Czytaj książkę: «Больше, чем отсутствие»

1. Раз за разом

Просыпаюсь ночью в глухом лесу, под тонким, но высоким стволом едва покачивающейся берёзы, кажется, так её здесь когда-то называли. В правый бок, в самое ребро через футболку упирается один из её торчащих корней. Вокруг только деревья, все одинаково сонные в этот час. Не знаю, сколько времени, но, судя по расположению луны на небе, примерно полночь. «Как же Луна сегодня прекрасна», – сказал бы какой-нибудь нездешний обитатель, увидев её в эти минуты, и кто б поверил, что в ней давно уже нет никакой жизни, никакой красоты. Она не жива в моих глазах, потому что я не живу, могу видеть только её форму – белое подобие круга. Это очередная точка, на которой в очередной раз оканчивается мой взгляд.

Пейзаж в радиусе нескольких сотен метров в любую сторону как под копирку одинаков. Тёмный, холодный, не предлагающий ни грамма интереса. В кармане завалялась монета, и кто бы мог подумать, с двумя одинаковыми сторонами. С одной – белого, а с другой – чёрного цвета.

Когда она ещё в воздухе и мечется туда-сюда от одной крайности к другой, я уже понимаю, от чего хочу больше отказаться. Иллюзия выбора, которую мне даёт это чудо человеческой мысли, забавляет меня. Монетка упала белой стороной на чёрную тень земли, и мне пришлось в прямом смысле покопаться, чтобы её найти.

Какая разница, к какой из четырёх стен лучше подойти, чтобы посильнее удариться головой, если эти стены одинаково сильно избивают твоё решение, твой выбор – твоё сознательное вечернее одиночество.

Иду в направлении луны, она постоянно скатывается от меня то влево, то вправо, как будто у нас с ней одинаковые полюса. Трудно сказать, получилось ли у меня хотя бы на метр сдвинуться с места, где мне не повезло проснуться – вокруг всё те же мрачные стволы деревьев-близнецов, луна, по-прежнему мёртвая, и бесконечный лабиринт возможностей.

К сожалению, в моих карманах не было звёзд, чтобы они, будучи выброшенными, могли оставлять за мной след. «Бесследная пропажа…» – напишут завтра в какой-нибудь из несуществующих газет. «Власти обязали людей носить в карманах звёзды. Ожидается, что такие меры позволят снизить, а затем и вовсе свести к нулю количество пропадающих без вести людей. Также представители госаппарата заявляют, что это позволит избежать внезапных исчезновений мнимых родственных душ из поля зрения во благо сохранения душевного равновесия…». Но ведь, если звёзды выбрасывают, значит, кому-нибудь это нужно? Значит, кто-то хочет, чтобы его когда-нибудь нашли? Кто-то не считает эти огоньки жемчужинами, более ценными, чем чья-то повседневность?

Спустя ещё несколько километров по земной оси наконец-то прихожу в себя, такая прогулка по ночному лесу не покажется романтичной даже безумно-влюблённому подростку. Сажусь под первое попавшееся дерево.

– "А что, если ночь на этом не закончится?" – едва скользкая мысль успевает посетить мою скромную натуру, как где-то сбоку и чуть-чуть со стороны раздаётся звук – плотный хруст веток, словно тот, кто его издал, весом в пару легковых машин. Поворачиваю голову, справа белыми точками, на высоте примерно полутора метров над землёй, замерев, блестит пара маленьких глаз. Сколько животного в этом взгляде…

Я – цель, добыча, материал для работы его инстинкта, звено пищевой цепи. Оно – медленными, аккуратными шагами приближается ко мне. Нас разделяет всего пара движений: его прыжок и моя попытка убежать. Не чувствую страха перед этим животным, поэтому встаю и тоже медленно иду ему навстречу. Расстояния вытянутой руки оказалось достаточно для того, чтобы голодный хищник, ночью выискивающий очередную незадачливую жертву, опрометчиво набросился на меня.

Его глубокий рёв с брызгами слюны, отражающий свет луны мощный белый оскал, горящая в чёрных глазах ярость, тяжелые лапы с невероятно острыми когтями и приятная на ощупь, мягкая, лоснящаяся бурая шерсть – таким он остался в моей памяти перед тем, как мне захотелось исчезнуть.

***

– У тебя красивые глаза…

– И ты ни в коем случае не отвлекаешь, а наоборот, привлекаешь меня…

– У меня совсем нет идей, куда мы сегодня пойдем…

– Прости, сегодня не получится встретиться, мне надо…много чего сделать на завтра…

– Здравствуй, как ты?..

– Спасибо тебе за всё, солнышко…

***

2. Перед тем, как ты узнаешь

Мне жутко холодно, больше всего замерзли ноги. Я ещё чувствую пальцы, но от этого только холоднее, чувствую ледяную подошву своих осенних ботинок, а под ней – уже глубоко промерзшую землю, каждый её продрогший камушек, каждую мертвую её снежинку, обжигающую нервы.

Говорят, ночью всегда холоднее, чем днем, но только потому, что по ночам часто становится чувствительнее сама душа.

– Зайдем в подъезд, хочу немного погреться.

– Да-да, хорошо, конечно, – я заметил страх в её глазах, она все время боялась доставить мне неудобства.

Мне холодно, я спешу куда-нибудь, где нет зимы, а она плетётся где-то сзади, что-то ищет в телефоне, мне приходится замедляться, чтобы идти рядом с ней. Она раздражает меня. Под ногами все тот же ненавистный жалящий снег, на мне всё та же ненавистная сейчас легкая обувь.

Мы сидим на ступеньках лестничной клетки многоэтажного дома, обнявшись, и мне не хочется её отпускать. Я сочувствую ей.

Вспоминаю наши первые встречи, и мной овладевает отвращение к самому себе. Вспоминаю её в нашу первую встречу, и мной овладевает чувство несправедливости. Почему я? Почему она? До сих пор утешаю себя мыслью: это не навсегда.

Меня радует, когда она говорит, что проснулась с хорошим настроением впервые за долгое время, что у неё что-то получается. Меня выводит из себя, когда она не может объяснить, почему ей сейчас плохо, меня раздражают моменты, когда ей плохо, когда я должен отреагировать на её очередную истерику, приступ тревожности или паническую атаку. Я не говорю ей об этом.

Она:

– Можно тебя обнять?

– Опять спрашиваешь? – улыбаясь, с распростертыми объятиями тепло встречаю её и свои дрожащие мысли о том, почему именно сейчас, когда мы на улице, когда я так замерз…

Быть может, я для неё последний человек, которого ещё можно обнять, и этим спастись от мыслей в голове или шрамов на руках, но мне до сих пор не даёт покоя вопрос, почему же этой осенью всё такое несправедливо-холодное.

***

– Дорогой, что думаешь насчёт того, чтобы отвезти детей в деревню на выходные…

– Убирайся отсюда, бомжара! ха-ха-ха, фуу, от него несёт дерьмом, чертов попрошайка…

– Сбежать с вами? Ах, как же вы спешите, негодник, лучше поцелуйте меня ещё раз…

– Мы должны сохранять суверенитет нашей великой державы, многовековая история является наглядным и нерушимым подтверждением нашего права на свободу и независимость…

***

3. Причина быть

С высоты нескольких метров здоровенная туша медведя, озадаченного тем, что произошло, превращалась в нечто довольно скромное и безобидное. Зверь с редкими перебежками бродил туда-сюда, принюхивался, пытался что-то откопать своими широкими лапами, иногда рычал. Через несколько минут, всё также принюхиваясь, с тихим бормотанием, он полностью скрылся в темных лесных зарослях. Брошенная ему вслед шишка была знаком того, что во мне всё ещё хранится беспричинная надежда на то, что он услышит, среагирует, вернётся, но этого не произошло.

«Не руби сук, на котором сидишь» – это то, чем мне меньше всего хотелось сейчас руководствоваться. И без того хрупкая ветка, расшатанная мной, вскоре не выдержала унижения, в последний раз прогнулась и хрустнула, оставив от себя свою озлобленную острую часть. Словно в наказание, отломанная её половина приземлилась прямо мне на голову. Пробую изобразить боль.

Сплошной лес, никакой мезозойской эры с динозаврами, ни одной хижины лесника, ни одной бригады рабочих-лесорубов, ни одного окопа, ни одного живого тела, ни единого огонька.

«Моё время пришло…» – сказал Мастер и под грустную колыбель лунной ночи растворился в буйном вихре нежно-розовых лепестков сакуры. Воспоминания нахлынули так, будто я, не умея плавать, оказываюсь в море посреди шторма.

Первый раз иду в школу, мой очередной день рождения, наш дом, в нем мои родители, родители моих родителей, их учителя, мои знакомые, ещё знакомые, приятели, друг, моя любимая синяя моделька Ferrari с открывающимися дверьми, багажником и капотом, затем настоящая Ferrari, тоже синяя, тоже моя, далее – война, награды, ордена, победы, поражения, проигрыш, выигрыш, предательство, прощение, ещё война, теперь гражданская, ничего нового, кроме новых смертей, после – университет, ещё один, третий. Я – врач, адвокат, дворник – просто человек… Далеко после всего этого – лес, луна, напуганный медведь, ветка, стремящаяся мне в голову, и…падающая звезда!

Загадываю желание, делаю всё, как положено, оно непременно сбудется, потому что я никому теперь о нем не расскажу.

Спустя ещё некоторое время брожения в темных коридорах этого леса, мне всё-таки удаётся найти начало его отсутствия.

Сверкнувший перед глазами небольшой просвет меж деревьев, точь-в-точь, как свет в конце тоннеля, вселил в меня сразу несколько экземпляров надежды и уверенности в завтрашнем дне… Стало понятно, куда пойти, чтобы хотя бы не обезуметь от скуки и монотонности пейзажа последних нескольких часов.

– Оказавшись на краю, что ты себе скажешь?

– Прыгай молча, пожалуйста.

Я буквально на краю. Лес, воздух, деревья, кусты, листья, корни, вся прошлая земля, – всё завершилось в одной из своих форм, чтобы перевоплотиться и продолжиться в другой, в виде пологого, невысокого песчаного обрыва, упирающегося в стройную речку, в её размеренное течение с редкими волнами, заражающимися от лунного света недолговечными бледными искорками, которые затем, опускаясь на водную гладь, словно блёстками осыпали её, от чего она тоже будто начинала искриться. Берег подо мной был на удивление чист. Только песок, ни одного растения, по обычаю растущего у воды. Стало очевидным, что за этим местом хорошо присматривают.

Захотелось сойти вниз, к воде, но чувствую, что не всё в новой картине на своих местах. С той стороны реки ничего не видно – слишком темно, на моём берегу всё также казалось уместно-мертвым, кроме, разве что, фигуры в паре десятков метров от меня, отдалённо напоминающей то ли большой несуразный пень, то ли человека, до основания сгорбившегося над своим отражением в воде.

***

– Здесь ничего твоего нет, понятно? Когда будешь жить в своём доме, тогда и делай там всё, что тебе вздумается, умник какой, ты посмотри…

– Малышня, а ну бегите сюда, у нас для вас подарок. Как просили – приставка, её к телевизору сейчас только подключим, и можно играть, только не целыми днями…

– Значит, все объявляем ему бойкот, пусть подумает над своим поведением. Всё, с этого момента с тобой никто не разговаривает, пару дней так походишь, может, поймешь, как нужно разговаривать со старшими…

– Уйди с глаз долой! Видеть тебя не хочу…

– Можно приеду на недельку? Да, я точно найду работу за это время…

– Ну, ты уже долго играешь, дай мне, ты один только сидишь, я тоже хочу. Ну, хорошо, давай вместе…

– Да давай, чё ты, давай подеремся, чё ты как телка? Ха-ха-ха-ха, ну сильнее бей, давай, ха-ха-ха, выпусти всю свою злость, давай, ну, ха-ха-ха…

– Никаких гулять, сидишь дома и читаешь, что тебе в школе задали, потом ещё перескажешь, что прочитал. Будешь читать, чтоб от зубов отскакивало…

– Мам, прости, пожалуйста, я больше так не буду… Мам, ну пожалуйста, я обещаю, ты слышишь? Я честно больше не буду так себя вести, простите меня все, я уже всё понял, что так нельзя больше делать, я больше не буду, ты слышишь? Скажи что-нибудь, пожалуйста…

***

4. Еще хотя бы один шанс

Родители всегда были важны для меня, но никогда я не ставил их себе в пример. Чем больше мне запрещали, тем сильнее мне хотелось не стать похожим на кого-нибудь из них.

В конце концов, к моим 17 годам, у меня сложилась железная убеждённость в том, что завтра может не наступить, и поэтому день сегодняшний и есть жизнь, как таковая. Я боялся не успеть полюбить, посмеяться, отдохнуть, потратить время на что-то неважное, сказать приятные для себя и не очень приятные для кого-то слова. Так много вещей мне хотелось сделать тогда, когда я чувствовал себя таким молодым, сильным, стремящимся к чему-то большему, чем просто я, когда в моих глазах ещё сверкало пламя, как и я молодое, жгучее, наивное…

–Ты почему до сих пор посуду не помыл? – будто бы за шкирку выкинул меня из собственных размышлений раздавшийся где-то в кухне голос моей матери.

–А ведь завтра может не наступить, – захотелось поделиться с ней своими мыслями, когда я подошёл к горе невымытой посуды, – это значит, что надо жить сегодняшним днём и не думать о том, что будет потом, согласна?

– Опять чушь свою какую-то несёшь, – мама, как обычно бывало по вечерам, сидела за столом, через очки и большую лупу всматриваясь в квадратики с невидимыми, пока неразгаданными словами.

– Ну почему чушь, вот тебе не было бы обидно, если бы ты захотела завтра поехать на море, хотя могла бы и сегодня, но решила, что поедешь всё-таки завтра, потому что сегодня ты очень устала, а это «завтра» вдруг никуда не наступило. Ты целый год копила деньги на эту поездку, но в один момент что-то пошло не так. Да ты бы наверняка расстроилась.

– Зимой и летом одним цветом, ага – бормотала она, не обращая внимания на то, что я сказал, – главное лицо «невыполнимой миссии», как его там звали…

Я слегка даже расстроился, ведь в очередной раз ждал от неё хоть какого-нибудь ответа, и необязательно, чтобы он был направлен на то, чтобы меня поддержать. Мне просто хотелось поговорить с ней, и пусть мы бы опять начали серьёзно спорить, я бы, улыбаясь, рассказывал ей про какие-нибудь свои идеи, а она с невозмутимым лицом, изредка насмехаясь над моей глупостью, отметала бы всё направо и налево со словами:

– Да ты сам подумай, какому нормальному человеку вообще в голову придёт…Ой всё, не беси меня больше, слушать уже тошно твой бред этот…Дурак ты просто, вот ты кто.

Любое занятие перестает быть невыносимым, когда попутно с ним есть поток мыслей, что уносит куда-то далеко за пределы комнаты, дома, самого себя. Люди вокруг, если они есть, словно растворяются, их слова, не наполненные никаким значимым содержанием, становятся всепоглощающим черным фоном цвета пустоты – бесформенным, но обширным, чем-то вроде занавески, едва покачивающейся от легких дуновений присутствия чужих вселенных. На этих мыслях я приговорил всю грязную посуду, хватило желания даже пару раз протереть газовую плиту. Мама уже ушла, а я отправился досиживать ещё пару часов до момента, когда можно будет без упреков совести лечь спать.

Через пару недель усиленных стараний в убеждении себя, как человека, способного и имеющего право полностью и самостоятельно распоряжаться своей жизнью, я всё-таки смог взрастить в себе что-то новое. Как это обычно бывает, в абсолютно случайный момент времени в голове что-то щёлкает, и понимаешь, что именно сейчас ты уже немножко другой, по сравнению с тем тобой, каким ты был буквально минуту назад.

Урок химии. Ничего не понимаю. У доски – Менделеев не лучше меня. Учитель с недоверием поглядывает на тот мрак, что белым мелом нацарапан на доске. Мученик, который это написал, часто, со слегка растерянной улыбкой, подглядывает в класс, дабы найти в нас хоть что-то, что может ему помочь.

При желании я, конечно, мог бы вникнуть и запросто разобраться с хлоридами, оксидами и сульфатами натрия, но уже давно отвлекся на знакомый запах духов, который исходил слева от меня. Это аромат первой любви, которая затянулась на многие года. Мельком посмотрел в сторону одноклассницы. Или она с каждым днем, с каждым годом становилась только красивее, только обаятельнее, или же это я влюблялся в её красоту всё больше. По улыбающейся нам случайности мы переглянулись.

В записке, которая прилетела буквально через минуту, было всего два с половиной слова: «Я тебя л****» с сердечком. Поймал себя на мысли, что никакие химические формулы, ни один строгий учитель, ни один научный закон не способен удержать тот напор чувств, с которым я решился оставить прежнего себя позади. Вальяжно откинувшись на спинку стула, посмотрел на учительницу – она сидела справа и с прежним недоверием перевела взгляд с доски на меня. Я подошёл к парте, за которой сидела причина моих стремлений.

Поначалу она ничего не поняла и как будто даже испугалась, но затем полностью сдалась. Я помог ей подняться. К* была заметно ниже меня, что в моменте определенно придавало нам обоим шарма. В классе царило необходимое молчание. Каждый играл свою роль так, как того требовала ситуация – все молча наблюдали, и никто не смел, не имел права издать хоть малейший звук, хоть единое слово, которое могло бы испортить эти мгновения. Я аккуратно вдохнул нестерпимо обжигающий запах ежевики на её мягких волосах, посмотрел в её карие глаза, на её губы, затем опять в глаза, она всё поняла. Она поняла, так же, как и я, что эти секунды завещались только нам, что все вокруг растворились, стали фоном, необязательной частью нашего сюжета, и в конце концов их всех можно было бы легко разложить на атомы, удалить, стереть из этого мира без малейших для нас последствий…

***

5. На закате чужих стремлений

Песок под ногами на удивление мягкий, он бережно сохраняет мои следы. Загадочный силуэт у берега не подает никаких признаков жизни, впрочем и смерти тоже, а издали создаётся только впечатление, что едва заметно покачивается его недвижимое тело.

–Может, тебе помочь? – возникла вдруг мысль, но на нее никто не откликнулся.

Всё вокруг словно замерло в ожидании. Утих ветер, застыла река, на небе появились облака, но лишь для того, чтобы своими широкими расплывчатыми очертаниями навевать сон на всё, что находится под ними.

Слишком неприятная тишина наводит лишь скуку и уныние. Мне хочется сломать в этом уже сформировавшемся мирке что-нибудь, чтобы он ожил, проснулся и увидел меня, не спящего. В глаза снова бросился тот едва покачивающийся силуэт.

– Человек или не человек? А даже если и человек, мне ещё придется хорошо постараться, чтобы его убить. Да и что он может делать в таком месте и в такое время? Не думаю, что кому-то есть дело даже до какого-нибудь заблудившегося в этих местах путешественника, – после этих слов я побежал к объекту своих прежних наблюдений.

В последний момент перед тем, как я занес ногу, чтобы его сбить, мне показалось, что оно вдруг повернулось, однако ничего уже нельзя было изменить. Удар, толчок, брызги, волны – на вид всё говорило о том, что это было человеческое тело. После удара ни один его кусочек не отлетел, как если бы это был удар по трухлявому пню, в воду это нечто упало целиком, да и по ощущениям было довольно мягким. Впрочем, какая разница, что это было, если ничего вокруг не изменилось. Река целиком и полностью поглотила то, что ей подарили. Круги на воде с прежним царившим здесь спокойствием удалялись от эпицентра событий и вскоре совсем пропали. Здесь всё останется на своих местах даже после того, как я уйду.

Мне нечего больше делать, всё это место сейчас кажется странным, потому что в нем нет ничего странного, здесь вообще ничего нет. Отправляюсь дальше, в конце концов я не верю, что нахожусь где-то, где совсем не может быть людей. Люди теперь повсюду, даже там, где нет жизни.

Бледный берег, освещаемый лунным светом, как и лес прежде, был однообразен, уныло тянулся куда-то далеко за грань видимого, туда, где рождалась луна, где восходило солнце, откуда к нам вместе с розовыми облаками приплывают мечты и уверенность в том, что завтрашний день будет теплее.

«Всё останется на своих местах» – до сих пор вертелись слова в голове, пока где-то у берега, нагло нарушая спокойствие реки и сонного мира, на свет пыталась вернуться чья-то по ошибке забранная жизнь.

***

– Это психологический провал или психиатрический пиздец, извините за выражение?..

– Со следующей стипендии точно приду под утро…

– Не знаешь, что подарить? – подари выбор…

– Женщина – это, понимаете, такое гладкое трехмерное многообразие…

-А всё потому, друг, что сама по себе влюбленность – есть размытие…

– Когда я долго не вижу перед собой дым, мне как будто чего-то не хватает…

– Мне бы только знать, что у тебя и без меня всё хорошо…

– А как любите вы?..

***

6. 1+1

Встреча №22

– Мда, реальность на грани фантастики.

– А твои блестящие комментарии как всегда уместны, – видимо, эти слова сильно Её зацепили, потому что Она, неодобрительно посмотрев на меня, благополучно пропустила всё мимо ушей.

– Я устала, давай немного отдохнём, – девочка присела на первый встречный поваленный столб.

– У нас нет времени, – я всерьез заволновался, потому что ждал этого момента, как второго пришествия.

–Да ладно тебе. Я, конечно, не могу видеть будущее, но завтра мы опять увидимся, да ты ведь и сам это знаешь.

Она смотрела куда-то себе под ноги, возможно даже, куда-нибудь глубже этого насыпного гравия. Я бы хотел научиться читать по губам, чтобы однажды прочесть Её безмолвное «люблю». Даже сейчас она что-то нашептывала себе под нос, а мне как всегда оставалось только наблюдать и превозмогать себя, чтобы до завтра запомнить всё в мельчайших подробностях.

Её саму я запомнил хорошо и при желании в любой момент мог бы досконально воссоздать себе её образ, но это всё – лишь то, какой я мог Её видеть, только то, что было снаружи. Она – мой трофей в фиолетовом платье, на босую ногу, с красиво растрепавшимися черными волосами и глазами цвета семи небес – от яркого и слепящего летнего до мрачного и серого зимнего. Её взгляд мягкого голубого, усталого серого, ледяного, яркого, проницательного, загадочного оттенка… Никогда раньше не встречал чего-то подобного. Да и не встретил бы никогда… Как и у меня, её руки всегда были холодными, часто мы даже спорили, кто к кому холоднее относится. Я всегда помню Её такой. Мы вместе уже несколько недель, но за это время я совсем ничего о Ней не узнал. Она всегда разная – сегодня веселая, остроумная и кокетливая, а завтра очень задумчива и погружена в свои мысли, сейчас она может быть загадочной, а через несколько минут грустной, от того, что я не могу её понять. Один раз Она задала мне вопрос:

– Как считаешь, насколько сильно можно любить одного человека? Как найти предел любви к кому-нибудь?

Я, не задумываясь, ответил, что такого предела не существует, если любовь искренняя.

– В тебе ликует романтик, он сейчас как будто кричит на меня: «Любовь бесконечна! Даже сама смерть не предел для настоящих чувств!», сам-то не думал о том, что пора бы уже воспринимать всё более, ну не знаю, по-взрослому что ли?

– Не знаю, какого ответа ты ждала, и зачем вообще было это спрашивать, если ты просто решила напомнить о том, как же мы с тобой не похожи, потому что я не могу повзрослеть, не могу жить без этой романтики, зачем это всё?

Буквально секунду назад я смотрел на разочарование в её глазах, а сейчас мне в лицо во все 32 улыбается её детская беспечность:

– Да ладно тебе, – смеясь, говорит Она, – что ты, обиделся что ли, ну извини, что я забыла про то, как для тебя важны подобные вопросы, больше не буду.

И не была. После того случая мы старались больше не притрагиваться к подобным размышлениям, а если таких обсуждений всё же не удавалось избежать, мы по взаимному согласию делали вид, что нас, обсуждающих фундаментальные для меня и потребительские для Неё темы, никогда не существовало в этом месте и в это время.

– Знаю, конечно, но послушай, – Она подняла опустившуюся голову и с недоверием посмотрела на меня, – не знаю, насколько плачевны будут последствия всего, что сейчас происходит…

Я не чувствовал волнения от того, что хочу сказать прямо здесь и сейчас, но внутри словно проснулся демон, у которого в лексиконе была всего одна фраза: «МОГЛО БЫТЬ И ЛУЧШЕ». Я привык принимать всё, что делаю, как нечто посредственное, сырое, требующее над собой ещё чрезмерно длительной и упорной работы, а потому и принял себе на веру, что не способен сделать что-то хорошо или хотя бы приемлемо с первого раза. Признание в любви? – стыд божий. Дипломная работа? – та же первая курсовая у первокурсника. Новое знакомство? – лучше бы мы познакомились при других обстоятельствах, когда я был бы по-настоящему готов…

С какой-то стороны кажется неправильным позволять себе выплескивать «неготовое» на окружающих, а с другой я ещё всё-таки человек, и этим могу оправдывать все свои постоянные неудачи.

– То, что будет потом – пусть оно просто будет, думаю, лучше в будущем жалеть о том, что сделано, поэтому.… Ну, ты только не смейся, хотя бы сразу после того, как я скажу, – в Её выражении заметил одновременно скуку, заинтересованность, опять разочарование, небольшое смущение и даже, как мне показалось, страх, – в общем, я хочу быть только для тебя…

Я видел, как Она что-то говорила, только по движениям Её губ. Взгляд застыл, тело не двигалось, не было слышно её голоса.

– Почему я тебя не слышу? Что ты говоришь? Это шутка? Что я сделал не так?

Всё вокруг замерло, остановилось на моих вопросах, а затем кто-то как будто выкрутил лампочки, всё превратилось в темный пустой фон, я перестал видеть даже свои руки. После мгновенной тьмы появился свет, очень яркий, словно мне только что открыли глаза перед огромной горящей лампой…

– Ну нет, почему опять? – эти мысли после пробуждения уже давно превратились в привычку. Он закрыл глаза в надежде снова уснуть, но мозг уже полностью окутала гнетущая реальность, с долгами всему свету, головной болью на каждый день и отсутствием чего бы то ни было хоть сколько-нибудь достойного двадцать третьего года жизни.

– Несколько пропущенных с неизвестных номеров.

– Сообщение из дома.

– С вашей карты ****4735 списана сумма 37 р. в счет погашения долга…

– Опять кому-то ночью звонил.

– Сегодня точно нужно сходить в магазин.

– Болит голова.

– Пересдача экзамена уже на следующей неделе.

– Куда ни посмотри – везде пусто, ничего, никого, все молчат!

– Опять так холодно.

Укутавшись в одеяло, он подходит к окну, смотрит за взявшуюся пленкой грязи штору: снег, снег, лед, грязное небо, немые многоэтажки, обворованные зимой стволы деревьев. Достает из пачки последнюю сигарету, зажигалка нашлась где-то в хаосе примитивной столешницы, закуривает. Первая затяжка всегда сжимает горло, но потом курить становится легче легкого. Дым, клубами раскручиваясь в пространстве комнаты, медленно впитывается в стены, в воздух, в маленький блокнот, на открытом листике которого карандашом нарисовано что-то похожее на котенка.

Через несколько минут от сигареты остался лишь смятый окурок, из которого плавно вверх продолжала вытекать тонкая струйка едкого дыма.

– Что ж, очередной никчемный день, здравствуй! – кричит в своей голове, сидя на кровати – опять это «домой не звонишь, нас забыл уже совсем, наверно», что за бред, мы разговаривали на прошлой неделе!

– А эта Л*, какая же всё-таки меркантильная шлюха, вот же блин, не верится даже. Ха-ха-ха, да ну, что за бред… Ладно, мне всего лишь нужно подождать, но когда она всё же придет, точно пошлю нах.

– Сходить в магазин, но сначала в душ. Надо ещё последние серии досмотреть потом.

Он был в душе, в магазине, нескольких десятков рублей ему хватило на сковороду жареной картошки с уцененным трехдневным хлебом, по счастью, за бесплатно досталось полу-просроченное молоко. Вся его жизнь – его собственное отражение, что нередко с презрительным взглядом на секунду появляется на черном фоне в перерывах между множеством характеров анимированных персонажей и актеров в экранах компьютера и телефона. Очередная бессмыслица о перерождении в другом мире, до абсурда комичные истории о школьной романтике, короткие видео с нелепыми неудачами других людей, заезженный до дыр плейлист – всё ради того, чтобы как можно более безвкусно убить время и дождаться ночи, когда, испытывая сладкое предвкушение, он сможет заснуть и снова увидеть его трофей в фиолетовом платье, на босую ногу, с красиво растрепавшимися черными волосами и глазами цвета семи небес.

***

7. Всё, что останется

Наши течения разошлись на восходе холодного утреннего солнца, что сменило теперь Луну. Река сворачивала левее, избегая этим последующих неровностей рельефа, а мне же хотелось идти напролом, сквозь всё. Небольшой холм стал для меня символом окончания бездумной траты времени, когда я, взобравшись на него сквозь ряды колючего камыша , замечаю вдалеке крохотные домики, из труб которых не спеша вываливается теплый дым.

– Да, там, должно быть, живут люди! Ну и угораздило же их сюда попасть.

Спустя несколько сотен пройденных мной ям и ухабов, толп сорняков, армий испуганных насекомых, спокойно живущих на облагороженных полях, около невысокого забора, отделяющего дом от садового участка, меня встречает нечто, привлекающее глаз – на половину седой, на половину облысевший мужчина с двуствольным ружьем в худых морщинистых руках.

– А ну стой на месте! – кричит он, наводя прицел.

Какая разница, попадет он или нет, если мне до сих пор хочется с ним поговорить?

– Кому говорю, стой на месте! Тебе же лучше будет!

Подхожу вплотную к стволу его оружия, упираясь грудью в шанс прямо сейчас быть насквозь простреленным.

– Ты что, совсем что ли безумец какой или… – старик отвел ружье от моей груди и выстрелил мне под ноги, намереваясь тем самым увидеть мой страх перед его возможностями.

Выстрел с такого расстояния мог бы стать оглушающим, если бы только мой первый встречный мог слышать хоть что-нибудь, кроме своих причитаний. Опять наводит ружье в мою сторону:

– Люба, Любовь, Любушка, выбегай скорее. Люба! Жена!

– Я не… – не успеваю договорить, как под ногами снова остаются похороненными несколько грамм свинца, а через пару секунд новые патроны снова в стволе, готовы в любой момент оказаться в любой части меня.

Через минуту из-за стены бревенчатого дома появилась женщина с очень добрыми глазами и широкими вилами в руках.

– Ой, Господи, прости мою душу грешную… – с надрывом произносит она, пытаясь сразу же наброситься на незнакомца в лице меня, однако старик, её муж, одергивает её со словами:

– Да погоди ты, чего сразу на рожон лезешь, дура старая! Не видишь, скрывает он что-то, прячет, вот я его и держу пока на дистанции, мало ли, чего выкинуть может.

– Послушайте, я не… – опять не успеваю договорить, как около ног снова просвистывают пули.

– Стой на месте, ирод! Не двигайся! – кричит старик, не спуская с меня прицел.

– Вот же, Господи, принесло тебя на нашу голову, окаянного, – вместе с мужем причитает старуха со слезами на испуганном лице.

В их глазах я видел, сколько грехов они совершили и как раскаивались за то, что сделали. Сквозь прицел ружья на меня смотрел человек, мужчина, который спустя бесчисленные часы игр в карты, ночи в борделях, кабаках, сначала растерявши, а потом, забыв всех своих детей и жён в разных городах, остался совершенно один. Я видел, что его жена для него – не более, чем женщина, она просто должна быть рядом, потому что он так хочет, потому что стакан с водой на его прикроватной тумбочке зачастую падает от случайного касания ночью или от очередного приступа неконтролируемой агрессии под воздействием алкоголя. Его ружье – это занавес, за которым он скрывает свое прошлое, прячет за ним обиду, боль, разочарование и строгую надежду на то, что этот занавес останется нетронутым и неприкосновенным для всех прочих до конца его дней.

Рядом со стариком в неумелом образе воинственной Афины, кряхтя и надрываясь, превозмогая себя, свою роль играет старуха. Ей больно, она не хочет изображать из себя враждебно настроенного или хотя бы строгого человека. Сейчас ей всего-то и хотелось бы баловаться с непослушным внуком, который потянет очередной пирожок с недавно вытянутого из печи противня, читать ему сказку вечером, вязать цветные носки и укладывать спать под рассказы о страшном великане, который ворует всех, кто никак не хочет засыпать. Однако, вместо раскаяния о своем прошлом или заботы о потомках, они выбрали здесь и сейчас обороняться от меня…

Мне порядком надоела их скучная песня, поэтому я решил больше не заставлять себя ждать.

– Давайте-ка, я вам кое-что расскажу, – подхожу к старику, снова упираясь грудью в гладкий ствол его оружия, – я хочу вам сказать, чт.…– выстрел, следом за ним секундное пребывание в ярком чистилище, где нет ничего, кроме чего-то, смутно напоминающего свет.

Где-то совсем близко слышу истошный женский крик, подальше стали различимы звуки вновь перепуганных кур. Небо взвыло громом и миллионами капель по чьим-то одиноким окнам, солнце, насмотревшись на маленьких холодных людей, теперь неслышно уходило за облака, а мать-земля в очередной раз была готова принять новое тело, справив очередную молитву по остальным усопшим. Всё вокруг перешептывалось меж собой, громко обсуждая то, что сейчас произошло.

Молчали лишь мы вдвоем – я и старик. Я – потому что мне совсем нечего было сказать, он – потому что испугался, потому что единственные следующие несколько слов, которые он произнес, были словами на языке его оружия – ещё несколько бессмысленных выстрелов в мое тело.

***

8. Этот странный новый мир

Вот опять он, как белая ворона, сидит в сторонке, рисует что-то там себе на песке. Пошёл бы к ребятам да поиграл со всеми.

Крики неподалеку:

– Тебя уже поймали, всё, ты проиграл!

– Неет, меня Ася раньше спасла!

– А её уже тоже давно поймали!

Ася болтала ногами, сидя на разукрашенной в желтый цвет лавочке:

– Я тебя обманула! – ехидно улыбнувшись, произносит она и прикрывает лицо руками, оставляет открытыми лишь глаза, чтобы смотреть, что будет дальше.

– Я больше с вами не играю…

А Лёшке, как всегда, надо, чтоб обязательно всё по его было.

Пухлый Лёшка надувает губы, со злостью бросает на землю обрубок от когда-то цельного деревянного меча, поправляет желтый картуз на голове и, скрестив руки на груди, уходит.

– Что делаешь? – по-прежнему надувшись, спрашивает он, рассматривая непонятные рисунки на песке.

– Рисую, – последовал короткий ответ.

– Что рисуешь?

– Уже ничего.

В один миг всё, что было нарисовано, пропадает под подошвой маленького человека.

Минуту назад он – товарищ Алешки, такой же самостоятельный и уверенный, а сейчас – снова уходит подальше, чтобы ему никто не мешал, чтобы он снова остался один. Разница меж ними лишь в том, что для кого-то одиночество – возможность, а для кого-то – причина.

Друзьям Алешки – Асе и Семену, которых он покинул – интересно, почему он ушёл к тому странному мальчику и теперь ходит за ним, куда бы тот ни пошёл.

Алёшка не сдается:

– Давай вместе поиграем.

– Не хочу, – и продолжает что-то рисовать на земле.

Появившиеся около них ребята с интересом изучают странные чужие рисунки.

– И что это такое? – спрашивает смело Семён, но ответа не последовало.

Садится на корточки и пальцем пытается что-то дорисовать к уже почти сложившейся картине, однако эта попытка была моментально пресечена – его ударили по вторгнувшейся в чужой мир руке.

Семен, слегка недоумевая, посмотрел на лицо того, кто это сделал, а затем почти половина всего рисунка была размазана по земле, потеряв всякие четкие контуры, линии и формы. Художник встает в полный рост, чтобы затем как можно сильнее толкнуть сидящего почти на коленках врага, от чего тот валится на спину, под ноги Алёшке.

«Будь честным и никогда не нападай на уходящего соперника со спины» – когда-нибудь потом скажет отец Семена, который сейчас ещё этого не услышал, но уже поднялся и стремглав побежал, чтобы отомстить.

Ох-ох-ох, всё никак не могут меж собой поладить.

Семён почти достиг цели, но на его пути внезапно появляется преграда.

– И чего удумал? – спрашивает, нахмурив брови, седая старушка.

Семен чувствует себя виноватым, но не желает этого признавать:

– Он меня первый толкнул, мама учит, что надо давать сдачи!

– А ты зачем к нему полез, не видишь, не хочет он с вами играть, чего лезете к нему? – бабушка посмотрела на остальных детей, стоящих рядом.

Каждому из них нечего было ответить на такой вопрос.

Потупив взгляд, Семён разворачивается и уводит с собой своих друзей подальше от грубой старухи, от этого странного мальчика, подальше от несправедливого мира.

Ох, горе луковое, ну может и перерастет ещё, вся жизнь впереди.

Сидя на качелях, он думает о том, как было бы здорово завтра снова придумать какой-нибудь необычный мир, в котором время навсегда остановилось на пурпурном закате, где уже не видно солнца, но вокруг по-прежнему тепло и не слишком темно, где никто не сможет стирать рисунки, где никто не спросит, что на них нарисовано.

Где-то недалеко раздается голос, в нем едва различаются слова: «Пора домой». Он ляжет спать, ему приснится то, что он обязательно запомнит, но никому не расскажет, нарисует, но не объяснит, зачем это было нарисовано. В каждом из этих рисунков – новый мир, всегда разный, всегда не такой, как тот, в котором он не спит. Это всё будет завтра.

Старушка, дождавшись вечера и полюбовавшись июльским закатом, решает вернуться домой.

Вон уже как темно, а гуляет до сих пор, домой совсем не хочет идти.

Даже в полумраке она смогла понять, что это тот самый мальчик, та самая белая ворона. Они жили в одном многоквартирном доме, и она часто видела его по утрам, спешащего куда-то вглубь себя, идущего в место, где никого нет.

До своего подъезда ей оставалась пара переходов через дорогу, ему – всего один.

Ой, чую что-то неладное, как бы чего не случилось.

Едва она об этом подумала, как из-за угла, сметая на своем пути все соображения совести и безопасности, выплыли несколько пар автомобильных фар. Старушка инстинктивно ускорила шаг, насколько ей позволяли её года, она пыталась крикнуть, позвать, но при попытке голос её моментально сел, от чего она закашлялась, но продолжила торопиться, чтобы успеть. Успеть понять, о чем мечтал этот мальчик, какой новый мир ему хотелось создать завтра. И если бы только она успела, то обязательно бы узнала и постаралась отгородить эти волшебные миры от всех прочих, всех, кто захотел бы их разрушить.

***

– Остановись, пожалуйста, хватит…

– Да черт бы вас всех побрал, ненавижу…

– Срочная новость: младенец, выпавший из окна десятого этажа, был чудесным образом спасён…

– А у меня вон кошка опять с утра на дерево залезла и кричит весь день – сама не своя, дура, всё мне с ней покоя нет…

– Дяденька, вы можете достать нам мячик, он на крышу улетел

как-то случайно…

– Ну и герой, ну и что, мало у нас героев по городу ходит что ли…

– Кем ты себя возомнил, кто вас таких на свет рожает-то…

***

9. По канонам торжества

– Ну что, опять вздумалось доиграться?

Молчу.

– Видишь же, к чему приводят твои необдуманные действия?

Не хотелось отвечать на её попытки со мной заговорить.

Она присела на корточки и стала что-то рисовать пальцем на воображаемой земле:

– Тебе и впрямь не надоело? – продолжила она свой вопрошающий монолог.

Мне надоели её вопросы, её голос, попытка построить из себя что-то большее, чем ничего, надоело всё, что с ней связано, поэтому пришлось ответить в надежде на то, что она отстанет.

– Ага.

– Совсем мозгов нет? – спрашивает, спустя несколько мгновений молчания.

– Угу.

– Понимаю, конечно, что ты прямо-таки как будто всё из себя, но со стороны это выглядит нелепо.

У меня не было возможности заставить её просто исчезнуть, нельзя было даже просто притронуться, мне представлялось возможным только со стороны наблюдать за ней, за её словами, за всем, что она делает.

– Они скучные, – вырвалось из меня.

– Мало ты таких видишь что ли? И до сих пор тебя это интересует или как-то удивляет?

– Я лишь удивляюсь тому, как люди похожи друг на друга. Словно капли воды, всегда одинаковые, и только если присмотреться, становятся заметными кое-какие отличия.

– И что же конкретно в этих людях есть отличного от тех, что тебе уже доводилось встречать?

– Они… Одни из самых жалких, наверно. Одни из… – не хочу договаривать, потому что она и так всё поймёт.

– Вот как, – ответила она, безучастно подняв голову куда-то вверх, – ну, что ж, если таково твоё желание, тогда продолжай, тебя ведь ничто не держит.

Последним, что можно было увидеть, стали шелковистые черные волосы той, кто так усердно старалась уберечь меня от необдуманной расправы над парой отживших своё стариков, пусть даже их жизни и не стали в итоге примером для подражания, они жили в первый раз, и в конце концов, каждый имеет право на ошибку, пусть и длиною в собственную жизнь.

Через несколько минут после того, как старик выпалил в меня из двуствольного ружья, в центр сенсационного для местных жителей события сбежалась куча народа. В основном все они были похожи меж собой – старые, сморщенные, сутулые, пожилые люди. Все с опаской посматривали то на моё обездвиженное тело, то на старика, державшего в своих руках одну из причин случившегося. Где-то из-за углов бревенчатых домов выглядывали иногда дети. Зачастую их прогоняли, потому что «негоже детям на такое смотреть, тем более, если двор ещё не убран, и огород не окультурен, как подобает». Вместе с тем, ко двору и огороду примешивался животный скот. Дети не были бы детьми, если бы даже после таких указаний не оставались украдкой подсматривать за происходящим. Хотя взрослые и были в курсе, что их слова мало на что влияют, сами всё же считали, что основная часть их долга выполнена – главное сказать, предупредить и предостеречь.

– Спаси, Господи, за что мы так провинились-то, ох, Божечки милостивый…

– Да вот дурака нашлось, на готовое ружьё идти…

– Да и поделом ему! Что ж он, совсем без мозгов что ли был…

– Прости, Господь, наши души грешные…

– За что нам? Да что ж мы такого сделали-то? Жили себе спокойно и вот на тебе…

– Ох, беда какая приключилась, ох, что ж дальше-то будет, ой, – продолжали причитать, молиться, плакать и сетовать пришедшие на место люди.

Старик же по-прежнему стоял на своём месте, не проронив ни слова. Изменилось только выражение его лица, сделавшееся теперь серьёзным, в котором не было ни грамма сожаления или раскаяния.

– Значит, так и было задумано, – холодно произнёс он, смотря на застреленное им тело, – его надо бы, значит, убрать теперь куда-нибудь, подальше с глаз.

– Да погоди ты, может он и живой ещё, – предостерегала его стоящая рядом жена.

Старик не обернулся и не удивился её внезапным словам, а лишь молча продолжал смотреть на лежащего перед ними человека.

– Сан Саныч, а как так вышло-то, что его… Ну, пришлось… – мужчина не договорил, так как его одернула стоящая рядом жена, которая понимала, что сейчас не самое подходящее время для таких вопросов.

– Да он, наверно, бандит был, напал на дядю Сашу, и получил в итоге своё, – шептались меж собой до сих пор наблюдавшие со стороны дети.

– Да все знают, что у дядь Саши с головой не всё в порядке, и он ещё по молодости сбрендил, когда жену свою первую пытался побить – я слышал, так отец маме моей говорил.

– А он и в правду совсем не живой теперь? – подхватила рыжеволосая девочка лет восьми, смотря на всех вокруг с широко раскрытыми глазами.

– Я читал, что есть люди, которых нельзя просто ружьем убить – они потом встают, потому что в них стреляли обычными патронами, а надо медными или серебряными, вроде, таких людей еще все вампирами называют, только они не могут днём разгуливать, может он особенный какой, как граф Дракула.

– В… Вампирами? – заинтересованно переспросил один из самых маленьких мальчиков.

– Мне бабушка рассказывала, что добрые люди никогда не станут просто так обижать других людей, а те, кто обижает, всё равно потом получают по заслугам. Значит, это был плохой человек, потому что получил по заслугам. Дядя Саша всегда может отличать плохих и хороших людей, он почти самый умный в деревне, всегда всё знает.

Несколько выстрелов в упор, безусловно, сделали своё дело – пули прошили грудную клетку, задев сердце, лёгкие и всё, прилегающее к ним. В целом, вся верхняя часть тела не осталась нетронутой – туловище, от основания шеи до низа живота было пропитано свинцом. Выжить при таком исходе однозначно невозможно. Мне вдруг захотелось почувствовать всю эту боль с её последствиями…

– Вы совсем того, что ли, – произношу, открыв глаза. Надо мной во всей своей красе распласталось бескрайнее серое небо, изредка изобилующее белыми островками облаков, через которые пыталось пробиться солнце. Где-то там, высоко, беззаботно разгуливал легкий ветерок, временами опускающийся до поверхности земли.

– Бог ты мой! – ошарашено выдавила из себя старуха, прервав десятую подряд молитву за упокой души.

– Да он же дьявол во плоти… – донеслось где-то из собравшейся толпы.

Все попятились назад, в том числе и старик, почти всё время до этого лишь безучастно наблюдавший.

Приподнимаю голову, чтобы осмотреться.

Сколько же нужно слов, да и какие слова нужно подобрать, чтобы в точности описать тот ужас, что искрился в лицах всех, кто стал свидетелем моего необъяснимого возвращения, хотя некоторые ведь и верили, что на самом деле никто никуда не уходил.

Вероятно, следуя своим инстинктам, старик покрепче взялся за ружьё.

Приподнимаюсь ещё повыше, на локти, чтобы, наконец, все смогли удостовериться в том, что никто не умирал.

– Это что ж, Сан Саныч, шутить вздумал с нами, или что?

В толпе образовалось напряжение, порождённое страхом и тревогой. «А что, если это кара небесная за все наши дела?» – один вопрос, который связывал вместе всех собравшихся.

«А что люди подумают, когда узнают…».

« Некуда было деваться, вот и пришлось тогда идти на грех…».

« Семью ведь кормить надо было, а деньги-то, откуда ж их взять, кроме как…».

« Горбатого могила исправит, как говорится, дурак он был, вот никто и не заметил…»

« Если бы прямо сейчас могла я увидеть сыночка своего, сразу б на колени упала перед ним…»

« Всё ревела постоянно, жаловалась, вот мне и надоела такая жизнь, так и разошлись с ней, а что потом с ней сталось я и не знаю даже…»

Каждый думал о своём. Но сколько из них искренне раскаиваются сейчас или также искренне сожалеют об ушедших годах, когда им ничто не грозит расправой? Лишь в момент, когда их жизни могут в одночасье оборваться, они задумываются над тем, как же глупо поступили когда-то, как бы им хотелось всё исправить. Но ради чего? Ради нескольких минут или часов, в которые они ещё смогут жить и что-то чувствовать?

Я не судья, я не выношу приговоры, не осуществляю наказание и не проповедую нормы морали. Я – путник, потерявшийся, забредший, оказавшийся, невесть где, в месте, что крепко обросло местными обычаями и своими законами, не позволяющими, кому бы то ни было, вмешиваться или даже приближаться к устоявшейся системе ценностей. Это место, где каждый должен беспрекословно повиноваться старшему, слепо следовать навязанным идеалам, а в случае отказа… Его рождение аннулируется, жизнь более не имеет права на дальнейшее существование, потому что для всех здесь жизнь одна – равная по правам, одинаковая по смыслу.

– Боже… – успела произнести одна из женщин и потеряла сознание, её успел подхватить стоящий рядом мужчина.

Замечаю, что большинство детей вдалеке с изумлением, но восхищённо до сих пор неустанно наблюдают за всем происходящим. Мне не было никакого дела ни до этих детей, ни до собравшихся стариков и старух. Сейчас они просто находятся передо мной, равно, как и я просто нахожусь перед ними, между нами практически нет никаких отличий, кроме, разве что, моей несостоявшейся смерти, которая никого из них ещё ни разу не постигла.

***

– Теперь это твоя головная боль…

– Как можно быть настолько глупым в таком возрасте?..

– Да как-то надоело всё…

– Ты думай почаще, тебе это к лицу…

– Хочу потерять всё и заулыбаться, понимаешь…

– Мы отметим этот день в календаре…

***

10. Дело рук утопающих

Мне впервые за долгое время захотелось оставить его на произвол судьбы, мне захотелось оставить его умирать, мучиться, самому выбираться из того положения, в котором он оказался, в котором мы оказались. Потому что я устал, мне надоело, стало скучно и неинтересно.

В этот раз мы тонули в прямом смысле этого слова. Как всегда вместе, по одной и той же причине, но к настоящему моменту шансов выбраться у меня было больше, у меня ещё была надежда на спасение, на продолжение своей жизни после этой ноты.

«Помоги» – читалось во всех его действиях, во всех его словах, в его взгляде, иногда безумно взывающем к небесам с просьбой о мгновенной помощи.

«Ты же можешь помочь».

«Ты же помнишь, что я для тебя сделал».

«Ты же помнишь, что мы сделали друг для друга».

«Ты же знаешь, почему мы в такой ситуации».

«Ты же знаешь, что я смогу выбраться, если ты мне поможешь».

Не могу сказать, что я умел хорошо плавать. Особенно плохо это получалось, когда я начинал паниковать, не чувствуя под ногами дна или любой другой твердой поверхности. Сейчас меня раздражало всё: то, что я вообще оказался в такой ситуации – беспомощный, жалкий, висящий на волоске от фатального провала, то, что я оказался в такой ситуации не один – когда рядом есть человек с похожей или точно такой же проблемой, как и моя, я не чувствую своей уникальности и где-то глубоко в душе понимаю, что это не просто моя совершенно отличная от других проблема, а типичный исход большинства таких же неудачников – это заставляет меня думать, что я просто никчемен.

Где-то на подкорках сознания всплывают мысли: а вообще-то этот человек не очень-то мне и нравился, вообще-то я его даже ненавижу, и именно из-за него сейчас я вынужден бороться за свою дальнейшую возможность жить, вынужден переступать через себя и тратить силы из своих глубинных резервов на то, чтобы спасти ещё кого-то, кроме себя. Но я должен молчать, чтобы сохранить своё лицо-маску, чтобы я продолжал выглядеть предельно озабоченным чужим горем, способным на сострадание, альтруизм или самопожертвование. Но думает ли тот, кого я могу спасти, также, как и я? Почему я должен быть уверен в том, что он не печется только лишь о своей шкуре? Разве могу я проявить слабость, показать свои уязвимые места, если есть вероятность того, что этим запросто воспользуются? Нет, я должен действовать исходя из собственных побуждений, но так, чтобы этого нельзя было разглядеть. Ни в моих словах, ни в моих поступках, ни в моих глазах. Поэтому я выбрал оставить образ хорошего человека, искренне раздраженного и раздосадованного сложившейся ситуацией.

Наша лодка перевернулась, я не мог полагаться на свои навыки плавания, чтобы попытаться вернуть её в исходное положение.

Хаотичными движениями мне удавалось каким-то образом оставаться на плаву и не тонуть, но с каждой секундой сил становилось всё меньше, а попытки держаться на воде давались всё труднее, я даже не мог предположить, насколько хватит ещё моих сил. Тот, кто сейчас разделял со мной шанс на выживание, также беспорядочно барахтался, захлёбываясь зачастую водой, пытаясь не уйти ко дну, но также, как и у меня, силы его были на исходе.

– ПОМО-ГИ! – иногда доносилось ко мне от его уст.

– Помогите… – не переставая плодились мысли в моей голове.

Я могу быть сильным, чтобы спасти друга, но также я могу быть сильным, чтобы просто оставить его. Никогда бы не подумал, что несколько секунд могут решить исход жизни длиной в двадцать лет. Такой ли жизни я добивался, такую ли жизнь я хочу чувствовать каждый следующий день?

Где-то в мыслях я уже успел представить несколько исходов происходящего. Вот, например, я оставляю этого человека на волю Бога, сам плыву к берегу, где с неописуемой ненавистью ко всему миру, ко всем людям, в том числе и к тем, кто когда-то не научил меня плавать, горько размышляю о том, как несправедлива порой бывает жизнь, когда забирает одних из лучших – тех, кто хоть немного мог меня понимать. Другой случай, когда, сорвав с себя маску доброжелательного гражданина планеты Земля, я оказываюсь на берегу с мыслью: тебе просто нужно было смириться с тем, что у тебя не было шансов. Или, например, я попытался бы забрать его с собой, но в итоге мы бы оба утонули на полпути, не сохранив ни одной из наших жизней.

Да пошло всё к чёрту!

Чего стоит жизнь, чужая жизнь? Почему некоторые считают, что их жизнь менее ценна, чем чья-либо другая? Почему пожарный вынужден расплачиваться своей возможностью дышать, видеть, слышать, ощущать – ради пропитого алкоголика, мирно спящего в горящей квартире? Почему доктор, не спасший однажды жизнь, вынужден до конца своих дней быть проклятым семьёй умершего на операционном столе человека? Почему случайный прохожий, почуяв неладное, должен бросаться под колёса неуправляемого грузовика, чтобы сохранить жизни совсем не знакомых ему людей, которые, возможно, и не вспомнят потом его имени, или вовсе не спросят. Если бы было так просто объяснить, почему люди, не умеющие плавать, бросаются с моста за утопающими… Может быть, в этом кто-то видит своё предназначение, свой человеческий долг, но не слишком ли он преувеличен?

Если бы я заранее знал, что когда-то у меня ещё будет возможность пережить всё по-новому, сделать всё так, как я действительно хочу, тогда я бы однозначно не оставил своего друга одного, посреди бездушного озера, под надзором не менее бездушного летнего вечернего неба. Если бы только у меня была уверенность в том, что будет ещё одна попытка, я бы точно сделал всё по-другому.

– Е-сть сигарета? – спрашивает, стуча зубами, и удивительным безразличием смотрит куда-то на дно озера, что чуть не забрало его к себе.

– Да, сейчас, – достаю из портфеля новую пачку тонких Чапман, – держи.

– Зажигалка есть?

– Да.

Берег, на котором мы сейчас находились, был буквально усеян вопросами, одинаковыми, но с разными ответами на них.

– Почему же ты уплыл один?

– Почему я уплыл один?

– Мы могли спастись вместе?

– Мы спаслись вместе?

– Что ты за человек?

– Что я за человек?

– Что делать дальше? Что делать теперь с тем тобой, каким ты на самом деле являешься?

– Слушай, я вот всё думаю, – начинает вдруг после очередной затяжки, слегка успокоившись, – ты ведь хотел меня там бросить, да?

Вопрос повис в воздухе. Я не надеялся, что до этого дойдёт, что всё сложится именно так, но даже на такое, совершенно не подходящее к моему образу, развитие событий, у меня был заготовлен ответ. Сейчас я молчал лишь потому, что в зубах была сигарета, и я бы хотел, чтобы она никогда не заканчивалась, не превращалась в окурок и потом не потухла, чтобы я продолжил держать образ хорошего человека, искренне раздраженного и раздосадованного сложившейся ситуацией, горько размышляющего о том, как несправедлива порой бывает жизнь, когда забирает себе одних из лучших – тех, кто хоть немного может меня понимать.

***

11. Живи, но лишь однажды

Окровавленная одежда придавала моему телу, живому и способному двигаться, поистине устрашающий вид. Поднимаюсь на ноги.

– А теперь выброси к чертям своё дрянное ружьё, – старик слегка опешил от моих слов, но оружие оставил при себе, отойдя с ним на шаг от меня.

Возможно, так сыграло свою роль уходящее солнце, но мне показалось, что лица всех собравшихся стали на несколько тонов белее, впрочем, ничего удивительного – ничего обычного. Вряд ли когда-нибудь хоть кто-то из них мог наблюдать или хотя бы слышать от кого-то, что подобное вообще может происходить наяву.

– Он настоящий вампир!

– А у вампиров разве бывает кровь? 

– Ничего себе! – слышались снова перешептывания детей.

– Гриша, мне страшно… – боязливо произнесла одна из девчонок и скрылась за спиной у рослого конопатого мальчугана.

– Да вообще-то, знаешь, без разницы, можешь оставить свою игрушку при себе, – обращаюсь снова к старику, – или ты уже понял, на что не стоит тратить свои последние минуты?

Во взгляде старика промелькнул страх, однако он всеми силами старался этого не показывать, сохраняя всё то же серьезное выражение своего морщинистого лица.

– Сделай, как он сказал, Сашенька, пожалуйста, – начала вдруг умолять его старуха, прячась у него за спиной, как маленькая девочка.

– Я не собираюсь избивать ни тебя, ни кого-либо из собравшихся ротозеев, понимаешь меня?

-Как же долго до него доходит, – посетила меня мысль.

Мы молча, не двигаясь, смотрели друг на друга несколько минут. Наше окружение нисколько не изменялось – кому-нибудь могло показаться, что нас поставили на паузу, словно мы герои экшен-фильма, а зритель решил немного передохнуть, перевести дух, освободить голову от вероятной перегрузки информацией. Хотя, о чем это я? Какие же мы герои, если в совокупности наши возможности едва ли не безграничны, а мы всё равно стремимся убивать и подавлять друг друга?

Небо устало завалится к горизонту, оставив своих подопечных на присмотр строгой, но безмолвной ночи, последние лучики солнца скользнут по щеке, но не с нежностью, а с холодным расчетом на элегантную пощёчину за то, что этот день останется лишь в чьей-то памяти, птицы отпоют похоронный марш, от которого повеет приятной ностальгией, воспоминаниями, перемешанными с теплой ложью всем вокруг: это был счастливый день для меня, я прожил его так, как мне хотелось. И лишь перед сном, когда последние мысли уже на замки закрывают веки, можно будет почувствовать что-то, отдаленно напоминающее страх: если другие взрослые узнают, что я их обманывал, меня накажут?

Ещё минута в положении «я к тебе присматриваюсь».

Молчание продолжалось, а в следующий момент старик совершил свою очередную ошибку. Он попытался со всей доступной ему резкостью перезарядить ружье и снова натравить его на меня, но мои предположения о том, что он окончательно спятил, и уже давно, ожидаемо для меня, подтвердились. Я успел схватить ствол оружия одной рукой и отвел его от себя в случайно выбранную сторону. Раздался выстрел. Мгновение тишины, а сразу после неё беспорядочные крики из толпы, люди начали разбегаться, кто куда может. Физиономии детей, наблюдавших из-за домов, мгновенно исчезли. Не слышу их криков, вероятно потому, что они не поняли, что на самом деле произошло, а слышали только хлопок. На этот раз выстрел оказался смертельным. Рядом с попавшим под пулю телом несмотря на любую возможную угрозу остался один человек, в безумии пытавшийся вернуть жизнь и смерть на свои места, поглаживая, говоря ласковые слова и обнимая лежащий на земле простреленный труп. Лишь спустя время пришло осознание, появились слова отрицания, переходящие затем в крик, слезы и истерику.

– Это что же я… – начал с удивительным спокойствием старик, – убил его что ли? Как и тебя? Но ты же воскрес – воскреси его! – он повернулся ко мне. Его слова не нуждались в каком-либо ответе.

– Воскреси его, ты же знаешь, как это сделать, – безумная просьба от прямо передо мной сходящего с ума человека. Его глаза расширились, а зрачков почти не было видно, продолжая что-то лепетать, то тише, то громче, он схватил меня за ворот, отбросив перед этим ружье на землю, – спаси его! Спаси! Спаси меня! Прости,… простите!

Он уже совсем скоро забудет это происшествие, даже если не сойдет окончательно с ума. Он трясет меня, надеясь на то, что из меня выпадет очередной шанс на его прощение. Это становится слишком скучным. Одним движением моей руки старик оказывается на земле, сбитый с толку, униженный и оскорбленный жестокой и несправедливой случайностью, начинает плакать, но никому не нужны сейчас его слезы.

Подбираю валяющееся ружье, в нем осталась ещё пара не запятнанных кровью патронов.

– Я всего лишь хотел узнать, в какой стороне Юг, и какой сейчас год. Ответ получил более, чем содержательный. Не надеюсь, что тебя не возненавидят твои внуки.

Позади меня – цельная, но не целостная история, многогранник с одной гранью под названием «существование».

– Скажи, тебе было хоть немного интересно?

– Ага.

– Это всё, на что тебя хватает?

Тропинка, по которой мы теперь идём, не выглядит заброшенной, возможно, и она тоже не отделена ещё от остального мира. Мне не понадобится ружье, которое я забрал, поэтому оно было выброшено в ту же реку, которая и привела меня в это место.

– Зачем ты постоянно пытаешься что-то сказать?

Она посмотрела на меня с тем удивлением, которое обычно считается напускным в скучном диалоге между двумя людьми, один из которых непрерывно рассказывает свои очень интересные жизненные истории, а второй слушает, не забывая при этом отыгрывать роль хоть сколько-нибудь вовлеченного в разговор человека:

– Неужели я настолько неинтересный собеседник для тебя? – девочка поднесла руку к своим черным волосам и слегка покопошилась в них, отчего они потеряли прежний уложенный вид.

– Иногда важнее просто помолчать.

– Намекаешь на то, что, находясь рядом с тобой, я всегда должна молчать?

– Нет, не намекаю.

– Кажется, тот старик был искренен в своих действиях.

– Не знаю, мне так не показалось.

– Зачем ты сменил направление выстрела? Разве жизнь, которая дана лишь единожды, не заслуживает права на избежание смерти, если это возможно?

– А как бы поступил любой другой человек на моем месте?

Она задумалась. Идет, смотрит себе под ноги, на изредка встречающиеся камушки, иногда пинает их хрупкой ножкой и потом с интересом наблюдает за тем, куда покатится очередной, попавшийся под ногу, и провожает его скучнеющим взглядом.

– Я бы вот точно попыталась бы с ними поладить. С детьми, имею ввиду.

– У меня вот не получилось, хотя на это и была потрачена не одна попытка.

Как и несколько часов назад, перед моими глазами застыл однообразный пейзаж с выцветающими полями, бело-серым небом и предчувствием скорого похолодания. Разница была лишь в том, что теперь я иду днем, иду не в одиночестве. Произошло немало всего, а мне так и не удалось узнать, в какое время мне повезло проснуться. Никогда не спрашивайте время у черноволосых девиц в фиолетовых платьях – они, например, могут сказать вам: «сейчас начало первого», тогда как на самом деле всё первое уже и не является, по сути, первым.

Ближайшие полчаса мы не разговаривали вслух. Мысли каждого из нас, если и были похожи, могли бы запросто развиться в очень даже приличный диалог, но мы продолжали молчать, каждый думал о своем. Ещё раз вспоминаю произошедшее в деревне: глупый старик, наивные взрослые дети, ещё не доросшие до взрослых дети. Не могу сказать, что мне было совсем скучно, и я даже понимаю сейчас, что всё произошло слишком быстро, может, всё-таки где-то глубоко внутри мне хотелось бы остаться там подольше. Однако, это уже прошлое. Впереди – неизвестность, сбоку от меня – надоедливая девочка, когда-нибудь она станет чьим-то трофеем в своём фиолетовом платье, я не сомневаюсь в этом; под моими ногами хрустит иногда земля, когда наступаю на мелкие камни. Надо мной бескрайнее небо со сползающим по нему пятном солнечного диска. Всё так просто, и так бесполезно. Снова смотрю в сторону знакомой реки.

Длинная же всё-таки речка – ни конца, ни края ей. Иногда она пестрит волнами, иногда застаивается на одном месте. Знать бы ещё, что ей больше нравится – неустанно бурлить, перемешиваться, играясь с непослушным ветром, или стоять неподвижно, так, чтобы никто не обращал внимания на то, как она сегодня удивительно спокойна, как покорна своей природе, и как она красива.

***

12…

– Почему?

Почему сейчас нет никого, кто бы смог понять, насколько я на самом деле добрый человек? Почему никто не хочет этого увидеть? Почему никто не хочет видеть истинную доброту и доброжелательность? Почему никому нет дела до того, что где-то есть человек, которому совершенно не всё равно на других? Почему все хотят жесткости и жестокости к себе? Может быть потому, что только через жестокость и пассивную злость они могут видеть свою доброту? Потому что им нужно с чем-то сравнивать, чтобы оценивать самих себя?

Одной нужны деньги, другой нужна зрелость. Одному нужны знания, а другому нужен детский настрой, чтобы друг-товарищ-партнер-знакомый смог дурачиться, как ребенок, невзирая на свой возраст и всё, что он уже пережил.

Если не вышел лицом, вряд ли получится выйти в люди. Почему многие думают именно так?

Именно сейчас, когда я недостаточно трезв, чтобы достаточно красиво и звучно соединять слова в предложения, но готов делиться своей любовью ко всему миру, рядом никого нет. Никого, кто смог бы увидеть всё, что живет внутри меня – какая безграничная любовь к каждому живущему, к каждому нуждающемуся, какая нежность, живущая где-то на кончиках пальцев, не имеющая предела.

Именно в момент, когда я сбрасываю с себя маску, я оказываюсь один. Отчего же люди так трепетны, когда выбирают себе жестокость, которая бы им точно понравилась?

***

– Достаем двойные листочки…

– А давай ты не будешь рассказывать мне то, о чем я ещё не спрашивал…

– Ты предлагаешь мне упасть на твои колени?..

– Если на вопрос никто не ответил, то это либо плохой вопрос, либо некрасивый спрашивающий…

– Тебе готовы всё простить. Не за просто так, разумеется. Они хотят зрелища…

– Не бывает невыносимых людей, бывают узкие двери…

– А сегодня, друзья, мы поговорим о выборе. Начну с того, что все люди делятся на несколько категорий: те, кто выбирает, кого выбирают, и те, кто остался. Я обычно называю их счастливчиками.

***

10. Продолжение

Теплый летний вечер с багрово-фиолетовым закатом превращался в нечто, предвещающее ужас, который неумолимо быстро выцветал из страстного розового в холодный иссиня-черный цвет. Солнце давно скатилось за крошечный лес вдалеке, оставляя нас двоих, стоящих на берегу, на произвол друг другу. Вряд ли сегодня можно будет увидеть луну – на небе слишком много облаков, но если бы она была, было бы гораздо проще признать, признаться себе, что ни в чем не виноват. Но вот только кому и какое дело есть до этих признаний? В сотый раз повторяю себе: «я ни в чем не виноват».

– Ну, так ты скажешь всё-таки, чего так решил поступить? Сидишь только, смотришь куда-то в небытие.

Какие слова он хочет услышать? Какие слова могут меня спасти от самого себя? Кому я должен признаться в первую очередь?

– Что ты хочешь услышать?

– В смысле, что? Ты оставил меня умирать, а теперь не понимаешь, что я хочу услышать? Я спрашиваю у тебя одно и то же уже почти час.

Удивительно, но его голос источал спокойствие, его слова легкой пеленой обволакивались вокруг меня, моего тела, вокруг шеи, затягиваясь на ней в тончайший нитяной узел, отчего у меня перехватывало дыхание с остатками каких бы то ни было слов.

Достаю из пачки очередную сигарету:

– Будешь?

– Давай. Ну и? – начинает по новой, подкурив.

– Да я не знаю, что тебе сказать. Не знаю. Это сложно объяснить.

– Самое интересное знаешь, что? Что ты ни разу еще не попросил у меня прощения, хах.

– Почему я должен это делать? Сам же всё время говорил мне: выживает сильнейший.

– Да, верно ты это подметил, только вот… Ты кое-что забыл, видимо.

Наверняка опять хочет провернуть со мной какой-нибудь свой трюк, как всегда это делал. Я не поведусь больше на его дешевые провокации. Я выбрал свой путь и пойду по нему до самого конца, что бы ни случилось.

– Я забываю только то, что не считаю полезным. Или значимым.

– Ну, если всё, что я для тебя сделал, ты считаешь неважным, будь готов к последствиям. Понимаю, что в моем случае моя ошибка – только моя, и эта ошибка – мое доверие тебе.

– О каком доверии ты вообще говоришь? Ты серьезно думаешь, что я хотя бы на миг мог по-настоящему поверить тебе в отношении чего-либо? Это просто смешно. Вспомни, сколько раз ты давал мне повод думать, что я для тебя лишь пустое место, но даже несмотря на это я оставался с тобой, и не мог, до сих пор не могу поверить в твою искренность. Хватит притворства. Если честно, я всегда надеялся на то, что когда-нибудь ты покажешь своё настоящее лицо. Даже сейчас ты пытаешь меня обмануть. Хватит уже.

Вечер сменяется сумерками, но остается вечером. Человек, изменяя себе, остается человеком. Какой смысл в том, что я до сих пор пытаюсь всеми способами выгородить себя, при этом обвиняя другого в его притворстве?

Мы оба понимали, что этот день станет последним в наших отношениях, какими бы они ни были, во что бы они не превратились. Мы еще долго перебрасывались взаимными обвинениями в адрес друг друга, то нападая, то защищаясь. Это продолжалось до самого рассвета. Никому из нас не хотелось уходить с этого берега раздора. Меж тем, пачка Чапман полностью исчерпала себя, последнюю сигарету я докурил сам.

Прозрачный утренний холод сковывал собой всё вокруг: водную гладь, макушки позолоченных просыпающимся солнцем деревьев, траву, песчинки и камушки под ногами. Казалось, мы застыли посреди недописанного пейзажа и тем самым испортили всю картину, которая могла стать шедевром, но не стала. Художник допустил две грубые ошибки, когда позволил нам заслонить своими худощавыми силуэтами нечто прекрасное, но теперь уничтоженное, ибо, удалив нас, на картине останется пара вечных дыр, исправить которые не представляется возможным, как и художнику повторить его творение.

Мой оппонент поднялся, наконец, с земли и медленно побрел к воде. Дойдя до границы соприкосновения двух стихий, он обернулся в мою сторону:

– Надеюсь, ты хотя бы будешь помнить меня, а вместе со мной и то, что ты сделал. Может быть, когда-то ты сможешь признаться себе, что ты за человек.

После этих слов он снова пошел вперед, погружаясь всё больше в холодную россыпь блистающих волн. Вот он в воде по колено, по пояс, вода нежно касается его груди, плавно обнимает шею, с небольшими порывами отнимает рот, добирается до глаз, взгляд которых всё время был устремлен куда-то вперед, на поверхности остается только макушка светлых волос, но через секунду и она тоже исчезает из вида.

Я видел всё. И своего друга, и то, как его не стало. Будь он сейчас рядом, я бы рассказал ему всё, о чем он хотел бы знать. Что, если это был тот самый человек? Если бы я сразу понял это, как понимал и он то, что каждая моя фраза, каждое мое слово – это крик о помощи.

– Прощай, – прошептал я себе, но никто не мог меня услышать в этот момент. Никто бы и не услышал меня с того самого момента, как я остался один на берегу, залитом вечерними сумерками.

***

13. Я тебя умаляю

– Нет, это не ошибка, то есть, не моя.

– А чья тогда?

– Пусть она станет твоей.

– Зачем она мне?

– Ну, ты же никогда не ошибаешься, лишним не будет.

– Неужели у тебя нет ни одного повода сомневаться в этом?

– Конечно же есть, и много но… Просто мне хочется так думать.

– Нравится кормиться иллюзиями?

– Только теми, что связаны с тобой.

– Не понимаю.

– Не верю.

– Просто попробуй поверить.

– Тогда ты попробуй понять!

– Понимаю вот, что тебе к лицу фиолетовый.

– Я знаю.

– Неудивительно. Но мне захотелось вытащить из тебя эти слова.

– Зачем?

– Просто попробуй понять.

– Ты переполнен отсутствием смысла, тебе не говорили об этом?

– Просто отсутствием и ничем больше?

– А есть что-то большее?

– Ну да. Например, ты.

– Звучит, знаешь ли, очень обидно и как-то.…Вообще плохо звучит. И обидно!

– Только с твоей стороны.

– А с твоей?

– А с моей.… Думаю, ты довольно мила.

– Не уходи от вопроса!

– Если это можно было считать вопросом.

– Что там с твоей стороной?

– Тебе к лицу фиолетовый.

– Ты как ребенок, тебе осталось только покраснеть от смущения.

– Никогда не краснел.

– Ну, даа…

– При тебе, имею ввиду.

– Просто я еще ни разу не пыталась создать причину для этого. Жалею тебя.

– Ага.

– Вообще мне не раз говорили, что мне идет фиолетовый цвет. Я как будто жемчужинка с ним.

– Ты как хрупкая жемчужинка в этом платье.

– А ты сама оригинальность. Разочаровываешь.

– Тебе уже когда-то говорили, что ты хрупкая?

– Ну, нет…

– Значит, я оригинален больше, чем ты думаешь.

– Может и так, но не больше…

– Тебя распутать?

– Что?

– Кажется, ты запуталась, могу помочь.

– Опять не хочешь ничего понимать, опять разочаровываешь.

– Не красней только.

– Что?

– Ты покраснела.

– А, ты же не серьезно это..?

– Нет.

– Вот и славно. Вот ты дурачок конечно.

– Обижаешь меня.

– Сожалею.

– Если так выглядит твое сожаление, тогда лучше продолжи обижать.

– Не знала, что ты теперь настолько ранимый.

– Ранимый и раненый.

– Прекращай уже.

– Хочу понять твои чувства через твои эмоции.

– И многое ты уже понял?

– Нет, только самую малость.

– И что же это?

– Твоё очарование, например.

– Весьма неудачный пример, кажется…

– Отчего же?

– Нуу.… Вообще… мне не раз говорили, что…мне идет ф…

– Не красней.

– А и не краснею, тебе это… просто так показалось!

– Мне ещё знаешь, что всё время кажется?

– Ну, и что же?

– Что я полюбил фиолетовый цвет. Но, кажется, только в сочетании с тобой.

– Дурачок… Ей Богу… кажется ему! Ха-ха, ему кажется… М-да уж…

И снова она начинает краснеть.