Czytaj książkę: «Клон. Арена»

Глава 1 - Врата в ад

Стояло раннее утро. Жара еще не накрыла Волд удушливым одеялом, но солнце уже поднялось над горизонтом и принялось за свою ежедневную работу — медленно, методично, с садистским терпением профессионального палача выжигать из всего живого последние капли влаги.

Неправдоподобно синее небо раскинулось над головой бездонным куполом, по которому лениво дрейфовали белые, пушистые облака. Облака были единственным, что роднило этот мир с Землей — такие же равнодушные, далекие и недостижимые. На мгновение мне показалось, что я снова лежу на пляже Сейлема, щурясь от калифорнийского солнца, и самая большая моя проблема — несданный зачет по квантовой физике.

Но стоило опустить взгляд, и иллюзия рассыпалась в прах. Весь обзор закрывала Стена. Она стояла передо мной монолитной громадой — от края до края видимого горизонта, от одного предела мира до другого, возвышаясь над землей метров на пятьдесят, а может, и больше.

Отсюда, снизу, было сложно оценить истинную высоту циклопического сооружения: она искажала перспективу и пропорции, заставляя чувствовать себя муравьем у подножия небоскреба. На каменной поверхности угадывались какие-то узоры — то ли барельефы, сглаженные тысячелетиями ветров и песчаных бурь, то ли естественные трещины, складывающиеся в причудливые фигуры.

Совсем недавно я стоял, на деревенской площади, так же задрав голову к небу, в строю местных парней и девчонок, а вдоль нашей шеренги шел Императорский посланник Тан. Иногда мне казалось, что с той поры прошли годы, и я стал старше на целую жизнь, хотя на самом деле счет шел на месяцы.

Тогда я был перепуганным мальчишкой, измазанным в дерьме трексов, который не понимал, куда попал и что с ним происходит. Сейчас знал и понимал гораздо, но этого знания было только хуже.

Стена являлась исполинским барьером между двумя мирами: Срединными землями, где я провел последние недели, и Внутренними землями, куда мне предстояло попасть. Стоя среди страждущих пройти Врата и оказаться по ту сторону, я недоумевал: как аборигены могли ее построить с нынешним уровнем развития технологий?

Даже на Земле для строительства такого сооружения понадобились бы десятилетия и армия рабочих и инженеров. Впрочем, смогли же люди построить Великую Китайскую Стену и Египетские пирамиды, не имея под рукой ничего, кроме камня, веревок и неограниченного запаса времени.

Я вспомнил древний, заброшенный город в пустыне, в который меня принес драк: такие же монументальные сооружения, широкие проспекты и полузасыпанная песком, низвергнутая и расколотая на части статуя. Тогда я подумал, что этот мир знавал лучшие времена, и теперь, глядя на Стену вблизи, лишь утвердился в этой мысли.

Я стоял в очереди желающих попасть во Внутренние Земли, разглядывал соседей и в очередной раз поражался разнице фенотипов аборигенов и джамперов. Первые были низкорослы, коренасты и уродливы — с асимметричными лицами, непропорционально развитыми надбровными дугами и массивными челюстями. Орки, ни дать ни взять, только смуглокожие.

На их фоне джамперы казались эльфами, невесть как оказавшимися в этой пыльной степи. Высокие, стройные, с правильными чертами лиц и пропорциональным телосложением, они выглядели существами иного порядка — словно представители другой расы, а то и другого биологического вида.

Даже стражники, стоявшие перед Вратами, крепкие, вооруженные до зубов парни с суровыми лицами отличались от аборигенов так же разительно, как борзые от дворняг. Разница была настолько очевидной, что я не переставал удивлялся, как эти два народа умудряются сосуществовать. Впрочем, слово «сосуществовать» было слишком мягким. Джамперы правили, аборигены подчинялись. Все просто, как в учебнике колониальной истории.

Очередь двигалась медленно. Я шел молча, опустив голову и стараясь не привлекать к себе внимания. Капюшон бросал тень на лицо, скрывая шрам, но скрыть мой рост и телосложение он не мог. Впрочем, в очереди были и другие джамперы, человек пять или шесть, так что я не слишком выделялся на общем фоне.

Один из джамперов — молодой парень в запыленной одежде странника — поймал мой взгляд и слегка кивнул, как кивают незнакомцу, признавая в нем своего. Я кивнул в ответ и отвел глаза. Любой контакт был потенциальной опасностью, любой разговор мог привести к вопросам, на которые у меня не было ответов.

Солнце медленно ползло вверх, и воздух начинал густеть и тяжелеть, наполняясь зноем, как губка — водой. Пот стекал по вискам и щекотал шею, впитываясь в ворот плаща. Ткань была плотной и добротной, но совершенно не приспособленной для жары. Голова под капюшоном нагревалась все сильнее, и я то и дело украдкой оттягивал его, опасаясь получить тепловой удар.

Стражники внимательно осматривали каждого, а некоторых обыскивали — методично, тщательно, с профессиональным равнодушием людей, для которых это занятие давно стало рутиной. В душу закралось нехорошее предчувствие.

Вряд ли они искали именно меня — я был всего лишь беглым учеником Школы, одним из множества мелких нарушителей, которых Империя плодила в промышленных масштабах, но риск все же был. Наставник Илар вызвал Императорского посланника, явно заподозрив во мне клона Императора, и джамперы вполне могли усилить проверки на Вратах.

Врата, ведущие из Пустоши в Срединные земли, я прошел без особых проблем благодаря суматохе, которую навел появившийся у Стены драк. Гигантская тварь отвлекла внимание стражников, и я проскользнул в толпе ополоумевших от страха купцов и путешественников, никем не замеченный. Сейчас же, у Внутренних Врат, процедура проходила штатно — ни малейшего шанса проскочить незамеченным у меня не было.

Очередь продвинулась ближе к Стене, и я оказался в благословенной тени. Впереди меня стояло человек пять — в основном аборигены, нагруженные тюками, корзинами и мешками. Для них процедура прохода через Врата была привычной, такой же обыденной, как поездка в метро для жителя Лос-Анжелеса. Они негромко переговаривались между собой, сетуя на жару, высокие цены и медлительность стражи. Их голоса сливались в монотонный гул, похожий на жужжание пчелиного роя, и этот звук почему-то успокаивал, создавая иллюзию безопасности.

Сквот, стоявший в очереди передо мной, зазвенел монетами в туго набитом кошеле и подобострастно протянул командиру стражи серебро, подобострастно рассмеялся в ответ на его пошлую шутку и предъявил Сферу. Маленький шарик тускло блеснул в его ладони, и стражник мельком глянул на него с выражением привычного презрения.

— Проходи, в твоей уродливой башке такой быть не может, это и топсу понятно, — сказал стражник, нетерпеливо махнул рукой и воззрился на меня.

Его взгляд был цепким и оценивающим. Командир стражи явно привык за доли секунды определять, кто перед ним стоит и чего от него ждать. Он быстро оценил рост и телосложение, поняв, что перед ним джампер, и посмотрел мне в лицо.

Шрам, пересекающий мою физиономию наискось, как всегда, притягивал внимание. Люди в Волде смотрели на него с разными чувствами: аборигены — со страхом, а джамперы — с любопытством. Этот стражник не был исключением.

Я поздоровался, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно, продемонстрировал Знак Школы, Сферу и протянул командиру серебряную монету.

Взгляд стражника лениво мазнул взглядом по Знаку и Сфере, затем — по кошелю в моих руках, с которого скалилась серебряная драконья голова, а затем вновь остановился на моем лице. Воин пристально посмотрел мне в глаза. По-настоящему посмотрел, не скользнув взглядом, а вглядевшись внимательно, и выражение его лица изменилось.

Его серые глаза сузились, а губы сжались в тонкую линию, словно он попробовал что-то кислое и пытался не поморщиться. Голова чуть запрокинулась, а подбородок выдвинулся вперед — жест, который на любом языке мира означал настороженность и готовность к агрессии.

— Гонец? — недоверчиво спросил он, рассматривая шрам на моем лице с таким вниманием, словно пытался прочитать в нем скрытое послание.

Его голос прозвучал ровно, но в нем явно чувствовалось напряжение. Стражник был джампером — высоким, широкоплечим, с красивым и властным лицом человека, привыкшего к насилию. На его поясе висел меч, а на левом предплечье поблескивал металлический наруч с выбитым на нем знаком ранга.

— Гонец — он самый! — я улыбнулся, стараясь придать лицу выражение добродушной бесхитростности, и указал взглядом на тугой кошель. — Везу посылку от профессора Илара в столицу.

Имя Илара я произнес нарочито небрежно, как человек, который произносит его каждый день и давно перестал испытывать благоговение перед его обладателем.

— Впервые тебя вижу здесь, парень, я бы точно запомнил твою уродливую рожу, — задумчиво произнес командир стражи и вопросительно посмотрел на своих напарников.

Слово «уродливую» он произнес без злости, скорее констатируя факт — и, надо признать, не без оснований. Мое лицо, обезображенное шрамом, и бритая голова действительно могли вызвать подозрения. Я не вписывался ни в одну привычную категорию, и это был тревожный сигнал тревожный сигнал для любого джампера, обличенного властью.

Двое его напарников — такие же рослые джамперы в легких доспехах, с мечами на поясах и скучающими лицами, с готовностью подтвердили, что тоже видят меня впервые в жизни. Один из них — молодой парень с короткой стрижкой и свежим шрамом на подбородке даже подался вперед, разглядывая меня с нескрываемым любопытством, словно я был диковинным зверем в бродячем цирке.

— Смотрю я на твою обезображенную рожу и не могу понять: ты красавчик из местных или уродец из джамперов? — спросил он и криво улыбнулся.

Вопрос прозвучал риторически, и я счел за лучшее промолчать. Любой ответ мог спровоцировать дальнейшие расспросы, а мне нужно было пройти через Врата, а не вести рискованные беседы с вооруженными людьми, каждый из которых мог убить меня одним ударом.

Командир выдержал паузу, ожидая ответа, и, не дождавшись, слегка приподнял бровь. Затем он молча достал из нагрудного кармана похожее на компас устройство и открыл его крышку с громким металлическим щелчком.

Я уже видел такое устройство в руках Берта, еще в Оазисе. Небольшой круглый корпус из потемневшего металла, откидная крышка и кристалл внутри — он был очень похож на компас из исторического музея. Берт объяснял мне тогда, что этот артефакт реагирует на Силу — светится в присутствии джампера с пробужденной Сферой Души.

Стражник направил устройство на меня и приблизил его к моему лицу. Кристалл ожидаемо остался темным. Моя Сфера Души по-прежнему спала, и детектор подтверждал это с беспощадной точностью.

Стражник устало вздохнул и захлопнул крышку.

— Так джампер или нет? — задумчиво спросил он и посмотрел мне в глаза.

Его взгляд стал жестче и требовательнее. В нем уже не было скуки — теперь командир смотрел на меня как на проблему, которую необходимо решить.

— Джампер, — ответил я после длинной паузы, в течение которой лихорадочно искал выход из ситуации, ухудшающейся с каждой секундой.

Врать смысла не было — внешность выдавала меня с головой. Я выделался среди коренастых, смуглокожих аборигенов с их массивными челюстями и приплюснутыми носами, даже несмотря на шрам, который ухудшал мою внешность до уровня «среднего уродства».

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Пот, и без того обильный от жары, потек ручьями. Я чувствовал, как промокает рубашка под плащом, как влажные ладони становятся скользкими, как капли пота щекочут виски и стекают по шее за ворот. Каждая секунда тишины, пока стражник молча разглядывал меня, казалась вечностью.

— Жак! — крикнул стражник, взяв у меня монету и обернувшись к Вратам. — Забирай пацана и разберись что да как! Запиши кто он и откуда и только потом отпусти на все четыре стороны!

Голос командира прозвучал буднично и раздраженно. Это давало слабую надежду. Возможно, он решил перестраховывался или выманить у меня еще пару серебряных монет — скоро я об этом узнаю.

Через полуоткрытые Врата прошел приземистый широкоплечий мужик, такой же уродливый как все аборигены. Он оценивающе оглядел меня с головы до ног — быстро, профессионально, фиксируя все детали одним цепким взглядом. Его руки были непропорционально длинными для его роста и заканчивались огромными кулаками, похожими на булыжники.

— Пойдем! — равнодушно сказал Жак неожиданно высоким голосом. — И не ссы — это простая формальность. Слишком подозрительная у тебя рожа!

Он усмехнулся, продемонстрировав темные от табака или какого-то местного зелья зубы, и мотнул головой в сторону Врат, приглашая следовать за собой.

Наставник Лем просчитался. Либо что-то изменилось, и стражники получили приказ проводить более тщательный досмотр желающих попасть во Внутренние земли. Либо мое лицо вызвало подозрения, на которые Лем не рассчитывал.

В любом случае сделать я ничего не мог. Стражники-джамперы, охраняющие Врата, были мне не по зубам: ни убежать, ни победить их в бою я не мог. Мне оставалось только подчиниться и надеяться на лучшее. Надежда, впрочем, была хлипкой, как мостик из гнилых досок над пропастью. Но другой у меня не было.

Я пошел за Жаком, хотя интуиция вопила об опасности. Мы миновали щель в приоткрытых Вратах — массивных, отлитых из потемневшего металла створках, каждая из которых была толщиной в добрый метр. Они были приоткрыты ровно настолько, чтобы пропустить двух человек бок о бок или запряженную повозку.

Миновав Врата, я пораженно вздохнул. По ту сторону Стены мир был другим. Разительно, ошеломляюще, невозможно другим — словно кто-то провел линию на карте и предрек: здесь закончится пустыня и начнется жизнь.

К внутренней стороне Стены примыкал густой, зеленый лес. Не чахлые деревья и пыльные кустарники, которые я привык видеть в Срединных землях, а настоящий лес из с толстенными стволами и раскидистыми кронами, смыкающимися в сплошной зеленый полог. Воздух был влажным и пряным от ароматов смолы, прелой листвы, каких-то цветов, и после пыльной сухости степи казался нектаром.

Я стоял и смотрел, не в силах отвести глаза. Зелень. Настоящая, сочная, живая зелень, какой я не видел с тех пор, как попал в этот мир. В Срединных землях преобладали оттенки коричневого и серого — песок, камень, пыль и выжженная трава. Здесь же природа взяла реванш, вернув себе все то, что солнце отобрало у нее по ту сторону Стены. Трава — густая, высокая, по щиколотку пробивалась даже сквозь камни мощеной дороги, ведущей от Врат в глубину леса.

— Двигай, не стой столбом! — нетерпеливо буркнул Жак. — Чего рот раскрыл? Ты же гонец? Леса не видел?

— Не видел, — честно ответил я, чем вызвал на его лице выражение искреннего недоумения, быстро сменившегося равнодушием.

На опушке леса, у самой Стены, располагались каменные постройки: казармы с узкими окнами-бойницами и плоскими крышами, склады, оружейные, сараи, загоны для животных и множество небольших домиков, разбросанных между деревьями. Эдакий средневековый коттеджный поселок, выстроенный для Имперской стражи, добротный и основательный. Между домиками сновали люди — джамперы и множество аборигенов в рабочей одежде.

— Нам туда, — сказал Жак, показал рукой на один из домиков, стоявший чуть в стороне от остальных, и остановился, пропуская меня вперед.

Домик выглядел неприметно — одноэтажное строение из серого камня, с невзрачной дверью и единственным маленьким окном. Крыша была покрыта потемневшей черепицей, на которой зеленел мох. Ничего угрожающего, ничего необычного — один из десятков таких же строений, разбросанных по территории поста. И все же что-то в нем заставило меня замедлить шаг.

Жак ждал. Его маленькие глазки, утопленные в складках мясистого лица, смотрели на меня с терпеливым безразличием. Он был совершенно спокоен — словно удав, смотрящий на кролика.

Я двинулся вперед, подавив желание развернуться и бежать. Далеко бы я ушел без знания местности, без Силы, оружия, преследуемый стражниками-джамперами, для которых был не более чем зайцем, удирающим от гончих. Единственным моим шансом было сохранять спокойствие и надеяться, что проверка окажется тем, чем ее назвал Жак — формальностью. Простым допросом, после которого меня запишут в какой-нибудь реестр и отпустят восвояси.

Дверь оказалась тяжелее, чем выглядела. Я навалился на нее плечом, сделал шаг внутрь, и сразу отпрянул назад.

У дальней стены, освещенный тусклым светом, падающим в помещение через пыльное окно, стоял стул. Не просто стул — массивная конструкция из темного дерева и железа, с толстыми подлокотниками, в которые были вделаны кольца для фиксации рук. Ножки были прикручены к полу, а спинка стула заканчиваясь наверху еще одним кольцом — для фиксации шеи или головы.

На вбитых в стену ржавых крюках висели кандалы — разной длины и массивности, от легких наручников до тяжелых оков. Справа располагался небольшой деревянный столик. На нем были разложены инструменты — аккуратно, в определенном порядке, как хирургические скальпели в операционной.

Длинные тонкие щипцы с зазубренными концами. Крючья разного размера — от крошечных до больших, похожих на мясницкие. Набор разнокалиберных клещей и несколько предметов, назначение которых я определить не мог, но их вид вызывал острый приступ тошноты.

Это была не комната для допросов. Это была пыточная.

Мысль о том, что нужно уносить ноги, пришла мне в голову с ослепительной ясностью. Я не должен был следовать за этим приземистым уродом. Не должен был сюда входить. Не должен был надеяться на чудо.

Мысль эта пришла слишком поздно. Когда адреналин хлынул в кровь раскаленной волной, и я начал разворачиваться, чтобы сбежать, затылок взорвался тупой болью. Она размазала мир в тусклую акварель, а затем он начал стремительно заваливаться набок.

Каменный пол понесся навстречу, а в голове пронеслись мысли, что Жак бьет слишком сильно для аборигена, и что зря я не внял интуиции, которая вопила об опасности с самого начала.

Свет начал стремительно меркнуть, и мир погрузился во тьму еще до того, как я упал лицом на каменный пол.

Глава 2 - Дорога в неизвестность

Густой тропический лес Волда был прекрасен. Деревья-исполины вздымались к небу, словно колонны храма, возведенного титанами в незапамятные времена. Раскидистые кроны смыкались высоко над головой плотным зеленым пологом, сквозь который лишь изредка пробивались лучи света, образуя мерцающие столбы, в которых танцевали золотистые пылинки и мошкара.

Особенно хорош был этот лес, если забыть о чувстве голода, мучившей жажде и клетке, в которой меня везли неизвестно куда. Огромный фургон, скрипя колесами, тащился по заброшенной лесной дороге и периодически подпрыгивал на кочках, отгоняя сон. Я лежал на грязном деревянном полу, подложив под голову руку, чтобы не касаться затылком деревянных досок, и глядел на мелькавшие сквозь прорехи в кронах деревьев звезды.

Я полной грудью вдыхал прохладный, напоенный ароматами трав и деревьев воздух, прислушивался к пению незнакомых птиц и крикам ночных животных и любовался этим невозможным, пугающе красивым лесом. На работорговцев, везущих нас по заброшенной дороге в лесной чаще, я уже насмотрелся, и видеть их уродливые рожи мне не хотелось.

В себя я пришел в этой самой клетке ранним утром. Голова болела так, будто кто-то вогнал в затылок раскаленный гвоздь и забыл его вытащить. При каждом толчке повозки боль вспыхивала заново, растекаясь от затылка по всему черепу пульсирующими волнами. Я лежал на спине, не в силах пошевелиться, и первые минуты после пробуждения пытался понять, где я нахожусь и что со мной произошло.

Последнее, что я помнил, — каменный пол пыточной, тупая боль в затылке и стремительно темнеющий мир. Жак — приземистый широкоплечий ублюдок с непропорционально длинными руками и кулаками-булыжниками. Стражники у Врат — на вид обычные служаки, скучающие от рутины. Но как я оказался в клетке? Неужели стражники промышляли работорговлей в свободное от имперских обязанностей время?

Кошель с пояса пропал. Левый рукав был оторван по самое плечо, и моим рабским клеймом, которое мне поставили еще в деревне, в первые дни после попадания в Волд, мог полюбоваться любой желающий. Оно было моим проклятием и одновременно защитой: ни один уважающий себя джампер не стал бы присматриваться к лицу клейменого раба.

Я медленно сел, преодолевая головокружение и тошноту. Мир покачнулся, как палуба корабля в шторм, и на несколько секунд я утратил равновесие, ухватившись за деревянный брус клетки. Прутья были толстыми, обмотанными пропитанными смолой веревками, и на ощупь казались каменными.

Рядом спала девчонка примерно моих лет. Грязные лохмотья, заменяющие ей одежду, воняли еще сильнее моих. Волосы, спутанные и давно не мытые, от природы были светлыми, но казались пепельными, и резко контрастировали с загорелой до черноты кожей.

Она была чертовски красива. Высокие скулы, тонкий прямой нос, аккуратный точеный подбородок — черты джампера, отличающие нас от аборигенов Волда.

Клетка была большой — метров пять в длину и три в ширину, установленная на массивную деревянную платформу с четырьмя колесами. Колеса, судя по скрипу, давно просили смазки, а платформа покачивалась на ржавых рессорах, смягчающих тряску лишь отчасти.

В отдалении от меня, в передней части повозки, спали вповалку другие пленники — человек семь или восемь. Все аборигены — низкорослые, коренастые, с привычно уродливыми лицами, которые я научился различать только по степени асимметрии надбровных дуг. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, и их храп сливался со скрипом колес и фырканьем бафов в монотонную ночную симфонию.

Они нас боялись и ненавидели одновременно. Их взгляды и поведение были красноречивее слов. Все мои попытки заговорить пропадали впустую — аборигены демонстративно молчали и отворачивались. В отличие от стражников на воротах, джампера они признали во мне сразу. А джамперов аборигены не любили.

Девчонка проснулась с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь зеленый полог. Риз тоже была джампером — мои выводы подтвердились, стоило ей открыть глаза. Серые, пронзительные, с тем особенным холодным блеском, который отличал нас от аборигенов так же четко, как цвет радужек отличает волка от овцы.

В пустыне ее подобрали торговцы, и она долго путешествовала вместе с ними. Ее Сфера Души все еще не пробудилась, как и моя, и я предпочитал не спрашивать, почему она покинула караван и сбежала к Вратам. Каждый джампер в Волде нес на себе груз историй, которые лучше оставить нерассказанными.

Меня заботило не прошлое, а будущее. Работорговцы могли продать имперцам за пятьдесят солнц — это был самый очевидный вариант. Стандартная цена за джампера с непробужденной Сферой. Но так должны были поступить стражники, не прибегая к помощи посредников. Если бы пленители хотели обезглавить нас и завладеть Сферами, то давно бы уже это сделали — мертвые пленники не требуют еды, воды и присмотра. Судя по всему, нам была уготована другая участь, и рабовладельцы рассчитывали выручить за нас больше, чем по пятьдесят солнц.

Работорговцев было трое: однорукий джампер по имени Ван и двое его подручных, имен которых я не запомнил, потому что они практически не разговаривали. Здоровые, молчаливые аборигены с пустыми глазами профессиональных убийц. Они выполняли приказы Вана без вопросов и возражений, как хорошо обученные псы.

Ван был другим. Он был джампером — высоким, жилистым мужчиной лет сорока с загорелым, покрытым шрамами лицом и хищным взглядом глаз. Левую руку он потерял — обрубок заканчивался чуть ниже локтя, но даже без руки Ван двигался с той хищной грацией, которая отличала опытных бойцов. Каждый его жест был точным, выверенным и лишенным суеты — в прошлом он явно был профессиональным бойцом.

Ван владел Силой. Он был словоохотлив и признался во время обеда, что мы с Риз стоим больше, чем все аборигены в клетке вместе взятые, и он не смог пройти мимо такой кучи денег. Ван произнес это буднично, без тени стыда или смущения — так деловой человек говорит о выгодной сделке.

Мои попытки договориться об освобождении встречали лишь усмешку на загорелом, покрытом шрамами лице. Я предлагал деньги, которых у меня не было. Обещал награду, которую не мог гарантировать. Врал о могущественном покровителе Тане, который обязательно меня выкупит, хотя на самом деле Тан давно был мертв.

Ван слушал мои россказни с ироничной улыбкой опытного мошенника, который за свою жизнь выслушал тысячи подобных историй и давно перестал на них покупаться. Он со смехом ответил, что если я не заткнусь, то меня продадут в бордель. Там мне вырвут зубы и будут поить специальными отварами, чтобы я всегда был в хорошем настроении и покорен, как домашний топс.

Перспективы превращения в дебила и проститутку в одном лице меня не радовали, и я заткнулся. Собственное бессилие печалило гораздо больше, чем неизвестность. Ван владел Силой и был для меня смертельно опасным противником даже без левой руки. Моя Сфера Души по-прежнему спала мертвым сном, и единственным моим оружием были кулаки — жалкий арсенал в мире, где противники могли ломать камни силой мысли.

Весь день я мучался от головной боли, и тошноты. Немного полегчало лишь к вечеру, и то лишь потому, что я был джампером. На Земле после такого удара по голове я провалялся бы в постели с сотрясением мозга не меньше недели.

Фургон ехал сквозь ночь, торговцы дремали в седлах и мерно раскачивались взад и вперед при каждом шаге рогатых, покрытых густой шерстью бафов. Эти громоздкие существа, похожие на помесь земного быка с буйволом, были флегматичны и неторопливы, но невероятно выносливы. Они тащили фургон, не останавливаясь, часами, и единственное, что выдавало их усталость — тяжелое, хриплое дыхание и пар, поднимающийся от потных загривков в прохладном ночном воздухе.

Лесная дорога петляла между деревьями-исполинами, то поднимаясь на пологие холмы, то ныряя в темные сырые распадки, где журчали невидимые ручьи и стоял густой запах прелой листвы. Время от времени из зарослей доносились крики ночных животных, которые заставляли бафов нервничать и ускорять шаг.

Самым разумным было отбросить бесплодные размышления, уснуть и терпеливо ждать удобного случая, который поможет выбраться из плена. Если таковой представится, конечно.

В части везения мне было далеко до героев романов и кинофильмов, являющихся реинкарнациями Мэри Сью. Те всегда умудрялись найти выход из безнадежной ситуации благодаря невероятному стечению обстоятельств, неожиданно появившимся союзникам или внезапно пробудившимся способностям. Мне же судьба подбрасывала одно испытание за другим, и каждый раз, когда я думал, что хуже быть не может, Волд доказывал обратное.

Мои размышления прервала проснувшаяся Риз.

— Алекс, ты еще не жалеешь, что прошел Вторые Врата? — тихо спросила она, и я вздрогнул от звука ее голоса.

— Я думал, ты спишь…

— Спала, но проснулась именно с этой мыслью, — Риз села на пол, облокотилась спиной на прутья клетки и закрыла глаза. — Я почему-то верила, что в Срединных землях нас ожидает гораздо лучшая жизнь!

— Ты хотя бы верила, а я не знаю о жизни здесь вообще ничего…

Я немного слукавил, сказав это, и поступил так намеренно. Волд научил меня осторожности, и я рассказал девчонке, что прожил год в пустынном оазисе, а затем решил попытать счастья в Срединных землях. Правда была слишком опасной, чтобы делиться ею с кем-то, даже с такой же отчаявшейся пленницей, как я.

— Мне страшно, Алекс, — тихо прошептала Риз. — Я боюсь потерять рассудок, если стану бессловесной куклой для постельных утех…

— Не плачь, мы еще повоюем, — тихо сказал я, сел рядом с девушкой и обнял ее за хрупкие плечи. — Пока мы живы, а значит — еще не все потеряно!

— Я обошла в песках Волда почти всю Внешнюю стену, — заговорила Риз, и ее голос окреп, словно воспоминания давали ей силу. — Могла бы остаться с торговцами или осесть в одном из городков, но решила, что спокойная жизнь не для меня, — она горько усмехнулась. — Теперь покой мне только снится…

— Караванщики — лихие ребята, сражаться тебя они обучили?

— Его звали Дин, — сказала Риз после длинной паузы. — Он научил меня всему. Выживать в пустыне. Держать меч и метать нож. Читать звериные следы и находить воду по запаху ветра. Он был таким же синеглазым, как ты…

Она замолчала и всхлипнула.

— Вы расстались?

— Нет, он погиб в бою с хулдом, — девушка вытерла слезы тыльной стороной ладони и положила голову мне на плечо. — И я ушла из каравана. Не смогла больше жить среди всего того, что каждый день напоминало о нем…

Я ничего не ответил, потому что вспомнил о пустынном поселке, который был уничтожен из-за меня. Мне очень хотелось рассказать Риз о своих погибших друзьях, об Анне и своих чувствах к ней, разделить с кем-то этот груз, который становился тяжелее с каждым днем. Но я уже решил, что прежнего Алекса больше не существует, как и его реальной истории.

— Не плачь, Риз, — выдавил я и слова прозвучали фальшиво даже для меня самого. — Волд — говенный мир, но это не повод превращать свою жизнь в такое же дерьмо…

Я не успел договорить, потому что вечернюю тишину огласил громкий рев, и на клетку запрыгнул какой-то зверь размером с земного тигра. Он обрушился на крышу фургона сверху, с ветки дерева, нависавшей над дорогой. Деревянная платформа прогнулась, а несколько прутьев клетки прогнулись с громким хрустом.

Фургон содрогнулся от его тяжести, бафы завыли тромбонами и, задрав рога, понесли по дороге. Зверь рычал, цепляясь когтями за прутья, бафы ревели, а проснувшиеся аборигены истошно вопили и жались друг к другу, собравшись в центре клетки, куда не могли достать когти или зубы хищника. Повозку бросало из стороны в сторону, как лодку в шторм, и я едва успел ухватиться за ближайший брус, чертыхаясь от вновь нахлынувшей головной боли.

Зверь напоминал огромного хорька или ласку. Его тело было приземистым и гибким, покрытым жесткой шерстью, переливающейся в свете звезд оттенками темного серебра и стали. Длиной он был метра три, если не считать хвост, и весил, наверное, как небольшая лошадь. Мускулы перекатывались под шкурой тугими канатами, придавая каждому движению пружинистую, текучую мощь. Шея была украшена встопорщенными острыми иглами, а лапы — длинными, словно серпы когтями.

Зверь дважды ударил себя по бокам длинным тонким хвостом, и я увидел, что хвост тоже был усеян рядами коротких, но острых игл, торчащих под разными углами. При каждом ударе иглы высекали из шерсти снопы искр, как кресало — из кремня. Он зарычал — низко, утробно, с вибрацией, которая ощущалась не столько слухом, сколько всем телом — и шагнул вперед, по направлению к бафам.

К зверю метнулись три призрачные фигуры. Хозяева фургона уже проснулись и оказались на крыше так быстро, словно не спали, а ждали нападения. Над головой загремели их тяжелые сапоги, и сверкнули лезвия обнаженных мечей — три серебристые полосы, отразившие свет звезд.

Бафы ревели от ужаса и мчались вслепую, не разбирая дороги. Фургон, раскачиваясь, несся по узкой лесной дороге, но бойцы уверенно приближались к огромному зверю и двигались так, будто крались не по прутьям ходящей ходуном клетки, а по ровной земле.

Внимание зверя переключилось на троицу атакующих. Хищник зарычал, встопорщил иглы по всей длине хвоста и махнул им, мгновенно развернувшись на одном месте. Движение было невероятно быстрым для такой массивной туши — хвост метнулся параллельно крыше повозки, со свистом рассекая воздух.

Работорговцы синхронно подпрыгнули, пропустив усаженный иглами хвост под ногами, а Ван взмахнул клинком. Я услышал услышал влажный хруст разрубаемой плоти, а затем по барабанным перепонкам ударил истошный визг зверя — оглушающий и пронзительный, от которого кровь стыла в жилах.

Раненый зверь пришел в бешенство. Он бросился на троицу, буквально размазавшись в воздухе, и проявился уже у переднего края клетки. Одного помощника вана зверь мгновенно перекусил пополам, а другого ударил могучей лапой, вдавив его тело в щели между деревянными брусьями.

Нас обдало горячими брызгами крови, Риз вздрогнула и вцепилась в мою руку. Ее лицо побелело, глаза расширились от ужаса, но она не издала ни звука. Аборигены завизжали, засуетились и бросились к задней части клетки, едва не сбив нас с ног.

Ван атаковал хищника. Он был джампером и двигался с нечеловеческой скоростью — его силуэт мелькнул в полутьме размытым пятном, и через мгновение он уже был за спиной зверя. Воин отрубил покрытый иглами хвост одним ударом, от которого содрогнулась вся крыша фургона. Затем вставил клинок между прутьями боковой стенки клетки, прыгнул с ее поверхности и повис на боку клетки, раскачиваясь в такт движению повозки.

Монстр завизжал как недорезанная свинья и закружился волчком. Широкая лапа ударила по клетке в то место, где только что висел Ван. Прутья треснули и разлетелись в щепки — зверь пробил брешь размером с небольшое окно одним мощным ударом. Ван переместился ниже, и я увидел его спокойное лицо прямо перед собой, по ту сторону прутьев, на расстоянии вытянутой руки.

На устах джампера возникла безумная улыбка. Улыбка человека, который по-настоящему любит бой. Который чувствует себя живым только тогда, когда смерть дышит ему в лицо. Его зеленые глаза горели тем же огнем, что и глаза хищника, и в этот момент было трудно сказать, кто из них был большим зверем. Ван подмигнул мне и, оттолкнувшись от прутьев, взвился в воздух.

Зверь отреагировал на маневр Вана, как кот на летающую над ним муху. Он зарычал, встал на задние лапы и яростно засучил передними, выпустив длинные острые когти. Когти зверя прошли в считанных сантиметрах от груди Вана.

Он приземлился на край клетки за колючей спиной зверя — точно, как акробат на трапецию, и с размаха рубанул зверя мечом, используя инерцию движения. Острая сталь со скрежетом вошла в защищенное игольчатой броней тело и перерубила позвоночник. Клинок прошел сквозь иглы, как раскаленный нож сквозь масло — Ван использовал Силу.

Пространство наполнил оглушающий предсмертный вой, и на нас полилась густая, пахнущая железом кровь. Через несколько секунд зверь умолк. Тишина наступила так резко, что заложило уши — словно кто-то выключил звук. Тяжелое мертвое тело завалилось набок и с глухим стуком рухнуло на землю позади повозки.

Ван в два прыжка пересек крышу клетки, запрыгнул на обезумевшего от страха вожака бафов и ухватил его за правый рог. Бык замотал головой, пытаясь скинуть незваного седока, но Ван держался крепко, как клещ, и через несколько секунд подчинил животное своей воле. Могучий зверь начал замедлять ход, фыркая и мотая рогатой головой, словно выражая несогласие, но подчиняясь.

Через пару минут фургон остановился. Тишина леса обрушилась на нас, как волна — густая, вязкая, прерываемая лишь тяжелым дыханием бафов и тихим стоном одного из аборигенов, которому осколком прута поранило ногу.

Бафы успокоились, фургон медленно покатил вперед, и все пленники вновь заняли свои места согласно купленным билетам. Аборигены — в центре, подальше от стенок, где их могли достать когти или зубы очередного хищника. А мы с Риз так и остались сидеть в задней части клетки.

Ван сидел в седле бафа-вожака и правил повозкой так, словно ничего не произошло. Его спина была прямой, плечи расправлены, а единственная рука уверенно лежала на поводьях. Он не обернулся ни разу — ни на тела мертвых подручных, лежащих на крыше клетки. Просто ехал вперед, в темноту, как ехал десятки раз до этого.

Повозка, скрипя колесами, продвигалась по лесной дороге, и о случившемся напоминало лишь бешеное сердцебиение и пот, обильно выступивший по всему телу. Я прижимал к себе дрожащую от страха девчонку и в очередной раз размышлял о собственной судьбе.

Сто семьдесят шестая реинкарнация всемогущего Императора — а точнее, его бессильный и никчемный клон, сидел в клетке вместе с аборигенами и был залит кровью с головы до ног. Ну, разве не ирония? Разве не насмешка вселенной над самой идеей избранности?

Сто семьдесят пять моих предшественников восседали на золотом троне, командовали армиями и повелевали Силой, способной сровнять горы с землей. А я — последний в этой длинной цепочке перерождений не мог зажечь даже свечу и ехал в рабство в провонявшей кровью клетке. Хорош преемник, нечего сказать.

И все же где-то глубоко внутри, за пеленой страха, усталости и отчаяния, тлела упрямая искра. Она не гасла — ни в подвале деревни, ни в пещерах, ни в школе, ни в этой проклятой клетке. Она шептала мне, что все это — не конец, а начало. Что каждое испытание делает меня сильнее. Что Сфера рано или поздно пробудится, и тогда…

Что тогда? Я не знал. Не знал, на что буду способен. Не знал, каким стану. Не знал, оправданы ли смерти жителей пустынного оазиса, погибших из-за меня. Не знал, смогу ли оправдать надежды слепого старика, рискнувшего ради меня всем. Но знал одно: я не сдамся. Не сейчас. Не здесь. Не в этой клетке.

Глава 3 - Невольничий рынок

Путь к столице провинции занял почти неделю. Первые два дня после нападения фера Ван гнал фургон без остановок, словно опасался, что зверь воскреснет и пустится вдогонку. Впрочем, едва ли его пугал мертвый хищник — скорее всего, он просто торопился наверстать время, потерянное из-за стычки. Бафы фыркали и тяжело дышали, но лямку тянули исправно.

Аборигены в передней части клетки сбились в тесную кучку и молчали. После ночного нападения они смотрели на нас с Риз с удвоенным страхом — видимо, решили, что именно мы каким-то образом навлекли на фургон смертоносного зверя. Может, они были правы. Феры, по словам Вана, обычно избегают людей. Но что-то снова привлекло хищника именно к нам, точнее, кто-то. С большой вероятностью это был я.

На третий день пути Ван остановил фургон у небольшого рынка, раскинувшегося на перекрестке нескольких дорог. Это было стихийно возникшее торжище — два десятка прилавков под кривыми навесами, да несколько телег, набитых товаром с сонными торговцами, восседающими поверх него.

Всех аборигенов Ван продал оптом старому работорговцу с белесыми бровями и внимательным взглядом знатока. Он ходил вдоль выстроившихся невольников, щупал мышцы, осматривал зубы — точь-в-точь как староста, который осматривал меня в деревне.

Аборигены стояли понуро, опустив головы, и лишь изредка переглядывались между собой. Бедолаг выставили на продажу прямо здесь, среди прилавков, заполненных мясом, овощами и нехитрым скарбом — поставили в ряд между бочонком соленой рыбы и грудой заросших плесенью тыкв. Рядом орали торговцы, сновали проезжие путешественники, и сладковатый запах подгнивших фруктов смешивался с кислым духом немытых тел.

Ван загрузил в освободившееся пространство фургона связки выделанных шкур лесных зверей. Они воняли мускусом, и казалось, что от едкого запаха сводит скулы щиплет глаза. В развалах этого ароматного богатства мы с Риз и коротали оставшийся путь.

Ван бросал нам еду как зверям — кидал через прутья куски вяленого мяса и толстые лепешки, жесткие как подошва. Иногда садился рядом с клеткой снаружи, опирался плечом о прутья и смотрел на нас с интересом исследователя, наблюдающего за диковинными животными в вольере. В такие минуты он почти всегда говорил, и говорил много.

Я не понимал, зачем он с нами разговаривает, но внимал каждому его слову. Рассказы о жизни в Волде и о порядках, царящих во Внутренних Землях, постепенно добавляли штрихи к картине, сложившейся в моей голове.

— Лес занимает почти все пространство между Внешней и Внутренней стенами, — рассказывал Ван, жуя кусок вяленого мяса и задумчиво глядя в зеленый сумрак. — В отличие от пустыни, воды здесь в избытке. Копни в любом месте на метр — ключ будет. Это тебе не Срединные земли с их сухими степями…

Я молча кивал и слушал. Лес таил не меньше опасностей, чем пустыня, с той лишь разницей, что смертоносные твари обитали здесь не под землей, а на ее поверхности. Ван периодически прерывал свои многословные монологи, поднимал указательный палец вверх и называл животное, чей крик, рык или безумный хохот доносился из-за деревьев.

— Слышите? — он замирал и прислушивался с видом знатока. — Это лурм. Безобидная тварь, если не подходить ближе, чем на десять шагов. А там визжит карат. Он опасен, у него яд в когтях…

В лесу обитало неисчислимое количество живности, и я не запоминал названий большинства животных, которых упоминал Ван в своих байках. Незнакомые слова лились из него нескончаемым потоком — тирт, санга, полосатый деруп, ночная тара — и мгновенно улетучивались из памяти, потому что ни одну упомянутую тварь я никогда в глаза не видел.

— Самая страшная тварь в этих лесах — фер, — сказал Ван и помрачнел. — Вы уже его видели. Тот, который напал на нас, был молодым. Взрослые крупнее. Встреча с матерым фером в лесу — это конец. Без вариантов.

— Так почему он на нас напал? — осторожно спросил я. — Ты же сам говоришь, что они обычно сторонятся людей?!

Ван прищурился. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на подозрение, которое он тут же спрятал за усмешкой.

— Молодые — они как вы, — буркнул он. — Дурные и бесстрашные. Я удивляюсь факту нападения, не более того. Феры живут очень скрытно. Людей они обычно обходят стороной. Этот, видно, был голодный и неопытный…

Наверняка дело снова было во мне. В моей Сфере — мертвой, молчащей, но при этом каким-то образом продолжающей будоражить окружающий мир. Как неисправный маяк, который не светит, но все равно что-то излучает — невидимое для людей, но прекрасно различимое для чутких хищников и артефактов древних. Я благоразумно держал свои мысли при себе.

Ван был опытным охотником, ушедшим с Имперской службы по выслуге лет. Не просто охотником — он был бойцом, который провел на этой службе, по его собственным словам, двадцать семь лет. Теперь он промышлял купечеством, перегонял скот из провинции в провинцию и время от времени брался за более прибыльный товар. Живой.

— Джамперы с непробудившейся Сферой попадаются не часто, — откровенничал он, помешивая прутиком угли маленького костерка, который разжигал на привалах. — Три или четыре раза в год. Иногда реже. Но такие встречи всегда выгодны — рынок в Картаже дает за вас хорошую цену. Вы — редкость. Уникальный товар. Понимаете, о чем я?

Многословные монологи Вана постепенно формировали в голове карту незнакомого мира. По сути, Волд находился в эпохе позднего феодализма, а распасться ему не давала имперская армия, сформированная из рядов джамперов.

Общество во Внутренних Землях делилось на три класса: джамперы, сквоты и рабы. Рабовладение для Волда было так же естественно, как демократия для Земли, и, судя по тому, что я видел, не вызывало ни у кого ни малейшего нравственного дискомфорта.

Ван подтвердил слова Риз о том, что джамперы с пробужденной Сферой не могут стать рабами ни при каких обстоятельствах. Это было нечто вроде конституционного права — незыблемого, не подлежащего обсуждению. А вот если Сфера не пробуждена, никаких запретов не существует.

— Вам, кстати, повезло, что я вас выкупил у стражников, — говорил Ван с видом благодетеля. — Имперские солдаты за джампера с непробужденной Сферой платят пятьдесят солнц. А потом забирают в столицу и заставляют тянуть лямку на службе четверть века, а то и больше. А у меня для вас есть предложение получше!

Скабрезно ухмыляясь, он не уставал повторять суть этого предложения, от которого мы не могли отказаться. По его словам, нас с Риз ждала в Картаже хорошая судьба — продажа в дорогой бордель. Не какой-нибудь портовый клоповник, а в заведение высшего класса для состоятельных клиентов. И рано или поздно найдутся покупатели, которые выкупят нас в единоличное пользование.

— Будете жить в тепле и есть досыта, — объяснял он с интонацией доброго дядюшки, просвещающего наивных племянников. — Хозяева таких мест за своим товаром следят. Кормят нормально, лечат если что. Это вам не служба в отдаленном гарнизоне на границе с сетлами. Можно неплохо устроиться, если быть послушными и понятливыми.

Громко смеясь, он показывал, как следует работать языком и двигаться, чтобы угодить будущим хозяевам и заслужить их милость. Риз при этих демонстрациях отворачивалась, а я смотрел на кривляния Вана и почему-то не чувствовал злости по отношению к этому подлецу. Он был продуктом системы — большой, равнодушной, бездушной машины, которая перемалывала всех, кто попадал в ее шестерни.

Я не собирался становиться Дон Кихотом Волда и бороться с ней. Каждый раз, слушая речи, льющиеся из глотки Вана, я представлял, как воткну в нее меч и плюну в залитую кровью рожу. Это было полезно, потому что удерживало злость в управляемых пределах и помогало не впасть в отчаяние.

Мы много общались с Риз. Дни в клетке тянулись медленно, и разговор был единственным способом отвлечься от мыслей о собственном будущем. Риз знала о жизни в Волде гораздо больше, чем я, потому что не сидела в стенах Школы и не пряталась от жары в подземных пещерах. Во Внутренних Землях ее воспоминания не имели никакой практической ценности, но слушать ее было интересно.

Каждый день на рассвете и на закате я садился на мерно раскачивающийся деревянный пол клетки и медитировал. Нырял в темноту за закрытыми веками и мысленно нащупывал то место, где находилась Сфера. Иногда мне казалось, что я чувствую ее, но только казалось. Все попытки пробудить ее были безуспешны. Сфера не отвечала. Концентрация Силы во Внутренних Землях была выше, чем в Срединных, но моя она все так же безмолвствовала.

На пятый день пути встречные повозки начали попадаться все чаще. Сначала редкие — по одной-две в час, потом плотнее. Утром шестого дня дорога наполнилась длинными обозами. Длинные колонны фургонов, груженных товаром, тянулись в обоих направлениях. Погонщики перекрикивались друг с другом, ругались и смеялись, бафы ревели, а охранники с безразличными лицами трусили рядом верхом на трексах.

Утром седьмого дня мы выехали из леса. Это произошло внезапно — фургон обогнул очередной поворот, и деревья расступились. Перед глазами раскинулись поля. Бескрайние, разлинованные изгородями, пышные зеленые пастбища, уходящие к горизонту, а вдали был виден город Картаж.

Запах появился раньше, чем мы подъехали вплотную. Вонь немытых тел, отбросов, нечистот, гниющей органики и запахов готовящейся пищи ударила в нос, хотя после недельного путешествия мы с Риз сами благоухали не лучше.

Городская стена была каменной, высотой в пять или шесть человеческих ростов. К стене жались тысячи лачуг и домишек. Они начинались от самой кромки пастбищ и тянулись к городским воротам плотными, кривыми рядами. Каждый строил, где мог, из того, что было под руками. Результат выглядел соответственно.

Справа от городских ворот раскинулась громада невольничьего рынка.

Ван остановил фургон на стоянке, заполненной самыми разными средствами передвижения на живой тяге. Трексы, бафы, какие-то существа с длинными шеями, которых я раньше не видел — все они стояли в несколько рядов под навесами, фыркали, ревели и равнодушно наблюдали за проезжающими мимо всадниками, телегами и фургонами.

Ван привязал бафов, достал из-под козел прочную веревку, открыл клетку и одной рукой связал наши с Риз запястья.

— Пошли, — сказал он и потянул веревку на себя. — Посмотрим, сколько за вас дадут сегодня.

Торжище было пугающе огромным. Рынком его называли скорее по привычке. Фактически у городской стены возникло самостоятельное поселение — живое, шумное и никогда не умолкающее.

Деревянные дорожки вдоль помостов с живым товаром растянулись на километры, превратив их в улицы. Открытые площадки обзавелись навесами и пристройками, превратившись в торговые лавки, а некоторые выглядели как приличные магазины — с вывесками, аккуратными порогами и стеклянными витринами.

Продавцы громко зазывали покупателей. Те кричали в ответ, торговались, смеялись и возмущались ценами. Свистели кнуты охранников. Стонали рабы. Вспыхивали ссоры и потасовки, которые так же быстро гасли — охрана здесь не зря ела свой хлеб. На небольших ристалищах между рядами проходили сражения — показательные бои рабов для заинтересованных покупателей. Грохот деревянных щитов и мечей органично вплетался в никогда не смолкающую какофонию звуков.

Позабыв о жажде, усталости и веревках, туго стягивающих запястья, я плелся в плотной толпе и отчаянно вертел головой. У меня возникло чувство, что я попал на грандиозный карнавал, поражающий великолепием красок, разнообразием одежд и украшений.

Я с любопытством глазел на рабов и покупателей и мысленно менял их местами. Разряженные в пух и прах посетители рынка оказывались на помостах, а полуобнаженные невольники становились охотниками за живым товаром и важно шествовали по импровизированным улицам, звеня монетами в туго набитых кошельках.

— Эй, недоноски! — раздался зычный голос Вана. — Я привел вас к новому папочке!

Он остановился у одного из помостов — высокой деревянной платформы, по периметру которой стояли столбы с веревками, а наверху стояли полностью обнаженные рабы. Все они выглядели не старше нас с Риз.

Ван быстрым шагом поднялся по крутой деревянной лестнице и потянул нас за собой. На помосте нас встретил широкоплечий седой громила с кнутом на поясе — надзиратель, судя по виду и уверенной манере разгуливать среди рабов. Он разрезал веревки на наших запястьях и пинком направил меня к парням, сгрудившимся у края помоста. С Риз он обращался аккуратнее — деликатно взяв за локоть, препроводил ее к группе девушек, стоявших по другую сторону лестницы.

Ван подмигнул мне и исчез в небольшой крытой пристройке у основания платформы, из которой доносился звон бокалов и взрывы пьяного смеха. Деловая часть для него закончилась. Началась часть праздничная.

— Раздевайтесь! — приказал нам седой надзиратель и для убедительности щелкнул кнутом перед моим носом.

Я сбросил с плеч превратившуюся в вонючую рванину одежду и растворился в толпе одногодок. Судя по лицам, джампером среди них был я один — все остальные имели те характерные черты лиц аборигенов, к которым я уже привык: асимметричные надбровные дуги, глубоко запавшие глаза и массивные подбородки.

Стоя на краю высокой платформы, я растирал затекшие запястья и смотрел вниз, на торговые ряды, покупателей, охранников, рабов в цепях, и детей, снующих под ногами у взрослых. Мне следовало испытывать страх неизвестности, унижение и ярость — что угодно из стандартного набора реакций на подобную ситуацию, но я не чувствовал этого. Меня обуревало необъяснимое желание — стать частью новой реальности, пусть даже в качестве раба. Это был первый шаг, необходимый для того, чтобы сделать второй: обрести свободу.

— Эй, хозяин! — прокричала снизу немолодая грузная женщина и указала на меня веером, зажатым в пухлом кулачке. — Сколько стоит этот немытый красавчик?

Лысый толстяк в кожаной безрукавке, услышав вопрос, выскользнул из-под навеса с видом актера, дождавшегося своего выхода на сцену. На его устах расцвела подобострастная улыбка, и он поднял руку с растопыренными пальцами.

— Сто солнц, красавица, — ответил он, подмигнув. — Хороший товар из-за Стены: здоровый и еще не испорченный городом!

— А на что мне неиспорченный, — громко засмеялась тетка, обмахиваясь веером. — Мне как раз озорник нужен! И почему так дорого? У него, вроде, не до колена…

— Его куплю я.

Голос прозвучал негромко и спокойно, но немолодая покупательница, взглянув на его обладателя, мгновенно умолкла и отступила на шаг.

У края платформы стоял старик. Таких старых джамперов я в Волде еще не видел. Его некогда красивое лицо было изрезано глубокими морщинами, а слегка прищуренные серые глаза смотрели на меня с нескрываемым интересом. Седые волосы, собранные в узел на затылке, переходили в такую же седую бороду, заплетенную в косу.

Старик был широкоплеч и жилист. На нем был надет длинный халат из яркой ткани цвета морской волны, украшенной золотым шитьем. Из красных ножен, висящих на красном же плетеном кожаном поясе, торчала рукоять короткого клинка, инкрустированная разноцветными, сверкающими на солнце камнями.

Он бросил толстяку кожаный мешочек, и тот поймал его с ловкостью профессионального жонглера. Взвесил в руке, и его лицо расплылось в довольной улыбке.

— Здравствуй, Иса, — сказал он, едва заметно склонив голову. — Опять твои питомцы мрут как мухи? Тебе один нужен или оптом возьмешь?

— Только этот, — старик ткнул длинным костлявым пальцем в мою сторону. — Остальные — пустышки.

Немолодая покупательница пробормотала что-то под нос, развернулась и ушла — атласный веер мелькнул за ее спиной птичьим крылом и пропал в толпе.

— Твои вкусы — это твои проблемы, — хохотнул толстяк и посмотрел на меня. — Иди к своему хозяину!

Чуть помедлив, я начал спускаться по скрипучим ступеням, и ступив на землю, остановился в шаге от старика.

— Иди за мной, — приказал он, пристально посмотрев мне в глаза. — Бежать даже не думай!

Затем развернулся и уверенно пошел вперед по дощатому настилу. Я же, как собачка на поводке, поплелся за ним. О побеге можно было не думать — Иса был джампером. Ни скоростью, ни силой я с ним не сравнюсь, и потому мне оставалось лишь одно — подчиниться.

Разномастная толпа покупателей, надзирателей и рабов непрерывным потоком текла по широким улицам рынка. Не обращая внимания на окружающих, старик двигался в плотном круговороте тел, и казалось, что людская масса покорно расступалась перед ним, образуя неширокий проход. Я шел следом словно на привязи, постоянно сбиваясь с шага и уворачиваясь от чужих локтей, плеч и торговых лотков.

Мощеные деревом улицы рынка сменились грязным, утоптанным тысячами ног трактом. По обеим его сторонам теснились полуразвалившиеся лачуги. По сравнению с ними лавки торговцев на рынке выглядели по меньшей мере дворцами. Между ними сновали плохо одетые люди и бросали на нас быстрые, испуганные взгляды.

Городская стена возвышалась впереди и справа. Я ожидал, что мы направимся к городским воротам, но старик свернул в другую сторону. Страх неизвестности, который на рынке почти утих, вернулся — тихий, но настойчивый. Поднялся из глубины сознания, как осадок со дна стакана.

— Иса, куда мы направляемся? — спросил я и поймал себя на том, что облизываю пересохшие губы.

— Скоро увидишь, — не поворачивая головы, ответил старик. — Это место находится недалеко отсюда.

— Я думал, мы идем в город…

— Как тебя зовут, парень? — спросил старик, затем остановился и повернулся ко мне лицом.

— Лекс, — ответил я, не отводя взгляд.

— Лекс, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Ты раб, и путь в город тебе заказан. Как, впрочем, и всем, кто живет в этих лачугах.

— Значит, я буду обитать где-то здесь? — я обвел рукой пространство вокруг.

— Нет, — ответил Иса и покачал головой.

— Для чего вы меня купили?

Иса не замедлил шага. Не обернулся. Но ответил — будничным тоном человека, которого спрашивают о чем-то совершенно очевидном:

— У тебя есть способности, о которых ты даже не подозреваешь, — ответил он. — Если сумеешь их использовать, то, возможно, тебя ждет великое будущее. Ждет свобода.

Великое будущее. О нем я уже слышал. От Императорского Посланника Тана, которого сожрал хулд. От старика Берта, убитого сетлами. От Наставника Школы незрячими глазами и пальцами, которые умели читать чужие лица. Все они говорили о моем великом предназначении, и я верил им ровно до того момента, пока не начинал уточнять, как именно я смогу заполучить трон.

— Великое будущее в качестве кого? — все же спросил я.

— Гладиатора на арене, — равнодушно пожал плечами старик, развернулся и направился к ожидающей нас карете.

Глава 4 - Амфитеатр

Как и невольничий рынок, амфитеатр располагался за городской стеной и был огромен — он не уступал размером Доджер-стэдиум. Его парадный вход, к которому нас подвезла карета, блистал роскошью и был достоин называться исторической достопримечательностью. Гладко обтесанные плиты белого известняка, которым был покрыт его фасад, сверкали на солнце и навевали мысли о том, каким мог быть Римский Колизей в далеком прошлом.

Между колоннами, поддерживающими мощные арки, висели пурпурные, зеленые и желтые полотнища, украшенные золотым шитьем. Над парадным входом красовался каменный барельеф — сцена битвы гладиаторов с каким-то зверем, напоминающим фера, и я невольно поежился: встреча с таким на арене означала мучительную, но быструю смерть.

У входа толпились состоятельные зеваки. Нарядные женщины в ярких халатах прятались от солнца под расписными зонтами, держа их так изящно, словно зонт был продолжением их изнеженных рук. Мужчины в богатых одеждах, увешанные самоцветами, громко хохотали, размахивали веерами и поправляли длинные косы, скрепленные серебряными кольцами. Лакеи подносили им прохладительные напитки в маленьких глиняных кувшинчиках, а дети, сопровождаемые чинными нянями, жадно глазели на огромные афиши, на которых были изображены предстоящие представления.

Мне на секунду показалось, что я переместился не в иной мир, а в иную эпоху родной Земли — в императорский Рим, где граждане съезжались на кровавые игры так же буднично, как у нас когда-то ездили на футбольные матчи.

Наша карета обогнула помпезный фасад и остановилась у неприметного проема в высоком каменном заборе. Возница спрыгнул с козел, открыл запыленную дверцу и молча склонил бритую наголо голову.

— Выходи, парень, — сказал Иса, первым ступая на утрамбованную землю. — Здесь начинается твоя новая жизнь.

Задняя часть амфитеатра, отгороженная от зрителей забором в полтора моих роста, куда мы прошли через неприметную, охраняемую дверь, производил весьма тягостное впечатление. Контраст был столь разителен, что я невольно остановился. Двор шикарного, поражающего воображение творения древних зодчих Волда напоминал аргентинские фавеллы, лучшие времена которых прошли столетия назад.

Фасад, на который пожалели туф, был окружена сотнями покосившихся и почерневших от времени лачуг. Крыши, крытые соломой и обломками досок, проседали под собственным весом. Стены, сложенные из чего придется — камней, глиняных кирпичей, бревен с торчащей паклей зияли щелями и дырами, наспех законопаченные тряпками. Воздух был густым, наполненным запахами давно не мытых тел, дыма и прогорклого жира.

Мы с Исой миновали местные трущобы, и остановились у широко распахнутых ворот, ведущих внутрь амфитеатра. Сквозь них была видна арена. Над ней располагалось несколько ярусов скамей для зрителей, а на посыпанном крупным песком поле кипела жизнь. Гладиаторы бились на мечах, подгоняемые криками надсмотрщиков.

Между бойцами метались обезумевшие дикие звери — я разглядел троих крупных черных пантов размером с небольшую лошадь, пару похожих на гиен существ с шипастыми гребнями на спинах и нечто совсем уж невиданное — длинношеее, покрытое чешуей и скалящее ряды острых зубов. Служители с длинными шестами регулировали длину массивных цепей, чтобы хищники могли дотянуться лишь до определенных границ, а сами держались от зверей на расстоянии, точно канатоходцы над пропастью.

У меня возникло стойкое ощущение, что я попал на съемки франшизы «Гладиатор» и вижу репетицию боевых сцен, постановкой которых занимается маэстро Ридли Скотт.

Одну из деревянных, укрепленных металлическими пластинами створок ворот подпирал спиной высокий, бритый наголо воин в кожаных доспехах. Двуручный меч торчал из песка у его ног и доставал лысому до пояса. Широкие плечи воина переходили в загорелую бычью шею, на которой выделялись бело-розовые рубцы старых шрамов.

Он нехотя вышел из тени и склонил голову в приветствии — медленно, с той неохотной почтительностью, какую подчиненные оказывают опостылевшему начальнику.

— Джампера привел? — спросил он и вытер пот с лысины тыльной стороной ладони. — Очередного убогого со спящей Сферой? Опытный хотя бы или опять мясо?

— Сейчас узнаем, — ответил старик, окидывая меня равнодушным взглядом. — Веди его на площадку. Только не убивай сразу, он мне слишком дорого обошелся.

— Сколько? — вяло поинтересовался лысый, прищурившись из-за яркого солнца.

— Не твоего ума дело, Пот, — отрезал Иса, и голос его на мгновение стал холодным и режущим, словно клинок. — Ты знай, маши себе мечом, а считать деньги и думать буду я!

Пот вынул двуручник будто кухонный нож из хлебной мякоти, сплюнул сквозь зубы и вразвалочку подошел ко мне.

Он был выше меня на полголовы и в полтора раза шире в плечах. Некрасивое широкое лицо с небольшим подбородком и запавшими маленькими глазками выдавало в нем уроженца аборигена Волда. Вблизи я заметил, что левое ухо у него было рваным, а на правой щеке серебрилась глубокая отметина — след давнего укола клинком.

Мужик бесцеремонно ощупал мою шею толстыми пальцами, пожал бицепсы, провел ладонью по мышцам пресса, хлопнул по ягодицам, а затем покачал головой со скептической гримасой на лице.

— Ты, конечно, опытный боец, Иса, но в этот раз ошибся, — уверенно заявил Пот, поигрывая двуручником, словно шпагой. — Лучше перепродай пацана в бордель, пока я не изуродовал его смазливую рожу. Шрам — это минус, конечно, но губки с языком целехоньки и задница круглая! А что еще старым грымзам надо?!

Он заржал собственной шутке — громко, раскатисто, так, что на соседней площадке обернулся один из надсмотрщиков. Я стиснул зубы и промолчал. Я мог бы дать хлесткий ответ, но напомнил себе, что стою перед человеком, чья работа заключается в том, чтобы одним ударом превращать чужие лица в антрекот. Молчание было единственной роскошью, которую я мог себе позволить.

— Очень смешно, аж зубы выпали, — с неприязнью ответил Иса. — Идем в подземелье!

— Как прикажешь, господин! — Пот перестал улыбаться и покорно склонил голову.

Пот шагал впереди, неся двуручный меч на плече небрежно, как крестьянин несет косу с сенокоса. Иса шел рядом со мной, молчал и хмурился.

Мы прошли мимо тренирующихся бойцов к широкому проходу, ведущему под трибуны амфитеатра, и спустились по пологой лестнице на три уровня. С каждым пролетом солнечного света становилось меньше, температура понижалась, а в нос все настойчивее лез плотный, вязкий запах, от которого во рту возникал привкус гнили.

На самом нижнем уровне по периметру большой квадратной площадки располагались клетки с рабами и животными. Дневной свет проникал сюда через каменный колодец, расположенный над центром мощенного камнями пространства, и падал вниз ровным, отвесным столбом, в котором медленно кружилась пыль. Зарешеченные ниши оставались в тени, и поначалу я не мог разглядеть, кто там сидит. Потом глаза привыкли к полутьме, и я различил в полумраке множество глаз — человеческих и звериных, которые напряженно следили за каждым нашим шагом.

В воздухе стоял густой, почти осязаемый смрад. Он состоял из десятков оттенков — пахло звериной мочой, свежим и подсохшим навозом, немытыми телами, рвотой и чем-то сладковато-гнилым, что напоминало о протухшем мясе. Ко всему этому примешивался тяжелый, душный запах страха — того самого, который выделяется вместе с потом у приговоренного к смерти. Я дышал неглубоко, ртом, стараясь не втягивать этот воздух носом, и все равно казалось, что он пропитывает одежду, волосы и даже кожу.

Пот остановился у одной из клеток, в которой сидели на полу несколько молодых парней. К воину подбежал служитель — худой, жилистый старичок с гнилыми зубами и кривыми пальцами — и согнулся в подобострастном поклоне так низко, что седые космы свесились до самой земли.

Пот указал мечом на решетку, и старик бросился ее открывать, перебирая ключи на связке со сноровкой и скоростью профессионального гитариста. Он всем весом навалился на ржавую скрипучую дверь, петли скрипнули, и решетка открылась. Рабы вскочили на ноги и сгрудились у дальней стены, прижимаясь друг к другу, стремясь спрятаться за спинами товарищей по несчастью.

— Молодые сгодятся? — нехотя поинтересовался Пот и ткнул мечом в испуганных парней.

— А как ты собираешься его испытывать? — спросил в ответ Иса.

— Это тебе решать, мое дело — махать мечом, — осклабился Пот, и на грубом лице появилось выражение обиды.

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Иса, — давай забудем. Просто не люблю, когда кто-то считает мои деньги!

— Главное — чтобы в карман не лазали, — философски заметил Пот и вошел в камеру.

С рабами он особенно не церемонился и выгнал их на площадку с помощью пинков и затрещин. На свету стало заметно, что лица парней были покрыты ссадинами и кровоподтеками. Они бы ли не на шутку испуганы, многие буквально тряслись от страха.

— Вы — отбросы! — с неприязнью сказал Пот, и голос его разнесся по каменному подземелью звучным эхом. — Дерьмо, которое будет жрать дерьмо и сдохнет в дерьме! Если очень повезет, то в собственном! Сейчас вы по очереди сразитесь со мной, и от исхода боя будет зависеть ваша судьба. Те из вас, кто продержатся меньше минуты, выйдут сегодня вечером в массовку, на корм пантам. Те, кто больше — проживут до следующего представления. Если случится чудо, и вы коснетесь моей груди или спины острием меча — будем учить вас драться! Нам нужны гладиаторы, а не сопливые маменькины дочки! Тебя это тоже касается!

Пот выразительно посмотрел на меня и небрежным жестом приказал покинуть центр арены. Я присоединился к группе рабов и взглянул на Ису. Старик отрешенно наблюдал за происходящим, полуприкрыв глаза. Видимо, он уже не раз становился свидетелем подобного шоу, и никакого сочувствия к приговоренным не испытывал.

Я пытался поймать его взгляд — чтобы убедиться, что он помнит о своих планах на мой счет, о тех самых великих перспективах, про которые толковал в карете. Но старик был в эту минуту где-то далеко, словно отключился от происходящего и витал в собственных мыслях.

Рабы в других камерах оживились. Они собрались у решеток и с интересом наблюдали за начавшимся представлением. Среди них я различил и женщин — изможденных, с запавшими глазами, и пожилых мужчин со спутанными бородами, и совсем еще подростков. Все они ждали смерти — как своей собственной, так и чужой. Смерть для них была единственным развлечением, которое могло скрасить бесконечную тоску ожидания.

— Добровольцы есть? Нет? Тогда первым сразишься ты! — Пот показал на самого тщедушного парня. — Бери меч!

Тощий и жилистый мальчишка подошел к корзине, в которой стояли деревянные мечи, и взял один из них в руку. Его пальцы дрожали так сильно, что меч едва не выскользнул из руки. Он неуверенно вышел в центр площадки и остановился перед воином. По разбитому, опухшему лицу катились крупные слезы, смешиваясь с грязью и оставляя на щеках бледные дорожки. Рядом с высоким и мускулистым Потом парень казался изможденным тринадцатилетним подростком.

— Не плачь, девочка, дядя тебя не обидит, — кривляясь, сказал старый воин, отбросил свой двуручник в сторону, и тяжелый клинок с глухим звоном упал на камни. — Нападай!

Скованный страхом раб неловко шагнул вперед и ткнул деревянным мечом в Пота. Тот уклонился с грацией, не вяжущейся с мощным телосложением, мгновенно переместился за спину мальчишки и поманил его к себе пальцем. Пацан неуклюже развернулся и с размаха ударил мечом. Деревянный клинок пронзил пустоту, а Пот вновь оказался позади незадачливого вояки. Он сделал молниеносный бросок вперед, выхватил меч у парня из рук и ударил его рукоятью в затылок. Тело мальчишки рухнуло на пол, и зрители в камерах ответили единодушным вздохом разочарования.

— И минуты не прошло, тащи его к смертникам! — Пот повелительно кивнул служителю и снова обратил взгляд на нашу троицу. — Желающие есть? Нет?! Я так и думал! Следующим будешь...

Пот задумчиво посмотрел вслед старичку, тащившему мальчишку по камням, ухватившись за его ногу, и указал пальцем на стоящего рядом со мной парня. Он дернулся, будто от удара хлыстом, и попятился. Пацана буквально трясло от страха, и я отчетливо слышал, как гнилые зубы отбивают чечетку в такт ударам громко колотящегося сердца. От него пахнуло кислым потом и мочой — страх, копившийся в нем часами, вырвался наружу.

— Еще шаг назад, и я лично брошу тебя в клетку к феру! — прокричал Пот. — Меч бери!

При слове «фер» парень согнулся, словно от удара в живот, и медленно побрел к корзине с мечами, словно на эшафот. Побледневший от ужаса раб вышел на середину площадки и обреченно поднял учебный меч. Он выставил его перед собой и застыл в паре метров от Пота. В клетках стояла гробовая тишина, были слышны лишь приглушенные рыки и возня диких животных.

— Так и будешь ждать? — Пот усмехнулся и шагнул вперед. — Ну давай! Атакуй! Проверь себя перед выходом на арену!

Парень сделал неумелый выпад и почти достал острием улыбающегося Пота. Вояка с трудом увернулся и неуклюже отпрянул назад. Мальчишка приободрился и нанес размашистый боковой удар. Его клинок вновь просвистел в паре сантиметров от кожаного нагрудника. На лице Пота появилось выражение испуга — картинного, театрального, рассчитанного на неискушенного зрителя, и он попятился.

Воодушевленный успехом парень ринулся вперед, но деревянное острие встретило пустоту — Пот молниеносно сдвинулся вправо, развернулся и выбил меч из рук раба. Затем нанес несколько сокрушительных ударов по голове парня огромным кулаком, и тот кулем осел на камни.

В клетках начал нарастать гул недовольных голосов, и Пот развел руками с видом актера, не понимающего, чем он так разочаровал публику.

— Я всем даю фору, у меня даже меча нет! — громко прокричал он и обошел площадку по кругу, насмешливо глядя в глубину зарешеченных ниш. — Понимаю вас, зрелище скучное и неинтересное. Изменим правила боя! Я — воин, и не могу сражаться с деревяшкой в руках, поэтому останусь безоружным. А против меня будут биться сразу двое!

Пот обернулся и поманил нас с соседом к себе. Мы переглянулись. В серых глазах высокого загорелого парня не было страха, лишь обреченность и злость. Решительно, не говоря ни слова, он направился к корзине и взял сразу два меча — по одному в каждую руку. Я же шагнул на площадку с пустыми руками. Я владел клинком, тренировки в Школе кое-чему меня научили, но решил подчеркнуть свой статус.

— Вот даже как, ты вышел без оружия?! — с иронией спросил Пот и склонил голову в шутовском церемониальном поклоне. — Неужели среди всегдашнего сброда попался настоящий воин?

Вместо ответа мой напарник грациозно прокрутил мечи вокруг тела, а затем вскинул их вверх, чем заслужил бурные приветствия от прильнувших к решеткам рабов. Они восторженно закричали и начали синхронно стучать ладонями по железным прутьям.

Морщась от грохота, я поглядывал на партнера. Он стоял, широко расставив ноги и слегка покачиваясь на подушечках стоп, а мечи держал легко, без напряжения. Так действует только тот, кто тренировался с мечом в руках годы напролет.

Пот был искусным воином, и тестировал нас, а не убивал на потеху другим рабам, а это значило, что у нас есть реальный шанс избежать участи корма для хищников.

Я выдохнул и попытался сосредоточиться. Страх, который все это время сидел у меня где-то под ребрами, вдруг начал оттаивать и растекаться по телу — холодной, уже знакомой волной. Я узнал это ощущение: так было перед боем с Касом, так было перед нападением хулда, так было в пустыне в школьном зале перед манекеном, который едва меня не убил.

Мой напарник драться умел. Он по-кошачьи мягко шагнул вперед, сделал выпад одним мечом, потом вторым, но Пот оба раза грациозно увернулся, сдвинув тело ровно настолько, чтобы острие клинка прошло мимо кожаного доспеха.

Парень подпрыгнул и атаковал сразу двумя мечами, перекрестив их ножницами. Пот резко присел и попытался пробить кулаком в грудь. Парень отскочил назад вовремя, но удар был обманным, Пот резко вскинул руки и схватил запястья противника, намереваясь их сломать.

Наступила моя минута славы. Я бросился к Поту и ударил его ногой в голову с разворота. Чак Норрис умер бы от зависти — получилось в самом деле неплохо. Пот не удержал равновесие, навалился на парня, и они двоем рухнули на камни. Рабы в клетках взвыли и заулюлюкали — симпатии зрителей оказались на моей стороне.

Мне было наплевать и на рабов, и на Пота, и на аплодисменты — за свою выходку я вполне мог поплатиться головой. Я застыл на месте, не в силах сделать ни шагу, и пытался сообразить, что делать дальше, потому что мой союзник напоролся на собственный меч и с криком пытался вытащить клинок из собственного живота.

Пот прыжком поднялся на ноги, равнодушно посмотрел на корчащегося от боли парня, а затем одним мощным ударом ноги сломал ему шею. Раздался отвратительный хруст позвоночника, крик оборвался, и наступила тишина, в которой отчетливо звучало мое собственное дыхание.

Рабы в камерах яростно взвыли, словно очнувшись, и начали осыпать Пота проклятиями, хотя в смерти пацана был виновен прежде всего я, а опытный воин лишь оборвал его мучения. Удивительно, но сам я не чувствовал ни ярости по отношению к Поту, ни острого сожаления о погибшем напарнике. Я ощущал странную, холодную сосредоточенность, когда мозг отсекает все лишние эмоции и начинает работать с единственной задачей: выжить.

Мне стало не по себе. Я послужил причиной гибели человека, но чувствовал угрызений совести. Видимо, я зачерствел и уже привык к людским смертям, сопровождающим меня повсюду в этом мире. Я смотрел на приближающегося Пота и желал ему лишь одного — как можно скорее сдохнуть.

Он двигался медленно, будто обдумывая каждый свой шаг, и вдруг остановился. От показного благодушия не осталось и следа: маленькие глазки злобно таращились исподлобья, а кулаки сжались до белых костяшек.

Опытный вояка явно размышлял, как выйти из создавшейся ситуации, не убив меня и не потеряв лицо. Я почти видел, как в его голове вертятся колесики, пытаясь найти оптимальный выход из ситуации.

Я оглянулся на старика. Иса наблюдал за нами скучающим взглядом, словно происходящее не имело к нему ни малейшего отношения. На старческих устах застыла полуулыбка, с какой дедушки обычно следят за резвящимися в песочнице внуками. Я очень надеялся, что все же останусь в живых, потому что этот дед потратил на меня целый кошель золота, а деньги, как я уже понял, Иса считать умел.

— Послушай меня, парень! — неожиданно спокойно обратился ко мне Пот, и к моему удивлению, в его тоне не было агрессии. — Тебя не сожрут хищники. Сегодня — уж точно, ты выполнил первое условие. Но учеником ты станешь только, если ударишь меня мечом! И мне плевать, сколько заплатил за тебя Иса! Хозяин здесь я!

Пот подошел к лежащему в луже крови телу, уперся в него ногой и с хлюпающим звуком вытащил окровавленный меч. Затем ухмыльнулся и бросил его мне. В лицо полетели брызги чужой крови — теплые, пахнущие ржавым железом, и деревянный муляж упал у моих ног.

Пот шел мне навстречу медленно, будто находясь под водой. Его размашистые движения были заторможены, а крики рабов, доносящиеся из клеток, протяжны и насыщены раскатистыми басами. Пот превосходил меня ростом и шириной плеч, в нем не было ни капли жира, лишь бугрящиеся под кожей мышцы. Он был в два раза тяжелее меня, вышел невредимым из сотен боев и держался с ленивой уверенностью хищника, который давно перестал считать количество жертв.

В двух шагах от меня на камнях лежал огромный двуручник Пота, и я решительно метнулся к нему. Пот понял мой замысел мгновенно — он бросился на меня, словно разъяренный медведь, и я кувырком ушел с линии атаки, почувствовав, как его кулак просвистел над ухом. Схватил холодную гарду двумя руками, взвился в воздух и занес клинок для удара. Двуручник был тяжелым — я почувствовал эту тяжесть всем позвоночником, но благодаря инерции движения клинок послушно взлетел над моей головой.

На лице Пота впервые проявился настоящий страх. Оно мгновенно покрылось капельками пота. Воин попытался уйти из-под удара меча, и я не знаю — получилось бы у него это или нет, потому что мне помешал Иса.

Острие моего клинка коснулось шеи Пота, а затем я почувствовал стальную хватку ладоней на своих плечах и мощный рывок назад. Я пролетел несколько метров, грохнулся спиной на неровный каменный пол и мой затылок взорвался чудовищной болью. Я провалился во тьму под оглушительный рев рабов, беснующихся в клетках.

Глава 5 - Цена свободы

Амфитеатр служил не только местом для проведения гладиаторских боев, театрализованных представлений и скачек, но еще и зоопарком. По его внешнему краю располагались зарешеченные ниши, в которых содержали рабов и животных. Они тянулись по всему периметру в три яруса, связанных между собой узкими каменными лестницами и галереями.

Моя камера находилась на нижнем ярусе, в самой проходной части галереи, и мимо нее тек нескончаемый поток зевак. Аскетичная обстановка камер была полностью открыта для взглядов снаружи, и прогуливающиеся вдоль клеток посетители с любопытством наблюдали за тем, что происходило внутри.

Иса был зол. Он мерял длинными нервными шагами мою камеру и сердито высказывал все, что обо мне думает, не умолкая ни на секунду. Полы яркого халата цвета морской волны мели каменный пол, руки разыгрывали пантомиму, кустистые брови сошлись к переносице, а серые глаза старика метали молнии.

— Ты поступил, как глупый мальчишка! И твоя сила не стоит ничего, если к ней не прилагается голова! Ну, убил бы ты Пота, и что? Тебя отдали бы на растерзание диким зверям или запытали на потеху публике!

— Признаю, я совершил глупость… — начал я примирительно, понимая, что ничем хорошим спор закончиться не может.

— Заткнись и слушай! — прервал меня Иса, и его голос полоснул по ушам, словно удар хлыста. — Отныне ты будешь думать, прежде чем что-то сделать! Или спрашивать меня! Еще один промах — пойдешь отрабатывать сотню золотых в бордель!

Я невольно сглотнул. Перед глазами возникли трупы парней, играючи убитых Потом. Я решил, что обязательно совершу промах, и обязательно не один, но Иса будто прочел мои мысли. Он подошел к моему каменному ложу и сердито посмотрел в глаза, наклонившись так близко, что я почувствовал терпкий запах вина и каких-то восточных пряностей, исходящий от его одежды.

— Я сдам тебя в бордель для извращенцев, и ты станешь там самой популярной шлюхой! — старик криво усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья.

Его пальцы — длинные, костлявые, поразительно сильные для столь почтенного возраста даже для джампера, стальной хваткой сжали мои челюсти, не давая ни отвернуться, ни ответить.

— Ты будешь сосать грязные, вонючие члены и подставлять зад до тех пор, пока не отработаешь деньги, которые я на тебя потратил! И поверь мне, это продлится очень и очень долго! Ослушаешься меня хотя бы раз — окажешься в публичном доме! Уяснил?

Я энергично закивал, насколько это позволяла его хватка, и попытался освободиться от болезненного захвата. Скулы заныли и казалось, что кожа на щеках вот-вот треснет под его пальцами.

— Отлично, будем считать, что мы договорились, — Иса отпустил меня, но взгляд не отвел.

Я едва удержался от того, чтобы потереть саднящую челюсть. Делать этого на его глазах было бы признанием слабости, а в этом мире признание слабости равнялось смертному приговору. Я выпрямился и посмотрел ему в глаза так твердо, как мог. Старик чуть прищурился, правильно истолковав мой вид, и уголки его губ поползли вверх.

Старик замолчал, и я понял, что его гнев понемногу стихает. Он брезгливо поморщился и отер пальцы руки, которой держал мое лицо, о полу халата. Кожа на его кистях была покрыта пигментными пятнами и сетью старых шрамов, от тонких, паутинных, до глубоких, белесых рубцов с неровными краями.

— От тебя воняет, как от самки дерупа во время течки! Иди в душ, а я распоряжусь, чтобы нам принесли еды и вина. Расскажешь мне о своих приключениях в Волде. И не вздумай врать, я ложь чую за милю!

Обстановка в камере была небогатой: широкое каменное ложе, накрытое тонким соломенным тюфяком, несколько грубо вытесанных полок в стене, и стол с двумя скамьями, такими же каменными, как и все остальное. Душ располагался в углу, примыкающем к решетке. Скорее всего, это было сделано для удобства наблюдающей за жизнью гладиаторов публики, но я предпочитал не думать об этом.

В стене над «душем» торчал кусок медной трубы, позеленевшей от времени и сырости, а из стены торчал примитивный кран в таком же состоянии. Вода полилась из трубы холодная, ледяная, словно ее зачерпнули прямо из горного ручья. Я стоял под холодными струями и наблюдал за вереницами людей, прогуливающихся мимо клетки. Они также с интересом рассматривали меня и обсуждали, словно какого-нибудь гиббона или гориллу.

— Смотри, мама, какой большой! — пропищал чей-то детский голосок, и я невольно поморщился, сообразив, что речь, скорее всего, шла не о моем росте.

— Не пялься, Тарик, ты еще маленький! — возмущенно ответила женщина и потащила любопытного отпрыска прочь.

Перед решеткой остановилась разодетая в шелка женщина бальзаковского возраста и с интересом уставилась на мою фигуру. На вид ей было около пятидесяти, но богатые украшения, белила и густо подведенные сурьмой глаза были призваны скрывать возраст. Получалось не очень. Зато получалось другое — она вся, от шляпки с покачивающимися перьями до атласных туфелек на пухлых ногах, так и кричала: «У меня есть деньги, и я знаю, чего хочу».

Я решил провести эксперимент и показал себя во всей красе, по очереди напрягая различные группы мышц. Поднял руки, словно пытаясь поймать невидимую птицу. Развернулся вполоборота, демонстрируя пресс. Затем медленно повернулся спиной — так, словно мне в самом деле требовалось ополоснуть лопатки, и снова обернулся к ней. Тренировки в Школе и недели тяжелого пути не прошли даром: мускулы рельефно перекатывались под мокрой кожей, и в полутьме камеры я, должно быть, выглядел, как ожившая скульптура какого-нибудь древнего ваятеля.

— Сколько стоит ночь с тобой, красавчик? — томно произнесла она грудным голосом и поправила украшенную перьями шляпку. — И сколько раз ты сможешь за эту ночь?

— Он выкуплен на месяц вперед, — раздраженно ответил за меня Иса. — Табличку повесить еще не успел!

Женщина разочарованно кивнула и, брезгливо скривив губы, проследовала дальше. На прощание она окинула меня масляным взглядом с головы до ног — медленно, с картинным сожалением, и, недовольно скривив губы, ушла прочь.

Я усмехнулся и начал распутывать свалявшиеся волосы. Бойтесь своих желаний, ибо они могут сбыться: я все же оказался в борделе.

— Выходи скорее, мне надоело ждать! — недовольно проворчал старик и зазвенел бокалами. — И зачем я только тебя купил…

Надевать рваные, провонявшие потом лохмотья я не хотел и прошел к столу в чем мать родила. О стеснительности здесь можно было не вспоминать, она лишь мешала. Несколько проходящих мимо женщин одобрительно зашушукались, какой-то юноша свистнул в мой адрес — но я даже ухом не повел.

Я ничего не ел с момента приезда на невольничий рынок, и потому жадно набросился на пищу. После отвратной еды работорговцев местная стряпня казалась на удивление вкусной.

Иса молча наблюдал за мной и довольно улыбался: от его гнева не осталось и следа.

Набив желудок под завязку, я расслабился и облокотился на прохладную каменную стену. По телу растекалась приятная сонная истома сытости, о которой я забыл за неделю, проведенную в клетке Вана.

— Совсем другое дело! — подмигнул Иса. — А теперь поведай мне историю своей жизни — развлеки старика!

Очередную кастрированную версию злоключений в Волде я уже придумал и начал рассказ. Чтобы окончательно не запутаться во вранье, я решил не отклоняться от той версии событий, которую изложил Риз. Отныне она станет единственной для всех. Я говорил спокойно и ровно, сдабривая рассказ подробностями, придающими ему правдивости.

Я появился в Волде недалеко от подземного поселка, жители которого вытащили меня из песков и приютили. Они дали мне имя Лекс, и я стал охотником. Из поселка я ушел с караваном торговцев, на который напали разбойники и продали меня работорговцам.

Я уложился это укладывалось в десяток-другой минут — и за эти минуты на лице Исы не дрогнул ни один мускул. Только глаза, серые, неестественно молодые на старом лице, цепко следили за моими губами, словно он не случал, а считывал движения мимических мышц.

— Забавно — наши с тобой истории похожи как две капли воды, — усмехнулся старик, немного помолчав. — С той лишь разницей, что у разбойников меня отбили работорговцы и бросили умирать на арену…

— Пот сказал, что вы были гладиатором…

— Был, — кивнул Иса, и взгляд его на мгновение затуманился, — и получил свободу из рук самого Императора. Ты, кстати, на него похож, но меня уже зрение подводит…

— А почему вы все еще здесь, среди рабов? — перебил его я, переводя разговор в более безопасное русло.

— Тебе все равно этого не понять, Лекс, — печально улыбнувшись, ответил старик. — Давай лучше обсудим твое будущее.

— А оно у меня есть?

Я задал этот вопрос без всякой иронии. После всего, что произошло за последние сутки — после рынка, амфитеатра, тренировочной арены, после двух убитых на моих мальчишек, мне всерьез казалось, что мое будущее ограничивается ближайшим вечером, в крайнем случае — следующей неделей. Перспективе моего дальнейшего существования выглядела похожей на грубое полотно, в которое в Волде заворачивают мертвецов перед погребением.

— Прежде чем вести великосветские беседы, давай условимся об одной вещи: дискутировать об аморальности рабства мы не будем. Ты для меня — лишь инвестиция, а любая инвестиция должна приносить доход. Свобода бесценна, а в качестве мотивации ей просто нет равных. Я освобожу тебя после того, как ты заработаешь мне десять тысяч.

— Десять тысяч золотых?! — невольно воскликнул я. — Но это же огромная сумма!

— Я знаю и предпочитаю иметь дело с высокодоходными вложениями, — усмехнулся старик.

Он снова откинулся на каменную спинку лавки, скрестил руки на груди и ждал моей следующей реплики со снисходительным интересом учителя, проверяющего сообразительного, но неопытного ученика.

— Скажите честно, это — достижимая цель или иллюзия, которой вы хотите поддерживать мое стремление выживать и побеждать?

— Для начала я обрисую твое незавидное положение, а затем отвечу на вопрос, — сказал Иса и разлил красное вино в мутные стеклянные бокалы. — Угощайся, тебе нужно расслабиться.

Я залпом выпил туманящий разум напиток и скривился: вино было крепким и отдавало брагой. Оно обожгло горло и пищевод, а затем тяжело осело в желудке.

— Когда заработаешь первый золотой, разопьем с тобой бутылочку хорошего выдержанного вина, а не эту мочу, — поморщился старик и поставил недопитый бокал на стол. — Вином лучше не злоупотребляй, ты должен быть в прекрасной физической форме каждый день.

Я молча кивнул. Кислое пойло уже начало лениво расходиться по венам, размывая остроту восприятия. Мысли потекли медленнее, мышцы расслабились, и я с абсолютно неуместным облегчением облокотился спиной на прохладный камень.

— Вы собирались обрисовать мое положение… — напомнил я.

— Слушай меня и не перебивай! Рабство в Волде — привычная часть жизни. Ты уже испытал на собственной шкуре, что раб здесь — вещь, неодушевленный предмет, механизм, жизнь которого стоит ровно столько, сколько за нее готов заплатить свободный человек. Джамперы не могут быть рабами, но ты не джампер, а жалкий калека, потому что твоя Сфера спит, и, возможно, не проснется никогда. Я же даю тебе возможность вновь обрести свободу.

Иса сделал паузу и принялся поглощать красные ягоды, отдаленно напоминающие виноград. Он клал каждую ягоду в рот с таким отрешенным видом, словно действительно дегустировал редкий сорт, а не глотал обычный фрукт со стола в каменной клетке. Он явно испытывал мое терпение, но я молчал и не торопил его. Мимо решетки постоянно ходили люди и с любопытством глазели на нас, показывая на меня пальцами. Старик не обращал на них никакого внимания и, казалось, был полностью поглощен дегустацией фруктов.

— Ты можешь получить свободу либо от меня, либо от Императора, победив в ежегодных гладиаторских играх, — наконец, продолжил он. — В твоем случае эти возможности сливаются в одну. Большие Игры начнутся через два месяца и главный приз — десять тысяч золотых.

— Вы всерьез считаете, что всего за пару месяцев я смогу сравниться с лучшими гладиаторами Волда?

— Бери выше, ты превзойдешь их! — на устах Исы заиграла горделивая улыбка, глаза засияли, а морщины на загорелом лице разгладились.

— Я с детства не верю в Санта-Клауса и чудеса! — запальчиво воскликнул я.

Слово «Санта-Клаус» вылетело прежде, чем я успел его остановить. Иса непонимающе вздернул бровь, на мгновение прищурился, но не стал переспрашивать. Видимо, отнес странное слово к чудачествам подземных охотников, к которым я по легенде принадлежал.

— Лекс, сегодня ты единственный джампер среди гладиаторов, каким когда-то был и я. Ни один из них не обладает и десятой долей твоих возможностей. С помощью Силы ты мог бы разрушить весь этот амфитеатр, не говоря уже о простых победах в сражениях. Но даже распоряжаясь ее крохами, ты можешь стать непобедимым бойцом! Твоя задача — познать ее и себя в совершенстве, и я в этом тебе помогу. Только расскажи, как проявляется твоя Сила?

Я задумался. В очередной раз приходилось балансировать между правдой и ложью, как канатоходцу над пропастью. Сказать слишком мало — Иса не поверит. Сказать слишком много — он начнет копать дальше, и рано или поздно докопается до того, что я предпочел бы срыть даже от самого себя.

Мой рассказ был недолгим. Он свелся к простым тезисам: меня никто ничему не учил, и все умения проявлялись в смертельно опасные моменты. Естественно, я не упомянул ни о мнимой или реальной избранности, ни об обучении в школе, ни о полетах на драке, ни о погружениях в тиары. Описал, как однажды, когда на меня бросился крок в пустыне, мир будто замедлился, а тело само сделало то, чему я никогда не учился. Упомянул, что после таких всплесков Силы я выматывался настолько, что несколько суток не мог встать с лежанки.

Иса долго сверлил меня взглядом, видимо размышляя о том, насколько правдивую историю я поведал. В его глазах, неотрывно следящих за моим лицом, не отражалось никаких эмоций, и мне оставалось лишь догадываться: верит он мне или нет.

— Я уверен, что ты рассказал мне не все, — наконец, сделал вывод старик и хитро прищурился. — Поговорим более откровенно позже, когда ты сможешь доверять мне немного больше. Сейчас тебе нужно срочно наверстывать упущенное. Завтра начнешь готовиться к боям. Развитие твоих навыков владения Силой я возьму на себя, а боевые и силовые тренировки будет вести Пот и его помощники. Ты обязан с ним поладить, это важно в первую очередь для тебя самого.

При имени Пота меня передернуло. Я представил, как этот лысый громила будет «развивать» мои навыки кулаками и тупым концом двуручника, непроизвольно поежился, и кислое вино в желудке неприятно колыхнулось.

— Сражения на арене входят в обязательную программу? — небрежно поинтересовался я и услышал, что мой голос предательски дрогнул.

— Конечно, — кивнул старик, — опыт приобретается только в реальных боях.

— Я должен буду убивать?

Этот вопрос вырвался у меня сам собой, хотя ответ я знал заранее. На рынке, на арене, в каждой клетке этого амфитеатра, в самом воздухе Волда — ответ был всегда один. И все же я не мог не спросить.

— Выбор остается всегда, — Иса усмехнулся и отпил из запотевшего бокала немного вина. — Либо убьешь ты, либо убьют тебя.

Старик пожал плечами с таким видом, словно объяснял ребенку, почему вода мокрая. Все прозвучало логично и правильно — такова арифметика выживания в этом мире, в нет места ни сантиментам, ни сомнениям.

— Вы не боитесь потерять свои инвестиции?

— Любые вложения — всегда риск, запомни это, Лекс! И неважно, о чем идет речь: о деньгах или о времени, которое я потрачу на твое обучение.

Я невольно вспомнил отца, который каждое воскресенье читал «Wall Street Journal» за чашкой кофе и любил рассуждать о волатильности рынков. Иса говорил о моей жизни так же, как он — об акциях очередного биотехнологического стартапа. Мысль о том, что моя жизнь стала строкой в чужом инвестиционном портфеле, была одновременно унизительной и странно отрезвляющей.

— Мое жилище будет здесь? — я обвел взглядом зарешеченный каменный мешок.

— Да, это — традиция, — подтвердил Иса. — Так живут все гладиаторы.

— И никакой возможности уединиться не будет?

Старик отрицательно покачал головой и скрестил руки на груди. Его седая борода, заплетенная в косу, легла поверх скрещенных рук, и на мгновение он стал похож на изваяние какого-нибудь древнего восточного божества, сурового и безразличного к людским жалобам.

— И мимо постоянно будут ходить люди и на меня глазеть?

— Привыкай, — пожал плечами старик. — Они еще и переспать предлагать будут!

— А я обязан соглашаться?

— Да, если я установлю цену. Клиент платит в кассу амфитеатра, и ты поступаешь в его распоряжение на целую ночь…

— Прямо здесь?

Я невольно посмотрел на каменное ложе, и попытался представить, как буду отрабатывать на нем «сделки». Картина получалась настолько мерзкая, что я поспешно выбросил ее из мыслей.

— А где же еще, — усмехнулся Иса. — За этим сюда и приходят.

— И мужчины, и женщины?

— А есть еще варианты? — ответил вопросом на вопрос старик и искренне расмеялся.

Мне стало не по себе. Я никогда не был приверженцем строгих моральных устоев, но становиться универсальной подстилкой, да еще и для мужиков, не желал категорически. Одна только мысль об этом вызывала во мне физическое отвращение.

Я понял, что размышления о гипотетическом выборе борделя вместо арены были импульсивными и бредовыми изначально. Убийство было войной, ужасной, кровавой, но войной — там сражаются на равных. То, что предлагал Иса в качестве альтернативы, было капитуляцией. Полной, окончательной, без надежды на возвращение к привычной жизни. Лучше быть убийцей, чем вещью, которой пользуются за деньги.

— Иса, я уяснил, что являюсь бесправным рабом и вашей инвестицией, и понял, что вы принимаете все риски, связанные с моей возможной смертью. Я не шантажирую, а лишь предупреждаю: первого же вошедшего сюда клиента я убью голыми руками! И мне наплевать, что произойдет со мной после этого!

Я говорил тихо, но твердо, чеканя каждое слово. В моем голосе не было ни истерики, ни бравады — это были не пустые угрозы напуганного раба, а обещания человека, который готов умереть за свои принципы. Иса слушал меня, не перебивая, и улыбался — не насмешливо, а скорее одобрительно.

— Успокойся! — старик улыбнулся, и в его глазах загорелись озорные искорки. — Я не планирую использовать твое тело таким образом, это нерентабельно. Обещаю, что тебя никто не сможет купить. Никто. Даже если ты сам этого захочешь. Ты уверен в своем выборе?

— Абсолютно! — твердо заявил я.

— Вместо секса будешь учиться драться в тиаре, — снова улыбнулся старик. — Я не знаю принципов работы этих устройств, но ты будешь погружаться в другие миры и получать такие же реалистичные ощущения, как и в этом. В них будут наставники, которые научат тебя многим вещам гораздо быстрее, чем я. Рассказывать можно бесконечно, но лучше один раз испытать.

Снова Тиара. Я не стал признаваться, что уже провел в ней десятки часов в Школе, где меня тренировал мой собственный двойник. Иса был уверен, что для меня тиара — новинка, неизведанный аттракцион, и я не собирался его разубеждать.

— Звучит любопытно, — неопределенно ответил я, придав голосу оттенок настороженного интереса. — Я слышал о тиарах в поселке. Говорили, что они есть только у джамперов высоких рангов.

— Не только, но это неважно, — отрезал Иса. — У меня их три, и одну я выделю тебе лично!

Иса замолчал, откинулся на высокую спинку каменного ложа и окинул меня долгим, задумчивым взглядом. Он, кажется, в очередной раз прикидывал, во что именно вложил свои деньги — в выгодного бойца или в очередной труп.

— Ты разумный парень, и я рад, что в тебе не ошибся, — выдержав театральную паузу, продолжил старик. — Не забывай, что находишься под полным моим контролем, и твоя жизнь полностью зависит от меня. На всякий случай напоминаю, что за побег и убийство хозяина раба казнят. И поверь, что казнь эта тебе не понравится, по сравнению с ней бордель для извращенцев покажется раем небесным.

Голос Исы при этих словах изменился. Из лениво-снисходительного он стал ровным, лишенным интонаций, и оттого страшным. Так звучит голос судьи, зачитывающего приговор.

— Спасибо за предупреждение, — поблагодарил я и кивнул, разыгрывая полную покорность. — Я понял, что моя мотивация — собственная свобода, а какова ваша?

— Тщеславие, — усмехнулся старик, — самый тяжкий из грехов.

— Только тщеславие? — не удержался я, слегка опешив. — И ничего больше?

— А ты считаешь, что для дела нужно что-то еще? — Иса посмотрел на меня укоризненно и вскинул брови. — Тщеславие — мощнейший двигатель в мире, мальчишка. Алчность исчезает, когда у человека появляется все, что он хотел купить. Ярость стихает, когда враг уже мертв. А тщеславие не уходит никогда. Сколько бы мне ни было лет, мне всегда будет мало восторженных взглядов, которые бросают на моих учеников, выходящих на арену. И на меня — в момент, когда им вручают победный венок.

Он легко поднялся со скамьи, подошел к решетке и дернул за кисточку шнура, на который я не обратил внимания. На зов Исы пришел стражник — рослый мужик с кривой саблей на поясе, и выпустил его из камеры. Решетка закрылась за стариком с сухим лязгом, который мне показался похожим на щелчок капкана. Только сейчас, оказавшись по разные стороны стальных прутьев, я по-настоящему ощутил, что моя жизнь больше мне не принадлежит.

— Можно задать еще пару вопросов?

— Валяй, — Иса обернулся, стоя уже по другую сторону решетки.

— Почему вы выбрали именно меня? Почему так уверены в успехе? Почему думаете, что я смогу победить в турнире?

— Интуиция, Лекс, просто интуиция. Мне очень много лет, и я замечаю то, что ускользает от внимания других. Особенных ребят я выделяю с первого взгляда, а ты далеко не первый мой ученик…

— А что случилось с моими предшественниками?

— Их всех убили на арене, — ответил старик после небольшой паузы, резко развернулся на каблуках и ушел прочь.