сдавал эти треклятые экзамены и поднялся из кресла.

– Так, – сказал он, хлопая в ладоши. – С этим разобрались. А теперь брысь. Мне надо собираться.

– Собираться? Пойдете выяснять по нашему делу?

Старичок как-то странно посмотрел на меня и вздохнул:

– На свидание, Андрюшка, на свидание. – И быстро добавил: – И тебе бы не мешало. А то так и будешь в девках ходить.

Я аж задохнулся от негодования. Пацаны только захихикали.

– Хотя бы и с Наташкой этой погулял. К экзаменам помог подготовиться. Ты же сдавал в прошлом году? Ну вот. Помоги девочке. А там глядишь, и за ручку гулять будете, и целоваться в парке на скамеечке…

– Так, хватит! – прервал его Серега. – Нам и правда пора. У тебя же гора домашки.

Я кивнул и засобирался.

– Только шляпу не забудьте, – крикнул я из прихожей старичку.

– Да сдалась тебе эта шляпа. – Владимир Викторович появился в прихожей и прислонился к стене. – Чего ты меня с ней терроризируешь?

– Да, – неоднозначно махнул я рукой. – Мой дедушка всегда носил такую, только коричневую. С шелковой лентой. Я ее очень любил. Таскал в детстве. Даже в лагерь с собой возил.

– На кой ляд? – удивился Владимир Викторович.

– Да лагерь был профильный, театральный. Нас там по ролям разбили и заставили так две недели прожить. Вроде как по Станиславскому преподавали. А оно нам надо? Мы же дети? Так вот был я тогда детективом как в американских фильмах. Таскал тогда дедушкину федору целыми днями.

– Занятно, – пробормотал старичок.

– А нам ты ничего не рассказывал, – обиделся Саня.

– Ага, – усмехнулся я. – Вам только расскажи, потом изведете ведь.

– Ну ладно, – я махнул рукой старичку на прощание. – До свидания, Владимир Викторович.

– До свидания, Андрюшка. До свидания, ребята. Я вам позвоню, как что-то узнаю.

И простившись с нашим шестым другом и членом команды, мы отправились еще часик погулять, раз стоит такая замечательная погодка.

3

Мы вышли на улицу, пересекли проезжую часть, зашли за здание роддома и спрятались в тени ветвистого клена. Закурили.

– Что думаете? – первым не выдержал Саня.

Я молчал. Серега повертел головой, переводя взгляд с меня на Саню, и ответил первым:

– Владимир Викторович нам верит, он точно поможет.

– Ага, – закивал головой Стас. – На него можно рассчитывать.

– А ты что думаешь? – Саня взглянул на меня.

Я неоднозначно пожал плечами и затушил сигарету. Жара всегда так действовала: отбивала охоту курить. Да и думать тоже.

Поможет ли нам Владимир Викторович? Тут ответ мог быть только один – конечно поможет. Другого и быть не может. После того случая, он верит нам, доверяет нашим инстинктам. Но не вляпается ли тем самым он в какую-нибудь передрягу? Не станет ли очередной жертвой этого «вируса»? Или может люди сверху как-нибудь вечерком зайдут к нему в гости и вежливо «попросят» не совать свой нос, куда не следует. Если уж люди из столицы подтянулись в город, то можно ожидать всего.

Я тряхнул головой, отгоняя дурные мысли. Нужно поменьше смотреть голливудские фильмы.

– Поможет, – наконец ответил я. – Но и нам не следует просто так сидеть, сложа руки у окошка и ждать новостей, как красны девицы.

– Что предлагаешь?

Я взглянул на брата. Его лицо было серьезным и выражало полную готовность действовать.

– Наведаемся еще раз в больницу и поговорим с Ульяной.

Стас с Серегой переглянулись.

– Так ты ей теперь веришь? – спросил Саня.

– Не знаю. – Я покачал головой. – Может быть, верю, а может, и нет. Но тут точно что-то есть. В ее рассказе что-то есть.

– Идем сейчас?

Я взглянул на свои часы. Маленькая стрелка только-только пересекла отметку в три часа.

– Нет, брат, – ответил я. – Сейчас идем по домам. Не знаю как у вас, а у меня домашки полная жопа.

Распрощавшись с пацанами, я двинулся к себе, а они все втроем пошли в направлении нашего штаба. Возможно, хотели еще что-то обсудить, возможно, просто отдохнуть. Кто-то, вероятно, рассчитывал увидеться там с Наташкой. А может быть, они, так же как и я, отправились по домам, ведь жили все рядом. Мне было не досуг думать и об этом.

Уже дома, скинув с себя уличную одежду и переодевшись в домашнее, я тоскливо посмотрел на два холодных варенных яйца в железной тарелке. Уходил я в спешке и, конечно же, телефонный звонок брата заставил меня забыть о готовящемся обеде. Да еще и сборы отняли у меня немало времени.

Ох уж эти сборы. Хоть я и носил знаменитую джинсовую одежду от Gee Jay, но их слоган «Надевай быстрей», по всей видимости, на меня не распространялся. А все дело было в том, что каким бы кроем не обладала одежда и какой бы удобной она не была, надевать ее быстро я не мог. Даже если худи и должна надеваться в два легких движения руки, то все равно был такой фактор, как «фактор закатившихся рукавов». Не знаю, работает ли это в равно степени со всеми, или это только у меня такой своеобразный психоз, но я не мог просто так терпеть закатившиеся рукава футболки. Надевая верхнюю одежду, я всегда спускаю рукава на место, иначе меня просто начинает бесить этот мерзкий валик подмышкой.

То же касается и штанов. Ну не могу я их просто так натянуть и застегнуть ширинку. Трусы, они ведь обязательно поднимутся выше. И я вынужден возвращать их на место, и заново располагать интимные части своего тела в удобное положение. И вот только потом уже застегивать ширинку, пуговицу и ремень. А все это занимает какое-то время, знаете ли.

Вот потому-то яйца и оказались переваренными. И в данный момент, я имею ввиду куриные яйца, который варил в обед, а не те, о которых вы могли подумать в силу моего рассказа выше.

Очищая треснувшую скорлупку, я уже предполагал, что увижу дальше. Нет, это было даже не предположение, нечто большее. Это было знание.

– Твою мать, – сокрушенно выдохнул я.

Так и оказалось: яйца были жесткие и эластичные как резина. На вкус примерно такие же.

Дожевав свой поздний обед, я с сожалением посмотрел на зажигалку: курить было нельзя, а так хотелось. Наши родители, само собой, были не сном ни духом, о нашем вредном пристрастии (скорее ребяческом баловстве и желании выглядеть круто), и в наши планы не входило вводить их в курс дела. По этому поводу мы крутились, как могли.

Последняя сигарета выкуривались не позже, чем за час до возвращения домой. У нас считалось, что этого времени достаточно, чтобы запах табака выветрился полностью. Дальше в ход шла жвачка. У полных нубов и непрофессионалов это всегда была сильно мятная, нисколько не маскирующая, даже наоборот – подчеркивающая запах жвачка. Мы же, ребята хитрые и опытные, всегда брали отвратно травяной Orbit.

Ох, и не знаю точно, производилась ли эта жвачка по всему миру или только у нас, но если это так, то ее просто необходимо изолировать в толстенные контейнеры и утилизировать как химическое оружие. Ни один человек в здравом уме не стал бы ее жевать. Да что там жевать, даже нюхать бы не стал. Одного взгляда на эту желто-зеленую пачку хватало, чтобы пропало любое желание ее покупать, а в голове моментально возникали стойкие ассоциации с вонючим болотом.

А вот для нас это как раз было то, что нужно. Запах от жвачки был таким, что ни один чертов эксперт, не определит, курил ли ты что-то. Даже натасканные на определение запаха травки служебные собаки, убегут, поджав хвосты и жалобно скуля. Такой смрад образовывался в вашей ротовой полости, что родители просто не могли понять пили вы или нет. Курили или нет. Даже вы, со временем начинали в этом сомневаться. Чем дольше вы ее жевали, тем больше верили в то, что вы… идиот.

Господи, почему мы вообще шли на это? Уверен, сейчас этот Орбит запрещен Женевской конвенцией.

Ну а самой вершиной мастерства считалось выплюнуть эту жвачку себе в руки и как следует обработать ладони и пальцы. Одежда-то проветрится, худо-бедно, за это время, а вот кожа впитает запах табака насмерть. Жвачка помогала решить проблему в реалиях пяти-десяти минут, чего обычно хватало, чтобы зайти в квартиру, махнуть маме рукой, и скрыться в ванной комнате, бросив по ходу пару тройку дежурных фраз, желательно не заплетающимся языком.

Кто был не таким расторопным, или владел ограниченным арсеналом средств, предпочитал траву жвачке. Нет, не в смысле жевал ее, вовсе нет – протирал руки. Ведь жевать надо все время вынужденного контакта с родителями, иначе все – тебе труба.

Господи, какими же идиотами мы были. Интересно, родители, и правда не улавливали запах, или предпочитали делать вид, что не улавливают и давали нам возможность перебеситься? Не думаю. Уж моя мама так точно. Она даже принесла домой несколько алкотестеров с работы, чтобы периодически меня проверять, после того случая, как я завалился домой и выкрикнув что-то вроде «ривет, мымма» упал на тумбу в коридоре. Я думаю, многие родители замечали, но убеждали себя в том, что им просто кажется, что это лишь запах жвачки или вонь с улицы. Иногда взрослые предпочитают оставаться слепыми, особенно в отношении своих детей.

Я улыбнулся своим мыслям и несколько раз щелкнул Зиппо. Огонь зажигать не стал, очень уж сильно били по карману фляжки с бензином для нее. Я даже как-то чуть не испортил свою любимую зажигалку, подарок друзей, заправляя ее девяносто шестым или даже спиртом. Хорошо, пацаны и Наташка, подарили мне набор по уходу за зажигалкой в прошлом году. Там были и сменные фитили, и новая вата и даже кремний. Как и еще какие-то инструменты миниатюрной пытки, назначение которых я так и не понял.

Курить хотелось очень сильно. Не думаю, что это была физическая зависимость, я вообще не верю в физическую зависимость от сигарет. Сколько бы я не курил в своей жизни и после тридцати, я никогда не испытывал физической нужды. Я мог бросать курить на целые годы просто так – раз! – и сигареты в мусорке. И точно так же, спустя годы, мог начать курить снова – раз! – и сигарета дымит в зубах.

Вся проблема никотина в психологии. Мне табак всегда был необходим в моменты размышлений, и особенно сильно в моменты творческой работы, когда никотин помогал очистить голову, перегруженную мусорными мыслями и дать путь чему-то новому. Ну, и конечно, стресс. Стресс отлично снимается сигаретами. Это уже как аксиома всех курильщиков.

Но курить было нельзя. Мама вернется через час, может полтора, если решит зайти в магазин, а дома у нас пахло всегда так приятно, что запах никотина ощущался сразу. Он словно осквернял атмосферу дома, разбавляя приятный воздух вонью продуктов горения.

Именно по этой причине, я решил сделать себе пару бутербродов, а говоря по-английски – сэндвичей. Я встал и подошел к холодильнику – сомнений в том, что там я найду свежие овощи, сыр и колбаску, не было никаких. Но все же, что-то меня смущало. Я нахмурился и ухватился за ручку двери холодильника. И тут меня пронзила мысль – сэндвич!

Глупо, да? Ну что за мысль-то такая? Я ведь так и так собирался его сварганить! Булочка, листик салата, майонез, помидорка, горчица, ветчина или колбаска, сыр – моя классика, ну что тут может быть необычного?

Ответ пришел не сразу. Целую минуту я стоял, держась за ручку холодильника, и с тупым видом смотрел себе под ноги. И только потом, я понял, что именно меня смутило в этом слове – Песчаная Ведьма.

Слово «сендвич» – звучит как песчаная ведьма. Для простых людей это ничего не значит, но не для меня.

Я отпустил ручку холодильника и вернулся за стол. Сел и принялся сосредоточенно щелкать зажигалкой.

Дело в том, что раньше у меня был один кошмар. Повторяющийся из недели в неделю кошмар. В нем я убегал от злобной ведьмы, что по какой-то причине гналась за мной. Мы бежали по какой-то богом забытой пустыне, и не было ей ни конца, ни края. Бежали долго, а я слышал только ее пыхтение за спиной. Потом, как по волшебству, передо мной возникала башня. Обычная полуразрушенная башня, как в каком-нибудь фэнтези. Я вбегал в нее и зачем-то поднимался на самый верх, а ведьма громко смеялась за моей спиной. В какой-то момент башня рушилась у меня под ногами, и я падал в бездну.

Ощущение падения, когда из тебя вышибает дух, а внутренности все переворачиваются и прилипают к животу, выдергивало меня из кошмара и я просыпался мокрым в своей постели. А затем, кошмар повторялся. Один в один. Не каждый день, и не каждую неделю, но повторялся. От него мне помог избавиться мой друг.

Но все это сейчас не важно, важно лишь то, что лицо этой ведьмы я помнил очень хорошо. Обычно кошмары не запоминаются и стираются с первыми лучами солнца, но этот был другим. Этот я запомнил.

А лицо этой ведьмы я видел совсем недавно.

Я последний раз щелкнул зажигалкой и застыл.

– Пиковая Дама, – прошептал я, пересохшими губами.

Вот оно! Вот что не давало мне покоя с самой зимы. Я утер губы тыльной стороной ладони и вновь принялся открывать и закрывать Зиппо.

Это лицо: сморщенная кожа, темные пятна, тонкие кривые губы, черные глаза-угольки, маленькие как пульки для воздушки зрачки – это была она. Это было ее лицо. И этот смех! Как я не узнал его раньше?

Но почему? Почему Пиковая Дама приняла именно этот образ? Я не вспоминал о ведьме уже давно, и уж точно не думал о ней в момент проведения ритуала.

У каждого это был свой страх. Наташка увидела Кровавую Мэри, Стас – бабайку из шкафа. Саня и Серега разделили на двоих покойника под кроватью. Это были их кошмары. А у меня ведьма из детского сна?

Что же тут, мать его, происходит? Почему в этом городке оживают кошмары? Причина в том, что раньше здесь был портал между мирами? Причина в доме? Но если дома не стало, то почему кошмары продолжают оживать? Почему я вижу свою ведьму, а маленькая Уля видит по ночам бабайку, выходящего из чулана? И почему, мать вашу, сработал ритуал призыва Пиковой Дамы? Ведь сколько было попыток до этого? Вряд ли мы были первыми, кто его провел. Тогда почему же о загадочных смертях глупых деток от удушья не трубят по всем каналам? Это событие должно было приобрести масштаб эпидемии, ведь детская тяга к потустороннему, к страшилкам, неподконтрольна.

Я поставил зажигалку на стол перед собой и всмотрелся в рельеф обнаженной девушки, раскинувшейся на кровати.

– А ты что об этом думаешь? – спросил я у нее.

Конечно же, она ничего не ответила, только продолжала мне томно улыбаться, демонстрируя свои выпуклости.

– Я так и думал. Ты всегда знаешь что сказать.

Я убрал зажигалку в карман, так как эти щелчки уже стали напоминать нервный тик и опустил подбородок на ладони.

Дома нет. Что же я упускаю?

Думай, Нэо, думай. Загляни вглубь себя, выбери правильную таблетку.

– А чтоб вас, – выругался я, стукнув кулаком по столу. – Не работает, Морфеус, вот вообще не работает.

Встав из-за стола, я отправился в свою комнату, напрочь забыв о бутерброде, что хотел сделать десять минут назад. Упав на свою кровать, я взял в руки книгу о Гарри Поттере. Забавно, никогда не думал, что стану это читать. Не так давно я был одним из тех, кто дразнит других криками «ха-ха, Гарри Потный». И вот теперь, я сам стал одним из них, одним из «потных». И более того, даже после тридцати, я все еще продолжал перечитывать историю о «мальчике который выжил» каждое лето. Знаете? Это как с собакой Павлова: только за окном теплело, а в комнату врывался приятный запах лета, как в голове щелкал какой-то переключатель и я летел за первой книгой о философском камне, чтобы через неделю закончить все «Дарами Смерти». До сих пор грешу этим.

Я открыл книгу и положил закладку рядом с собой. Надо бы завтра точно навестить Улю, наверняка она сможет рассказать больше и о ночном визите чужхищтоса, и даже о шалостях бабайки по ночам. Может она даже вспомнит, когда начались эти шалости – было моей последней мыслью, перед тем как ровные строчки черных букв выхватили меня из реальности и отправили прямиком к объявлению начала турнира «Трех Волшебников».

4

Я не подготовился.

Эти три простых слова полностью иллюстрировали последние три года моего школьного обучения. Я не готовился к урокам, не делал домашнюю работу в полном объеме, и все хуже писал контрольные. Оглядываясь назад сейчас, я до сих пор удивляюсь, как мне удалось окончить школу без троек и в целом хорошо сдать выпускные экзамены. Видимо работал страх. Но страх не за свое будущее, а страх перед всеобъемлющим гневом моей мамы и уничтожающему разочарованию в ее глазах.

Не был готов я и сегодня. Читал книгу до прихода мамы с работы. Закончить пришлось минут за двадцать до часа икс, чтобы привести свой стол в полную боевую готовность. Я раскидал учебники, тетради, ручки, и линейки – в общем, сделал вид, словно все это время я был поглощен выполнением домашних заданий.

Когда мама вернулась, она застала меня склонившимся над формулами, которые я честно видел впервые. Хорошо, что она не заметила, что тетрадь у меня по физике, а открыт учебник истории.

Истории, представляете! История в десятом классе. И это в то время, когда нам выносят мозг на тему нашего будущего и поступления в ВУЗ. История! История, мать вашу, история! Да на кой хрен она мне сдалась?

Нет, я, конечно, понимаю, что знание истории мира и своей страны в особенности, важно для общего образования человека, но ведь не до такой же степени! Нам задавали столько, что хребты ломились. И на кой спрашивается хер? Про историю как предмет я благополучно забыл сразу после того, как школьные двери закрылись за моей спиной.

И ведь я выбрал профильными математику и физику, так как и поступать собирался в технический ВУЗ. Ну, на кой черт мне сдались история, экономика, психология и прочее ни чего не значащее для моего поступления в ВУЗ дерьмо? И ведь каждый преподаватель считал свой предмет единственно важным, и спрашивал с нас, дай бог. Не лучше ли было сосредоточить внимание в таком классе как мой, на углубленном изучении математики, физики и отчасти химии? И даже более того: вместо траты времени и сил на историю и психологию, следовало бы начать изучение основ высшей математики, так как некоторые профильные ВУЗы требуют эти знания на вступительных экзаменах. Вот оно – наше образование.

И конечно я на все это забивал болтяру размеров не измеримых. И благополучно ловил за это двойки и вынужден был их в дальнейшем отрабатывать. Вот как можно было объяснить преподавателям, что мне не нужны их предметы, я лучше сосредоточу внимание на профильных предметах? А никак. Тебя умника такого еще и к директору отправят. Или и того хуже, оставят запись в дневнике и вызовут маму в школу. Лучше молчать и скрипеть зубами.

Да вот только сегодня меня пронесло. Никто меня не спрашивал и домашку не проверял. Мисс Фортуна решила, для разнообразия, подарить мне свою шикарную улыбку, вместо постоянной демонстрации своей упругой попы. Было чему порадоваться.

Вот только радости не было совсем, все силы ушли на поддержание невозмутимого вида во время проверки работ. А потом нервное напряжение спало, и вместе с ним ушла и радость и вся детская энергия, что обычно бьет через край.

Я понурив голову плелся по светлому коридору, натыкаясь на несущихся на меня, и все еще энергичных учеников второй смены. Бесило все: и яркий солнечный свет из окон, и нелепо голубой цвет стен, и легкие тычки в плечи проходящих мимо людей. Хотелось остановиться и заорать им вслед, а после этого еще и набить морду. Надо же, такие проблемы в городе, но детей все равно отправляют в школы, не пуская лишь на дополнительные занятия и не позволяя гулять допоздна.

От очередного тычка, я все же вскипел. Остановился, развернулся и периферическим зрением заметил всполох ярко-оранжевого света. Целую секунду я провел в каменном ступоре, невидяще пялясь перед собой, а затем внезапно ожил, обернулся.

Рыжие волосы мелькнули в толпе. Сердце с силой ударилось о ребра. Я сорвался с места, побежал вперед, налетая на детей и расталкивая их своими руками.

– Смотри куда прешь, козел! – закричал мне кто-то вслед.

– Простите, простите, – бормотал я себе под нос, двигаясь вперед как ледоход.

Я постоянно терял ее из вида. Рыжие пряди мелькали в толпе и вновь бесследно исчезали. Все происходило как в долбанном сне, вот только на этот раз это был не сон. Шум голосов и топот ног наполняли длинные коридоры. Люди шли мне на встречу, мешая двигаться, задерживая меня, словно пытаясь остановить.

– Эй, ты чего!? – возмущенно закричала девочка, которую я чуть не сбил с ног. Ее сумка упала, и учебники разлетелись по полу.

– Простите, простите. – Я не был даже уверен, что меня слышат, что мои слова вообще обращены хоть к кому-то.

Вот волосы мелькнули слева, вот справа. Я двигался вперед без остановки. Я видел, что впереди коридор раздваивается и уходит налево, вниз по лестнице, откуда и шел непрерывный поток учеников, и направо, в пустующий в это время коридор, где расположены учительская, кабинет директора и прочие административные кабинеты.

Толпа редела. Я даже мог разглядеть хрупкую фигурку в светлом платье, что мышкой двигалась вперед. Пришлось ускориться. Я знал, что нагоню ее у поворота. Свернуть налево невозможно – поток слишком плотный, поэтому все, кто хотел покинуть школу, использовали другую лестницу. Лестницу в коридоре справа.

За секунду до того как я вынырнул из потока людей, я увидел, как рыжие волосы, взметнувшись, скрылись за углом. Совершив последний отчаянный рывок, я влетел в пустой коридор и замер на месте.

Это был действительно длинный коридор. Даже Усейну Болту потребовалось бы секунд десять на то, чтобы бегом преодолеть такую дистанцию. Но, тем не менее, он был абсолютно пустым. А в воздухе еще стоял приятный свежий запах пихты и легкая горечь миндаля.

Но ее здесь быть не могло. Я знал это. Весь сранный мир об этом знал. И только реальность продолжала подкидывать мне эти видения. Я схватился рукой за грудь – не от боли, вовсе нет, просто хотелось разорвать рубашку на груди и завыть как умирающее животное.

– Чего застыл?

Я вздрогнул и обернулся на голос. За моей спиной стоял Антоха, как всегда улыбающийся своей фирменной улыбкой Бодрова младшего.

Я опустил руку и разгладил складки на рубашке. Медленно ответил:

– Показалось, что увидел… знакомую.

– Ясно. – Антоха закинул рюкзак на плечо. – Домой идешь, или как?

– Да, идем.

Я еще раз грустно оглядел коридор, и мы вместе с Антоном двинулись дальше.

Школу мы покинули без происшествий и отправились домой обычной дорогой. А у здания пожарной станции я остановился и махнул Антохе на прощание.

– Дальше иди один, мне надо в больницу.

– Зачем? – удивился он.

– Друга навестить.

Я не стал вдаваться в подробности.

– Ну ладно. До завтра, Андриано Челентано.

И он зашагал вверх по улице, без конца поправляя сползающий рюкзак.

До больницы я добрал минут за десять. Не спешил особо и плелся как зомби из дешевых фильмов, загребая ногами мусор. Пацаны уже были там. Ждали у забора перед лестницей.

– Привет, педики, – как обычно поприветствовал их я.

Мы ударились ладонями, и я оглядел друзей.

– Наташки нет? – спросил я, заметив отсутствие девушки.

– Не, – махнул головой Серега.

– Экзамены, – развел руками Саня.

Точно, я совсем забыл. Наташка же сейчас проходит через тот ад, через который я прошел в прошлом году. Не сладко ей. Хотя, у такой прилежной ученицы как она, наверняка все схвачено, и экзамены проходят как приятная летняя прогулка.

– Ладно, идем. – Я махнул рукой, и мы двинулись к главному входу.

В больнице было на удивление пусто. По коридорам бесцельно не бродили толпы старушек, с толстенными картами пациента наперевес, а перед регистратурой не стояла змеевидная очередь, уходящая своим концом прямиком к входу.

– У вас какое-то дело? – спросил строгий голос откуда-то сверху.

Мы подняли головы. Рядом с нами стоял человек в костюме и сурово смотрел на нас.

– Вы по записи? – снова спросил он. – Вам назначено?

– Нет, – ответил я. – Мы друга навестить.

– Все посещения отменены. – Лицо человека приняло отстраненный вид. – Возвращайтесь домой.

– Как это отменены? – удивился я.

Он не удостоил нас больше взглядом и только махнул рукой в сторону выхода. По его лицу было ясно, что разговор окончен и вряд ли нас тут пропустят.

Я качнул головой и все пошли за мной. Выбравшись наружу, мы сбежали по ступеням, и Саня схватил меня за руку.

– Ты чего? – спросил он. – Мы так и уйдем?

– Конечно, нет. Просто зайдем с другой стороны.

В больнице всегда есть несколько выходов, а в такой крупной так и подавно. И так уж вышло, что обо всех этих выходах я знал отлично.

– Пройдем до служебного выхода детского отделения, – пояснил я, когда мы обходили здание.

Именно его мы использовали с Наташкой во время прошлого посещения больницы. Выход давно не используют по назначению, и теперь он служит своеобразной точкой быстрого доступа к палатам пациентов для родителей и близких. А так же для небольших прогулок пациентов.

Но уже на подходе мы поняли, что что-то не так. Выход перекрывали два человека в камуфляже. И они явно нервничали, озираясь по сторонам.

– Занятно, – сказал Саня, высовываясь за угол.

Я втянул его обратно и приложи палец к губам. Покидать своего укрытия мне не хотелось. Естественно, спрятались мы совершенно случайно и вовсе не планировали этого, но раз так вышло, и нас не заметили, то грех этим не воспользоваться.

– Да что нам тут делать?! – не выдержал Серега, повышая голос.

Мы зашипели на него одновременно со Стасом.

– Тихо ты, дубина, – прошептал я. – Ты не видишь, кто там стоит. Нас все равно не пустят. Давай просто понаблюдаем.

– Да за кем тут наблюдать? Пошли, подойдем и спросим. Может они пустят. Или позовут девчонку.

Я не успел ответить, меня перебил гул работающего на полных оборотах двигателя. По улице неслась машина скорой помощи. Неслась быстро. Но проблесковые маячки были выключены, как и сигнал. К чему же такая спешка?

Я заставил всех пригнуться, и мы как в диснеевском мультфильме высунули головы из-за угла одна над другой.

Машина остановилась перед зданием, и оттуда выскочил человек. Двое в форме кинулись к ним. Двери распахнулись, и санитар вместе с водителем, вытащил носилки, на которых лежал такой же человек в камуфляже. Я не видел его лица, но готов был поспорить на что угодно, что его рот раскрыт в немом крике, а глаза невидяще уставились в небеса.

Я прижался спиной к стене. Пацаны взглянули на меня испуганно.

– Что это значит? – спросил Саня.

– Что ситуация ухудшается, – ответил я белыми как мел губами.

Вечером я нервно постукивал пультом от телевизора по руке, в ожидании вечерних новостей на БТв. Иногда вставал и бродил по комнате, описывая большие и малые круги. Хорошо, что хоть мама этого не видела. Она что-то готовила кухне и смотрела вечерний сериал. Она вообще больше времени проводила на кухне, потому и купила туда второй телевизор. А большой в зале всегда был в моем распоряжении.

Дождавшись начала, я опустился в кресло, на самый его краешек, и внимательно прослушал весь выпуск. Почти час. Без звука, без единого движения. А когда начались обычные поздравления именинников, я выключил телевизор и откинулся на спинку кресла.

– Ничего, – прошептал я.

Что бы сегодня ни произошло, ничего из этого не упомянули в вечернем эфире. Был еще один шанс на журналистов «Вестника», но свежий выпуск будет только через несколько дней. Я не мог столько ждать.

А с другой стороны, ну что я мог сделать? Прорваться мимо солдат – а в том, что это были именно солдаты, а не любители камуфляжа я был уверен на все сто – и проверить палаты? И что мне это даст?

Ну, допустим, я прорвусь. Допустим, увижу больных. Сколько их стало? Семь, восемь человек? Или семь сотен? И именно потому закрыта больница? От нас скрывают эпидемию, или это моя больная фантазия видит красные огни там, где их нет?

А если и так? То, что мы можем сделать? Мы ведь всего лишь дети! Да, нам невероятно повезло прошлый раз. Мы сунули головы в пасть крокодилу, а крокодил нами подавился. Но на этот раз все иначе. На это раз это не какая-то мистическая хрень, вроде старого дома. На этот раз это серьезная болезнь. А перед ней мы бессильны.

Или все же это не так? Что если виной и в самом деле…

Я не знаю, куда бы завели меня мои мысли, если бы не громкий телефонный звонок. Я знал, что звонят мне. Чувствовал это.

– Сынок, возьми трубку, – крикнула с кухни мама.

– Хорошо, мам, – так же громко ответил я. Мы вообще были с мамой горластыми.

Я подошел к телефону и поднял трубку:

– Алло.

– Привет. – Голос усталый, измученный и немного грустный.

– Привет, Полтораш. – Я улыбнулся. На душе потеплело.

Тихо потрескивание помех в телефоне. Мы молчали.

– Мне показалось, – тихо начала Наташка, – что тебе сегодня было очень больно.

Я молча сглотнул и сжал трубку сильнее.

– Сегодня днем, – продолжала она. – Я не могла позвонить раньше. Не могла прийти. Дурацкие экзамены.

Я почувствовал досаду в ее голосе и даже плохо скрываемую обиду. Ей не хотелось учиться, ей хотелось все свободное время проводить с нами.

– Это она, да?

Я молчал.

– Снова ее видел? – не унималась Наташка.

– Да, – коротко ответил я.

Тишина и треск помех.

– Ну почему ты ее видишь? Почему она не оставит тебя в покое?

– Не знаю. – Я крепче прижал трубку и прислонился лбом к висящему на стене зеркалу. – Думаю, что я не хочу этого. И она не хочет.

– Что это значит?

– Это значит, что так не должно было случиться. Она не должна была умирать. У нас впереди был институт, и сладкая вата, и маленькая квартира ловящая окнами цвета заката.

– Андрюша… – прошептала Наташка. Я услышал в трубке всхлип.

– Да, прости. Я больше не буду.

– Не будешь, – уверенно заявила Наташка. – Я буду стараться. Я еще не всех тебе представила.

– Что?

– Готовься, завтра или послезавтра я познакомлю тебя с Верой.

– Что? – повторил я, почти крича. – Нет, Наташка, не взду…

В трубки раздались короткие гудки. Я хмуро посмотрел на телефон и опустил трубку на место.

Вот ведь чертова девка.

5

– А еще мне нравится ходить по магазинам. Ну, знаете, – девушка по имени Вера с копной русых волос непринужденно взмахнула рукой, – не ради покупок или пустых трат, а скорее ради самой прогулки. С друзьями или родителями. Мне нравится просто так ходить и рассматривать вещи, иногда примерять.

Мы сидели в маленьком уютном кафе почти в центре города за столиком у окна, который явно вмещал компанию куда больше нашей. Я сидел спиной к выходу на стуле, Наташка и ее подруга Вера – миленькая, стоит заметить, – сидели напротив на широком диване красного винила. Девушки пили молочные коктейли, а я большую колу, которая в те времена была особо вкусной.

Не смотря на популярность заведения, в это время там было практически пусто. Оно и не удивительно: рабочий день в самом разгаре. Помимо нас только две девушки в дальнем конце заведения и один парень у самой кассы, что явно заигрывал с официанткой, девушкой в облегающем голубом наряде, белом переднике, длинными красивыми ногами и высоким хвостом светлых волос.

– Но вот тратиться по пустякам я не особо люблю, – продолжала Вера. – Да и в кафе вот тоже редко заглядываю. И вообще, привыкла везде сама за себя платить. Ну, знаете, не люблю я, когда за меня мальчики платят. Лучше уж разделить все поровну.

Наташка приподняла голову и чуть заметно мне кивнула, как бы говоря: «Вот видишь? А я что тебе говорила?». Я непроизвольно улыбнулся и поспешил поднести к губам высокий стакан с колой. А эта Вера была и в самом деле не так плоха, как я думал изначально. Красивая, даже слишком – красивые всегда проблемные, – изящный изгиб губ, большие серые глаза, светлая кожа без единого изъяна, и волосы длинные и ухоженные. Чего уж говорить о ее фигуре – фантастика. Светло-зеленое платье так элегантно облегает ее тело, что взгляд сам притягивается намертво.

Кто знает, все может быть.

– Вера, а ты любишь читать? – словно бы между делом спросила Наташка. – Вот, например, Андрей…

– Ой, терпеть не могу, – выпалила Вера. – Кто вообще будет этим заниматься в наше время, когда существую фильмы и телевидение?

Та-дам. Великие Челюсти схлопнулись.

В моей голове вскричало сразу несколько голосов: Гомер и его «Д’оу», Барт с бессменным «ай, карамба» и, конечно же, великий и ужасный Эрик Картман с незабываемым «да твою ж мать».

– Нет, ну серьезно? Читать? А телевизор тогда для чего придумали? Это же прогресс! Мы ведь не сидим возле пещер и не копаемся палками в говне? Так чего нам тогда возвращаться в прошлое и брать в руки книги, когда все можно узнать из телевизора?

Вера не замечала моего взгляда и, вероятно, не ощущала, как сгустился воздух вокруг нашего столика и как над нами заискрили молнии. Наташка вот моего взгляда не выдержала: смущенно отвернулась и уставилась в окно, безрезультатно пытаясь поймать языком соломинку в стакане с коктейлем.

– А как же проза? – спросил я. – Великие произведения…

– Сейчас все экранизируют, – быстро нашлась с ответом Вера. – Вот и «Властелин колец». Ты смотрел «Властелина колец»?

Я утвердительно кивнул. Она даже не спросила, читал ли я, с ходу: смотрел.

– Кому надо читать длиннющую мутатень, когда есть фильм на два часа с симпатяжкой Орландо Блумом?

– А поэзия?

– Поэзия? – Вера пожала плечами. – Я не особо люблю поэзию.

Я тоже, если честно. Так, к слову пришлось.

– Но вот, например. – Вера на секунду задумалась, подняла глаза к потолку и даже закусила язычок от напряжения. А затем просветлела и торжественно произнесла: – Сквозь грядущего прошлого тьму, колдун стремится путь найти. Но шанс один меж двух миров…

– «Огонь, со мной иди», – закончил я. Да, я тоже смотрел сериал.

– Ну вот! – Вера радостно захлопала в ладоши. – Вот и поэзию можно найти по ТВ. Ну, разве это не чудо?

– Чудеснее не бывает, – саркастично ответил я, а себе под нос добавил: – Щас обосрусь от радости.

Короткое, но звонкое «бум» оповестило нас о том, что пришло время покинуть заведение. Это Наташкин лоб с таким звоном соединился с оконным стеклом.

Мы вышли из кафе и остановились.

– Проводим тебя? – спросила Наташка.

Вера внимательно на нас посмотрела и качнула головой:

– Нет, мне надо маму встретить. Тут недалеко. – А затем она перевела взгляд на меня. – Ну… так мы еще увидимся?

– Конечно, – уверенно кивнул я, хоть уверенности не было и в помине.

Девушка просияла.

– Ну, тогда ладно. Пока. Пока, Ната. – Она помахала нам рукой и весело зашагала своей дорогой.

Мы с Наташкой с минуту смотрели Вере вслед, и я поймал себя на мысли, что не могу оторвать взгляда от ее обтянутого платьем зада. Смутился, опустил взгляд. Снова поднял. Да это какой-то магнит!

Переглянувшись, мы с Наташкой зашагали в другом направлении.

– Так ты серьезно? – спросила она через минуту.

– Что? – не понял я.

– Серьезно хочешь с ней еще встретиться?

– Почему бы и нет? – Действительно? Почему бы и нет? – Она очень милая.

– Правда ведь? – обрадовалась Наташка. – Да и с ее задницы ты взгляд не сводил.

Я кашлянул в кулак и предпочел смолчать.

– Ты мне другое скажи, – вместо оправдания спросил я. – Где ты их находишь? Все эти девушки на самом деле очень красивые и эффектные, хоть и глуповатые, но каждая по-своему мила. Неужели у них могут быть проблемы с парнями? Ни в жизни не поверю. Чего они все вдруг мной заинтересовались?

Наташка отвела руки за спину и устремила взгляд к небу.

– Ну, понимаешь, я много им про тебя рассказывала.

Я внимательно наблюдал за девушкой. Наташка смотрела только на небо.

– Я вообще в последнее время говорю только о вас. – Наташка как-то грустно улыбнулась и вернулась к созерцанию небес. – И время все свободное провожу только с вами. Девчонки меня поначалу в пацанки записали, а как я начала про вас рассказывать, так и вовсе обвинили меня в том, что я их забыла и променяла на пацанский гарем. Представляешь?

Наташка посмотрела на меня и рассмеялась. Я улыбнулся в ответ. Ну а что? Можно сказать и так. Только Наташка была для нас больше чем хозяйка гарема, много больше.

– Пойдем ко мне, – внезапно предложила она.

Я аж поперхнулся от такого предложения. Уставился на нее как баран на новые ворота.

– Ты не так понял, – рассмеялась Наташка, хватаясь за живот.

– Что-то ты этому уж больно сильно радуешься, – надулся я.

– У меня просто отец вернулся, говорит ненадолго. Так вот, Серега мне вчера рассказал, что вы видели.

Я на секунду сбился с шага, но быстро восстановил хладнокровие.

– Гулять ходили? – как бы между делом спросил я.

– Нет, что ты. Он мне звонил вечером.

– Вот как?

Наташка остановилась и повернулась ко мне.

– Стой, ты что, ревнуешь?

– Нет. Что? С чего бы? Что ты несешь?

Я смутился. Отвел взгляд.

– Да брось, – вновь рассмеялась Наташка. – Ты же знаешь, что я вас всех люблю одинаково.

Я кивнул.

– Ну, вот и пойдем. – Наташка подхватила меня под руку и дальше мы уже зашаги вместе.

– Так вот, – продолжила она. – Ты ведь знаешь, что мой папа военный, так.

– Ага.

– Вот и зададим ему прямой вопрос. Он ведь мой отец.

– Попробовать можно, – согласился я. – Только вряд ли он выдаст нам какую-то информацию. И тут неважно дочь ты ему или нет.

– Попытка – не пытка, – здраво заметила Наташка.

Дальше мы зашагали прямо по Ленина, перейдя дорогу, направляясь в сторону «пятиэтажек», в ту квартиру, в которой весьма неординарно встретили Новый Год. Наташка весь оставшийся путь рассказывала про свои экзамены.

– Вот и осталось мне только географию сдать и физику. Еще немного и вернусь к вам полностью.

– Ага. Скорей бы.

Наташка замолчала и серьезно на меня посмотрела.

– Да что ты такой?

– Какой? – удивился я, выныривая из своих размышлений.

– Все время будто со мной и будто бы тебя тут нет.

– Я думаю.

– В этом твоя проблема.

Я удивленно уставился на Наташку. Она улыбалась.

– Все думаешь, и думаешь. И ничего вокруг не замечаешь. Вот совсем. – Она несколько раз шутливо дернула меня за руку. А затем ее лицо тоже стало серьезным. – Об этом, да?

Я осмотрел полупустой и необычайно тихий город и внутри все содрогнулось.

– Отчасти, – ответил я. – Но последние два дня я все думаю о Пиковой Даме.

– О ней? – Наташка задумчиво потерла подбородок. – А чего о ней думать? Было и было. Не первый раз для нас.

Я поколебался еще одно мгновение и выдал ей все свои мысли. И о ведьме рассказал, и о ее схожести с Дамой. Поделился мыслями о том, что все это пахнет очень плохо и, так или иначе, имеет отношение либо к дому, либо к самому Перевозчику.

– Думаешь, он вернулся? – спросила Наташка с тревогой в голосе.

– Нет, – я отрицательно покачал головой. – Не думаю. Вряд ли он вообще это может. Вряд ли он вообще еще существует. Но, ты не можешь отрицать, что все это как-то связано.

– С тем, что стоит за ним?

– С тем, чью тайну хранят все эти твари ночи. И чем больше я об этом думаю, тем сильнее меня засасывает в эту бездну.

Наташка сочувствующе покивала и погладила меня ладонью по плечу. Остаток пути мы прошли молча.

Через десять минут мы уже стояли перед дверью квартиры Наташкиного отца. Она позвонила в дверной звонок, и я содрогнулся от одного этого звука, вспоминая ужас новогодней ночи.

Дверь открыл высокий подтянутый человек с густыми седыми усами. Прямо-таки хрестоматийный вояка из голливудского фильма, только в русской его интерпретации. В идеально выглаженных темно-серых брюках и белой рубашке.

– Наташа, – улыбнулся он. – Вот так сюрприз, доченька. Решила навестить меня?

Наташка шмыгнула в квартиру и обняла отца. Я неловко топтался на пороге.

– А ты еще кто такой? – сурово спросил ее отец, уставившись на меня немигающим взором. – Ухлестываешь за моей доченькой?

– Пап! – насупилась Наташка.

– Ты смотри мне, у меня ведь и оружие есть, знаешь?

– Пап, ну ты чего? Ты же его знаешь. Завязывай.

Я стоял как вкопанный, не зная провалиться мне на этом месте или нет. Только в этот момент я осознал, что никогда не знакомился с родителями девушки в подобной обстановке. Так сказать, один на один. В прошлом нас Наташка представляла всей оравой пацанов, а до знакомства с родителями моих подружек дело никогда не доходило.

Засада!

– Ладно, ладно, – смягчился Наташкин отец. – Проходи, Андрюха, проходи. Напугал я тебя, а?

– Не то слово, – честно признался я. – Правда, сейчас я больше волнуюсь о чистоте своих штанов.

Я не знал, что несу. В таких ситуациях, мой язык всегда летел впереди мыслей. Даже мысль о том, что не плохо бы думать, перед тем как что-то говорить, пришла ко мне только сейчас.

Но Наташкин отец только громко рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

– Люблю я людей, которые могут признавать свои слабости, – он снова сурово на меня посмотрел. – И свои ошибки. Вы ведь ни каких ошибок не совершали?

– Па-а-ап!

– Нет, – ответил я, с трудом сдержав чуть не вырвавшееся у меня «сэр». Таким людям прямо хочется говорить «да, сэр» или «нет, сэр». Словно они для этого и рождены.

– Ну ладно, ладно, проходите.

Мы прошли по длинному коридору в зал. Весь путь я старался не смотреть в зеркала, опасаясь того, что одно из отражений ведьмы могло там задержаться и стоит мне взглянуть в зеркало, как сморщенное лицо с дряблой кожей продемонстрирует мне свой звериный оскал.

– Пап, мы хотели у тебя спросить, – взяла быка за рога Наташка.

– Нет, – быстро ответил ее отец. – Еще рано. Вот лет после тридцати, и когда вы ж…

– Пап. Хватит. Я. Серьезно, – с расстановкой и хорошо выдержанными паузами произнесла Наташка. – Мы хотели спросить про город.

– Про город? А что с ним? – наигранно отстраненно спросил ее отец, нарочно не встречаясь с нами взглядом.

– Про эти болезни. – Наташка нашла меня взглядом, и я кивнул ей. – Мы видели, как вчера привезли военного в таком же состоянии.

Мужчина дернулся, все напускное спокойствие исчезло как небывало.

– Видели? Кто еще видел? – чуть ли не вскричал он.

– А… только мы. – Наташка явно была растерянна.

– Кому успели сказать?

– Мы… никому.

Его взгляд метнулся ко мне.

– Никому, – подтвердил я (Никому, сэр).

– Вот и помалкивайте, – зашипел он. – Вы не представляете, во что впутались.

– Но, пап, люди заболевают. И этот объект, что упал в девяносто пятом…

– Упал? – мужчина вскочил на ноги и кинулся к Наташке. – Откуда ты знаешь?

– Я видела… – Наташка совсем растерялась. Ее напуганный взгляд смещался от отца ко мне и обратно.

– Ты не могла, тебя тогда в городе не было.

Он уставился на меня:

– Ты?

– Да (Сэр, так точно, сэр).

– Что ты видел?

– Метеорит (Метеорит, сэр).

– Метеорит?

– Да (Да, сэр).

– Подходил к нему?

– Нет (Никак нет, сэр).

Мужчина продолжал буравить меня взглядом еще минуту. В этот момент я был благодарен судьбе, что стал неплохим лжецом. Да что там, отличным лжецом. Учитывая мое прошлое, врать мне приходилось постоянно. Всем. Повсюду.

На моем лице не дрогнул ни один мускул. Я смотрел ему прямо в глаза, при этом, не теряя недоумевающего выражения.

Наконец он кивнул.

– Хорошо. – Повернулся к дочери, что все это время сжимал руками. – Больше никаких вопросов, ясно?

– Но папа?

– Ясно?

– Так точно, товарищ полковник.

Я удивился, но предпочел смолчать. Я никогда не видел Наташку такой. Нет, не напуганной – встревоженной.

– Парень? – он смотрел на меня.

– Так точно, товарищ полковник.

Он удовлетворенно кивнул.

– Поставлю чай.

И он вышел из комнаты. Мы с Наташкой переглянулись.

– Странно все это, – сказала Наташка полчаса спустя, когда мы шли по улице обратно. Чаепитие не особо-то задалось, а разговор обошелся парой-тройкой дежурных вопросов об экзаменах. Прощались мы под пристальный взгляд голубых глаз. – Я отца таким только однажды видела. Испуганным.

Я молча слушал.

– Но испуганным не за себя – за меня. Я тогда каталась на скейте вместе с папой. Нет, он не катался, он присматривал за мной. Я слишком близко подъехала к горе и не смогла остановиться. Меня просто понесло вниз на ужасной скорости. Я думала, что умру. Разобьюсь. Но все обошлось. Отец всю дорогу бежал за мной, ну куда там ему угнаться за скейтом летящим с горы. Внизу он обнял меня и немного покричал, но не со злости, а от страха. Сказал, что видимо за детьми присматривают высшие силы, в то время как безответственные родители глядят по сторонам.

– Глубокомысленно, – заметил я.

– Ты не находишь, что это то же самое, что сказал бы и ты?

Я удивленно повернулся к Наташке:

– Может быть. Очень похоже на меня. А с чего ты вдруг спросила?

Наташка грустно улыбнулась, помялась и ответила:

– Я просто слышала, что девушки всегда… – тут она запнулась и покачала головой. – А ладно, не важно.

Я пожал плечами. Неважно, так неважно.

– Так вот, в тот момент он выглядел в точности, как и сегодня. Он боится.

– За тебя?

– За всех нас. Боится за город. И страх этот очень силен.

– Ты думаешь это… – остаток фразы потонул в реве двигателей.

– Что это? – закричала Наташка. Я ее не услышал, скорее, прочитал по губам.

Мимо нас на огромной скорости пронеслись сразу две машины скорой помощи и следом за ними два военных уазика. Метрах в ста за ними, отставая и натужно ревя стареньким двигателем, ехал крытый военный зилок.

Вся эта процессия промчалась мимо нас вниз по Ленина. Нам не надо было объяснять, куда они спешат. Из важных объектов в той стороне была только больница.

– Господи, – прошептала Наташка, когда звон в ушах немного стих и можно было услышать хотя бы свои мысли. – Что это значит?

– Что ситуация снова усугубилась, – ответил я.

Наташка крепко ухватилась за мою руку и прижалась всем телом. Ее лоб уткнулся мне в плечо. Я смотрел на нее и думал, что сейчас где-то в длинном извилистом доме, похожем на змею, один подтянутый полковник надевает свою форму, спеша на поступивший вызов, наверняка по секретным каналам.

– Ничего, – прошептал я, проведя рукой по Наташкиным волосам. – Мы с этим справимся.

– Ага, – так же шепотом ответила девушка. – Если нас не накроет большая и волосатая п…

6

Вероятно, я ошибся. Ситуация не то что не усугубилась, а даже наоборот как-то улучшилась, что ли. За целую неделю с момента инцидента со скорой помощью и военным эскортом не произошло ровным счетом ничего. Хоть об этом и не было объявлено ни по ТВ, ни в свежем выпуске «Вестника», конечно же, весь город об этом знал. Таковы реалии маленьких городков: вести тут разносятся со скоростью пули и уже к вечеру того же дня весь город знал о необычной процессии на центральной улице и сделал соответствующие выводы.

Но неделя выдалась спокойной и тихой. Появившиеся военные патрули куда-то исчезли и опустившаяся на город апатия и глубоко затаившийся страх перед эпидемией, постепенно отступили. Занятия в школах, ровно как и экзамены, закончились, и наступили заслуженные летние каникулы. Детки вновь стали робко выходить из домов на улицы, и все чаще можно было встретить гуляющие по вечерам парочки.

Я брел по Ленина в сторону нашего штаба, из наушников доносились гитарные раскаты группы «Король и Шут». Навстречу мне то и дело попадались люди, на лицах которых проступали робкие улыбки. Вероятно, люди решили, что отсутствие плохих новостей – это признак новостей хороших. Возможно, врачи нашли вакцину против неизвестного вируса и сейчас вовсю ее тестируют. Недалеко уже то время, когда первых пострадавших наконец-то выпишут из больниц и все это превратиться в страшный сон, который только и останется что вспоминать на очередном праздновании дня города, сопровождая речью о силе духа горняков.

Двигаясь, все время прямо, тем же маршрутом, которым мы шли с Наташкой, я сосредоточенно рассматривал горизонт и прислушивался к звукам в надежде вычленить аномалию, что-то, что укажет на правильность моих суждений. Знаете, я не скептик, и не пессимист. Реалистом я себя тоже не могу назвать. Всегда считал, что между пессимистами и оптимистами, реалисты болтаются как говно в прорубе, и ровно столь же они необходимы миру. Просто я был из тех людей, которые не считают отсутствие новостей – хорошими новостями. Я скорее считал это затишьем перед бурей.

Хотел бы я оказаться неправым? Отчасти. Почему отчасти? Да потому что на другое не способно мое раздутое эго, требующее всегда и везде быть первым и всегда и во всем быть правым. Но, с другой стороны, это была именно та ситуация, когда лучше переступить через свое эго, чем разбираться с последствиями.

Минуту поколебавшись на светофоре, я все же решил идти дальше обходным путем – прямо и прямо по Ленина. Обычно мой маршрут пролегал за зданием общежития, мимо закрытого ныне «Зверинца», далее вглубь дворов, что выводили прямиком к пустырю и старому заброшенному зданию, в котором и располагался наш штаб. Я понимал, что шансы увидеть или услышать что-то, ничтожно малы и таким путем я только прибавлю себе лишние сотни метров пути, но ведь против себя не попорешь, а что-то внутри меня тянуло в обход.

Я слушал музыку, но не слышал ее. Все тексты, знакомые до последней запятой, сейчас были мне менее важны, чем окружающая действительность. Я всматривался в лица, в окна домов, в покрытые молодой зеленью деревья и не видел ничего странного. Это было обычное лето, обычного провинциального городка. Я даже почувствовал некоторое разочарование и мгновенный стыд, за это нелепое и такое не нужное сейчас чувство.

Дойдя до того места, откуда разумное увеличение пути превращается в неразумное, а именно до поворота на девяносто градусов перед зданием «Детского мира», я посмотрел в обе стороны дороги и уже собирался переходить, когда меня что-то остановило.

Это было не чувство и не предчувствие, и даже не внезапно нахлынувшее озарение. Это было нечто совсем иное, как внезапная память о давно минувшем сне.

Я смотрел на здание «Детского мира», большого белого здания с кучей открытых площадей и высоких окон, который ловили солнечный свет в любое время дня. Раньше это здание полностью соответствовало своему названию. Это и в самом деле был мир для маленьких деток с кучей магазинчиков и зон отдыха. Сейчас же, здание практически полностью пустовало, и занятыми оставались несколько отделов, где нашли свое убежище офисы телефонной компании, нотариальной конторы и бог знает чего еще, никаким боком детей не касающееся.

Но внимание мое привлек не сам магазин, а установленная на его крыше антенна. Это была первая, и пока единственная, вышка сотовой связи в городе. В то время сотовая связь только-только развивалась в нашем захолустье и потому антенна притягивала взгляд. Это сейчас никого подобным видом не удивишь – антенны разбросаны по всему городу так, что и плюнуть негде, а тогда это было в диковинку.

Я смотрел не нее и не мог понять, что не так. Высоченная конструкция с длинным шпилем, белыми цилиндрами и неким подобием параболических антенн. Хотя, эти окружности скорее напоминали собой динамики колонки, нежели антенны. Я не знал, как должны были выглядеть вышки сотовой связи, но что-то мне подсказывало, что не совсем так.

Знаете, у меня было такое дурацкое ощущение, словно в мое отсутствие кто-то переложил вещи в моей комнате. Но не так что бы прям далеко. Например, поменял местами будильник и фигурку ксеноморфа. Это разница в несколько сантиметров, она не бросается в глаза. Или вот еще вариант: переставил книги. Вряд ли вы в точности запомните их расположение, если не страдаете соответствующим расстройством, но вернувшись в комнату, будете смотреть на них и думать, что что-то не так. А вот что именно не так, вы, скорее всего, не поймете.

Я смотрел на эту вышку минут двадцать, но так и не понял, что меня тревожит, и какие вещи поменяли в мое отсутствие. Плюнув сгоряча, я перешел дорогу и зашагал в сторону штаба, не переставая бормотать проклятия себе под нос.

Как это ни удивительно, но до штаба я добрался первым. Комнату на втором этаже заброшенной стройки я обнаружил пустой, а железную решетчатую дверь закрытой. Я не стал ее открывать, и просто спустился вниз, в помещение, где мирно дремала Морриган. Открыв дверь, я впустил немного солнечного света и принялся протирать губкой автомобиль, который давно уже считал своим.

Воду мы сюда приносили из Серегиного дома, что стоял прямиком за пустырем. Таскали канистрами и алюминиевыми бидонами на десять литров. А затем, приволокли со свалки пустые бочки и принялись наполнять их водой про запас. Серега был не против. Его мама тоже. В те времена еще не было никаких счетчиков водоснабжения и все платили равную цену, сопоставимую с той, что выплачивали владельцы небольших забегаловок.

Я часто приходил сюда, чтобы просто помыть машину. Я считал, что Морриган может так же заскучать, простаивая в темном пыльном гараже, как и человек, который месяцами не выходит из дома.

Саня окликнул меня, когда я уже протирал литые диски моей малышки.

– Давно ты здесь? – вместо приветствия, спросил он.

– Около часа, – ответил я.

– Пойдем. Все уже наверху. Ждем только тебя.

– Сейчас. Только закончу.

– Наташка тоже пришла, – между делом упомянул брат. – Говорит, что сдала все экзамены и теперь полностью принадлежит нам.

Я хладнокровно кивнул.

– Передай ей, чтобы была осторожнее со своими заявлениями.

Брат хмыкнул и ушел. Я слышал, как шоркают его кроссовки по пыльным ступеням над моей головой.

Неспешно закончив домывать оставшиеся два колеса, я бросил губку на полочку, вытер руки старым дырявым полотенцем и поднялся к остальным.

На подходе к двери я услышал шорох и топот ног. Глубоко вздохнув, я вошел в комнату. Мое кресло было пустым, но в нем явно кто-то только что сидел. Я взглянул себе под ноги: ровным рядком вдоль стены стояло четыре пары кроссовок. Идеально чистый новехонький линолеум сверкал в лучах заходящего солнца. Что же, подумал я, лучше поздно, чем никогда.

Стянув свои кеды и добавив их к ряду остальных, я прошел в комнату и плюхнулся в кресло. Оно протестующе заскрипело. Да, милое мое, дни твои сочтены. Огляделся. Серега и Стас сидят на диване, Саня и Наташка в креслах, по обе стороны от маленького столика. Их, вместе с линолеумом, принесли сюда от Наташки, когда они с мамой затеяли ремонт в конце прошлого лета. Комнатка облагораживалась. Неизменными оставались лишь плакаты и вырезки с голыми женщинами на стенах, от которых Наташка воротила нос, но ее революция была моментально подавлена мужским твердым «нет». То есть через долгие уговоры и упрашивания и поиски выгодного только стороне истца компромисса. На плакаты мальчиковых групп мы не согласились, так что сошлись на расширении коллекции Эми Ли, Шарон ден Адель и Тарьи Турунен. Правда, пришлось все же снять несколько наших обнаженных девочек, чтобы освободить место для рок-див. Я же говорю: компромисс.

Лица друзей светились счастьем.

– Вы чего такие довольные? – угрюмо спросил я.

– Так, а чего бы и не порадоваться, если все обошлось? – ответил вопросом Серега.

– И чего обошлось-то?

– Неделя прошла, а новых жертв нет.

Я перевел взгляд на Саню. Уж от кого, а от брата излишнего оптимизма я не ожидал. Все же он лучше других знает, что нам часто везет, но всегда везет как утопленникам.

– Че он такой угрюмый? – Саня ткнул Наташку локтем и та захихикала.

– Просто наша тучка всегда серенькая, – ответила Наташка, сверкая глазками. – И когда она права и когда ошибается.

Саня улыбнулся. Серега надменно скривил губы. Стас удивленно открыл рот. А вот я господа, я нахмурился. И только Наташка сияла как новогодняя елочка, строя мне глазки.

– Не знаю, – пробурчал я, поднимаясь с кресла. – Я вашего оптимизма не разделяю.

– Да брось. – Голос Наташки был очень ласковым, а взгляд нежным. Это успокаивало. – Все обойдется.

Когда она так говорила, то в это хотелось верить. Я кивнул и опустился на место. Взглянул на девушку.

А она изменилась. Серьезно изменилась. Когда мы с ней только познакомились, она была совсем еще девчонкой. Красивой, фигуристой, но девчонкой. А сейчас словно расцвела. Сильно похудела. Вы не подумайте, Наташка никогда не было толстой, но сейчас она словно стала еще меньше, черты лица заострились, а рубашка, в которой от натяжения груди оторвалась пуговица, теперь спокойно сходилась там, где надо. Наташка даже вынула булавку и вернула пуговицу на свое место. И улыбалась она теперь совсем по-другому.

Я опустил подбородок на свой кулак и подумал о том, что стоит все-таки пригласить Веру на свидание. Может быть завтра? Или послезавтра? Завтра мне надо заглянуть к Владимиру Викторовичу, он звонил, сказал, что раскопал что-то. Вот так. Значит, позвоню ей послезавтра. А номера-то нет. Тогда Наташке позвоню, у нее точно есть.

От этой мысли стало легче, и я даже скованно улыбнулся.

– Предлагаю за это выпить. – Наташка извлекла из пакета бутылку шампанского. Простого, Советского.

Я удивленно приподнял брови.

– Осталось с Нового Года, – пояснила она. – Вот я и решила припрятать. Так и знала, что пригодится.

– Все же, мы плохо на тебя влияем, – покачал я головой и Наташка улыбнулась.

Серега первым кинулся за стаканами. Бокалов у нас не было, что естественно, зато старых советских стаканов – хоть отбавляй. Советское шампанское и советские граненые – идеально, как по мне.

Раздав стаканы, Серега принялся за бутылку. Громкий хлопок, и пробка устремилась к потолку. Срикошетив, она вернулась обратно и задела вазочку на столике между Саней и Наташкой. Вазочка наклонилась, завалилась набок и раскололась надвое.

– Все равно она мне никогда не нравилась, – пожала плечами Наташка.

Вот ведь чертова девка, прямо-таки с языка сняла.

Серега разлил всем поровну шампанского, а остатки оставил в бутылке, решив не наливать себе, а пить прямо так – из горла. Что сказать – это в его стиле.

– Ну, за что выпьем? – нетерпеливо спросила Наташка.

– Чтобы деньги были и с…

– Заткнись! – Стас с силой двинул Серегу под ребра и тот согнулся пополам, тихо постанывая.

– Вот урод, – выдохнул Серега.

– А нечего херню нести.

– Да пошел ты.

Саня улыбался. Наташка смеялась. Я хмуро смотрел на все это и тихонечко злился.

– Ладно, ладно, – прохрипел Серега, справляясь с болью. – Давайте за то, что все хорошо закончилось.

Все поднялись. Встал и я.

– За успех, – улыбался Саня.

– За удачу, – улыбалась Наташка.

– За семью, – тихо вставил я, оглядывая довольные лица друзей.

– За семью, – хором повторили все.

Мы выпили. Шампанское было теплым и отвратным на вкус. Но тогда нам было на все плевать, тогда мы готовы были пить что угодно, и не воротить нос.

– Хорошо пошло. – Серега довольно вытянулся на диване и громко рыгнул.

– Культура так и прет, – вздохнул Стас и отодвинулся от него.

– Да иди ты, заешь куда!

Я повернулся к окну и выглянул наружу. Было еще светло. С чистого неба грело яркое летнее солнышко. Казало, это был обычный день, обычных, вполне себе заурядных школьников на каникулах. Расцветающая природа говорила нам, что все хорошо. И только все мои чувства вопили об обратном.

Теплая ладонь осторожно легла на мое плечо. Я оглянулся. Наташка стояла рядом, в руке стакан, на лице играет легкая улыбка.

– Все будет хорошо, – прошептала она мне на самое ухо.

– Когда ты так говоришь… – просипел я и отвернулся.

7

Неизвестно.

Лейтенант сидел на том же самом стуле, под тем же самым военным шатром. Могло сложиться впечатление, что он так там и просидел с самой весны, молчаливый и погруженный в свои размышления. Зимой его слегка припорошило снежком, а то и вовсе засыпало большим сугробом, а по весне снег растаял и ручейками сбежал вниз.

Николай молча осматривал свой поредевший за это время гарнизон и проклинал ту самую минуту, когда его вызвал на ковер старый майор. Этот жирный хрыч, небось, сидит сейчас себе в своем большом кабинете и как всегда протирает задницу, пока они тут носом землю пашут, выполняя его распоряжения. А зима? Зима была лютой, как это всегда бывает в глухой Сибири, так нет же, половину его людей отозвали и расформировали по другим частям и без того сократив численность личного состава до смехотворных нескольких десятков человек. И как, спрашивается работать в таких условиях, когда задница отмерзает, пальцы отваливаются, а люди все чаще начинают шептаться у тебя за спиной?

Лейтенант в отвращении сплюнул и затоптал свой плевок носком ботинка.

Конечно, ситуации кардинально изменилась в начале зимы, когда его людям удалось обнаружить и локализовать объект. Кто же знал, что хренатень будет в прямом смысле прятаться от них? И если бы не выпавшие за неделю месячные нормы осадков, то они наверняка так бы и копались в сугробах, в поисках неизвестно чего.

Да, снег сыграл им на руку. Наверняка эта тварь такого не ожидала. Наверняка даже не думала о таком повороте событий. Против природы ни одна навороченная маскировка не попрет, это точно.

В тот день Николай отправил первый позитивный рапорт начальству. Ответ поступил незамедлительно: локализовать. Так они и поступили: установили максимально незаметное оцепление в радиусе пяти километров вокруг. Хотя кто в этой глуши мог вообще что-то увидеть? Неужели зазевавшийся грибник наткнулся бы на объект, собирая грибочки посреди зимы? Или может быть охотник? Да за все время их пребывания тут, лейтенант не видел даже захудалого воробья на дереве, не говоря уже о иной дичи. Охотиться тут было не на кого. Они сами были добычей.

Дело в том, что первые попытки подобраться к объекту кончились полнейшим фиаско. Лейтенант помнил этот момент так же хорошо, как и свое первое повышение по службе. Зима только началась, но снега выпало столько, что впору было задуматься о лыжах. Военные палатки так сильно занесло снегом, что они напоминали маленькие хижины эльфов на северном полюсе. Сержант тогда влетел в шатер, весь красный и мокрый, не смотря на лютый холод, и забывая о приветствии, затараторил:

– Лейтенант, у нас проблема. Людей, которых мы отправили устанавливать оцепление, нашли десять минут назад. Они впали в своего рода кому. Не отвечают ни на какие внешние раздражители. А их лица… господь всемогущий. – Сержант ухватил себя за грудь, видимо в том месте, где на его шее висел крестик, но так как был закутан до самых ушей, естественно рука его только поскребла толстую военную форму.

– Отставить панику, сержант, – прикрикнул на него лейтенант. – Что случилось? С паузами и расстановкой.

– Наши люди, лейтенант, те что…

– Я понял, – перебил Николай. – Люди из оцепления. Кто именно?

– Нестеров и Приходченко. Оба… вам лучше самому взглянуть.

Николай кивнул и поднялся, натягивая теплую шапку.

– Ведите, сержант.

Они вышли из теплой, отапливаемой палатки, и зашагали по глубоким сугробам, которые вот уже вторые сутки безрезультатно пытаются убрать все свободные люди. И дело было не в их профессиональных качествах снегоуборщиков, а в том, что снег уже валил вот как неделю, не давая и минуту на передышку. Выглядело это все как уборка лужи шумовкой. Хотя, если бы они забросили это дело, то через пару дней лагерь бы превратился в сплошной сугроб с погребенными под ним техникой и людьми.

Они миновали неровный ряд армейских зилков, которым стоять тут еще до весны, или пока не спадут холода. Заводиться большинство машин отказывалось начисто. Оно и не удивительно, учитывая уровень ухода за техникой и общее время их эксплуатации. Технику давно уже пора было списывать и заменять новой. Да только вот кто это будет делать? Кому это выгодно? Возле последней машины они свернули навело и вошли в просторную длинную солдатскую палатку.

Народу в ней было битком. Бока чуть ли не ломились от количества столпившихся вокруг двух кушеток людей. Но тут хотя бы было тепло. В стороне громко гудел генератор и под потолком дружно раскачивались сразу несколько желтых лампочек накаливания.

– Что тут столпились? – рявкнул лейтенант. – У всех дела закончились? Снег расчистили, машины прогрели и оцепление выставили?

Солдаты вытянулись как по струнке и в тот же момент разбежались. У двух потрепанных раскладушек остались только они с сержантом, военный врач Анатолий Лихачев и два его помощника.

– Что тут, док? – спросил Николай, присаживаясь рядом.

Анатолий повернулся и грустно усмехнулся, вынимая сигарету изо рта.

– Сам посмотри, Коля. – Он протянул наполовину выкуренную сигарету Николаю и тот коротко покачал головой. – Может, ты что-нибудь мне сможешь рассказать, потому как я, ни хера не понимаю.

Николай скинул теплые варежки, стянул шапку и склонился над солдатами. Зрелище и впрямь было странным, если не сказать большего. Оба рядовых еще совсем юнцы, восемнадцать от силы. Срочники что ли? Какой черт их сюда забросил? Оба лежат неестественно скрюченные: ноги в стороны, руки приподняты, пальцы застыли, словно пытались схватить что-то. А лица их так вообще страх божий: рты широко раскрыты в немом крике, а глаза стеклянные, как детские шарики. Лейтенанта передернуло.

– Вот и я так думаю, – кивнул Анатолий, попыхивая второй сигаретой.

– Что с ними, Толя? – Лейтенант промокнул шапкой выступившую на лбу испарину.

– А я почем знаю? Впервые такое вижу. Мышцы так сведены, что я грешным делом подумал на трупное окоченение.

– Так они…

– Не пори горячки, Коля, живы твои бойцы.

Николай бросил взгляд сначала на солдат, неподвижно лежащих на раскладушках, а затем перевел его на доктора.

– Понимаю, о чем ты думаешь, – закивал Анатолий, стряхивая пепел себе под ноги. – Выглядят как мертвяки, ей богу. Да только вот пульс у ребят есть. Слабый, но есть. И дыхание, и некоторые мышечные рефлексы. Глаза реагируют на свет. Слабо, но реагируют.

– Так что же с ними, Толя? – жалобно простонал Николай.

– Кома, – ответил доктор, безразлично глядя в потолок армейской палатки. – Это ближайшее, известное нам состояние, подходящее в данном случае по большинству признаков. Надо бы провести некоторые анализы, но тут этого не сделать. – Анатолий повернулся к лейтенанту. – В город бы твоих бойцов, Коля. И лучше в самый ближайший, где есть медицинское оборудование. Без постоянного надзора, медикаментов и капельниц потеряем мы их.

– Ближайший, – встрепенулся лейтенант. – Какой у нас ближайший, сержант? Сержант? – Николай обернулся и уставился на застывшего сержанта, что не мог оторвать взгляда от коматозников. – Рома! Рома, отставить!

Сержант вздрогнул и повернул бледное лицо к старшему по званию офицеру.

– Простите, товарищ лейтенант, ближайший… – Он задумался на секунду, при этом его взгляд вновь скользнул по лицам солдат. – Ближайший с подходящим уровнем медицины будет Канск, но туда добираться придется по главным дорогам. Трассы оживленные.

– Варианты?

– Шахтерский городок, – ответил сержант, сглатывая подступивший ком. – Бородино. Он совсем недалеко. Дороги до него не такие крупные, темные и в стороне от основной трассы.

– Хорошо. – Лейтенант одобрительно взглянул на своего сержанта – перепуган до смерти, а голова работает как надо. – Обеспечьте скорейшую доставку до местной больницы. Выдвигайтесь сегодня же вечером, как стемнеет. Возьмите «четверку» она на ходу. И найдите мне их номер, я сам свяжусь и обо всем договорюсь.

Сержант больше не отвечал, лишь смотрел на раскладушки.

– Сержант? Роман! Роман, вам все ясно?

– Лейтенант, вы это видите?

Николай видел только одно – сержант находится в предобморочном состоянии.

– Идите и подышите, Роман, все…

– Нет, вы посмотрите!

Сержант нащупал болтающиеся в воздухе вилку с розеткой и выдернул штепсель. Палатка в то же мгновение погрузилась во тьму.

– Сержант, что вы?.. – начал было кричать лейтенант, но замолчал, удивленно глядя на солдат в коме.

– Что за едрить его за ногу? – удивился Анатолий, роняя сигарету.

Изо рта и глаз солдат шло тонкое, едва заметное свечение. Оно поднималось сантиметров на десять и изгибалось, словно стремясь выбраться из палатки.

Лейтенант встрепенулся, отгоняя воспоминания об этом мистическом свечении, и прошуршал картами на столе, не для какого-то дела, а просто так, чтобы занять руки. С тех пор прошло почти полгода, и количество жертв выросло до двадцати человек. Все они сейчас в закрытом крыле больницы Бородино и все в одинаковом состоянии. Над ними колдуют спецы из Москвы.

Лейтенант мельком взглянул на отчеты. Ситуация усугубилась под конец весны и добралась до критической отметки примерно… да вот в этот самый момент. Что изменилось? А то, что раньше эта тварь сидела у себя в этой… хрени, да носу не показывала. Выходила только когда кто-то приближался слишком уж близко. Так полегло еще трое смельчаков, что хотели выслужиться. Сам-то лейтенант его не видел, как и остальные солдаты, никто не видел, и оттого слухи какие только не ходили, и некоторым было очень уж интересно на это взглянуть. А чего смотреть-то? Чего смотреть? Упала какая-то хрень! Ракетой по ней и все дела.

Лейтенанту довелось только видеть саму хренотень эту, в которой тварь на них свалилась. Как-то поздним вечером, когда снегопад прекратился, он выдвинулся лично проинспектировать возведение линии, так сказать, обороны: колючая проволока и несколько вышек. Пришлось протянуть линии энергоснабжения и к ним, чтобы установить на каждой вышки по прожектору.

И вот стоят они за деревьями, в километре, не меньше от той полянки, на которой эта хренотень приземлилась, стоят и молчат. Как воды в рот набрали. А что тут скажешь, когда эта хренотень мощными лучами прожекторов подсвечена? Ее хоть и не видно полностью, но лучи-то преломляются, отражаются, а вокруг, словно воздух переливается, как зеркал кто понаставил. И ни движения, ни звука. Тишина как в могиле. Больше лейтенант туда без надобности не ходил.

А надобность возникла только два раза. Первый раз, когда трое смельчаков линию пересекли. Вытаскивать их веревками пришлось, чтоб еще и остальные так же не сгинули. А второй раз, пару недель назад, когда доклад пришел, что тварь прорвала оцепление и в сторону города рванула. Ее пытались остановить, да только все эти бравые ребята сейчас в больнице.

Вот и выходило, что тварь рванула в сторону города, где по осени промышляла. Из тех, кто видел и в строю остался, говорят, что бежала тварь на четырех лапах, низко так к земле, и тащила на себе что-то. Тащила, не тащила – теперь оно все равно. Город в опасности, а майор и сейчас не хочет вводить чрезвычайную ситуацию.

Лейтенант со всей силы ударил кулаком по столу. Черт бы его побрал этого майора! Эта тварь ведь так весь город изведет, а они и понять ничего не смогут.

Ладно, лейтенант, спокойнее, мысли здраво. Если бы тварь хотела, то уже бы извела. И весь город, и весь гарнизон. Чего же она выжидала? Потепления? А вдруг она и впрямь не могла выбраться зимой? Промерзала до костей, или что у нее там. Мы вокруг свою линию обороны возводили, а тварь эта, свою. Да такую, что даже сейчас, когда ее нет, не подойти. Пытались, да только людей так скручивало, что они чуть ли не замертво падали в собственной блевоте. Пытались и в защите ходить и уши затыкали и глаза закрывали, а все одно – два шага за линию и солдат в нокауте. Анатолий тогда предположил, что дело тут не в звуке или оптическом эффекте а влиянии на тело на биологическом уровне, или психокинетическом. Чушь какая-то.

Но, чушь, не чушь, а перейти линию никто не может и все тут. Оборона у этой хрени явно получше нашей.

Ладно, к делу. Что-то тварь эту притягивает в городке. Что-то она там ищет. А иначе чего именно этот город выбрала, ведь вокруг немало более мелких поселений, где промышляй хоть целый год, никто и не заметит. Что же там может быть такого особого? Шахтеры чего отрыли? Да нет, это вряд ли. Тварь-то сверху свалилась, а не из-под земли вылезла.

И тут лейтенанта как обухом по голове ударило. Он кинулся перебирать бумаги уже раз в двадцатый, все знал почти наизусть, чернила пальцы уже разъедают.

– Где-то здесь, – бормотал лейтенант, как в припадке. – Точно помню, что где-то здесь.

Был инцидент. В середине девяностых метеорит упал в окрестностях города. Тогда тоже военных подняли. А вот детальных отчетов нет. Все засекречено. Лейтенант не знал об этом, так как было это задолго до него, а когда попалось на глаза, он не смог сразу сложить два плюс два.

Выловив нужный листок со скудным количеством информации, он крикнул:

– Сержант! Линию мне с майором организуйте.

Сержант, что занимался в данный момент пересменком, тут же подскочил и быстро приставил руку к козырьку.

– Будет сделано, товарищ лейтенант! – ответил он и тут же кинулся в палатку к радистам.

– Придется вам дать пару ответов, майор, – проворчал лейтенант, разглядывая затертый снимок.

8

Так вышло, что на следующий день я к Владимиру Викторовичу не попал. Не попал и на следующий. Он сам мне позвонил и предупредил, что ненадолго уедет из города, призрачно намекнув, что это как-то связано с нашим делом. Я успел только поделиться с ним своими тревожными мыслями по поводу затишья перед бурей, а он меня уверил, что уж чему-чему, а моему чутью в этом деле он верит, и предупредил, чтобы мы все пока держались в стороне от военных и вообще, по возможности, никуда не высовывались. Вернуться он должен был в конце недели.

Мы следовали его совету и никуда не высовывались. Если быть честным, то и высовываться нам было не куда. Для нас началось обычное скучное лето в маленькой провинции. Ходить было некуда, ни кинотеатров, ни развлекательных комплексов у нас не было, и проводили большую часть времени в штабе, который Наташка все время порывалась благоустроить под свой вкус. Иногда мы просто гуляли по улице и вели обычные разговоры обычных школьников на каникулах. Иногда немного напивались, устраивая некое подобие вечеринок, и веселились до упаду.

Казалось, счастливы были все. Все кроме меня одного – вечно угрюмого и скучного как пара кирзовых сапог. Я продолжал каждый вечер смотреть новости и пролистывать «Вестник» по выходным, жадно вчитываясь в каждую строчку, в надежде увидеть что-то… хоть что-то, что даст ответы на мои вопросы.

Но ни по ТВ, ни в газете, не было ни намека на новые случаи заболевания. Больницу уже не охраняли военные, и она вернулась к своему обычному распорядку дня. И только одно закрытое крыло все еще напоминало о событиях проходящего года.

Но знаете, не смотря на все это затишье и всеобщее приподнятое настроение и веру в хорошее, люди почему-то стали забывать, что за отсутствием плохих новостей не крылось и хороших. Люди, которые слегли в кому еще в начале прошлого лета, так из нее и не вышли. Где они? Что с ними сейчас? И почему врачи молчат? Изменилась ли ситуация, и если да, то в какую сторону?

Ответов на эти вопросы не было и это меня мучило еще сильнее. Ощущение того, что буря стоит уже у нас на пороге, не отпускало меня каждый день, и с наступлением нового утра только усиливалось. Я фактически слышал, как она топчется на пороге, как невидимая рука водит пальцем по дверному звонку, выгадывая момент, чтобы напомнить о себе.

Владимир Викторович вернулся в последний день месяца. Он позвонил мне ранним утром, когда моя мама была уже на работе, отрабатывая последние дни перед длительным отпуском, и взволнованным голосом сказал, что нам надо увидится как можно скорее, и назначил встречу на пять вечера. На мой вопрос, почему так поздно, он туманно ответил, что ему еще нужно кое-кого навестить. Дальше допрашивать я не стал. Ответил лишь, что буду точно в уговоренное время и положил трубку. Все что нужно, он расскажет мне при встрече.

Я не стал рассказывать о ней друзьям. Не хотел никого звать с собой. Я смирился, что они счастливы и решил не портить все своим занудством. Если я окажусь не прав, то и знать им это не зачем. Ну, а если все же у моей шизофрении есть основание… что ж, тогда и будем решать по одной проблеме за раз. А пока пусть радуются лету, пусть радуются солнцу.

Хотя, сказать по правде, не очень-то оно нас радовало солнцем, это лето. Последние пару дней погода стояла отвратительная и, не смотря на заявления метеорологов о невысокой облачности и высокой температуре, столбик термометра метался между отметками в плюс одиннадцать и плюс двадцать градусов, все время обильно поливая город дождем. Они словно смотрели в другую сторону, эти метеорологи, или тыкали пальцем в небо, делая свои прогнозы. Порою становилось так холодно и сыро, что выручала только теплая осенняя куртка с капюшоном, чтобы согреться и укрыться от дождя. Ее приходилось всегда носить с собой, и снимать, когда температура резко возрастала.

Подобная погода была и сегодня. Я долго метался возле Морриган, соображая, стоит ли взять куртку с собой или оставить валяться на заднем сидении. Придя к выводу, что лучше уж носить ее с собой, чем промокнуть до нитки, я все же перекинул ее через плечо и закрыл машину, не задумываясь, сунув ключи в карман, хотя обычно и хранил их в сейфе вместе с Миротворцем.

– Уже уходишь? – спросила Наташка. Она стояла, прислонившись плечом к дверному проему.

– Да. – Я замялся: не любил врать друзьям. – Мне надо еще встретится с Антохой и сходить с ним в школу, поставить отметку об окончании летней практики.

– В самом деле? – Наташка вопросительно изогнула правую бровь и сложила руки под грудью.

– Кхм, да, в общем, да. Надо сделать сегодня, чтобы уже освободиться от школы.

– Ну ладно. Удачи тебе.

– Да, спасибо.

Я неуклюже махнул рукой на прощание и, сгорая от стыда, затопал по гравийной дорожке через пустырь.

Застыв через несколько шагов, я неуверенно обернулся. Наташка стояла все в той же позе и не сводила с меня подозрительного взгляда.

– Твоя рация заряжена? – спросил я.

– Ты задаешь этот вопрос уже вторую неделю, – ответила девушка, слегка поведя головой, что говорило о раздражении. – Хватить параноить, Андрей.

Я молча постоял, глядя на нее, и покачав головой, повторил свой вопрос.

– Я не думаю, что тебе есть, о чем беспокоится, – ответила Наташка.

– И все же?

– Да, заряжена и готова к работе.

– А у пацанов?

– И у них тоже. Твоя паранойя заразна.

– Хорошо, – довольно кивнул я. – Держите их при себе.

Наташка похлопала себя по бедру, тем самым говоря мне, что носит ее всегда с собой в своей необъятной и бездонной женской сумочке. Я улыбнулся и продолжил свой путь на этот раз, не оглядываясь.

Перейдя дорогу и скрывшись в тени Наташкиного дома, я оглянулся и убедился, что окна заброшенной стройки черны. Хотя, даже если бы там кто-то стоял, я бы все равно не смог его увидеть с такого расстояния. Но, как говориться: береженного – бог бережет. Может и не уместно, но в точку.

Поднявшись по склону вверх, я быстрым шагом пошел в направлении «Детского мира». Это здание стало еще одним объектом моей паранойи. Точнее не само здание, а вышка сотовой связи. Я сам не мог сказать, с чем это связанно, но каждый раз проходя мимо, я испытывал какое-то неудобство, у меня все сжималось внутри.

То же произошло и на этот раз. Обогнув здание, я зашел со стороны парадного входа. Отсюда вышку не было видно, но ощущение мурашек, словно по телу пустили разряд электрического тока, присутствовал. Он поразил меня, когда до здания оставалось еще метров двести.

Перейдя дорогу, я взглянул на вышку и крепче сжал в кармане Осколок. За это время вышка преобразилась: количество продолговатых цилиндров увеличилось вдвое, добавилось еще с полдюжины «динамиков», а на вершине появился длинный тонкий шпиль, похожий на одинокий рог телевизионной антенны. Ну а чего удивляться? Сотовая связь развивается даже в таком захолустье, как у нас. И все же мне что-то не давало покоя.

Но я не знал что именно, и потому решил двигаться дальше. От стояния на месте и созерцания технологического прогресса ответы сами собой не появятся. Я и так потерял уже немало летних часов, наблюдая за вышкой. И, что еще обиднее, без какого-либо заметного результата.

К дому Владимира Викторовича я подошел в самом начале пятого. Это было одно из моих лучших качеств и мое проклятие: я не любил опаздывать и потому всегда приходил намного раньше положенного срока. Людям нравилась моя пунктуальность, а мне приходилось еще часами толкаться в коридорах или стоять на улице, под порывами сильного ветра и ругать себя за свою дурость. К слову, именно тогда я понял, что на твою пунктуальность, люди всегда отвечают хамством и пренебрежением, являясь с большим опозданием.

Я сидел на лавочке и курил, разглядывая окна дома, не для того, чтобы подсмотреть за тем, что делают его обитатели, а чтобы как-то скоротать время. Мне показалось, что прошло не менее получаса с моего прихода, а когда поднял руку и взглянул на часы, то обнаружил, что еще только двадцать пять пятого. Боже, как же относительно время: у кого-то оно всегда в избытке, а кому-то не хватает даже жалких минут.

Решив, что если Владимир Викторович уже дома, то он не будет против, если я зайду прямо сейчас – сидеть на месте не было никакой мочи.

Дверь мне открыли после первого стука. Владимир Викторович поманил меня рукой внутрь.

– Знал, что ты придешь раньше времени, – сказал он, исчезая в комнате. – Потому и сам вернулся раньше.

Я скинул кеды и прошел внутрь следом за старичком.

– Может, на этот раз присядешь? – спросил он, располагаясь в своем кресле.

Я с сомнением посмотрел на диван и покачал головой.

– Знал, что ты так скажешь, – сухо улыбнулся Владимир Викторович.

– Вообще-то, я хотел сесть, – скривился я и уже двинулся к дивану, когда скрипучий смех старичка остановил меня.

– Кажется из «Матрицы»? – спросил он. – Ох уж эта молодежь. Как же вы зависимы от поп-культуры. Своей головой вообще не хотите думать.

Я обижено застыл на месте, не доходя двух шагов до дивана.

– Поп-культура и я – две вещи разной полярности. – Я скрестил руки на груди и гордо вскинул голову.

– Да ну? – усмехнулся старичок.

– Хотите пример? Пожалуйста. Вот вам пример: сверхпопулярный Твин Пикс и один из его героев, что постоянно разъезжал на байке, не помню, как его зовут. – Я дождался кивка со стороны Владимира Викторовича и продолжил: – В одной из серий он рассказал, что любит выехать на дорогу, выключить фары и выжать из своего «харлея» все, на что он способен. Знаете, что я подумал, когда услышал это?

– Восхитительно? – предположил Владимир Викторович. – В этом кроется дух свободы и независимости ни от чего. Только ты, дорога, и твои чувства. Тоже захотел это испытать?

– Еще чего, – усмехнулся я. – Я подумал: мудак.

Владимир Викторович громко крякнул.

– Да-да, я так и подумал. Ну что за мудак? А как же люди, что могут возвращаться с пикника или прогулки по лесу? А как же встречные машины? Этот придурок поставил под угрозу не только свою жизнь, но и жизни ни в чем не повинных людей. И ради чего? Чтобы потом вот так пантоваться перед красоткой в красном?

– Послушайте. – Я сделал несколько шагов по комнате и остановился, глядя на Владимира Викторовича в упор. – Я не хочу сказать, что я какой-то особенный. Естественно поп-культура влияет и на меня в той или иной степени, как и на всех нас. Я лишь хочу сказать, что, не смотря на все, у меня все же есть своя голова на плечах, и именно этой головой я привык думать и принимать решения. Так что давайте, показывайте, что у вас там есть, и не волнуйтесь по пустякам.

– Убедил, – улыбнулся Владимир Викторович и протянул мне желтоватый от старости листок бумаги с приколотой к нему фотографией, цветной, что говорило о том, что сделана она была уже в конце восьмидесятых. А качество самого снимка и его цветопередача, что, скорее всего, это середина девяностых.

– На что я смотрю? – спросил я.

– Это отделение мотострелкового взвода, что было выслано на место падения метеорита в девяносто пятом, в окрестностях города Бородино.

Я удивленно приподнял брови и отогнул снимок, так как кроме солдат и выжженного круга земли, что я уже видел, там не было ничего интересного. Сам листок оказался рапортом и при этом крайне информативным: все сточки в нем были закрашены черным.

– Что ж, либо это писал врач-иноватор в области рукописного текста, либо я чего-то не понимаю, – сказал я, возвращая бумаги владельцу.

Владимир Викторович снова крякнул и убрал документы в папку.

– Все данные, само собой, засекречены, оттого и все эти черные линии закрывающие текст, – пояснил он. – Суть документа состоит в том, что военные нашли некий разбившийся объект в месте падения. Объект был отснят, упакован и отправлен на базу, данных о которой нет, куда тут же согнали ученных с разных уголков нашей необъятной страны. Дальнейшая судьба объекта засекречена так, что докопаться уже невозможно.

– Откуда у вас эти сведения? – спросил я, исподлобья разглядывая своего престарелого друга, если его можно было таковым считать. А считать таковым я его очень хотел.

– У меня есть свои каналы, дружок, – загадочно улыбнулся Владимир Викторович. – Но их источник раскрывать я не намерен даже тебе, в первую очередь по причине твоей же безопасности и безопасности моего товарища.

Первым порывом было крикнуть что-то вроде: «Вы что, мне не доверяете?», но потом я поразмыслил, как следует, и понял, что в случае если я все же суну нос, куда не следует, а в данный момент я именно этим и занят, и меня непременно схватят, то я выложу все, что знаю. И дело тут не в чьей-то смелости или трусости, а в том, что дело касается государственной безопасности, а я всего лишь ребенок. Если будет надо, они вытряхнут из меня все и могут даже добраться до моей семьи. Тогда на дно пойдет и этот загадочный человек Владимира Викторовича, и на этот случай, мне лучше не знать лишнего.

А вот, кто такие эти загадочные «они», я так для себя и не решил.

– Хорошо, – согласно кивнул я, после всех размышлений.

– Все же умный ты мальчишка, Андрюша, – довольно покачал головой, Владимир Викторович.

– Наверное, вы правы, – не скромно ответил я. – Наверное, поэтому я и жив до сих пор.

– Двинемся дальше? – спросил старый фотограф.

– А это не все? – удивился я.

– Неужели я бы стал вызывать тебя только ради того, что мы и так знали? Да еще и побольше военных?

Я неоднозначно пожал плечами: да кто его знает, может быть, и да, а может быть, и нет. Не знаю как Владимир Викторович, а я для себя вынес кое-что ценное из этого рассказа. Военные точно знают, что с неба что-то упало. Военные точно знают, что это объект не земного происхождения, иначе к чему такой уровень секретности и количество задействованных ученых? И количество военных после очередного «события» в марте прошлого года, говорит о многом. Так что это «жжж», явно неспроста.

Тем временем, Владимир Викторович протянул мне следующий снимок. Я уставился на него, округлив глаза.

– А это у вас откуда?

– Этот снимок мне предоставил один знакомый из… в общем, – Владимир Викторович откашлялся, – не важно. Просто один знакомый.

– Это снимок со спутника.

– Дельное замечание. – Владимир Викторович довольно улыбнулся.

– Хотел бы и я себе таких знакомых, – восхитился я.

– А ты поживи с мое.

Я разглядывал снимок и не узнавал местности. Сперва меня впечатлила картинка, но вглядываясь в сам снимок, я не смог заметить ничего интересного – обычный лес.

– Я не понимаю, – сказал я, возвращая снимок.

– А ты взгляни вот на это. – Владимир Викторович не стал забирать у меня первый снимок и чуть ли не силой втолкал мне второй.

На нем картина была совсем другой. Точнее, картина была все той же, но кое-что изменилось.

– Это что, огни?

– Все верно.

Я смотрел на черно-белое фото, сделанное видимо так же со спутника, либо с какого-то воздушного объекта, с применением неизвестной мне технологии, которая позволяло видеть в ночи в серых тонах. Вот только свет был не белым, как мы привыкли, а каким-то темным, словно с негатива фотографии.

– Это место в ста пятидесяти километрах от города. Там расположена военная база. Правда, эту информацию мой человек не смог ни подтвердить, ни опровергнуть.

Я мельком взглянул на Владимира Викторовича и вернулся к снимку.

– Свет словно окружает некий периметр, – сказал я.

– Верно, – подтвердил старичок.

– Думаете, подсвечивают базу? – спросил я и тут же ответил сам. – Вряд ли. Они так тщательно маскировались, не для того, чтобы выдать себя яркими огнями. Скорее всего, они, таким образом, локализовали некий объект.

– Все верно, Андрюша, я пришел к такому же выводу.

– Но почему? – Я принялся размахивать снимками, словно в меня бес вселился. – Если у них такой уровень секретности, то почему они так себя выдают?

– Может, что-то кардинально изменилось? – предположил Владимир Викторович.

Я застыл на месте.

– Они нашли, но не смогли подобраться ближе. Что-то им не дало это сделать, и они очертили вокруг зону. Так сказать, зону отчуждения, за которую ход заказан. – Я говорил на автомате, слова лились сами собой. Я даже не сразу понимал суть того, что говорю. – Вероятно, объект опасен, может радиоактивен. Или даже хуже того, это может быть линия обороны. Чтобы никого туда не впустить. – Я застыл посреди комнаты. – Или никого оттуда не выпустить.

– Ты быстро соображаешь, – похвалил меня старичок.

– Но что там может такое быть?

– Вот мы и подошли к самому интересному. – Владимир Викторович хитро прищурился и выдал мне очередной снимок. – Двенадцатого мая, в двенадцать пятнадцать, в воздушное пространство России вошел некий объект, который устремился к земле. Попытки его как-то классифицировать не увенчались успехом. Особенно учитывая тот факт, что обнаружить его смогли только когда объект начал снижение. До этого его не улавливал ни один радар. Через несколько минут объект совершил посадку в лесу, который ты и видишь на снимке.

– Подождите, – я нервно дернул плечом. – Совершил посадку?

Владимир Викторович кивнул.

– Совершил посадку? – вновь повторил я. – Не упал, а именно совершил посадку?

И снова кивок. У меня голова пошла кругом, и я чуть не упал. Пришлось присесть на подлокотник дивана.

– Воды? – предложил мне Владимир Викторович.

Я несколько раз качнул головой, скорее прочищая мысли, чем отказываясь от предложенного.

– Так значит это правда? – спросил я. – Все правда?

– Не спеши с выводами, малыш, все еще может оказаться не так фантастично, как ты себе надумал, – остудил мой пыл старичок.

– Да, да, – я смутился своего порыва. – Вы правы. Так что это?

Я вернулся к снимку.

– Траектория полета и место предполагаемого падения, а дальше фактическое место нахождения объекта, если следовать твоей логике.

– Значит это карта сокровищ, – заключил я.

– Вот только клад может оказаться опасным.

Я посмотрел прямо в глаза Владимиру Викторовичу, и он развел руками.

– Я могу взять его себе?

– Если пообещаешь туда не соваться.

И я пообещал. Я, в самом деле, не собирался. Я ведь не больной. Просто тогда я еще не знал, каким кошмаром все обернется уже через несколько часов.

Когда мы закончили разговор, и я обувался в прихожей, то попросил Владимира Викторовича еще об одной услуге. Он выслушал меня и долго думал. Затем все же достал коробочку и протянул мне.

– Только будь, ради бога, осторожен, – взмолился он, перехватив мою руку.

– Обещаю, – ответил я.

– На, держи. – Владимир Викторович нахлобучил мне на голову свою стильную серую федору. – На удачу.

Я рассеяно улыбнулся и вышел на улицу.

Вопреки ожиданию, уличный воздух не проветрил мою голову, а даже наоборот, опьянил меня еще сильнее. Я двигался домой покачиваясь, думая только об услышанном. Голова ломилась от мыслей и каждая была страшнее другой.

За это время небо вновь заволокло черными как уголь тучами, солнечный свет померк, и сгустились противоестественные для летнего вечера сумерки. Ветер затих, погода замерла в ожидании.

– Эй, Челентано. – Сильный хлопок по спине привел меня в чувства.

Я обернулся. За моей спиной стоял Антоха и улыбался.

– Ты чего тут забыл? – спросил он.

– Да… к другу заходил. А ты?

– И я тоже. Домой?

– Ага.

– Ну и пошли тогда вместе.

– Че это ты так вырядился, – наконец спросил Антон, разглядывая мою шляпу.

– А, – я спохватился только в этот момент и снял ее. – Да это подарок.

– Не, ну круто, че. Тебе идет.

Я покрутил шляпу в руке и за неимением лучшего варианта вновь ее надел. Перекинул куртку через плечо и по-пижонски затопал домой в сопровождении своего друга.

До обрушения оставались считанные минуты.

9

Обрушение.

Я назвал это обрушением, по той простой причине, что все рухнуло в один момент, совсем не так, как падают выстроенные в линию доминошки, где одна утягивает за собой другую. Все произошло моментально, как обрушение карточного домика: вот еще он стоит такой высокий и невероятный с точки зрения вложенного в него терпения, и вот он уже водопадом карт сыплется вниз, задетый чьей-то неосторожной рукой. У нас все случилось так же, потому и «обрушение». Хотя, если принять во внимание все факты, то правильнее будет «обрушение первой волны».

Мы простились с Антоном на перекрестке. Он двинулся через дорогу по Маяковского, а мне нужно было пройти квартал вниз по Октябрьской. Рядовая ситуация, мы делали это уже сотни, наверное, даже тысячи раз. Только в этот раз что-то пошло не так.

Сначала густые сумерки осветила яркая белая вспышка. Не было ни звука, ни ударной волны, просто на секунду вспыхнули небеса за нашими спинами. Как это всегда бывает, после яркой вспышки сумерки сгустились еще сильнее, и мне потребовалось некоторое время, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте.

Первым делом я старательно оглядел небеса, в поисках какого-нибудь намека на взрыв: зарево на горизонте или столб дыма, но ничего подобного не увидел. Затем я взглянул на Антоху. Он стоял на самом краю проезжей части, не дойдя до тротуара жалких полшага.

Сперва я подумал, что он просто прикалывается. Ну, знаете, так часто делают дети, когда за их спинами что-то произошло: замирают на месте, стоят несколько секунд, а затем медленно поворачивают голову. Вот и Антон тоже застыл в странной позе: тело наклонено вперед, обе руки в карманах куртки, одна нога застыла в воздухе. Я все ждал, когда же он оглянется, чтобы всем своим видом показать мне как он удивлен.

Но Антон не поворачивался. Все стоял на месте как вкопанный, с ногой, зависшей над мелким гравием обочины.

– Антоха? – встревоженно позвал я. – Эй, ты чего?

Только сейчас я стал замечать, что подобным образом застыли еще с десяток людей на улице. Я заметил это лишь периферийным зрением, потому не предал никакого значения. А вдруг это всего лишь реакция на вспышку? Контузия? Кто знает, может звук и был, но только на сверхвысоких частотах, которые не способно различить человеческое ухо? А вот эти несколько человек что-то уловили, и это что-то ввело их в ступор.

Я осмотрел дорогу и, убедившись, что машин нет, быстро ее пересек и подошел к застывшему другу.

– Антоха, чего встал? Давай уже… – Я замолчал, взглянув в глаза друга.

На самом деле не было никаких глаз, лишь два светящихся провала и большое бело пятно вместо раскрытого рта. Я вскрикнул и отступил на шаг. Хотелось куда-то бежать, прятаться, зарыться поглубже, и не высовывать голову. Только сейчас я услышал, что улица полнилась голосами. Плачем в основном, и громкими причитаниями.

Я огляделся: прохожие, те, что были еще на ногах, трясли за плечи своих застывших друзей и родных, звали их, просили очнуться. Но они их не слышали, не реагировали, лишь стояли как безмолвные статуи и испускали белое свечение.

Повинуясь порыву, я потянул Антоху за руку подальше с проезжей части. Он стал таким невероятно тяжелым, словно его одежда была из свинца. Протащив его жалкий метр до травы вдоль обочины, я остановился и перевел дыхание. Сердце бешено стучало в груди, липкий холодный пот заливал глаза.

Я снял шляпу, тыльной стороной ладони вытер пот со лба и продолжил свою работу. Обочина – это хорошо, но лучше оттащить его как можно дальше. В хаосе произошедшего, водитель может и не заметить застывшую вдоль дороги фигуру.

Стащив Антоху с небольшого холма вниз, я оставил его у невысокого кустарника, по другую сторону забора. Теперь он был в относительной безопасности. По крайне мере, автомобили до него не доберутся, а дотащить его до дома я бы все равно не смог.

Может, это и было правдой, а может в тот момент я думал только о себе. Размышлять на эту тему откровенно не хотелось.

– Прости, дружище, – сказал я ему. – Я сделал все что смог.

С каким-то мерзким и липким чувством внутри, я взглянул на часы. Была половина восьмого. Все мысли об Антохе тут же вылетели из головы, и я как бешеный кинулся домой, напрочь забыв о машинах.

Сколько у меня заняла дорога сказать трудно. Вероятно, не больше нескольких минут. От того места, где я оставил Антона, до моего дома было рукой подать.

Уже сворачивая во двор, я понял, что что-то не так: окна моей квартиры были черны как ночь.

– Быть этого не может, – в ужасе, прошептал я, влетая на второй этаж.

Ключ не с первого раза попал в замочную скважину – так сильно тряслись мои руки. Я несколько раз ткнул им в сам замок, и несколько раз в обшивку вокруг, вероятно оставляя неприятные царапины. Сейчас меня это не волновало. Взяв себя в руки, я все же смог вставить ключ и дважды его повернуть.

Дверь бесшумно открылась. По коридору скользили длинные тени, вызванные отсветом фар машины за окном. Непривычная тишина давила на виски, заставляя ощущать каждый удар моего сердца. Ноги отчего-то подогнулись, и я, хватаясь за стены, прошел внутрь и, не разуваясь, свернул в зал.

Я знал что увижу, еще до того, как совершил этот поворот. Я чувствовал это нутром, чувствовал кожей, каждой клеточкой своего организма, каждой нейронной связью в мозгу. Но я оказался не готов к тому, что увижу.

Мама стояла посреди комнаты, сложив руки на груди. Вероятно, она ждала меня и от волнения ходила взад вперед по комнате. Волновалась из-за погоды, волновалась из-за странных сумерек, и, вероятно, даже успела почувствовать тревогу после вспышки. Но я не успел.

– Мама? – позвал ее я. Хотя вместо голоса вырвался сдавленный хрип, такой тихий, что даже я его не услышал.

Мой рот открылся и закрылся, в безуспешной попытке позвать ее снова. Сознание с нарастающим гулом в ушах ухнуло к моим ногам, туда, где раскрывалась бездонная пропасть. В момент навалилась слабость, а сильный удар изнутри заставил мои глаза слезиться.

Я подошел ближе, поднял свою руку, прижал к ее щеке. Она была такой теплой, такой родной. Отсвет белого сияния ее глаз упал мне на предплечье.

– Мам? – Я смог наконец-то совладать со своим голосом. – Мам, прошу тебя…

Я подошел ближе, взял ее за хрупкие плечи. Слезы бежали безостановочно, я не видел даже мерзкого белого света, позволившего себе осквернить ее.

– Мам! Нет-нет-нет, только не ты. – Я водил руками по ее плечам, по рукам, чувствуя, какими твердыми они стали, какими неживыми. – Мамочка, очнись, прошу…

Тихий шорох в моей квартире оповестил меня, что я не один.

Замерев, я осторожно вытер рукой глаза, присмотрелся. Комната мне была хорошо знакома – это же мой дом! – я бы смог пройти по ней с закрытыми глазами. Книжные стеллажи, полки с хрусталем, бар, телевизор – слева, диван и два кресла – справа. Все было укрыто полумраком, все было недвижимо. И только низкая, приземиста тень, медленно ползла в мою сторону.

Я инстинктивно потянулся к карману, в котором всегда носил с собой нож-бабочку, одну из двух сестер. Но на этот раз ножа там не оказалось. Я совсем потерял бдительность и вероятно выложил его в штабе. Выложил их обеих. В кармане лежал только Осколок Неба. Я всей пятерней сжал его как можно сильнее.

Тень остановилась за моей мамой. Две костлявые лапы легли на ее плечи, и за ее спиной возникла высокая худая тень, до боли похожая на рисунок маленькой девочки. Протосовское лицо приблизилось к лицу моей мамы, сделало движение, словно ловит запах носом, тонкие световые нити качнулись и устремились к твари. Его ракоподобные глаза-бусинки заволокло белым.

Вероятно я все же не сдержался и тихий рык вырвался из моих плотно сжатых губ, потому что существо дернулось, повело головой, нити оборвались и его глаза вернули обычную черноту. Существо слепо двинулось вперед, мотая головой из стороны в сторону. Выглядело это так, словно оно ищет меня, но никак не может найти.

Вот его морда застыла напротив моего лица. Я смог разглядеть и кожистую безротую и безносую морду, и змеиный цвет его лица, и черные глазки, глубоко посаженные под чашеподобной головой. Я даже видел, как вздуваются и опадают те места его лица, которые мы называем щеками.

Существо слепо водило головой и издавало низкий и устрашающий клекот. Мы были в сантиметре друг от друга, а оно меня не видело. Я продолжал стоять, сжав кулаки и смотреть ему прямо в морду, пока оно не обернулось и, припав к полу, не выбежало на балкон. Там, перегнувшись через край балкона, оно выбралось наружу совсем как гигантская ящерица.

Только когда вновь воцарилась гробовая тишина, я вздохнул полной грудью и зашелся громким кашлем, жадно хватая ртом воздух. Оказывается, я все это время не дышал.

Уняв свой приступ, я достал из кармана Осколок. Он слабо светился на моей ладони. Вот уж что действительно никак не изменилось за все это время, и даже после обрушения камень оставался прежним, а свечение его нисколько не усилилось. И все равно, у меня сложилось впечатление, что именно он скрыл мое присутствие от твари. Ну не мое же обездвиженное состояние, в самом деле? Не тираннозавр же ко мне в квартиру залез.

Окна снова осветились ярким светом фар. Я не придал этому значение. Снова подошел к маме, только на этот раз с одной конкретной целью. Я приложил камень к ее голове и подождал несколько секунд. Ничего не происходило.

– Может, стоит подождать подольше? – спросил я сам себя.

В моей комнате ожила и затрещала рация. Вот уж действительно лидер от бога, подумал я про себя: всем велел носить их с собой, а моя собственная мирно покоится в комнате.

– Прости, мам, – прошептал я, касаясь ее щеки своими губами. – Мне надо идти. Но я обязательно помогу тебе. Ты слышишь, мам? – Голос вновь сорвался. – Слышишь? Я верну тебя, чего бы мне это ни стоило.

И пока вновь не разревелся, я отпустил ее руку и кинулся в комнату, где заходилась рация голосом моего брата:

– Брат! Брат, ты где! Ответь! Бра-а-ат!

– Ну, все, все! – ответил я. – Хватить завывать. Я тут.

– Фух, слава богу, – выдохнул он. – Я думал, что ты тоже… засветился.

– Я нет. А вот моя мама.

– Да, – сквозь помехи сказал мой брат. – Моя тоже. И Папа. И бабушка с дедушкой. И даже младший брат. Что это? Что происходит? Это то, да? То о чем ты переживал?

Я помолчал, собираясь с мыслями, а затем спросил:

– Ты где?

– Да у тебя под окном.

Я удивленно вскрикнул и кинулся на кухню, потому как не мог больше видеть мою обездвиженную маму. Окна кухни тоже выходили во двор. Брат был там. Сидел на своем скутере под моим балконом. Я ужаснулся, и меня всего передернуло: подумать только, а если бы Саня приехал на пару минут раньше? Он бы, так же как и я, нос к носу столкнулся с тварью. Но вот меня-то она не увидела, а прошел бы тот же трюк с моим братом без волшебного камня?

– Быстро наверх, – прошипел я, зажав кнопку рации.

– Но я… А как же скутер?

– Быстро!

Оставив скутер как есть, Саня кинулся ко мне. Через пару секунд дверь открылась, и он вошел, бледный как смерть.

– Проходи, – велел я ему, закрывая дверь на замок.

Он прошел, заглянул в зал и отвернулся.

– Вот и мои так же, – всхлипнул он. – Мама на кухне стоит, а папа в кресле с газетой. Сережка на унитазе. Я с ним часто ругаюсь и мы деремся, но я не хочу, чтобы он вот как вот… на унитазе…

Я приобнял брата за плечи и он замолчал. Только стоял и смотрел себе под ноги, кусая губы.

– Надо же что-то делать, – встрепенулся он. – Что мы можем сделать?

Я посмотрел в его глаза и увидел в них решимость, которой как раз так сильно не хватало мне.

– Для начала… – Я поднял рацию и переключил канал на общий. – Ребята, доложите свой статус.

Саня скривился. Я пожал плечами. Ну что я могу сделать, если на ум пришло только это?

– Я и Серега в штабе, – ответил механическим голосом Стас. Помех было больше чем обычно.

– Отлично, ждите нас там. Оттуда ни ногой.

– Ясно, – ответил Стас. – Отбой.

– Отбой.

Я взглянул на брата, и он слабо улыбнулся. Ну, еще бы, хоть одна хорошая новость.

– Наташка? – Я отпустил кнопку и прислушался – только помехи.

– Наташка, – повторил я.

Ничего. Тишина.

– Наташ. – Голос Сереги. Дрожит.

Только помехи.

– Так, Полторашка, – нервно закричал я. – Если ты сейчас же не ответишь, даже если сияешь как новогодняя елка, то я найду тебя и отшлепаю! О, я тебя буду так долго шлепать, пока дырка на заднице не протрется!

Тихий скрип, щелчок.

– Дурак.

Я облегченно вздохнул. Саня покачнулся и сжал мою руку, чтобы не упасть.

– Наташ…

– Они все застыли. Застыли и светятся. – Наташка рыдала, не сдерживала себя. – И мама, и папа, и бабушка. Мама-то с бабушкой у нас были, вон они сидят за столом… чай пьют. А папа… я к нему ходила. Открыла своим ключом…

– Наташ!

– … так как я звонила и звонила, а он не открывал. Я тогда все поняла, но верить не хотела, пока не увижу. А он там стоит, в рубашке своей дурацкой…

– Наташка! – крикнул я, когда она замолчала и наконец-то отпустила кнопку. – Слушай меня внимательно, от этого может зависеть твоя жизнь. Сейчас бросаешь все и мигом в штаб. Ты меня поняла? Никаких сборов, никаких прощаний и причитаний. Возьми себя в кулак и в штаб. Поняла?

– Да. – Голос хриплый, отстраненный.

– Мы будем через десять минут максимум.

Я дал отбой и повернулся к брату:

– Как думаешь, твой скутер нас обоих утащит?

– Как в старые времена? – улыбнулся он.

– Как в старые, – улыбнулся я в ответ.

– Утащит.

– Тогда дуй вниз и заводи.

Саня открыл дверь и кинулся вниз по лестнице. Я бросил последний взгляд на застывшую маму, и выбежал за ним следом.

– Ты, кстати, чего в шляпе? – спросил Саня, когда мы садились на скутер.

– Да, Владимир Викторович подогнал, – смущенно ответил я.

– А, ясно. – Брат помолчал, пока я усаживался, а затем добавил: – Он тоже.

– Что тоже? – не понял я.

– Светится, – пояснил Саня. – Я заехал к нему по пути, а он во дворе у дома. Видно собирался куда-то. Стоит и светится. Как и все они.

– Ладно, Саня, погнали.

Мой брат кивнул и, оторвав ноги от земли, устремил скутер за ворота.

Мы летели вверх по Ленина, не доезжая квартала до центрального универмага, когда это произошло. Где-то далеко что-то громко бахнуло, взорвалось так, что нам заложило уши.

– Что это? – крикнул Саня.

Я взглянул на небо: на этот раз взрыв есть, вспышки нет. Значит, это не оно. К тому же фары светили, рация работала, а мы ехали. Значит и не ЭМИ. А через секунду мы получили ответ. Раздался еще один взрыв и город погрузился во мрак.

– Видимо, подстанция, – крикнул я. – Давай помедленнее. Ни черта не видно.

И хотя мы и так почти тащились – поверить не могу, что когда-то считал скутер таким быстрым! – Саня сбросил скорость еще ниже.

Пока мы ехали по центральной улице, я видел, как люди скрываются в своих домах, спеша убраться подальше от светящихся, подальше от улиц. Но были и такие, что разбивали стекла и витрины магазинов, вламывались внутрь. Неужели даже в такой темный час люди остаются людьми? Вечно жадными, вечно порочными, стремящимися заработать даже на несчастье других?

Я отвернулся и громко выругался.

– Что? – спросил через плечо Саня.

– Ничего, – процедил я, сквозь стиснутые зубы.

До штаба мы добрались минут через пять. Кинули скутер у входа и поднялись наверх. Все уже были на месте. Стас и Серега на диване. Наташка свернулась в моем кресле.

– Вы долго, – оставив приветствия, сказал Стас.

– Подстанция накрылась, во всем городе больше нет света, – так же забыв о приветствии, ответил я.

– Что?

– Сам посмотри. Темно как в жопе…

– Андрей! – взмолилась Наташка.

– Да, прости.

Стас кинулся к окну, а Серега серьезно спросил:

– Так что мы будем делать?

Что делать? Это хороший вопрос и будь я проклят, если знаю на него ответ. Там, дома, глядя на застывшую маму я был готов действовать, был полон решимости, но теперь… Теперь я не знал что делать. Ответов не было, зато вопросов хватало с лихвой.

Я молча взглянул на часы: без двадцати восемь. Прошло чуть больше часа, а кажется, что целая жизнь.

– Ты не знаешь? – спросила Наташка и повернулась к Сереге: – Он не знает.

Да, я не знал, но, черт возьми, как же сильно задели ее слова. И ее интонация.

– Слушайте, я вам не Господь Бог, чтобы знать ответы на все вопросы! – взорвался я. – Или вы что думаете, что я каждый день попадаю в такую жопу? Или мне с неба падают ответы на маленьких надушенных бумажках с аккуратным каллиграфическим подчерком? А?

Я оглядел друзей, они смотрели на меня, вытаращив глаза.

– Или вы думаете, что можно во всем винить меня? Сбрасывать на меня ответственность? Я что ли все это начал? Я просил об этом? Или это я веселился все это время, считая, что страшное позади? Я кричал тут, что все будет хорошо?

Наташка съежилась сильнее.

Заткнись дурак! Заткнись! Чего распустился? Стоишь тут как идиот и орешь! Слишком уж много «я» в твоем монологе, не находишь?

Но да куда там, я же уже распалился, я готов рвать и метать. Подходите по одному, кому жить не надоело.

Я стоял и буквально выдыхал пламя, когда наткнулся на полный мольбы взгляд Наташки. Она смотрела на меня, а из ее глаз катались крупные слезы.

– Я… прости… те. – Я тяжело вздохнул и попытался, если не потушить свой гнев, то хотя бы запрятать его поглубже. – Вы поймите, что и мне нелегко. Все мои родные сейчас в этой жуткой коме, так же как и ваши. И я точно так же как и вы смотрел в лицо моей застывшей маме, и готов был сдохнуть прям там, на том же месте, лишь бы вернуть ее. Лишь бы еще хоть разок увидеть ее улыбку.

Прежде чем я договорил, Наташка встала и крепко меня обняла. Голос пропал куда-то, да и не хотелось ничего говорить. В ее объятиях было так спокойно, так легко. Пламя гнева, что бушевало во мне, куда-то бесследно исчезло.

– Легче? – спросила она меня так, чтобы это мог слышать только я.

– Спасибо, – ответил я. – Прости.

Вместо ответа она крепче сжала меня. Я не заслужил такого. Не заслужил ее. Не заслужил своих друзей, что сейчас стояли вокруг и виновато смотрели в пол.

– Идите все сюда, – сказал я, раскрывая объятия шире.

И мы обнялись. Все пятеро. Стояли маленькой тесной кучей и сжимали друг друга. А почему бы и нет? Ведь у нас больше никого не осталось.

В этот момент небо осветило второй раз. Мы оглянулись. Новая вспышка была в точности такой же, как и первая. Небеса озарились, а затем все погасло. Но новому сумраку не удалось царствовать слишком долго. По всему городу, начиная от предполагаемого эпицентра второй волны, стали вспыхивать белые огоньки, они словно маленькие яркие лампочки зажигались в окнах домов, вспыхивали на улицах и ровной вереницей тянулись во все стороны.

– Господи. – Наташка зажала свой рот ладонью. – Это конец света.

Я смотрел, как все больше увеличивается количество «лампочек» за окном и понимал только одно. Только одна мысль билась сейчас в моей голове.

– Надо сваливать, – тихо сказал я.

– Что?

Я не знаю, чей это был голос, не смог его разобрать, то ли от страха, то ли из-за отрешенности. Сейчас меня волновало только одно – взял я ключи от Морриган или нет. Сунув руку в карман, я наткнулся на одинокий толстый ключ с брелоком и тут же вспомнил, как утром сунул их в карман.

Наташка оторвалась от меня и взглянула в глаза.

– Куда валить? – спросила она.

– Подальше отсюда. Валить, пока не стало еще хуже. Валить, потому что мы последние люди во всем чертовом городе, которые еще могут хоть что-то сделать.

– Я согласен, – тут же сказал Серега. – Надо уехать подальше и все как следует обдумать.

– Тогда собирайтесь, – кивнул я. – Берите все, что может пригодиться. Встречаемся у Морриган.

Я уже хотел идти, когда руки Наташки меня остановили.

– Что такое? – удивился я.

– А почему ты в шляпе?

Черт! Я смутился уже в третий раз за день и быстро стянул ее с головы.

– Подарок, – пробормотал я. Надо же, город пылает в метафорических руинах, а я нахожу время для смущения. Идиот.

– Нет. – Наташка вернула шляпу на место и щегольски сдвинула на бок. – Тебе идет.

Я кивнул и побежал вниз, заводить Морриган. Стас и Серега уже открыли двери к этому времени, а Саня что-то загружал в багажник.

– У нас почти ничего нет, – пожаловался он.

– Тогда хоть одежду теплую возьми. На улице чертовски холодно для начала июля.

Загрузившись в машину, мы последний раз переглянулись, как бы решаясь на побег, и в молчаливом согласии двинулись напрямик через пустырь.

Первые две минуты мы ехали тихо, не превышая пятидесяти километров в час. Было темно, только светились глаза и рты застывших прохожих. Но выезжая на Ленина, я прибавил газу и включил дальний свет. Ну а что? Кто-то будет против?

Все увеличивая скорость, мы неслись вниз по Ленина. Я не знал, почему свернул именно сюда, просто доверился своему чутью. В этой части города ситуация была еще хуже, чем мы предполагали. Тут последствия второй волны еще не полностью захватили людей. Мы видели, как они бегут по тротуарам, через дорогу и застывают на ходу, начиная светиться. Люди кричали, толкали друг друга, падали и вставали. Были и такие, кто бросался под колеса, желая, чтобы мы взяли их с собой.

На перекресте с Гоголя, я попытался увернуться от несущегося через дорогу человека, и не заметил, как прямо на нас, ослепляя ярким светом фар, вылетела старая волга. Эта огромная ржавая махина неслась по Гоголя, бог знает куда, уже не управляемая. Я последний момент я успел свернуть влево и выскочить на тротуар, перевалившись через бордюр. Нас качнуло, подбросило с сидений, а волга на полном ходу влетела в белые стены барака.

– О боже, – простонала Наташка.

Я мельком глянул в зеркало заднего вида: Стас, Серега и Наташка посередине – все сидели обнявшись и тряслись как осиновые листы.

– Лучше бы пристегнулись, – проворчал я и взглянул на Саню, который сидел на пассажирском рядом со мной. Он тут же пристегнулся.

Мы пролетели Стеллу, и я с грустью подумал о доме. Больница мелькнула с левой от нас стороны, и ее окна были так же черны, как и все вокруг, и только отсвет сотен огоньков напоминал нам о том, что она далеко не так безлюдна, как может показаться.

Я все гнал и гнал вперед, пока за окнами не стали мелькать лишь частные дома, а впереди не возникла У-образная развилка. Дорога прямо вела нас дальше, за пределы города, туда, где еще жива цивилизация. Я поднял взгляд на зеркало заднего вида. Взглянул на город в отражении. Взглянул и понял, что не смогу его покинуть. Только не сейчас, только не в такой момент. Крутанув руль, я свернул на гравийку, что вела к дачному участку «Вьюнок», и мы, покачиваясь на ухабах, покатили дальше.

– Ты чего? – спросил Саня.

– Нам не обязательно покидать город, чтобы быть от него подальше, – ответил я.

Одинокий черный RAV4 освещая огнями ухабистую дорогу и стройные ряды заборов дачных участков, медленно полз по узким улочкам. Его окружали только приземистые домики, разбавленные высокими соснами, березами и редкими тополями. Домики, раскинувшиеся на кривых, волнистых улицах, были так же черны, как и окружавшая их ночь. И только мерцающие в их окнах огоньки говорили о том, что и эти дома, когда-то населяли люди.

И все они теперь светились как один.

10

Сентябрь 2017.

– Итак, мы медленно катились…

– Воу, воу, воу, – перебил меня квотербек, принявшись размахивать руками. – Погодите-ка, профессор, что значит «мы катились», а как же ведьма?

Я непонимающе на него смотрел, моргая все быстрее, словно проматывая слайды надоевшего диафильма.

– Вы рассказывали про свой сон, – напомнил мне Райан. – Ведьма, песок, башня. Припоминаете?

Кажется, я припоминал.

– И чего вы хотите от меня?

– Как вы от нее избавились? Нет, – тут же быстро поправилась староста группы, – как вы избавились от этого сна.

Я медленно провел рукой по подбородку, чувствую ладонью изрядно отросшую колючую щетину и кивнул:

– Ладно. Хоти услышать как? Хорошо, я расскажу.

Я прижал палец к виску, где медленно пульсировала венка и задумался.

– Кажется, тогда у меня был один странный друг. Знаете, из тех, кто всегда читает странные вещи, странную литературу. Верит в НЛО, призраков, колдунов, телепатию и все такое. Из тех, кто хочет посвятить жизнь тому, чтобы бороться с нечистью.

– Гостфейсерс? – с улыбкой подсказал Райан.

– Точно, – я щелкнул пальцами в его направлении. – Именно как те гиковатые, странноватые парни. Но он многое читал и знал ответы на все подобные вопросы. И я рассказал ему о своем сне, и о том, что он преследует меня уже несколько лет.

Я поднялся, прошелся вдоль стола, провел рукой по его шероховатой поверхности. Остановился у самого края, посмотрел на окно.

– В те времена среди людей бродил один очень любопытный миф, а точнее, очень любопытная мистификация. Весьма мастерская мистификация, очень качественно поданная. Вы слышали об эффекте пирамиды?

Я оглянулся, обвел взглядом аудиторию.

– Вы о том, что там таятся разного рода проклятия?.. – кривясь и неуверенно пожимая плечами спросил Райан.

– Нет, я не о пирамидах в Египте, а о пирамиде в целом. Как конструкции.

На меня смотрели с не пониманием.

– Ну, хорошо. – Я сложил руки так, что образовал ими условную пирамиду. – Это из разряда слухов о том, что пирамиды обладают некой таинственной силой, человеку недоступной. Что если положить свежее мясо в центр пирамиды, то оно никогда не протухнет, или сохраниться не хуже, чем в морозилке. Что ножи, положенные в ее центре затачиваются сами собой. Что в этом центре образуется своего рода источник энергии, портал или воронка.

– Да, я что-то об этом слышала, когда была совсем маленькая, а ты? – Бритни острым локтем толкнула свою подругу и та, уронив голову с ладони сердито на нее посмотрела.

– Хорошо, – кивнул я. – Вернемся к теме. Я рассказал другу о своей беде, и он посоветовал мне поставить в своей комнате пирамиду из папье-маше и каждый день смотреть на нее, чтобы мой разум привык к ней, чтобы она стала частью моей комнаты, и если бы мне и снились сны, где я дома, то пирамида уже была в них.

– Звучит… – пощелкал пальцами Райан.

– Бредово? – усмехнулся я.

– Я хотел подобрать более корректное слово, но если вы настаиваете, профессор.

– Да, бредово. Конечно бредово. Но я был ребенком. И я хотел избавиться от кошмара. Я так и сделал. Собрал пирамиду и поставил в комнате на телевизор.

Я вернулся к стулу и сел за стол, прижав пальцы к вискам. Принялся их медленно массировать, улавливая толчки крови.

– Я смотрел на нее когда мог. Смотрел по десять минут перед сном, чтобы образ этот отпечатался в моем сознании.

Я замолчал. Прикрыл глаза.

– И что? – хмыкнула Бритни. – Помогло?

– Как ни странно, – тихо ответил я. – Однажды кошмар вернулся. Он как всегда был до жути реалистичным, но при этом, я уже понимал, что это кошмар, но сделать с этим ничего не мог. К тому же, как и в любом сне, даже зная, что это сон, вы все равно не можете его контролировать. И, конечно же, не знаете, что произойдет в следующий момент.

Я медленно массировал виски. Кровь барабанными ударами пульсировала у меня в голове. Все лица были обращены ко мне.

– Я падал. Падал, как и всегда. Но на этот раз падение не принесло облегчения, не принесло пробуждения. Я упал и очнулся в своей комнате. На своей кровати. Все было как обычно, когда я просыпался. Вот только я не проснулся. И я не был в комнате один. Ведьма была там. Стояла за дверью. Я видел ее тряпье, стелившееся по полу. Она медленно вышла. Громко засмеялась. Засмеялась так, словно наконец-то добилась своей цели. Я оглянулся и увидел пирамиду. Она стояла на телевизоре, того же цвета и того же размера. Я схватил ее, не зная, что делаю, направил основанием к ведьме, и тогда-то все и произошло. Ведьму затянуло в центр пирамиды синей светящейся спиралью. И все закончилось. Я проснулся и больше уже никогда не видел этот сон.

– И все равно звучит не правдоподобно и бессмысленно, – заметил Райан.

– А чего ты хотел? – ответил я вопросом на вопрос, отнимая руки от висков. – Это ведь сон, в нем всегда мало смысла и почти нет правды.

– Так пирамиды работают? – заинтригованно спросил квотербек.

– Нет, Семен, не работают.

– Так вы же…

– Самовнушение, друг мой, вот что работает. Если ты вобьешь себе в голову, что это яд, а не пуговица, то с большой долей вероятности ты отравишься. Как минимум желудком страдать будешь. Слышал об эффекте плацебо?

– Эффекте чего? А группа такая что ли?

– Ты идиот, Сема.

– Да пошел ты, педрильо.

– Я просто внушил себе, что это правда. Я хотел верить, и я верил. Потому пирамида и сработала в моем сне. Ни больше, ни меньше. Но все равно, не позволяйте вам дурить голову всякими мистификациями, которых сейчас полно в интернете.

– Говорите как старик, профессор, – улыбнулась Бритни.

– Ничего, вам полезно.

– О, нет-нет, вы не так меня поняли. Я люблю мужчин постарше, профессор.

Я кашлянул, оттянул воротник рубашки, взглянул на лица студентов.

– Так на чем мы остановились?

Глава четвертая: Третья волна.

1

– Вот и третья волна, – сказал я, глядя как в отражении зеркала заднего вида, яркая бела вспышка осветила небеса.

Перехватив руль одной рукой, я вытащил пачку сигарет и зажигалку из нагрудного кармана.

– Ты не против? – мой вопрос был обращен к Наташке.

– А что если мы тоже? – взволнованно спросила она, начисто игнорируя мой вопрос.

Я прикурил и положил обе руки на руль.

– Что тоже?

– Если и мы тоже станем такими как все? Что если эта твоя «волна» подействует и на нас?

Я осмотрел лица друзей в отражении, бросил быстрый взгляд на Саню. Все они были взволнованны. Кажется, эта мысль посетила и их.

Машина медленно катила по ухабам дороги, пробираясь по узкой улочке, пробираясь все глубже к противоположному краю дачного массива. Казалось, что сумерки за городом не такие густые и зловещие, словно чем дальше мы удалялись от эпицентра вспышки, тем менее пагубное воздействие она оказывала на мир вокруг. Однако темнота все равно была аномальной для летнего вечера. Часы на приборной панели показывали половину девятого.

Я переложил сигарету в левую руку и ухватился ей за руль, правой я извлек из кармана Осколок и опустил его в специальную нишу возле ручного тормоза.

– У меня есть пара мыслей по этому поводу. Хотите послушать? – Я обернулся и бросил быстрый взгляд на друзей.

– Все лучше, чем ехать в тишине, – сказал Серега.

– Ага, у меня от этой темноты, ну, мурашки. – Стас поежился и обхватил себя руками.

Да, тут он был прав. Молчание только все усугубляло.

– Есть два варианта, и я назову оба, а вы сами решите, что нам подходит больше. – Все промолчали, и я принял это за согласие. – Итак, начну с того, что вот этот малыш может быть причиной нашего спасения. – Я указал пальцем на камень. – Есть вероятность того, что он испускает какое-то электромагнитное или бог его знает какое еще поле, что и не позволяет волнам пробиться к нам.

– Но тогда почему нас не накрыло во время первой волны? – спросил Саня. – Мы ведь все были в разных местах.

– Об этом я тоже думал, – признался я. – И мне кажется, что эта хрень может испускать некое излучение, как например радиация.

Громкий вскрик «ой» со стороны Наташки отвесил мне не слабую оплеуху, и я поспешил пояснить:

– Конечно, я не имею ввиду именно радиацию, я говорю об энергии в целом. Что это за энергия, я не имею ни малейшего понятия. Но это слабое свечение говорит о том, что этот вариант откидывать нельзя.

Все перевели взгляд на Осколок. Он слабо светился в темноте автомобильного салона, но его света не хватало даже чтобы осветить разбросанную в нише мелочь. Они оставались лишь смутными черными пятнами.

– Подверженные этому излучению целый год, мы впитали его. Или наши клетки мутировали. Или наш организм успел выработать некие антитела, блокирующие вредное излучение камня. Или, как вариант, Осколок воздействовал на нейроимпульсы нашего мозга, дав нам возможность в некотором смысле ими управлять, тем самым создав этот иммунитет, о котором я говорил выше. Потому мы сейчас и не подвержены воздействию волн.

– Эм, брат? – Саня пальцем потыкал меня в плечо. – Ты не забыл ли о том, что камень все время лежал у тебя дома, и если кто-то и был подвержен его воздействию, то это ты. Как же тогда мы облучились?

Я кивнул и глубоко затянулся.

– Вы просто не все знаете. – Я с улыбкой посмотрел на брата. – Весь год я таскал камень в кармане своих джинсов. Можете не благодарить.

– Тоже мне «можете не благодарить», – проворчал брат. – Целый год облучал нас, а мы и ни сном, ни духом.

– И тебе не страшно было за свой член? – спросил Стас с заднего сидения. – Целый год таскал.

Я буквально врос задницей в кресло и против воли потянулся рукой к промежности.

– Да-да, – Наташка похлопала меня по плечу; ее голова возникла рядом. – Я бы на твоем месте проверили свою сосиску. Когда все закончится, разумеется.

– Так! – Я хватанул рукой по рулю. – А ну-ка отставить разговоры. И больше что б ни слова о моей сосиске!

– Как скажешь, босс.

– Ну, ладно.

– Ага.

– Так точно, сэр.

Я нахмурился и осторожно свернул направо у развилки. Дорога здесь превращалась в букву «Т» и убегала в разные стороны. И именно правый поворот вел нас туда, куда мне было нужно.

– Так, ладно. Это все понятно. – Саня нахохлился как воробей и скрестил руки на груди. – А с чего ты взял, что камень вообще так работает? Может быть, он вообще ничего не испускает и не экранирует. Ты об этом не думал?

– Думал. – Я выбросил окурок на дорогу и закрыл окно. В салоне стало теплее. – Но только кое-что произошло, и теперь я почти на сто процентов уверен в правильности своих теорий.

– А «кое-что» – это что? – спросила Наташка. Она локтями растолкала прижавшихся к ней пацанов и подалась вперед. – Ты что-то от нас скрываешь?

– Ну, не то что бы скрываю, – смутился я. – Просто не было времени рассказать. Это произошло только сегодня.

– Что еще произошло?

Саня смотрел на меня очень внимательно, и в его взгляде читалась тревога.

Я вздохнул и отпустил педаль газа, позволив Морриган медленно катиться вниз с небольшого уклона. На секунду прикрыв глаза, я вспомнил то мерзкое лицо, что увидел в своей квартире.

– Я его видел, – по слогам произнес я.

– Видел кого? – не понял Саня.

– Арнольда Шварценеггера? – предположил Серега.

Я испепелил его взглядом в зеркало заднего вида и ответил:

– Монстра с рисунков Ульяны.

– Что? – Аккуратная маленькая голова Наташки вновь возникла рядом. – Того самого? Протчужника?

– Чужхищтоса, – поправил я Наташку. – Да, его самого. Он в точности такой, каким его изобразила девочка.

– Где, – Саня тоже подался вперед. – Где ты его видел?

– В своей квартире. За несколько минут до твоего приезда. Он ждал там. Прятался в тени, словно ждал чего-то.

– Прятался? Может он ждал тебя? – предположил Саня.

Я замер. Признаться, эта мысль не посещала мою голову.

– Но зачем ему меня ждать?

– Может он ждал не тебя, может он искал это? – Наташка указала на Осколок и моментально все взгляды приковались к нему.

– Почему же он тогда его не забрал?

– Смотри, все сходится! – Наташка чуть ли не с ногами перебралась к нам, не переставая указывать на камень. – Он его ищет, он знает, где камень упал, но если следовать твоей логике, камень экранирует все его излучения, и потому он не может его найти. Возможно, ощущает остаточное воздействие камня, как некое энергетическое поле, но сам камень найти не может, даже если тот лежит у него под носом.

Я оглянулся на девушку:

– Ты не перестаешь меня удивлять.

Наташка гордо сдула прядь волос с лица и улыбнулась:

– О, я еще и не так тебя смогу удивить, вот посмотришь.

Я отвернулся и уставился на чернеющую в свете фар дорогу.

– Что-то вы уж больно быстро приняли факт существования монстра с рисунка.

– Так, ну, – удивилась Наташка, разведя руками. – Не первый же день на родео. К тому же, я всегда верила Ульяне.

– Я нет, – мотнул головой Серега.

– А я это, ну, после всего, что мы видели, ну, не отрицал такого факта.

– Целое, мать его, сопротивление внутри моей группы, – проворчал я. – Саня?

Брат неопределенно пожал плечами.

– Великолепно, – чертыхнулся я. – Что же вы тогда молчали все это время и просто делали вид, что все хорошо?

– Хотелось верить, – мирно заявила Наташка, поглаживая меня по плечу, явно пытаясь подавить в зародыше нарастающий во мне гнев.

– Ладно, – успокоился я. – Тогда мы согласны, что тварь эта не может найти свой камень, но усердно ищет его, так?

– Наверное, – кивнул Саня.

Остальные промолчали.

– Тогда… кстати, – я обернулся к Наташке. – А как ты узнала о том, что он не может его найти?

– Я и не знала, скорее догадалась. У меня была одна мысль, но полностью она сформировалась только сейчас, когда ты рассказал, что видел эту тварь.

– Поясни, – попросил я.

– Помнишь тот день, когда мы с тобой ходили к моему отцу?

– Да.

– Камень был у тебя с собой?

Я припомнил и ответил:

– Был.

– Ну вот. Тогда все сходится. – Голос Наташки был наполнен какой-то всеобъемлющей грустью.

– Что случилось?

– Думаю, мой отец был введен в кому именно в тот день, после нашего ухода. – Наташка тихо всхлипнула и Серега со Стасом принялись ее успокаивать. – Я нашла его в той же одежде, что и в тот день, а пустые чашки с чаем стояли на столе. Мой отец военный, такого он себе не позволяет.

– Да, – согласился я. – Квартира твоего отца всегда сияет чистотой.

– Я думаю, что эта тварь пришла туда после нашего визита и застала там только моего отца.

– Извини, малышка. – Я сжал руль так, что костяшки пальцев побелели.

– Ты не виноват, перестань. Мы же ничего не знали.

Я не стал отвечать, она всегда была слишком добра ко мне. Слишком добра к нам. Просто, ну а кто, если не мы? Мы знали о камне, об Осколке Неба. Мы слышали историю девочки и видели рисунки. Это я ей не поверил, и решил, что она просто хочет внимания. Ведь все можно было обдумать еще тогда, сложить два плюс два и возможно, мы бы смогли предотвратить этот апокалипсис еще в самом его начале. Можно до бесконечности говорить себе, что ты не знал, или что ты не мог ничего поделать, да только какой от этого толк, кроме успокоения голоса своей совести?

– Это имеет смысл, – сказал я, наконец. – Ко мне в квартиру он мог забраться по той же самой причине.

– Но почему только сейчас? Что он делал всю зиму?

Я повернулся к брату, он выглядел озадаченно.

– Я не знаю, может, был занят чем-то другим?

– Ну а первые жертвы? – спросил Серега. – К ним ты тоже заходил?

– Нет, их я видел впервые.

– Что же тогда он там делал и почему напал на них?

– Он кормился, – спокойно ответила за меня Наташка и спокойствие, с которым это было сказано, вызвало у меня мурашки.

– Или подзаряжался, – быстро вставил Саня. – Чего сразу худшее-то. Там все наши родные, как-то не хочется, чтобы ими кормилась эта тварь.

– Ладно, – прервал я общие дебаты. – Будем решать проблемы по мере поступления. Сейчас нам надо добраться до места и подумать, что можно сделать дальше.

– А нам еще далеко? – Саня всматривался в пейзаж за окном, но безрезультатно: за пределом яркого конуса света фар ничего не было видно. Я ориентировался скорее по памяти.

– Почти приехали.

Морриган взобралась на холм и застыла в тупичке, образованным заборами трех дачных участков.

– Погоди, – остановил меня Стас, когда я потянулся к дверной ручке. – А что там со второй твоей идеей?

Я перекинул руку через спинку своего кресла и повернулся так, чтобы можно было видеть всех.

– Я подумал, что это события прошлого года могли наложить на нас некий отпечаток.

Тишина в салоне сообщила мне, что все в растерянности.

– Ну, этот же вроде как из космоса упал. – Стас указал на крышу автомобиля. – А дом… он, ну дом. Может быть из другого мира. Как они могут быть связаны?

Я уставился на камень, сияющий в нише с монетами, и медленно ответил:

– Я не знаю. Но может как-то и связаны.

– И еще одно, – поднял руку Стас.

– Ну?

– Я давно хотел спросить, а чего ты, ну, шляпу надел?

Я громко и крайне не благозвучно выругался и, стянув шляпу, кинул ее на приборную панель.

– Может связанно, а может, и нет, – проворчал я. – Но тот факт, что за последние годы вся хрень происходит именно в нашем городке, наталкивает меня на мысли.

Пока все обдумывали мои слова, я молча вышел из машины и втянул свежий прохладный воздух, такой чистый и приятный, какой можно ощутить только за пределами городов.

Захлопали дверцы и все выбрались наружу за мной.

– Давайте разгрузимся и зайдем в дом, тут что-то прохладно.

Открыв багажник Морриган, я достал свою куртку и тут же ее надел. На улице было не выше десяти градусов, да еще и ветер – просто отличное лето.

– Держи, – я протянул Наташке свою утепленную кенгурушку. – А то совсем замерзнешь.

Она благодарно мне улыбнулась и тут же закуталась в кофту, которая была ей на несколько размеров больше и натянула капюшон.

Я осмотрел содержимое багажника и радостно улыбнулся:

– Братишка, дай ка я тебя обниму. – Мой взгляд застыл на небольшом черном сейфе.

– Давай вот без гомосятины, – ответил он с улыбкой. – Я же знал, что он может нам пригодится.

– Ладно, оставим его в машине, а остальное – все в дом.

Пацаны подхватили коробки и, открыв невысокую калитку, затопали к дому по каменной дорожке. Я же ключом открыл сейф и достал оттуда наплечную кобуру с Миротворцем и сразу ее надел. Минуту подумав, я положил в карман мобильник, добавив его к Осколку.

– А тут закрыто! – крикнул Стас.

– Ну конечно, – ответил я. – Кто же в здравом уме оставит дом открытым в России? Запасной ключ под бочкой рядом с домом. Там снизу есть выдвигающийся камень. Ключ там.

Я достал сигарету и сжал ее губами.

– Ты слишком много куришь.

Я обернулся. Рядом стояла Натакша в моей кенгурушке и серьезно смотрела на меня. Рукава старой кофты были настолько ей длинны, что из-под них не было видно даже пальцев.

Я почесал затылок и убрал сигарету обратно в пачку, за что получил очередную теплую улыбку. Складывалось впечатление, что меня дрессировали. Так, а ну-ка брось каку! Вот, хороший мальчик, держи сахарок. Только вместо сахарка сладкая улыбка.

Качнув пальцами, я поманил Наташку за собой на территорию участка.

– Красиво тут у вас, – сказала она, когда мы миновали калитку.

– Ага.

Сразу за забором, по левую руку, расположился небольшой одноэтажный домик небесного цвета. Перед ним зеленый газон с лавочкой. Дальше, по правую руку вишня, абрикосовые деревья и небольшая банька. Основной участок уходил вниз и состоял в основном из ровных рядов грядок, небольшой плантации виктории, ранетки и здоровенной теплицы. За нашим забором было видно еще несколько участков, которые спускались в низину и заканчивались через четыре ряда. Сразу за ними начинались холмы, покрытые зеленой травой и красивой, хоть и плешивой, березовой рощей от одного края горизонта до другого.

– Ух, – выдохнула Наташка. – Прям красота-красота.

– Да, я люблю нашу дачу.

Я смотрел на свои любимые зеленые холмы и умилялся красотой берез. В таком месте что-то в вас пробуждается, зарождается где-то в груди и движется выше. Непередаваемое ощущение. Наверное, это и есть знаменитый русский дух.

– Ну что вы там возитесь? – донеслось до нас из недр дома.

– Пойдем? – спросил я.

– Пойдем, – кивнула Наташка.

Мы прошли по каменной дорожке до двери, и я пропустил ее вперед. Наташка отвесила легкий реверанс, который особо комично выглядел в силу мешковатой кофты, и прошла первой. Я задержался на минуту, чтобы взглянуть на небо. Брови сами собой сшиблись над переносицей. Странности меня уже давно перестали волновать, но не удивляться им я никак не мог. Тем более, если учесть, что небо над городом было затянуто черными грозовыми тучами последние несколько дней. Да они были затянуты даже полчаса назад, когда мы только решили бежать. Небо же над дачами было кристально чистым, и уже сверкало мелкими колючими звездами.

2

Я заглянул на веранду – большое помещение, сплошь состоящее из окон – и первую минуту не видел ничего. Света не было, и в дальней комнате кто-то тихо ругался.

– Выключатель на стене возле счетчика, – подсказал я.

После нескольких неудачных попыток, свет все-таки вспыхнул, осветив домик. Саня вышел из дальней комнаты и взглянул на меня.

– Ну, как-то так, – пожал я плечами.

– Чего ты паришься, – ответил он. – Тут довольно уютно.

Я еще раз огляделся. Для такой компании наш дом и правда был слегка тесноват. Да и не рассчитан он был на такую ораву людей. На веранде стояла большая кушетка, пара кресел под кожу, такая же лавочка и большой раскладной стол с табуретками. Здесь же была и электроплита и все необходимое для приготовления еды, кроме самих продуктов. Во второй комнате мы установили старый холодильник, шкаф для вещей, два дивана и старую печь, труба которой уходила на чердак и дальше на крышу.

Я поморщился и решил, что уж как-нибудь мы тут расположимся. Лучшего мы все равно не найдем. Пройдя в дальнюю комнату, я открыл холодильник, он был практически пуст: несколько бутылок воды, сока и минералки, а так же мешок с конфетами, которые мама почему-то всегда хранила в холодильнике, несколько банок с консервами и все. Морозилка тоже была пуста. Видимо из-за погоды, мама не стала забивать холодильник, так как в такую погоду на даче делать нечего и продукты бы попросту испортились.

– Да, не густо. – Я закрыл холодильник и взглянул на друзей. – Придется немного помародерствовать.

– Это как? – не понял Стас.

– Пройдемся по соседним дачам и поищем еды.

– Ой, это же так не хорошо.

Я хмуро взглянул на Наташку, она дергала руками тесемки капюшона.

– И что ты предлагаешь? Умереть тут с голоду? От мертвых нас толку маловато. – Я указал на коробки. – А что у нас в них?

Серега с довольным видом вытащил несколько банок пива и два пакета чипсов. Как я понял, в остальных двух коробках было то же самое. Я вздохнул:

– Ладно, разберемся. Устраивайтесь пока, а я схожу за дровами. Холод тут, конечно, адский, простите за каламбур.

Оставив друзей размышлять над природой слова каламбур, я вышел на улицу и поднялся по обработанным бревнам, что у нас выполняли функцию ступенек, и по прямой дорожке между грядок пошел в направлении бани.

Сама баня меня сейчас не интересовала, моей целью был закуток для дров левее. Дойдя до него я обнаружил еще один малоприятный факт: дров было предостаточно, но для того чтобы начать их использовать, нужно было их распилить и порубить. Иначе, они банально не влезут в печь.

Я остановился, прижался плечом к забору и закрыл глаза. Да, судьба явно не спешит нам помочь, даже движется явно не на встречу, а скорее по диагонали и в сторону от нас. Это ж надо! Да сколько времени займет подготовка дров? Несколько часов? В такую темень? Да я даже пилу не найду, что говорить о топоре. Не уверен, что он вообще у нас есть. Последний, как я помню, переломился надвое.

– Ладно, – сказал я сам себе и склонился к нише с готовыми дровами. – Ладно. Разберемся.

Слишком уж много вещей накопилось, с которыми нужно было разобраться.

В нише нашлось достаточное количество дров, чтобы поддерживать огонь в печи хотя бы сегодня. Однако даже их не хватит на всю ночь. Я поморщился, но все же принялся складывать их в стопку.

– С дровами у нас тоже беда, – сообщил я, когда вернулся в домик. Все уже расселись кто вокруг стола, кто на кушетке. – Хватит от силы до середины ночи, так что остальное время нам придется постучать зубами от холода. Пробуждение будет крайне паршивым.

– Не думаю, что вообще смогу сомкнуть глаз, – ответил Серега.

Я был с ним согласен, уж слишком много всего произошло сегодня, и не смотря на довольно позднее время, усталости в теле не ощущалось. Может быть, это еще дело рук адреналина, и не далек тот час, когда он свалит нас как подкошенных, и мы проспим часов пятнадцать? Да, такой вариант откидывать сразу не стоит. Но, даже если усталость и не ощущалась, то вот желудок давно уже давал о себе знать, громким, почти громоподобным урчанием. Я вспомнил, что ничего не ел с самого утра.

И словно в такт моему желудку заурчали и желудки еще двоих или троих. Их обладателей легко можно определить по смущенному взгляду, что тут же отводился в сторону.

Я опустился за стол напротив Сереги. Справа сидела Наташка. Стас и Саня слева на кушетке.

– Вы обдумали мои слова? – спросил я.

Наташка и Серега переглянулись.

– Какие слова?

– Полтораш, не надо, хорошо? Мы не в той ситуации, чтобы воротить нос. Нам надо что-то есть. Давайте пройдем по домам, и если вы так хотите, то будем стучаться в них и просить о помощи, хоть я и сомневаюсь, что кто-то мог остаться на ногах после третьей волны.

– Я согласен, – первым заявил Серега. – И не надо ничего просить. Если дом пуст или там только светляки, то заходим и берем что нужно. Извиниться можно и потом.

– Согласен, – подхватил Саня. – Наше дело благое. Если придумаем план, то возможно, спасем и город. Ведь уцелели только мы. И кстати, – он повернулся к Сереге, – это классное название для коматозников – светлячки.

– Да, да, – закивал Стас.

– А то. – Серега гордо вздернул подбородок и посмотрел на всех сверху-вниз.

Я опустил голову и мысленно усмехнулся: как же эти парни быстро переключаются с проблемы на полную бессмыслицу. Ну да ладно, если им так проще, то пусть их. Светлячки значит? А что, не плохо.

Я повернул голову к Наташке.

– Хорошо, – кивнула она. – Я согласна. – И отведя взгляд добавила: – Я просто умираю с голоду.

– Тогда решено. – Я поднялся и указал на коробки. – Пиво к стене, там оно успеет охладиться. Выпьешь, Наташка, не переломишься. Согреемся, да и уснем быстрее. – Я повернулся к пацанам. – Вы трое пойдете по дороге, по которой я вас сюда вез. Возьмете с собой ломик. У меня еще один есть.

– Погоди, – прервал меня Серега. – Это по какой дороге?

– Иди от стопаков Морриган, не промахнешься. Там всего два пути: один прямо, куда вам и надо, а второй налево, наверх. Туда пойду я.

– А чего это мы втроем, а ты один? – встревожился Саня. – Опасно одному тут бродить.

– Да с чего вдруг? Вокруг только светлячки и тишина. Да и со мной любимый кольт. – Я похлопал себя рукой по левому боку, где у меня висела кобура с Миротворцем.

– Ну что я говорил, а? Светлячки! Ну, круто же придумал, да?

– Да-да, Серый, очень круто. Получишь нобелевскую премию, когда вернемся домой.

– Эй! – позвала Наташка. – Эй, вы ничего не забыли?

– Я ножи свои дома забыл, – сморщился я. – Лежат мои сестрички сейчас…

– Не придуривайся, Андрей, ты знаешь, о чем я. Точнее о ком.

– О Курте Кобейне? Нет, Наташка, ты не права. Не смотря на то, что он умер, я никогда о нем не забываю. Он всегда вот тут. – Я приложил руки к груди. – В моем сердце.

– Дурак! – Надулась Наташка.

Я вздохнул и присел рядом.

– Наташ, – неловко начал я. – Тебе лучше остаться. Там холодно и ночь на дворе. Пацаны правы, это может быть опасно.

– Да с чего вдруг? Вокруг только светлячки и тишина, – ловко передразнила она меня. И стоит заметить чертовски точно, что было еще обидней.

– Наташ…

– Не Наташкай мне тут, Андрей. – Она стукнула ладошкой по столу и с шипением принялась ей размахивать. А когда приступ боли прошел, то твердо заявила: – Я иду с тобой и вот все, и точка.

Я целую минуту смотрел на нее суровым, тяжелым взглядом, который девушки обычно не выдерживают: отводят глаза и признают свою неправоту. Наташка же с достоинством выдержала мой взгляд, гордо глядя прямо на меня в ответ, и уверенности в ней не поубавилось ни на грамм.

– Ну, хорошо, – согласился я. – Миротворец нас обоих может защитить.

– Вот и ладно, вот и здорово, – подскочила довольная Наташка.

Я ткнул пальцем Наташку в район ключицы и прижал его, удерживая девушку на месте.

– Правило у меня только одно, – хриплым голосом, сообщил я. – Сражаются все, никто не отступает. Кто сдрейфит – того я пристрелю.

Наташка несколько мгновений хлопала глазами глядя на меня, а когда поняла, что именно я сказал, то тут же ударила по руке и крикнула:

– Дурак!

– Если бы мне платили по сотне, каждый раз, когда ты это говоришь…

Но закончить я не смог, получил подзатыльник и выкатился наружу.

Дверь мы решили закрыть – мало ли. Ключ был только один, и Саня предложил, что если они вернуться первыми, просто посидят на лавочке возле дома и подождут нас. Или на крайний случай вызовут нас по рации.

К слову рации мы взяли только две: по одной на команду, так как станции для зарядки, мы оставили дома, а другого способа зарядить их не было, не смотря на наличие электричества на даче. Можно было попытаться, но всегда оставался шанс спалить дорогие и совсем не наши игрушки. Потому мы решили беречь заряд батареек и просто выключили две оставшиеся.

На развилке, метрах в двадцати от моей дачи мы разделились: пацаны затопали дальше, а мы с Наташкой двинулись по крутому подъему слева.

– Фух, а тут крутовато, – сказала Наташка, хватаясь за мою руку.

– Осторожнее, тут много камней на земле. Ногу можно влет подвернуть. Придется тебя тащить на себе.

– Ничего, побудешь немного моим принцем.

– Да ну? – отшутился я. – А я думал, что и так уже им стал.

– Уху, – вздохнула Наташка и дальше мы пошли молча.

За это время сумерки сгустились сильнее, и дороги практически не было видно. Дома возвышались над нами как большие пустые коробки, что взирают на нас бездушными глазами черных стеклянных провалов. Поднялся ветер, и по обочинам зашуршала трава, создавая хорошо знакомое всем ощущение присутствия, словно в ней притаилось какое-то зло и сейчас оно медленно движется за вами попятам, выжидая момент для нападения.

– Ой, чего-то страшно стало. – Наташка дрожала все сильнее и все крепче прижималась ко мне.

– Мне так двигаться неудобно, – пожаловался я.

– Ничего, потерпишь. К нему девушка жмется, а он, видите ли, не доволен.

– Нат…

Громко заскрипел забор. Калитка, которую видимо, оставили открытой, повинуясь порыву ветра, медленно распахнулась прямо у нас на глазах. Грязно-желтое в темноте здание, с кривоватым забором будто приглашало нас войти.

Я всматривался в его черные окна до рези в глазах. Не двигался с места, все смотрел и смотрел, пытаясь вновь увидеть то, что задержало меня на месте. Мне кажется, только на одно мгновение, я увидел белое лицо в дальнем окне. Оно появилось на секунду, будто смотрело на нас, а потом исчезло. Но исчезло не как призрак или любое другое порождение иного мира, а исчезло в сторону, словно ушло за занавеску.

– Давай не пойдем туда, – стуча зубами, попросила Наташка.

– Давай не пойдем, – быстро согласился я. Я и не хотел туда идти. И дело не только в услужливо открывшемся заборе и бледном лице покойника из подвала в окне, дело еще и в том, что по сравнению с остальными, дом не казался спокойным. Каждые несколько секунд там что-то поскрипывало и постукивало, словно кто-то бродит по темным комнатам и никак не может выбраться. За шумом ветра этого практически не было слышно, но когда он смолкал хоть на мгновение, то скрипы долетали до наших ушей, заставляя волосы вставать дыбом.

– Может быть вон тот, через три дома от этого, – предложила Наташка.

– Ага, давай, – ответил я, не сводя взгляда со злосчастного окна, в котором мне «посчастливилось» увидеть чье-то лицо. Я закрыл болтающуюся калитку, задвинул массивный шпингалет и мы пошли дальше.

Это расстояние в три дачных участка мы миновали очень быстро, чуть ли не бегом: так мы спешили убраться подальше от неспокойного дома. И все время оглядывались на ходу, проверяя, не движется ли дом за нами. И знаете, мы бы нисколько не удивились, обнаружь мы, при очередном повороте головы, что дом не остается позади, словно движется следом за нами, преследует нас. Эти дома крайние хитры. С одним таким мы уже сталкивались в прошлом.

– Д-д-давай з-зайдем пос-скорее. Т-тут такой д-дубак, – взмолилась Наташка.

Я последний раз оглянулся на дом, но тот стоял на своем месте как ему и положено.

– Да, – ответил я Наташке, открывая калитку забора. – Давай.

Мы подошли к дому и огляделись. Все было тихо и спокойно, и только ветер раскачивал крону одиноко стоящей в самом центре участка яблони.

– Ладно. – Я махнул Наташке рукой. – Давай в дом.

Мы поднялись по ступенькам на открытую веранду, и подошли к двери. Я потянул за ручку и дверь открылась. Меня это не удивило. Дом мы выбрали не просто так: дальше по дороге стоял припаркованный у обочины минивэн.

Осторожно заглянув в комнату, я повернулся к Наташке. Свечение я заметил еще на подходе и решил предупредить девушку, когда убедился в своей правоте.

– Ты только не пугайся, хорошо?

– Уже испугалась, – заявила она. – Вот прям сейчас в штаны надую. Что там?

– Два светляка у дальнего окна.

Наташка приглушенно пискнула и обхватила себя руками. Ее «маленькая» женская сумочка скатилась по руке и ударила по бедру. Наташка даже не заметила этого.

– На. – Я протянул ей небольшой ломик, который все это время висел зацепленный за петлю у меня на поясе. – Может спокойней будет.

Наташка перекинула сумку через плечо и сжала ломик двумя руками.

– Готова?

Девушка кивнула.

Я полностью открыл дверь и первым вошел внутрь. Наташка следовала за мной.

Два светлячка – мужчина и женщина – стояли у окна, словно любуясь видом. Вероятно, так они и встретили вторую волну, разглядывая вспышку в окно. Их лиц мы не видели и, слава богу. Только отсветы их сияния плясали на окнах.

– Не смотрим, и их как будто бы нет.

– Х-хорошо.

Не знаю то ли от страха, то ли от холода сейчас дрожали у Наташки губы, но держалась она очень уверенно.

– Проверь шкафчики, а я сумки.

Услышав, как захлопали дверцы за моей спиной, я вздохнул с облегчением. И все же Наташка удивительная женщина.

Склонившись над сумками, я принялся в них рыться. Честно скажу – так стыдно мне давно не было. Я словно рылся в чьем-то нижнем белье, причем в прямом смысле. В руки мне то и дело попадались части одежды. А когда я достал большие женские трусы, то тут же сдался и оставил сумки в покое. Ну, ведь вряд ли кто-то станет хранить белье вместе с едой, верно?

– Я гляну в другой комнате, – сказал я Наташке, и уже собирался уходить, когда она остановила меня и взглянула большими от страха глазами.

– Я не останусь тут одна. Да и в шкафах только приправы и соль. Ничего нужного. Вот, только пачка макарон.

– Уже неплохо.

Вместе мы прошли во вторую комнату, что была чуть меньше и, судя по всему, и выполняла функцию кухоньки. Этот дом был большим, куда больше чем наш. Тут только на первом этаже комнаты четыре, может три. Так есть ведь и еще одна комната на втором этаже, переделанная из чердака. Я это понял по крутой лестнице, что вела наверх из первой комнаты со светлячками.

– Бинго! – воскликнул я, рассматривая еду на столе.

Там лежал целый пакет с сосисками, пакет с булочками, не тронутый пакет с хлебом и миска яиц, скорее всего варенных.

– Как думаешь, – спросил я, нюхая еду. – Не испортились? Вроде нет.

Наташка распахнула холодильник.

– Тут вода, кетчуп, горчица, сыр, – называла он продукты, вытаскивая их на стол. – И что тут? О! О, это салями.

В общем, стандартный дачный паек. Ни больше, ни меньше.

– Все в сумку. – Я довольно потер руками. – На пятерых конечно маловато, но сегодня мы от голода не умрем. А там дальше посмотрим что делать.

Наташка судорожно бросала еду в свою бездонную сумку, а я осматривал еще полку над столом, когда раздался странный звук, вроде четырех коротких «ту-ту-ту-ту» и двух длинных «ту-у-у, ту-у-у», а затем он повторился, и еще раз, и еще. Звук шел из моего кармана.

Я залез в него рукой и извлек на свет старенькую моторолу. Телефон вспыхивал экраном и всеми кнопками в такт помехам, что лились из его динамика.

– Что это? – вздохнула Наташка.

– Я не знаю, – ответил я сбитый с толку. – Словно кто-то не может дозвониться. Или просто помехи.

Телефон продолжал бесноваться в моей руке, покрывая стены комнаты всполохами зеленого света.

– Выключи. Выключи его.

Я нажал кнопку выключения, но ничего не произошло. Тогда я снял заднюю крышку и вынул батарею. Телефон наконец-то замолк. И в навалившейся тишине, мы ясно услышали шаркающий звук шагов из дальней комнаты.

– О, боже, – всхлипнула Наташка. – Что это?

Я наспех ссыпал части телефона в свой карман и достал оттуда свою зиппо. Высокое пламя огня осветило комнату и часть короткого коридора. В свете зажигалки лицо Наташки казалось невероятно бледным, как бумажный лист, начисто лишенным крови.

Всматриваясь в дальний конец коридора, я приподнял зажигалку выше, а уже через мгновение света нам хватало с лихвой.

Сначала я увидел, как осветились половицы, затем выкрашенные белой побелкой стены дома. Потом возникла и удлинилась черная тень и словно несколько лампочек разом появились в коридоре.

Это была старушка и ребенок лет десяти. Они стояли в конце коридора, освещая его ярким белым светом, льющимся из их глаз и ртов, а по подбородкам бежала вязкая слюна. И они хрипели. Хотя мне этот хрип больше напоминал низкочастотное гудение трансформатора.

Правой рукой я отстегнул застежку кобуры. Старуха и пацан двинулись на нас, на ходу вытягивая руки. Я достал револьвер и направил на них. В голове даже не было мысли кричать что-то вроде безумного «стойте». Вряд ли они сейчас могли что-то слышать.

– Ну что ты стоишь! – закричала Наташка. – Стреляй.

Я оглянулся на девушку – она была на грани безумия.

– Наташка, ты рехнулась! Это же люди! Обычные люди!

– Ну, тогда сделай что-нибудь!

Продолжая направлять револьвер на подступающих светлячков, я огляделся по сторонам: плита, кастрюли, ложки, вилки – ничего подходящего. На краю стола лежала палочка, явно выточенная когда-то ребенком. Она мне до боли напоминала другую, которой владел маленький мальчик в очках.

Не придумав ничего лучше, я схватил ее и, направив на светлячков закричал:

– Экспилиармус!

Ничего не произошло. Еще бы. Вряд ли моя сова потерялась по дороге.

– Ты сдурел?! – завопила Наташка. – Не работает твоя магия, попробуй что-то другое.

Я кивнул и выкрикнул:

– Авада Кедавра!

– А-а-а-а!!! – закричала мне в лицо Наташка. – Ты что творишь? Ты что не знаешь, что использовать непростительные заклятия, это все равно, что купить билет в один конец до Азкабана?!

– Верно, – усмехнулся я и оглянулся через плечо: свет за нашими спинами подступал все ближе.

Моя истерия прошла, и я начал мыслить рационально. Бежать через дверь мы не могли – вероятность того, что мы напоремся на семейную пару светлячков, очень велика. Тогда оставалось только одно.

Я выхватил ломик из рук Наташки, и принялся выбивать окно, вместе с рамой. Благо это были старые и очень тонкие рамы, что и руками можно было сломать, если приложить достаточно сил. Выбив стекло, я концом лома зачистил остатки стекла и, сняв куртку, перекинул ее через подоконник.

– Упор сюда и перебрасывай свой зад через окно! – скомандовал я.

– Полегче с моим задом, – огрызнулась перепуганная насмерть Наташка.

Она уперлась руками, подтянула себя, закинула одно колено.

Я оглянулся: светляки уже были в комнате. Я отпрянул к стене, так как руки старухи почти доставали меня, мешал стол. Она как безмозглый зомби билась в него всем телом и не могла пройти. Но долго ли это продлиться? Стол круглый, рано или поздно, она его обойдет.

Я повернулся и принялся подталкивать Наташку.

– Ай, хватит меня хватать! – закричала Наташка.

– Давай быстрее, твоя задница потерпит.

– Ты меня не только за задницу хватаешь! – В голосе слышалась плохо скрываемая досада.

Наташка, наконец, вывалилась наружу, и я тут же кинулся следом. Только я не стал утруждать себя перебрасыванием ног – нырнул как в воду, потому что ледяные руки старухи уже хватали меня за плечи, а мелкие пальцы тянули штанины.

Я вылетел, приземлился на голову, чуть смягчил падение руками, а затем как-то скособочился и со всей силы приложился о землю. В голове зазвенело. Наташка помогла мне подняться.

– Бежим, – сказал я.

– Стой, твоя куртка.

– Да забудь ты о ней.

Я несколько первых шагов еще оглядывался на торчащие из окна руки светляков, похожие на длинных склизких червей и про себя ругался, вспоминая, какой теплой и какой удобной была эта куртка.

– Думаешь, не выберутся? – спросила Наташка на бегу.

– Кто знает? – ответил я.

Я не стал говорить Наташке, что когда мы пробегали неспокойный дом, то я заметил, что калитка снова открыта, хотя я точно помню, что закрыл ее на замок, когда мы уходили.

3

Мы пробежали метров двести, не больше, а затем остановились и дальше уже пошли пешком. Бежать в такую темень было опасно: одно не ловкое движение, или под стопу внезапно попадет особо крупный камень, и земля встретит тебя с распростертыми объятиями. Чудо, что мы до сих пор не разбили себе колени, или чего похуже.

Еще метров через пятьсот быстрой ходьбы, мы остановились перевести дух. Ноги ныли ужасно, а носки кроссовок, вероятно, были сбиты основательно.

Я прижался к высокому забору и взглянул на Наташку, с трудом различая ее силуэт на фоне почерневшего неба.

– Странно.

– Что странно? – спросила она.

– Странно, что рация молчала.

Вероятно, Наташка не поняла, так как молча продолжала на меня смотреть.

– Ну, помнишь, как завелся телефон в том доме? – Я достал из кармана части мобильника и принялся его заново собирать. – А вот рация почему-то молчала.

Собрав телефон, я нажал кнопку включения. Громкая мелодия заставила нас дружно вздрогнуть. Экран засветился и показал, что все настройки сбились, и теперь их придется настраивать заново. Зато больше странных звуков он не издавал.

– Работает, – сказал я, убирая телефон в карман. – Что с рацией?

Наташка некоторое неопределенное время, которое обычно требуется девушке, чтобы найти что-то в своих завалах, рылась в сумке, пока, наконец, не нашла рацию.

– Опс. – Наташка смущенно спрятала лицо глубже в капюшон.

– Что это значит, это твое «опс»?

– Рация выключена. Я забыла ее включить, когда брала из машины.

Что ж, теперь, по крайней мере, ясно, почему эта штука молчала. Но с другой стороны, мы понятия не имеем, как обстоят дела у наших друзей.

– Включи, – попросил я.

– Уже. – Наташка щелкала каналы в поисках нужного. – Сейчас… одну минутку. Вот.

Из рации тут же хлынул поток ругательств, извергаемый разом из трех глоток. Смысл у всех был примерно один: светлячки ходят, они сваливают, а мы можем идти туда, куда сейчас ходить вовсе не политкорректно и не толерантно.

– Выключи. – Я скрестил руки на груди и принялся мотать головой. – Выключи, скорее.

Наташка выключила рацию и убрала обратно в сумку.

– Мы вроде, как и не слышали, да? – спросила она.

– Ну, орут втроем, значит все у них нормально. А вот выслушивать сейчас их крики совсем не хочется.

За нашими спинами послышалась громкое «бум», словно кто-то налетел на стекло.

– Так, пора уносить отсюда ноги.

– Ох, как же я с тобой согласна.

Мы подскочили, и остаток дороги проделали быстрым шагом, освещая себе путь экраном мобильника. Не бог весть что, но все же какой ни какой свет.

– Вы, почему не отвечали! – накинулись на нас пацаны, когда мы с Наташкой отворили калитку моей дачи. Оказывается, они пришли раньше нас и уже минут десять мерзли на лавочке перед домом. Я если честно, только в этот момент глядя на их дрожащие тела и стучащие зубы, подумал, что ключ вполне можно было оставить на прежнем месте, а не тащить его с собой. Но, задним умом умны все.

– Они ходили! – причитал Серега. – Светлячки – они ходили!

– Мы тоже это заметили, – безразличным тоном ответила Наташка.

Ах, хороша! Сказала так, словно для нас это было простым походом туда и обратно, а тот факт, что светлячки начали ходить, нас вообще не удивил, и уж мы-то были к такому готовы.

– Вы что, не понимаете? – продолжал неистовость Серега. – Ходят! Они за нами пошли, как проклятые зомбаки у Ромеро.

Я повернул голову к брату, так как рация была у него в руках:

– Вы слышали помехи в эфире, перед тем как они начали двигаться?

Брат задумался, а затем округлил глаза.

– Да, да ты прав! Я помню, что она сильно зашипела и загудела, словно я пытался настроить радио, но никак не мог поймать нужную волну.

– Вот как? – Я задумчиво повертел ключом от дома, а затем вставил его в замочную скважину и, повернув, открыл дверь. – Ладно, все в дом. Уже холодает.

Пока Наташка, Стас и Саня разбирали нашу добычу, мы с Серегой собрали все готовые дрова, что я оставил на веранде, и отнесли к печи в спальной комнате.

– Мне кажется, ты зря беспокоился, – сказал Серега, когда мы уселись на маленькие табуреточки перед печью. – Дров у нас полно.

Я покачал головой.

– Нет, Серега, этого не хватит даже на половину ночи. Огонь прожорлив, ты не знал?

Он как-то неоднозначно кивнул и взглянул на веранду, где то и дело мелькал силуэт Наташки, и раздавался ее мелодичный голос.

– Как далеко вы зашли с Наташкой? – спросил Серега, после продолжительной паузы.

Я сложил щепки небольшой горкой, накрыв ими скомканные листы старых газет, и чиркнув спичкой, быстро поджег свою конструкцию. Отчего-то совать зиппо в печь мне казалось кощунством. Огонь вспыхнул быстро и так же быстро стал выжигать щепки, потому мне приходилось следить, чтобы он не потух, все время подкармливая его досочками побольше. И когда я убедился, что огонь вполне себе стабилен, я подсунул в печь пару поленьев и закрыл дверцу.

Отодвинувшись от печи на расстояние вытянутой руки, я взглянул на Серегу.

– Зашли? Наверное, километра на два вглубь, – ответил я. – Точно не скажу, в темноте я не признал ни одного домика.

– Я не об этом. – Серега не злился моей несообразительности. Говорил с какой-то тоской в голосе. – Я о вас.

– О нас?

Наверное, около минуты я никак не мог понять, что именно он хочет сказать. Пожалуй, я и правда иногда бываю невероятно туп, но только мне и в голову не могло прийти, что Серега вообще задаст мне этот вопрос. Я думал, что все мы все прекрасно понимаем и думаем об одном и том же.

– Ничего между нами нет, – отмахнулся я кочергой, которой поворачивал угли, подсовывая новые дрова.

– Вы очень много времени проводите вместе. И я видел, как она на тебя смотрит.

– Испепеляюще? – попытался пошутить я, но Сереге и правда, было не до шуток.

– Она ведь поцеловала меня, помнишь?

– Ну, фактически, это ты ее поцеловал.

Серега усмехнулся. С веранды донесся звук звенящей посуды и стук ножа.

– Да, я поцеловал. Я думал, девушки многое вкладывают в поцелуи, разве нет?

Я задумался. Конечно, он был прав, но ведь нельзя обобщать всех девушек, это не верно. Для кого-то это очень важный и вполне обдуманный шаг, настоящий контракт, который заключают двое, скрепляя его поцелуем. А для кого-то это всего лишь способ выразить свои чувства в данные момент, ни больше, ни меньше. Есть, конечно, еще и те, для кого поцелуй и вовсе вещь обыденная, и они дарят его направо и налево, совсем не понимая его истинной ценности.

Но ведь есть еще и определенные факторы, которые надо учитывать. Девушка, это не тупая машина, как я и или как Серега. Девушка руководствуется в своих поступках не сухой логикой, как мы, а эмоциями, обуревающими ее в данный момент. Может ли девушка поцеловать парня, который ей просто друг, но который уезжает надолго? Вероятно. Стандартный поцелуй в щеку. Но, а если этот парень смертельно болен, и доживает последние минуты? Если такого будет его желание, то да. Думаю в таком случае ответ только одни. А если несколько факторов наложились друг на друга, и девушка, в плену сильнейших эмоций ответила на твой поцелуй? Это считается? Или продолжает оставаться одолжением, услугой умирающему?

В этой ситуации так же очень много подводных камней, и перебрать их все попросту невозможно. Это неподвластно никому, и уж точно не мне. Да и всегда стоит помнить о двойственности каждой девушки и о том, что принятое ей решение вчера, не всегда справедливо для нее и сегодня. Они особы ветреные, переменчивые, и нам попросту нужно это принять.

И что говорить в такой ситуации? Выдать Сереге все мои мысли или демонстративно промолчать, проявляя свое высокомерие и еще больше подкармливая его внутренних демонов?

– Знаешь, Серега, тебе просто нужно понять, что Наташка нас всех любит, – осторожно подбирая слова, начал я.

Серега сдержанно хмыкнул.

– Нет, ты не хмыкай, а послушай меня. Да, она нас любит и готов спорить, что за любого из нас отдаст свою жизнь.

Серега молчал. Молчал и смотрел на пляску огня в печи.

– И именно эта любовь, никогда не позволит ей быть с кем-то из нас. Понимаешь?

Молчание.

– Она умная девушка, – продолжал я. – И она понимает, что выбрав кого-то одного, она в результате потеряет всех.

– Это глупо, – бросил Серега.

– Вовсе не глупо. Представь, что завтра она начнет ходить на свидания с Саней. Каждый вечер, каждого дня. Они не будут больше столько времени проводить с нами, а когда нам все же удастся собраться всем вместе, они буду больше поглощены друг другом и своими губами, что непременно начнет злить тебя еще сильнее. А может и Стаса. – Я помолчал намного. – А может и меня.

– Мы не говорим об этом вслух, но мы тоже любим Наташку. Каждый по-своему. А может, и каждый одинаково. Может, мы даже не понимаем пока, что именно она значит для нас, не чувствуем этого, пока она с нами. Но что произойдет, когда она выберет одного? Что произойдет с остальными? Мы почувствуем себя обманутыми? Может забытыми? Брошенными? А может, и все сразу.

Я достал сигарету и сжал ее зубами. Серега внимательно смотрел на меня. Дрова глухо пощелкивали в печи.

– Нет, Серега, между нами ничего нет. И ничего быть не может. Ведь это расколет нас, так или иначе. – Я щелкнул зажигалкой и поднес ее к лицу. И только в этот момент я заметил, что Наташка стоит в дверях, прислонившись плечом к проему, и задумчиво смотрит на нас.

Мы с Серегой переглянулись. Я понятия не имел, как долго она тут стоит и как много она успела услышать.

Но вот ее губы дрогнули и девушка улыбнулась.

– Кушать подано, – заявила она. – Давайте быстрее, пока эти двое все не съели.

Мы с Серегой подскочили и кинулись на веранду. Наташка остановила нас на пороге.

– Сигарету долой! – велела она.

– Да, мэм. – Я усмехнулся и убрал так и не прикуренную сигарету обратно в пачку.

В конечном счете, вам всегда приходится идти на компромиссы с тем, кого вы любите.

Не смотря на все то, что нам удалось раздобыть вместе с Наташкой, ужин оказался куда более скромным, чем я ожидал. И дело было не в качестве еды, а в ее количестве. Для пятерых этого было маловато.

Помимо наших запасов в виде хлеба, сосисок, яиц, солями и сыра, пацаны еще нашли целый пакет помидор, огурцов и зелени и кусочек ветчины. Они признались, что следовало поискать получше, так как пакет они достали из машины, двери которой были открыты на распашку. А вот к домику не сунулись, потому что в этот момент и завопила рация, и с соседнего участка к ним двинулись светлячки. Уже отбежав на приличное расстояние, пацаны заметили, что даже небольшой заборчик серьезное препятствие для светлячков, которое они никак не могут преодолеть. Но, как говорится: «у страха глаза велики».

Из всего найденного можно было наскоро сделать себе бутерброды. Да еще и пиво с чипсами – вечер вообще обещал быть не таким уж и плохим.

Я взял себе банку пива и лично изготовил бутерброд с одним кусочком тостового хлеба, ломтиком ветчины, горчицей, салями, кетчупом, сыром, помидором, яйцом и листом салата. Все естественно тонко порезано и сложено башенкой именно в такой последовательности.

Наташка смотрела во все глаза, как я его укладываю, и чуть не подавилась слюнями, когда я решил его попробовать. Пришлось отдать его ей, а себе делать новый. Ох уж эти женщины – могут и последний кусок у тебя отобрать.

– Знаете, я думаю, это какой-то импульс. – Я стоял у окна, жевал бутерброд и запивал его чуть прохладным пивом, разглядывая ночной пейзаж за окном. Свет горел только в нашем домике, остальные были погружены в блаженную тьму, и лишь некоторые из них были слегка подсвечены изнутри. Свет этот не дергался и не прыгал по стенам. Он стоял на месте.

– Шо ы иеешь в ыду? – спросил Серега с набитым ртом. После нашего разговора он заметно повеселел. Трудно отдавать девушку в чужие руки, но вот если она не достанется никому, то все не так уж и плохо, верно?

– Думаю, что те помехи у мобильника и рации вызвал некий импульс, что и привел светлячков в движение. А теперь этот импульс иссяк, и посмотрите. – Я обвел рукой все видимые в окно дома. – Они все недвижимы, как и прежде.

Я засунул в рот последний кусок бутерброда и очень во время, так как в лицо мне полетел Осколок. Я поймал его свободной рукой.

– Нифига он не помог нам, – заявил Серега. – Эти твари нас точно видели.

– Ну, – я пожал плечами. – Так они и не инопланетные монстры, а люди, всего-навсего.

– Черт, – крякнул Серега. – Я как-то об этом и не подумал.

– В этом твоя проблема – ты вообще редко думаешь, перед тем как, ну, сказать что-то.

Серега надменно взглянул на Стаса:

– Ага, давай еще ты меня поучи уму.

И прежде чем разыграется очередная ссора, и пацаны затеют общую свалку, я прервал их:

– Так, хватит. Нам пора спать. Надеюсь, все наелись?

Они уныло осмотрели пустующий стол: еда закончилась раньше, чем набились желудки. Я свой второй бутерброд вынужден был отдать Наташке. Она попросила сделать ей еще такой же, но я попросту не мог, так как половины ингредиентов уже не осталось. Пришлось довольствоваться чипсами. Так что спать мы все отправились полуголодные.

– Я останусь тут и буду присматривать за дорогой, – сказал Стас, опускаясь на кушетку на веранде.

– Не думаю, что это понадобится, – усомнился я.

– На всякий случай.

Я кивнул.

– Я здесь лягу. Не хочу, что бы меня пихали под ребра всю ночь. – Серега занял узкую кушетку в спальне.

Я повернулся к остальным. Нам оставался широкий диван. Для троих подростков он был достаточно широким.

– Так, я знаю, что самый худой из вас…

– Анарексичный, – подсказал я.

Брат не удостоил меня и взглядом.

– … и вы меня уложите с краю, а я этого терпеть не могу, так что… – он с разбегу запрыгнул на диван и вжался в стену.

– Я тоже не люблю с краю, – заявила Наташка и забралась следом.

– Прекрасно, – тихо выругался я. – А меня волчок, значит, утащить не может?

– А я этому волчку так по зубам дам, что все полетят в разные стороны, – сообщила мне с улыбкой Наташка.

– Ну да, – кивнул я задумчиво. – Ну да.

Минут десять у меня ушло, чтобы раздать всем одеяла. Я нашел в общей сложности пять одеял разного размера и разной толщины. Два пришлось отдать Стасу, так как на веранде было холоднее, чем в спальне. Одно досталось Сереге. Два остальных поделил мы пополам, укрывшись так, словно это было одно большое.

Когда ложился я, Серега уже тихо похрапывал, а с веранды доносилось сопение Стаса. Вряд ли ему теперь доведется посматривать на дорогу всю ночь. Саня лежал тихо, но неподвижно. По нему вообще всегда трудно было понять, спит он или нет. И только Наташка выглядела как человек, который всеми силами пытается убедить тебя, что спит, но ты все прекрасно видишь: как движутся зрачки, укрытые веками, как иногда сбивается дыхание, чтобы прислушаться, как голова сильнее утыкается в подушку, чтобы скрыть следы преступления.

Я усмехнулся и повернулся набок. Взгляд мой уперся в кушетку, на которой спал Серега. Да, я ему сегодня многое наговорил, но до сих пор не мог понять, верю ли я сам в свои слова. Звучало вполне разумно, но сейчас, лежа в темноте, я думал, что возможно, это лишь часть правды.

Я поднял к глазам руку с часами. Стрелки слабо светились. Было без пяти минут час. Взгляд сместился на окошко с датой. Я дернулся и поднялся. Совсем забыл, что сегодня не обычная ночь.

Встав и надев свои кроссовки, я потянул самое большое одеяло на себя, лишив Наташку ее укрытия. Краем глаза я заметил, как она прищурилась, пытаясь разглядеть, что я делаю, но тут же снова притворилась спящей.

– Вставай, Наташка-притворяшка, я знаю, что ты не спишь. – Я перекинул одеяло через плечо. – Идем, я тебе кое-что покажу.

4

Я первым вышел из дома и полной грудью вдохнул прохладный ночной воздух, в котором витали запахи свежей травы, цветов и прохлада летнего ветра. Это был запах лета, пожалуй, один из самых любимых всеми запахов.

Я накинул одеяло на скамейку так, чтобы оно не доставало до земли и в него могли закутаться двое. За спиной раздались неуверенные шаги. Я оглянулся: Наташка стояла в дверях, робко переминаясь с ноги на ногу. Или это была не робость?

– Знал, что ты не спишь, – с улыбкой сказал я.

Наташка коротко кивнула и поджала губы.

– В чем дело?

– Мне просто надо… – Бровки Наташки выгнулись домиком, пальцы крепче сжали дверной косяк.

– Надо что? – все еще не понимал я.

– Пописать, – наконец выдохнула девочка.

– Ну ладно. – Я пожал плечами, не понимая масштаба трагедии. – Туалет там.

Наташка проследила за моим пальцем и остервенело затрясла головой:

– Нет-нет! Там страшно!

Я посмотрел в том же направлении и только и смог, что развести руками. Конечно, туалет стоял в дальней части дачного участка, в самом отдаленном углу – ну, в самом деле, не по центру же его ставить? – и естественно был полностью окутан тьмой. Не помогало делу и то, что туалет находился в низине.

– Ну ладно, – согласился я. – Страшно, так страшно. Можешь присесть за домиком, если тебе так станет легче.

Наташка не уверенно завертела головой:

– А так можно?

– Ну не заставлю же я тебя через силу, ну в самом-то деле!

– Сходишь со мной?

Я скривился и замахал руками:

– Ну, нет, Полторашка, смотреть, как ты писаешь, у меня нет никакого желания.

– Не надо смотреть! – взвизгнула девушка. – Просто постоишь рядом, чтобы мне не было так страшно.

Я закатил глаза.

– Наташка, – осторожно начал я. – Ну что с тобой может случиться? Вокруг ни души, не считая…

– Светлячков? – подсказала она.

Я вынужден был замолчать и признать свое поражение.

– Ладно, – сдался я. – Идем.

Мы зашли за домик. Большую часть места тут занимали сложенные в стопку шпалы. Для чего они здесь, я не имел ни малейшего понятия, но, как говорится, в быту все сгодится. Мы прошли чуть дальше, за лестницу, что вела на чердак и Наташка принялась стягивать свои узкие джинсы. Я ее не видел, только копошащийся в тени силуэт.

– Отойди чуть подальше, – попросила она.

Я отошел.

– Нет, не так далеко. Давай чуть ближе.

Я вздохнул, но подчинился.

– Нет, еще ближе.

– Слушай, завязывай командовать, а? – взорвался я.

– Ну пожа-а-алуйста! – капризно протянула Наташка.

Я молча подошел еще на два шага ближе. Вот всегда ведь так, всегда я сдаюсь под напором женских капризов. Просто не могу им противостоять. Слабохарактерный, бесхребетный мямля.

– Ты уже все? – нарушил я тишину.

– Еще и не начинала, – послышалось в ответ.

– Так чего ты там копаешься? Мы уже тут несколько минут стоим.

– Я же не могу по щелчку!

Я покачал головой и уткнулся взглядом в свои кроссовки: носки были серьезно сбиты, я даже видел нечто вроде короткой бахромы. Это означало, что сбились не только резиновые накладки, но пострадал и сам материал кроссовка. Черт, вероятно, такие только на выброс.

Внезапный звук заставил меня вскинуть голову и оглянуться.

– Наташка, твою же мать, ты так до ядра добуришься!

– Чего? – послышалось напряженное в ответ.

– Напор такой, что может и домик смыть. Ты поаккуратнее!

– Дурак!

– Да нет, я серьезно. Ты посмотри, вон уже все кроты повылезали. Наверняка думают, что это опять люди их землю бурят.

Наташка молча закончила свое дело и демонстративно прошла мимо меня, не удостоив и взгляда. Она подошла к бочке, которую мы наполняли в поливочные дни, когда по трубам пускали воду, и помыла в ней руки. Когда она повернулась к висящему рядом полотенцу на гвозде, я спросил:

– А кто закапывать яму будет?

– Какую еще яму? – скривилась Наташка.

– Ту, что ты там оставила. – Я указал большим пальцем себе за спину. – Судя по звуку, ты углубилась метров на двадцать.

Наташка громко фыркнула и в который раз уже повторила:

– Дурак.

Я решил, что для одной ночи подколов достаточно, хотя к этому звуку еще надо будет как-нибудь вернуться. Нет, ну не спускать же это все на тормозах? Или взять и просто забыть? Не знаю, как вы, но я этого уже никогда забыть не смогу. Вероятно, этот звук будет еще преследовать меня в кошмарах.

– Так что ты хотел мне показать? – спросила Наташка, когда мы вернулись к лавочке.

Я молча уселся, стянул кроссовки и забрался на лавочку с ногами, приглашающе распахнув одеяло.

Наташка выгнула брови, но все же села рядом и прижалась ко мне боком. Я окутал нас обоих теплым одеялом, положив ей руку на плечо и прижав крепче.

– Привел меня сюда, чтобы потискать? – спросила она, не смотря на то, что стучала зубами и сама жалась все ближе.

– Потискать я мог тебя и в спальне, как бы двояко это не звучало. – Наташка хмыкнула, но промолчала. – Я же хотел показать тебе кое-что другое.

– И что же? – Наташка водила головой из стороны в сторону. – Я ничего не вижу.

– Это потому что ты смотришь не туда. – Я поднял ее голову за подбородок. – Красиво, правда?

Небо было кристально чистым. Стояла прекрасная звездная ночь, и небо было сплошь усыпано прекраснейшими представителями Млечного пути. Но самым примечательным было вовсе не это бесконечное разнообразие маленьких колючих звезд, а то, что многие из них падали. Кажется, это явление называют метеоритным дождем, или скорее метеоритным потоком, ведь маленькие мерзавцы сгорали в атмосфере.

– Ох… – только и смогла выдохнуть девушка. Она как завороженная смотрела в небо, и звезды сверкали в ее глазах.

Кажется, сказал я сам себе, нехотя отводя взгляд, тебе только кажется. Это просто умелая игра света и тени, и бог знает чего еще. Воображения, думаю. Но она была красива, в свете падающих звезд, она была красива, и взгляд сам невольно возвращался обратно. После очередной хвостатой вспышки, особо яркой и продолжительной, Наташка повернулась ко мне, глаза были хитро прищурены, а палец руки указывал в небо.

– Неа, – мотнул я головой. – И не надейся.

– Почему?

– Я не танцую, – отрезал я. – Даже не умею.

Навалилась легкая тяжесть: кажется, я уже когда-то это говорил. Только говорил совсем другому человеку. В воздухе нестерпимо запахло хвоей.

– Я уверена, что ты танцуешь отлично.

– Достаточно хорошо, чтобы оттоптать тебе обе ноги.

Наташка не улыбнулась, кажется, она заметила легкое изменение в моем голосе. Она всегда все замечала, как бы хорошо я это не скрывал. Наверное, это и называется женской интуицией.

– Ничего, – сказала она, дотронувшись до моего плеча. – Ничего, станет легче. Обещаю.

Я кивнул.

– Я могу что-то для тебя сделать?

Я глубоко вдохнул и постарался вернуться в свое обычное состояние. Кажется, у меня неплохо получилось, потому что выдал я следующее:

– Минетик бы не помешал.

– Дурак. – Острый локоть воткнулся мне под ребра.

Я громко выдохнул, а Наташка нахохлилась. Но уже через минуту повернулась ко мне и спросила:

– А что такое, этот «минетик»?

– О, – я засиял как новогодняя елка. – Сейчас я тебе расскажу.

Я склонился к самому ее уху:

– Значит, там ты своим ртом должна… – Продолжая объяснения, я с улыбкой наблюдал, как расширяются ее глаза, и как брови ползут все выше. Я уверен, не будь здесь так темно, то я бы увидел, как пылает ее лицо. – … и будь осторожнее с зубами. – Закончил я. А подумав, добавил: – Но самое главное, чтобы ты не делала, ни в коем случае, не забывай про яйца!

– Какие яйца? – встрепенулась Наташка.

– Терпение и спокойствие, сейчас они появятся! – Я распахнул одеяло и сделал вид, что пытаюсь спустить штаны.

Наташка тихо пискнула и принялась отхаживать меня ладошкой по всему, до чего дотягивалась, приговаривая:

– Фу, ты пошлый. Пошлый, пошлый, пошлый.

Когда же ее приступ гнева и мой приступ безудержного смеха прошли, она, как ни в чем не бывало, устроилась поудобнее в моих объятиях и продолжила наблюдать падение звезд.

– Андрюш, – прошептала она, спустя несколько минут.

– М-м-м? – так же шепотом ответил я.

– Расскажи мне что-нибудь. – Бросив на меня подозрительный взгляд, она быстро добавила: – Только не пошлое. Историю какую-нибудь. Ты же много чего знаешь.

Она конечно права, историй я знаю очень много, как и практически любой мужчина, истории – наша страсть. Мы любим их слушать, и любим их рассказывать. Мы любим ими делиться. Но вот это женское – расскажи мне что-нибудь, всегда ставило меня в тупик. В такой момент обычно все мысли куда-то пропадали из головы, словно кто-то отформатировал твой жесткий диск, оставив на нем лишь зияющую пустоту. Всегда приходилось импровизировать.

На этот раз я смог вспомнить только одно.

– Будет немного жутковато, – предупредил я.

– Хорошо, – согласилась Наташка. – Только я буду говорить, если мне страшно, и ты будешь останавливаться.

– Что-то мне это напоминает, – пробормотал я.

– Что?

– Да нет, ничего. Договорились.

Я только открыл рот, как Наташка меня перебила, заставив укутать нас еще сильнее, хотя и так только носы наружу торчали.

– Ну, теперь-то готова?

– Теперь готова.

– Отлично, слушай. – Я взял короткую паузу, чтобы набрать побольше воздуха в легкие и начал: – Как-то в полночь, в час угрюмый, утомившись от раздумий, задремал я над страницей, фолианта одного. И очнулся вдруг от звука, будто кто-то вдруг застукал, будто глухо так застукал в двери дома моего.

– Страшно, страшно, – застучала Наташка по моей руке.

Я удивленно на нее уставился:

– Уже?

– Ага, – яростно закивала она, прячась с головой. А когда ее голова все же показалась наружу, то она спросила: – А кто там застукал?

– Потерпи, ты все узнаешь в свое время.

– Но я хочу сейчас! – И снова капризно.

Ну, уж нет, только не с этим произведением!

– Нет, малышка, – отрезал я. – Или слушай дальше, или закончим.

– Ладно, давай дальше, – согласилась она. Это была наверняка лишь временная капитуляция.

Я продолжил:

– «Гость, – сказал я, – там стучится в двери дома моего, гость – и больше ничего».

– Ну, вот видишь, – вновь перебила меня Наташка. – Так бы и сказал – гость. Чего тянуть-то было.

– И тебя даже не волнует, какой это гость? – скривился я.

Наташка подумала минуту, почесывая свой нос, и, в конце концов, кивнула, что я должен был истолковывать как угодно: «да, волнует» или «да, не волнует».

Я продолжил свой рассказ, и уже через пару строчек, Наташка снова меня перебила:

– А кто такая эта Линор?

– Вероятно, его умершая девушка или жена, – ответил я, начиная сердиться. Давно меня столько не перебивали.

А когда я дошел до строчки: «дверь открыл я: никого, тьма – и больше ничего», Наташка снова запищала:

– Страшно, страшно.

Я глубоко вздохнул, заставляя свой гнев успокоиться, отступить хотя бы на шаг назад.

– Может, закончим? – предложил я.

– Нет, мне же интересно.

– Тогда давай так: перебьешь меня еще раз, и мы идем спать. Согласна?

– Согласна.

Поверил ли я ей? Да ни на секунду. Я знал, что она вскоре сорвется, девушки просто не могут что-то не комментировать или не задавать вопросов в тот момент, когда это совсем не к месту.

– Только приоткрыл я ставни – вышел Ворон стародавний…

– А-а-а! – во весь голос закричала Наташка. – Так это «Ворон». Я поняла. Ты что помнишь его целиком?

А заметив мой хмурый взгляд, она замолчала и жестом показала, что ее рот отныне на замке, а ключ покоится где-то среди ночных грядок.

И на самом деле дальше пошло намного лучше: Наташка больше не перебивала меня, только жалась сильнее или тихо вскрикивала, прикрывая рот рукой. В остальном же – тишина и покой.

Лишь однажды, когда я добрался до своего любимого отрезка, я повысил голос:

– «Это знак, чтоб ты оставил дом мой, птица или дьявол! – Я, вскочив, воскликнул (тут я и в самом деле вскочил на лавочке и принялся жестикулировать, а Наташка хлопать в ладоши): – С бурей уносись в ночной простор, не оставив здесь, однако, черного пера, как знака лжи, что ты принес из мрака! С бюста траурный убор скинь, и клюв твой вынь из сердца! Прочь лети в ночной простор!»

Я замолчал на секунду, театрально перекинул конец одеяла через плечо, задумчиво посмотрел вдаль и спокойно продолжил:

– Каркнул Ворон: «Nevermore!».

И так вот вытянувшись во весь рост на лавке я спокойным тоном закончил великое стихотворение и опустился рядом с Наташкой.

– Круто, – прошептала она.

– Я и сам в восторге. Очень люблю По.

– Ага, – кивнула Наташка. – Только я теперь, наверное, не усну. Будешь мне всю ночь хорошие истории рассказывать.

Я ужаснулся: такая перспектива меня не радовала. Словесными пинками я погнал Наташку спать и, собрав одеяло, отправился следом за ней.

Когда мы уже легли, Наташка сквозь сон меня спросила:

– С тобой же все будет хорошо?

– Конечно, малышка, – ответил я.

– Славно. – Наташка улыбнулась, проваливаясь все глубже в сон. – Но если что, ты всегда можешь меня попросить о чем угодно. Только, давай пока без… минетов…

И она уснула. А я еще полчаса ворочался, пытаясь понять, что значило вот это ее «пока».

5

Я проснулся первым. Проснулся от того, что мои зубы яростно стучали друг об друга. Я даже не мог точно сказать, что именно меня разбудило: неподконтрольное мне сокращение челюстных мышц или звук, с которым эти самые челюсти смыкались. Я трясся, несмотря на теплую одежду и одело, которым был укрыт. Ощущение было таким, словно меня голым уложили в снег и им же накрыли.

Единственным источником тепла было, без сомнения, тело Наташки, которая прижималась к моей спине. Я чувствовал одну ее ладонь между лопаток, а вторую где-то под моей правой ягодицей. Ну, тут-то все понятно – греть руки под жопой отличный вариант, вот только обычно люди это делают со своей задницей.

Я осторожно оглянулся, стараясь никого не разбудить. Наташка крепко спала, уткнув нос между моей и своей подушками. К ее спине прижимался Саня, точно так же, как она прижималась к моей. Идеальная шведская семья?

Я откинул одеяло и укрыл их еще одним слоем. Вряд ли это сильно поможет, но лучше, чем ничего. Спустив ноги, я прикоснулся носками к ледяному полу и зашипел сквозь зубы. На поиски кроссовок ушло еще несколько минут, которые я размышлял о том, что хрен бы я встал, если бы не естественный утренний позыв. Благодаря холоду, в туалет хотелось так, что сводило зубы, а перед глазами иногда плясали черные точки.

Обувшись, я, пошатываясь, побрел в туалет, спрятав ладони под мышками. Серега и Стас храпели в унисон. Оба еще видели десятые сны. Я никого не хотел будить, потому осторожно открыл замок, отварил дверь, и вынырнул в легкую утреннюю дымку.

До туалета я еле добрался: узкая тропинка среди грядок, то и дело убегала у меня из-под ног, что грозило закончиться катастрофой, потому идти пришлось гусиным шагом. Когда же я все-таки добрался до туалета, то даже застонал от удовольствия, опустошая свой мочевой пузырь. Я стоял, закрыв глаза и сонно покачиваясь, цепляя стенки туалета, минут пять, ни меньше. А затем вышел на улицу, и впервые с радостью втянув утренний воздух, поплелся к бочке с водой.

Вода охладилась за ночь, и я с удовольствием плескал ей себе в лицо, чтобы скорее прогнать остатки сна. Затем насухо вытерся полотенцем и достал из кармана часы, которые снял с руки перед походом в туалет. Было только самое начало седьмого. Слишком рано для летнего денька. Хотя, честно сказать, в то время я всегда просыпался рано, самое позднее в восемь утра. В моей жизни пока было всего два таких периода, когда я вставал ни свет, ни заря: до восемнадцати, и после двадцати восьми. В промежуток между этими возрастными отметками, я мог проснуться и в три часа дня, потому что день мой закончился в пять утра, в лучшем случае. До восемнадцати у меня не было причин ложиться так поздно, а после тридцати – сил.

Надев часы на руку, я взглянул на горизонт. Небо было по-летнему чистым, а солнце еще скрывалось на востоке за холмами, с которых, облизывая березовую рощу, спускался молочный туман. И чем ниже к подножию он подбирался, тем плотнее и непрогляднее становился. И не смотря на то, что березы выглядывали из него как жертвы неожиданной химической атаки, вид был потрясающим, чарующим. Хотелось любоваться им бесконечно долго, полной грудью вдыхая свежий загородный воздух.

Но я не мог просто так терять время, стоя здесь и наслаждаясь видами. Я вернулся в домик и первым делом осторожно открыл дверь печи: как и следовало ожидать – выгорело все, и только кучка серовато-белого пепла напоминала мне о том, что всего несколько часов назад в печи бодро полыхал огонь. Ну что же, придется, им немного помучится от холода, сделать я сейчас ничего не мог, не поперебудив всех, звуком пилы и ударами топора.

Заглянув на кухоньку, я обнаружил, что и с завтраком у нас проблемы. Из еды осталось разве что пара-тройка яиц, кусочек сыра, да пара ломтиков салями. Не густо, совсем не густо для пятерых. Ладно, как-нибудь перебьемся, а днем кому-то придется сходить в очередной разбойничий рейд по дачам, чтобы добыть нам пропитание хотя бы на ближайшие два дня.

Я сходил к холодильнику и достал оттуда оставленные мамой конфеты. По дороге я сосчитал количество пятилитровых бутылей с водой и понял, что их количества хватит, чтобы мы протянули здесь месяц, если сильно воду не переводить. Вернувшись на веранду, я вскипятил себе чайник с водой, выключив его до того как своим громким автовыключением он перебудит весь дом, и заварил крепкий эрл грей.

Взяв кружку и пару конфеток, я вышел на улицу. Надо было придумать, чем занять себя до обеда, пока не проснуться остальные. Заниматься дровами я сейчас не мог, это уже ясно, надо было что-то потише. Я прошелся по даче, попивая свой любимый чай и оглядывая огород. Как оказалось, работы нашлось с лихвой: нужно было прополоть морковку, полить помидоры на земле и в теплице, открыть и полить огурцы и перец, собрать поспевшую викторию, пока ее не поклевали птицы, и по-хорошему, уже следовало бы подвязать тепличные помидоры – за это время они серьезно вытянулись и уже начали заваливаться набок.

На меня накатила неожиданная и крайне тяжелая волна грусти: обычно всем этим занималась моя мама, а я лишь помогал ей, например, принести воды или собрать ягоду, а может протянуть шланг для поливки в другое место или перекрыть воду. А сейчас она не могла этим заняться, сейчас она стояла как манекен посреди пустого дома, а взгляд ее был устремлен в никуда. Стало так горько, что даже чай показался отвратительной болотной водой, заполнившей мой рот. Я выплюнул его на грядку и, морщась, побрел обратно в дом.

Первым делом я решил начать с поливки, что было вполне естественно. Я открыл все помидоры, перец и огурцы на земле и по очереди подходил к ним со шлангом. Это показалось мне забавным: на дачах работало и электричество и водопровод, в то время как город был погружен во мрак. Вероятно, дачные системы независимы от городских.

Закончив с поливкой, я принялся пропалывать грядки морковки. Признаюсь честно – я считаю прополку грядок самым отвратительным видом дачных работ. Я ползал на карачках по узким дорожкам и пальцами выщипывал траву, складируя ее в ведро. Через час я уже не чувствовал своих ног, а спину ломило. И кто там сказал, что физический труд облагораживает? Когда от боли сводит спину, что ты не можешь стоять прямо, а ноги подгибаются сами по себе – ни о каком облагораживании разговора идти не может. В этот момент я был ближе к неандертальцам, чем к людям разумным.

Закончил я ровно в десять, это помню точно, потому что посмотрел на часы. А вот как я оказался в теплице с бечевкой и ножницами – уже помню смутно. Запомнил лишь, как передвигая чурбан, на котором сидел, двигался между рядов помидор и подвязывал их к уже свисающим с потолка бечевкам, или цеплял новые. Термометр показывал почти пятьдесят градусов. Не помогали даже открытые тут и там окна и входная дверь.

Поднял я голову только тогда, когда за спиной послышались шаги. Я обернулся: на пороге стояла Наташка, сонно потирая глаза.

– Доброе утро, – сказал я, утирая пот со лба воротником футболки, что было столь же эффективно, как и протирать лицо от воды, стоя под струями водопада. Моя кофта давно висела на гвоздике у входа.

– Доброе утро, – пробормотала в ответ Наташка, а затем зевнула во весь рот, поздно сообразив, что неплохо было бы его прикрыть. – Извини.

– Ты это мне говоришь? – усмехнулся я, демонстрируя мокрую футболку и перепачканные зеленым руки.

Наташка шагнула внутрь.

– Чем занимаешься?

– Да вот. – Я неоднозначно махнул рукой с ножницами. – Подвязываю помидоры. Обычно-то этим мама занималась, а сейчас… она… – Я не знал что говорить. Не знал, как продолжить эту фразу. Я вообще не знал, что делать. Мои руки опустились, и я закрыл глаза. Я так хотел поскорее уехать из дома, освободиться от этой опеки, стать поскорее независимым от нее, а теперь, все чего я хотел, это еще хотя бы раз увидеть ее улыбку. И в жопу всю независимость мира.

– Я понимаю. – Наташка взяла одну из пустых пластмассовых катушек, которые, скорее всего, использовались в прошлом для намотки кабеля, и уселась рядом со мной.

– Знаешь, я все время думаю, – тихо начала она, хлюпая носом, – что мы можем их больше не увидеть. Я боюсь того, что возврата из этой комы нет.

Я боялся того же, а потому сейчас молчал, подвязывая очередной кустик.

– Что если «так точно, товарищ полковник» – последнее мое обращение к отцу? Что если тот разговор, был последним? И что же я спрашивала? О том, как у него дела? Как его здоровье? Я говорила, как люблю его?

Наши глаза, наконец, встретились, и я увидел, что Наташка плачет. Я хотел ее как-то обнять, но был таким грязным и мокрым, что попросту не решился этого сделать. Наташка все решили за меня. Она положила мне ладонь на грудь и придвинулась ближе.

– Знаешь, – прошептала она, роняя крупные слезы. – Знаешь, что я сказала своей маме? Что последнее я сказала? – Я не знал, но от меня ответа и не требовалось, я должен был лишь слушать. – Я сказала: «Пока, мам». И хлопнула дверью. Я спешила. Спешила настолько, что даже не смогла дождаться, когда она придет проводить меня, чтобы обнять и поцеловать на дорожку. Она всегда желала мне счастливого пути и…

Видимо в этот момент Наташка поняла, как прозвучало последнее ее предложение. «Желала» – звучит страшно, звучит как приговор. Звучит как то, что было только в прошлом и чему уже не совершиться никогда.

В этот момент Наташка зарыдала, и мне пришлось ее обнять. Неловко, осторожно, старясь не запачкать ее. Но девушку не волновали ни моя мокрая футболка, ни чистота моих рук, она обняла меня за шею и долго плакала, пока слезы не высохли. А я все время молчал. Не мог ничего сказать. Любое «все будет хорошо» прозвучало бы до боли нелепо и глупо. Ну, кто может давать подобные обещания в такой ситуации?

Когда Наташка выплакалась и отстранилась, я заглянул ей в глаза и сказал:

– Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы их вернуть. Сделаем вместе. – Наташка кивнула. – Ты согласна с этим? – И она кивнула второй раз. – Хорошо, тогда давай закончим с этой работой, пока детки не проснулись.

Наташка хихикнула сквозь слезы и взяла ножницы. Дальше все пошло очень быстро: она своими изящными длинными пальчиками так ловко и быстро подвязывала кустики, что казалось, именно этой работой она занималась всю жизнь. А когда мы закончили, то Наташка помогла мне протянуть шланг, и я полил помидоры, а она стояла у входа и наблюдала, как наполняются ниши, в которых сидело по четыре кустика.

Пацаны проснулись в половине первого и как те же зомби бесцельно бродили по домику в поисках еды.

– Рановато вы, – саркастично заметил я.

– Да-а-а… – Серега заразительно зевнул. – Я бы еще поспал.

– А я бы поел, – грустно вздохнул Стас.

– Ну а я бы тогда выпил чего-нибудь, – подытожил Саня.

– Ладно, хватит. – Я сел за стол и посмотрел на всех. – Думаю, ни для кого не секрет, что перед нами сейчас стоит всего две основные цели на сегодня – это заготовить дров и найти еды. Исходя из этого, можно легко сформулировать задачи: кто-то отправится на поиски припасов, а кто-то останется здесь и немного поработает ножовкой и топором. Кто хочет остаться?

Я смотрел на пацанов, но те только отрицательно качали головами. А Серега так еще и кресты в воздухе чертил.

– Ясно, – кивнул я. – В принципе на то и рассчитывал. Значит, остаюсь я, а вы четверо сходите за едой.

– Вот еще, – фыркнула Наташка. – Я туда ни за что не вернусь. Да и тебя одного тут не оставлю.

Я усмехнулся и покачал головой.

– Не волнуйся, милая, я могу о себе позаботиться.

– Нет, Наташка права, – сказал Саня. – Ей там делать нечего в любом случае – слишком опасно и мы будем только и думать, как прикрыть ее. Да и тебе лишние глаза не помешают. Мало ли что.

Саня не стал уточнять, что это за «мало ли что» такое, но я думаю, ответ и не требовался, все мы думали об одном и том же. Хотя есть одна вещь, о которой, как мне кажется, никто думать не стал. И очень зря.

Я согласно кивнул и протянул брату свой кольт.

– Держи, – сказал я, – но только помни…

– Знаю, – кивнул он. – Они обычные люди. Я не стану в них стрелять. Да и револьвер не возьму.

– Нет. – Я с силой сунул ему оружие в руки. – Возьми. Ты не о том думаешь. В такое время нам следует опасаться не только светлячков.

– А что? – вздрогнул Стас. – Там есть какие-то хищные животные.

Я встал из-за стола и выглянул в окно.

– В иное время человек может быть опаснее любого животного, – мрачно ответил я.

Выдвинулись они только в пятом часу. Большую часть времени занял поздний и крайне скудный обед. Часть времени ушла на их поход в туалет и попытки умыться. Еще часть времени они потратили на споры о том, как им одеться и что следует с собой взять и может им следует поехать на Морриган? Этот вариант они вскоре откинули после слов Стаса, что им лучше не сильно шуметь и светиться, и двигаться стоит осторожно. Да еще и обнаружилось, что бензина хватит только на дорогу до города. А вопрос о том, чтобы начать его сливать с брошенных машин, почему-то не поднялся. Его не стал поднимать и я. Зато в ходе осмотра машины, нашелся фонарик, который закатился под сидение. Хорошенько порывшись в шкафу я нашел еще и мамин фонарик, компактный, зато металлический и светодиодный. Он удобно помещался в кулаке, а кнопка включения располагалась с торца, как раз под большим пальцем.

Пока пацаны собирались и переругивались, я успел снять первый урожай виктории – и надо заметить, урожай неплохой: ягодки крупные и пахнут одуряюще. Набрал небольшое красное пятилитровое ведерко. Я стоял с ним в обминку, когда они уходили.

– Осторожно там, – крикнул я им вслед, но они только помахали руками.

– Что будем делать? – спросила Наташка.

– Я буду пилить дрова, – ответил я и вручил Наташке ведро. – А ты – кушать ягодку.

Наташка как-то странно посмотрела на ведро, потом на меня и прижала его к груди.

– Я буду сидеть и кушать, а ты работать?

– Да, план такой.

Я отправился к бане, где у нас был закуток с дровами и достал первое толстенное бревно. Уложив его на ступеньку так, чтобы было удобно пилить, я взял ножовку и принялся за работу.

Вы не подумайте, я и заранее знал, что это будет адская работа – пилить бревно ножовкой. Я не знаю, сколько я пыхтел над ним, пока одна часть не была готова; со лба уже начали падать крупные капли пота. Я отложил готовый чурбан, который еще нужно было потом порубить и тоскливо взглянул на остальное бревно. А таких напилить нужно было очень много.

– Может, я помогу? – раздалось за моей спиной.

Наташка стояла в моей кофте с капюшоном в обнимку с ведром и поглощала ягоду одну за другой.

– Фу, ты, – выдохнул я. – Напугала. Не знал что ты здесь.

– Я здесь с самого начала. Так что, могу я помочь?

На само деле могла: у меня в сарае хранилась большая пила, как раз на такой случай, но проблема была в том, что требовались два человека, чтобы с ней управиться. И, кажется, у меня появился доброволец. Однако я просто не хотел утруждать Наташку. Что бы вы там не думали, а пилить бревна – работа не из легких.

– Ладно, – наконец согласился я. – Давай попробуем.

Я сходил за пилой в сарай, а затем наспех сколотил козла из четырех палок и соединил их пятой между собой, для устойчивости.

– Думаю, будет держать, – натужно прохрипел я, закидывая бревно на козла. – Итак, фу-у-ух, смотри, тут все просто: тянешь на себя, прилагая силу, затем расслабляешь руку и даешь мне потянуть пилу на себя. – Я показал ей, как это делается, потянув с силой на себя пилу, а затем, расслабив руку и позволив Наташке утянуть ее в свою сторону. – Нажимать нужно, но не слишком. – Я помолчал и добавил: – Хотя тебе, наверное, нужно все же нажимать сильнее. А еще, если мы сработаемся, то можно и помогать напарнику, подталкивая слегка пилу. Тут главное поймать ритм, ведь это работка для двоих.

– Ага, совсем как танец, – захихикала Наташка. – Или любовь.

– Love is more than just a game for two, – напевая, поправил я Наташку и она тут же подхватила:

– Two in love can make it.

И дальше мы уже продолжили вдвоем:

– Take my heart and please don’t break it, love was made for me and you!

Мы рассмеялись синхронности и знанию текста песни и приступили к работе. К сожалению, тут все было не так уж и гладко как с песней. Нет, Наташка справлялась и даже неплохо, но вот силы ее покидали быстро. Да и не привыкшие к такой тяжелой работе ручки, быстро натирали мозоли.

Закончив с этим бревном, я остановил ее:

– Нет, давай сделаем кое-что другое.

– Что, – спросила она, дуя на натертые руки.

– Займемся приличным разбоем, – ответил я, беря в руки здоровенный лом. – У соседей есть электропила, я знаю, видел, как ее прячут в сарае. Вот только их сарай крепче, а дверь железная. Но попробовать стоит.

– Вломимся? – У Наташки отчего-то загорелись глаза.

– Ну да. Вскроем дверь, позаимствуем пилу. Он будет против?

– Можешь мне поверить, – хитро захихикала девушка.

– Тогда бери топор.

Мы перелезли через забор возле бани, и аккуратно, грядочками, двинулись к сараю. Выглядел он и правда надежно, как небольшой амбар. Но подойдя ближе, я заметил, что дверь всего лишь обшита жестяными листами, а на деле же она деревянная. Наверняка, чтобы просо отваживать воров еще издалека.

– Так, – прокряхтел я, просовывая крючкообразный конец лома в щель между дверным проемом и дверью, – подай ка мне топор.

– А замок сбить не проще? – поинтересовалась Наташка, поигрывая топором и совершая им рубящие движения.

– Да ты сама посмотри. – Я отошел и продемонстрировал Наташке, как был заперт сарай. Два толстых штыря, в палец толщиной, держали длинную поперек двери железную задвижку, ушко которой было продето через такой же штырь, который скреплял массивный навесной замок. – Мы можем пытаться выбить его хоть до утра.

– И что ты хочешь сделать?

– Попытаться сломать дверь.

Наташка протянула мне топор, и я принялся забивать крюк лома как можно глубже. Когда сопротивление ослабло, я понял, что конец лома прошел насквозь и вышел с той стороны. Дверь в этом месте деформировалась.

– Ладно, малышка, давай наляжем вместе.

Лом был почти в мой рост, и размаха такого рычага хватало, чтобы его могли толкать двое, и даже трое.

– Готова? Толкаем!

Мы принялись со всех сил толкать наш рычаг, и первое время казалось, что все тщетно, и он не сдвинется с места. Но вскоре раздался характерный треск и скрежет и дверь начала поддаваться. Мы принялись толкать еще сильнее, пока лом не вырвало, и мы не полетели носом в землю.

– Полторашка, в порядке? – я помог девушке подняться.

Он стирала землю с лица, но выглядела довольной.

– Ага, – ответила она. – Давай еще раз?

– Думаю, больше и не потребуется, – ответил я, рассматривая дверь.

Выломало только ее верхнюю часть, она покосилась и держалась только на листе жести, металлическая задвижка не дала ей сойти с петель. Вот же крепкая зараза.

– Я залезу туда, а ты на, держи лом. – Я вручил лом девушке и, не поворачиваясь, принялся забираться внутрь, когда сзади пискнуло и что-то грохнулось о землю.

Я осторожно оглянулся: лом лежал на земле, а Наташка свела указательные пальцы вместе и медленно ими крутила.

– Тязоленькое сильно, – прохныкала она детским голосом.

Я усмехнулся и полез дальше, кубарем вкатился в сарай и воскликнул:

– Вот же твою мать!

– Что? – заволновалась Наташка. – Что там такое?

– Тут и пила, и дрель, и даже газонокосилка.

– Дурак! Я же испугалась.

Захватив пилу и удлинитель на десять метров, я выбрался наружу, и мы вернулись на свой участок. Протянув удлинитель к бане, мы запитали его от розетки в домике. Дальше дело пошло очень быстро. За полчаса, может чуть больше, я перепилил все дрова, что у нас были заготовлены. И быстро скрыл следы преступления, вернув пилу на место и убрав все стружки. А перепиленные дрова спрятал под навесом. Все, вроде как ничего и не было.

– Ну что пойдем? – спросил я Наташку, протянув ее ведерко с ягодой.

– Пойдем, – покорно ответила она.

Пока она кушала, я натаскал перепиленных бревен на полянку перед домиком, где роль ступеней исполняли толстые и высокие кольца старого соснового пня, и, используя один из них как подставку, принялся рубить дрова. Это дело уже было мне хорошо знакомо, и тут я мог легко справиться один, потому работа пошла быстро.

На улице темнело все быстрее и к вечеру небо затянулось пушистыми и пока еще светло серыми тучками. Поднялся легкий ветер, но мне он был только на руку: его дуновения приятно холодили разгоряченную кожу. Я работал быстро – хотел управиться до темноты и поднял голову только один раз, чтобы утереть лоб, когда заметил странный взгляд, с которым на меня смотрела Наташка, медленно отправляя в рот по одной ягодке.

– Что такое? – встревоженно спросил я.

– Как думаешь, следует поступать человеку? – неожиданно начала она, когда я уже и не ждал ее ответа и хотел вернуться к работе. – Нужно всегда делать то, что правильно, или иногда можно следовать…

Закончить она не успела, так как громко загудел мобильник в моем кармане, принимая сигналы фантомного звонка. Примерно в это же время рация, висевшая на бедре у Наташки, зашипела невнятными призрачными голосами.