Czytaj książkę: «Золотой маятник»

Жене моей Анне, а также памяти членов нашей семьи, собаки Риши и кота Бину Первого, посвящается

И одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом…

Екклезиаст 3:19

Блажен муж, иже и скоты милует, сердце же нечестивых жестоко.

Притчи Соломоновы 12:10

И станет плоть убиенных зверей в твоём теле твоей могилой. Ибо истинно говорю вам: кто убивает, убивает сам себя, и кто вкушает от плоти мёртвого зверя, вкушает от смерти.

Мирное Евангелие ессеев

Cтрого накажи твоё дитя, виновное в убийстве насекомого: с этого начинается человекоубийство…

Пифагор

…Убиваем безобидные и покорные существа, которые не могут причинить нам никакого вреда. Ради куска мяса мы лишаем их жизни, на которую они имеют такое же право, как и мы.

Плутарх

Что такое человек без зверей? Если все звери будут истреблены,

человек умрет от великого одиночества духа. Все, что случается со зверьми, случается и с человеком.

Индийская мудрость

Чтобы понять, откуда в этом мире

Взялись все бедствия, оружье, войны, ссоры,

Приди тайком в полночный час к воротам бойни,

Прислушайся -

Всё в этом крике, леденящем душу…

Старинное китайское стихотворение

Пророк проходил мимо лучников, которые стреляли в барана, и вознегодовал, и сказал: «Не калечьте бессловесных тварей».

Однажды некий человек украл из птичьего гнезда несколько яиц, а Пророк вернул их туда. «Чтите Бога в этих неразумных тварях», – сказал Пророк…

Хадисы (деяния и высказывания Пророка Мухаммеда)

Что такое сердце милующее? – Возгорание сердца у человека о всём творении, о человеках, о птицах, о животных.

Преподобный Исаак Сирин

Если человек стремится к свободе, зачем он птиц и зверей держит в клетках?.. Человек воистину царь зверей, ведь он жестоко истребляет их. Мы живём смертью других. Мы ходячие кладбища!

Леонардо да Винчи

…Тяжело мне, право,

Что этих глупых, пёстрых бедняков,

Туземных горожан пустыни этой,

В их собственных владеньях здешних мы

Колючими стрелами настигаем

И раним в кровь их круглые бока.

Вильям Шекспир. «Как вам это понравится»

Животные – несчастные рабы и жертвы самой зверской части человечества.

Джон Стюарт Милль

Когда человек хочет убить тигра, он называет это спортом; когда тигр хочет убить человека, тот называет это кровожадностью.

Джордж Бернард Шоу

Беспредельное милосердие Божие может быть распространено не на одних людей, а также и на прочие Божьи создания.

Николай Лесков

Мы не способны никого сотворить, а поэтому не имеем права убивать ни одно живое существо. Состряпанные человеком законы, проводящие различие между убийством человека и убийством животного, несовершенны… По закону Бога убийство человека и убийство животного одинаково наказуемы.

Шрила Прабхупада

I

Бонго любил публику, но она была для него чем-то слитным. Этакое громадное добродушное существо, обнимавшее со всех сторон круг манежа. Впрочем, тело существа однородным не было. Из некоторых мест изливались самые щедрые ручьи доброты и восхищения. Там сидели дети. Иногда из какой-нибудь точки в рядах укалывала искра отвращения или брезгливости, – но это бывало редко. Держа в объятиях манеж, самого Бонго и его наставницу, публика ревела, хлопала и хохотала, ёрзала сотнями ног и пахла десятками разных запахов, – но, тем не менее, представлялась вполне дружественной великаншей. Порой Бонго содрогался перед её громадностью, думал о том, что она может одним лёгким движением оставить мокрое место от него и от Эльвиры. Но тут же возвращался к мысли о надёжном дружелюбии публики.

Конечно, Бонго очень нравились мандарины и сладкие кусочки банана, которыми он угощался во время номера. Но он работал не за подачки, а потому, что хотел нравиться Эльвире, ждал её похвал. А ещё – любил находиться в центре живого громадного кольца, в фокусе его смеха и восторга. Ничего более приятного, чем манеж, Бонго в своей жизни не знал – и поэтому старался.

Номер у них был салонный, в добром духе старого цирка. На манеж выносили столик и стул, – действие происходило в ресторане. Под неистовый рёв великанши-публики выходил, ковыляя, Бонго, – руки на треть длиннее ног, – в полосатом костюме с хризантемой на лацкане, в лаковых штиблетах. На его крахмальной груди топорщился, шире плеч, галстук-бабочка в горохи. На голове сидела лихо заломленная белая шляпа.

Сев за столик, Бонго сбрасывал сначала шляпу, а погодя – штиблеты. Последнее обстоятельство позволяло ему орудовать всеми конечностями. Приводя публику в экстаз, Бонго четырьмя пятернями брал и листал меню, пальцем ноги показывал выбранные блюда; затем, когда ему подавали обед, то рукой, то ногой схватывал вилку, нож и ложку, салфетку или бокал; обрезал и раскуривал сигару.

И всё это время вокруг него порхала прелестная Эльвира в образе официантки, расточая вспышки улыбок передним и задним рядам: короткое голубое платьице, белые босоножки на высоченных каблуках, кружевной передник, наколка…

В конце наступал апофеоз: хорошенько наевшись фруктов и сладкой каши, из винной бутылки выпив сока, выкурив гавану, Бонго пытался удрать, не расплатившись. Но дрессировщица вместе с униформистами ловила его по всей арене. Четверорукого артиста хватали за одежду, срывая с него одну часть туалета за другой. Наконец, Бонго оставался в одной бабочке – и внезапно для преследователей взлетал по свисавшему канату под самый купол. Оказавшись там, он из галстука доставал денежную бумажку, показывал её сверху, визжал, кривлялся, делал «длинный нос». Дети от хохота скисали… Впрочем, номер оканчивался примирением. Бонго великодушно спускался и отдавал деньги Эльвире; та целовала его, и оба, взявшись за руки, раскланивались.

Вот и сегодня: номер подходил к концу; Эльвира, налив Бонго очередной бокал «красного» (она научила его пить с ужимками ухаря-пьяницы, что тоже безумно смешило народ), упорхнула с арены; он, хлопнув «вино» и усиленно дымя сигарой, уже воровато озирался на униформистов, – как бы дать дёру… И тут словно что-то ужалило его, да как! Нет, – скорее ткнул в загривок твёрдый горячий палец. Бонго замер, съёживаясь; затем медленно, осторожно, по примеру дедов и прадедов, воспитанных джунглями, оглянулся.

Произошло странное и страшное: публика перестала быть единым существом, она рассыпалась на зрителей: разные лица, смеющиеся рты, хлопающие ладони. Правда, все зрители любили Бонго, искренне радовались каждому его жесту и гримасе… Но нет, не все! Один сидел внизу, вблизи от барьера; именно его взгляд огнём коснулся затылка Бонго.

Артист ничего не понимал в человеческой внешности. Так, он понятия не имел, что Эльвира стройна и красива; он только чувствовал в ней сильную самку-вожака, строгую и ласковую, ту, которой нельзя не подчиняться и которую нельзя не любить. Подобным образом не увидел Бонго и человека с раскалённым взглядом. Разве что отметил про себя: самец, невелик ростом и хил; в честной борьбе не продержался бы и минуты…Но зато узнал главное: мысли этого самца ужасны, и предмет ужасных мыслей – он сам, Бонго! Мало того: человек, замысливший злое, не одинок; за ним (далеко, грозно) маячит кто-то, неизмеримо более опасный. У того, дальнего, целое стадо подобных злых людей в подчинении… А зачем им всем Бонго? Ответа нет. По крайней мере, определённого. Чудится что-то… некое тайное место, где ему готовят несказанную муку… готовят какую-то особенную неволю, внутреннюю!

Всё расплылось, остался лишь дикий страх. Но Бонго и представить себе не мог, как это он ослушается и подведёт Эльвиру; не смел он также обидеть добрых людей, от души смеявшихся и хлопавших ему. Поэтому артист не рванул на всех четырёх с манежа, как ему сейчас больше всего хотелось. Довёл номер до конца. А когда оказался под куполом, невольно ещё раз глянул на того, источавшего ужас. Но в плотно занятых первых рядах зиял пробел; ряд задранных лиц прерывался квадратом пустого сиденья.

Человек ушёл. Но Бонго был уверен – не навсегда. Так прадеды его чувствовали тайное кружение леопарда вокруг деревьев, где кормилась семья.

II

– Господи, чепуха какая! Почему они не могут заказать шимпанзе обычным поставщикам? Скажем, тому же Диасу? Его ребята отлавливают зверьё даже в национальных парках…

– Диас!.. – Маленький жёлчный Кромарти подошёл к окну, с большой высоты глянул на проспект, обставленный такими же башнями, как та, где находился офис их агентства. Обернувшись к Ленгу, покачал головой: – Мартышки Диаса, брат, годятся только для ресторанов, где гурманы едят обезьяньи мозги. Точнее, их мозги годятся только для еды… Насколько я понимаю, здесь всё дело именно в мозге. Фитцпатрик темнит, понятное дело, но я всё-таки уразумел: этот шимпанзе особенный, на нём собираются ставить опыты. Да ты бы посмотрел на него на манеже! Честное слово, это не дрессировка, это дружба и сотрудничество. А девочка с ним – чудо! Синеглазая блондинка, стройная, как свеча…

Полный, добродушного вида Ленг курил и улыбался, платком вытирая залысины, – ему и при кондиционере было жарко. Он знал цену восторгам друга. Тот рьяно ухаживал за женщинами, но при необходимости мог из галантного поклонника разом превратиться в мастера «допроса с пристрастием»…

Ленг спросил:

– Как ты думаешь, сколько заломит директор цирка? Я думаю, если учует, как нам нужна его макака, – устанем писать ноли в чеке! Хотя – Нортон не обеднеет…

Плюхнувшись в кресло, Кромарти помотал гладко причёсанной головой:

– Я опасаюсь другого. Отказа! Знаешь, в маленьких цирках каждое животное – член семьи. Есть такие люди, которых и деньги не берут. Та же блондиночка расплачется, и…

Ленг хохотнул, доставая следующую сигарету из пачки, вставленной на столе в медную подставку.

– Ну, значит, судьба твоя, брат, – идти к Диасу! Один шимпанзе похож на другого.

– Нет, не судьба, – процедил сквозь зубы Кромарти, и глаза его расширились. – Не судьба, дружище. За подмену нас с тобой – ох, как не пощадят! – Он наклонился поближе к партнёру. – Нортона, брат, знают все, но не каждый знает, что «крёстные отцы» любых мафий – в сравнении с ним ученики воскресной школы… Если бы обезьяну можно было просто купить, он бы послал за ней клерка. И помельче, чем Фитцпатрик. Они предвидят отказ, потому нас и наняли. Так что готовься к делу, милый Крис…

III

Однажды наш с вами далёкий предок выпрямился во весь рост, стоя на задних лапах. Взор его разом охватил всю ширь горизонта, впечатления хлынули потоком, быстро развивая и совершенствуя мозг. В то же время освободились передние лапы, достаточно ловкие у больших приматов…

Отчего и как произошли эти чудеса, учёные спорят со времён Дарвина и по сей день. Одни полагают, что пра-человек бродил по земле, постепенно обучаясь пользоваться орудиями труда, – и чем чаще он брался за эти орудия, тем решительнее опора тела перемещалась на задние конечности. Другие считают, что наши предки овладели прямохождением вынужденно, спустившись с деревьев, – возможно, из-за неких климатических перемен, погубивших леса. Дескать, оказавшись в степях с высокой травой, пращуры попали в зависимость от местных хищников – и, чтобы как-то уравнять шансы, стали подниматься на задние конечности и смотреть поверх травы… Третьи, склонные к парадоксам, знатоки утверждают: мол, протолюди были плавающими, рыбоядными – и волей-неволей поднимали головы над мелководьем. Потом море отступило, а протолюди так и остались – стоящими на задних лапах…

Ныне наиболее доказанной считается гипотеза о древесном, «лазающем» прошлом человечьих пращуров. То есть, они жили на высоких «этажах» тропического леса, подобно нашим современникам – человекообразным обезьянам, и там развили свои руки, а вслед за ними интеллект. (Вспомним старинное изречение: «Рука – учитель и слуга мозга».) Но на кого же более всего походил этот косматый древолаз? На гориллу, орангутанга, шимпанзе, гиббона?..

Ближе всего к человеку, анатомически и физиологически, стоят горилла (Gorilla gorilla) и шимпанзе (Pan troglodytes). Но когда зоологи сравнили строение их передних конечностей, – оно оказалось совершенно разным! По словам одного из эволюционистов, движения гориллы напоминают… шаг слона, а громадные руки практически не сгибаются! Обезьяны-гиганты опираются при ходьбе на фаланги пальцев; как из такой позы поднимешься и освободишь кисти рук?! Да и ходят гориллы главным образом понизу, редко забираясь на деревья.

Другое дело – шимпанзе! Эта обезьяна легко и ловко лазает по деревьям – до самых «верхних этажей» джунглей. Pan troglodytes пользуется руками не для того, чтобы на них опираться, а для хватания за ветви. Прямой путь к овладению палкой, камнем, инструментом…

Если к этому прибавить тот, открытый генетиками, факт, что шимпанзе из всех животных наиболее подобен человеку своим набором генов, – разница составляет полтора-два процента, – вывод может просто потрясти. Мы и есть шимпанзе! Тронь чуть-чуть хромосомы человека, – он уменьшится в росте и обрастёт красивой чёрной шерстью; наоборот, измени их у шимпанзе… Да, видимо, так оно и было миллиона два лет назад. Что-то (что?) слегка переставило молекулы в генах африканских обезьян, мирно лазивших по лианам, и дети этих славных мартышек, теряя мех, стали расти и выпрямляться. Может, и вправду от внезапного похолодания или иной космической катастрофы погибли материнские леса; кто из приматов не наловчился жить на земле, успешно отбиваясь от хищников, строя себе шалаши, быстро передвигаясь и умело добывая пищу, – тот погиб со всем родом…

Скоро вчерашние шимпанзе стали пользоваться орудиями, разработали сложный словесный язык. На Земле явилась разумная раса. Был сделан первый шаг к Акрополю и «Сикстинской мадонне», «Евгению Онегину» и Е = mc2?.

Но великое схождение обезьян с ветвей имело не только добрые последствия. Почти что строгие вегетарианцы, шимпанзе лишь изредка «разбавляли» фруктовую диету пойманным грызуном. Наступление ледников покончило с плодовым изобилием. И вот, потомки troglodytes’ов начали беспощадное истребление всего животного мира.

Пришло время, когда новые хозяева Земли стали не только убивать ради пищи, шкур и костей, но и заниматься исследованием животных. Чаще всего люди делали это, чтобы узнать, как добыть ещё больше мяса, костей и шкур. Кроме того – пытались, замучив, изрезав или отравив как можно больше беспомощных пленников, разобраться в собственных организмах и научиться хорошо лечить себя. С «неразумными» собратьями по природе знакомились всё лучше. Впрочем, не столько, как с одушевлёнными существами, сколько как с живыми механизмами. Могли изучить до мелочей, скажем, приёмы полёта какой-нибудь птахи и воспроизвести их затем в своих летательных аппаратах. Но даже на йоту не приближались к пониманию того божественного восторга, который заставляет эту птаху взлетать и петь, паря в лучах утреннего солнца…

Мало кому из зазнавшихся Homo sapiens приходило в голову, что психика «братьев наших меньших» (глупейшее определение – большинство этих «братьев» старше нас на многие миллионы лет!) имеет совсем другую природу, чем человеческая. Что тысячи веков жизни и развития порознь, а порой и в жёстком противостоянии, человека и других биовидов – привели к огромной несхожести Homo со всеми прочими землянами. Нельзя даже ставить вопрос о том, кто «умнее», человек или лошадь, человек или жук-бронзовка, человек или инфузория. Если наш топорно-прагматичный разум двигался, прокладывая себе дорогу огнём и сталью, – фасеточные глаза стрекоз и вибрисы кошек, боковые линии рыб и тепловые «локаторы» змей позволяли узнавать мир, не преображая его. Мы ломали и боролись, – они сливались и жили. И одному Богу известно, чей механизм познания совершенней, чьи возможности – выше…

Изучили мы и своих весьма возможных прадедов, Pan troglodytes. Используя длиннофокусные объективы и сверхчуткие микрофоны, дознались обо всех мелочах их жизни в тропической чаще; прибегая к новейшей аппаратуре, постигли внутреннее строение и физиологию обезьян. Но ни одному седовласому профессору, ни одному молодому дерзкому естествоиспытателю не пришло в голову, что шимпанзе может быть ясновидцем!

А Бонго – был. Со времени той злосчастной встречи в цирке, с тех пор, как он попал в поток расчётливо-хищных мыслей, кружившихся в голове щуплого брюнета из первого ряда, – бедняга ждал горя. Репетируя номера с Эльвирой, лакомясь фруктами или курятиной, гуляя во внутреннем дворе цирка, а то и, за руку с наставницей, в городском парке, – он всё время слышал, как часто и глухо бьётся его сердце, и рот шимпанзе пересыхал. Эльвира чуяла тревогу своего «малыша» и ласкала его более, чем обычно, но обезьяна продолжала нервничать. Ночами почти не спала, совсем по-человечески вскрикивая и просыпаясь от кошмаров. Мерещилось Бонго, что тот прокрадывается в его комнатку со сдвижной решётчатой дверью; уже совсем другой, чем на представлении, без лица, враг словно даже не руки, а стальные горячие крючья протягивал во тьме к перепуганному зверю…

Дни шли за днями, зложелатель всё не появлялся; жизнь текла по-прежнему размеренно, – но не приходил покой к обезьяне, обострённое чутьё подсказывало: всё ближе, ближе страшный миг, рисуемый снами!..

Прошло ещё несколько однообразных осенних дней, – репетиции, прогулки, еда, сон, вечерний манеж; Бонго бы успокоиться, но куда там! Однажды после завтрака у него, как нарочно, разболелся живот, – должно быть, остались на плодах ядохимикаты или что-нибудь в этом роде. Издавая жалобные стоны и гладя себя по брюху, Бонго показывал: больно!.. Эльвира, тут же пустив слезу и заметавшись, побежала звонить ветеринарам.

Шимпанзе хорошо знал врача, лечившего цирковых животных, – низенькую смешливую Агату с большой родинкой на щеке, вроде виноградины. Она работала в городской ветлечебнице и являлась в цирк по договору. Однако на микроавтобусе с эмблемой клиники приехала незнакомая докторша, с туго-натуго стянутым хвостом волос и в квадратных очках. Пощупала живот Бонго, спросила, как вела себя обезьяна со вчерашнего вечера, не было ли расстройства желудка… и вдруг заявила, что дело плохо и надо везти зверя в больницу. Вот тут-то наш герой и обмер от ужаса!..

Ах, какая жалость, что не дано людям понимать язык животных! Тем более, что живые твари (все, вплоть до насекомых) отлично разумеют нашу речь… Уж как Эльвира (несмотря на красоту, одинокая) любила своего «малыша», «сыночка», – но и она не восприняла его ужимок и отчаянных выкриков, его судорожного оскала и панического лепета, его попыток то напасть на докторшу, то забиться под диван. В конце концов, видя, что на шимпанзе не действуют ни ласки, ни уговоры, дрессировщица просто прикрикнула на него и спросила врача, нельзя ли как-нибудь «успокоить этого дурака». А очкастая, всё время делавшая вид, что она тише воды, ниже травы, – весьма охотно закивала Эльвире и сказала, что у неё есть такое средство.

Вдвоём с Эльвирой они навалились на Бонго, хоть малого ростом, но сильного, точно грузчик. Удалось продержать его прижатым к полу с четверть минуты, – этого хватило докторше, чтобы вытащить из сумки и всадить в бедро обезьяны заранее заправленный шприц… К своему несчастью, Бонго продолжал видеть и ощущать всё, что творилось вокруг, только не мог теперь шевельнуть и пальцем. Эльвира с очкастой донесли его до микроавтобуса. Тут бедного troglodytes’a ждал новый приступ страха: рыжий здоровяк-водитель, одетый, как и докторша, в тёмно-зелёное, излучал те же хищные желания, что и очкастая, и давешний человек в цирке. Глядел пристально, цепко, словно забираясь внутрь. А за ними всеми вставал большой тёмный хозяин…

Они хотели увезти шимпанзе с собой, и вовсе не в больницу. И это утреннее отравление – тоже наверняка их дело!.. Бонго хотел сказать обо всём этом, крикнуть Эльвире, охраннику Эду, всем цирковым, что столпились вокруг «скорой» и сочувственно смотрели, как увозят шимпанзе, – хотел, но не издал даже писка, не моргнул выпученными глазами.

Эльвира, конечно, набивалась поехать в больницу вместе с Бонго, однако докторша возразила. Видя рядом с собой или даже чуя через стену свою подругу, – шимпанзе будет волноваться, мешать врачам и сёстрам проводить необходимые процедуры. Уж она-то, опытный ветеринар, знает повадки больших приматов, – слава Богу, обслуживает и зоопарк!.. Да и вернётся «парень» очень скоро, ещё до вечера. Деньги? Нет, что вы, потом, – после лечения…

Дрессировщица не спорила, признавая правоту очкастой. Они с Бонго столь близки, что наверняка будут беспокоить друг друга…

На прощание Эльвира зацеловала шимпанзе и обмочила его слезами. Докторша, пристроив его на слишком большой койке в салоне, пристегнула ремни; рыжий водитель дал газ…

Бонго в ветлечебнице не бывал, но слышал от той же Агаты, что клиника буквально в двух кварталах от цирка. А сейчас машина уезжала всё дальше и дальше, петляла по улицам. Шимпанзе не видел, где они едут, стёкла с регулируемой прозрачностью были затемнены, – но иные чувства подсказывали: вот выехали за город; вот устремились по прямому, словно коридор, шоссе… Конец, конец бедной его головушке! Не смерти ждал четверорукий ясновидец, но чего-то, пожалуй, ещё худшего: сначала – страданий в белой, ледяной, стеклянной комнате, а затем – непостижимого, всеохватывающего рабства, при котором его будут водить на незримой цепи, и каждый шаг в сторону принесёт новые муки…

И вдруг ощутил Бонго прикосновение надежды. Почти незаметное, но всё же…

Он начинал чувствовать пальцы ног.

Видно, не самым сильным «успокоительным» напичкала его докторша, а может, время действия не рассчитала, – но стал проходить паралич!

Теперь уже Бонго хотелось одного: чтобы подольше не оканчивалась поездка. Очкастая хоть и сидела рядом, но не слишком часто оглядывалась на пленника. Она была уверена и в лекарстве, и в ремнях, притягивавших обезьяну к койке. Однако наш герой, хотя и мог уже слегка шевелить конечностями, оставался неподвижен, точно мумия. Он ждал, пока чувствительность вернётся ко всем мышцам; пока проснутся для действия плечи и колени. И Бонго, тренированному циркачу, удалось сохранить окаменение до тех пор, пока он не обрёл своё тело готовым к внезапному броску.

Впрочем, бросок не мог быть бессмысленным. Судя по ровному покачиванию машины, по тишине снаружи, они всё ещё мчались безлюдным шоссе. Бежать было некуда. Этой дорогой они с Эльвирой когда-то добирались от аэропорта до города; шимпанзе помнил, что по обе стороны расстилались поля. На равнине обезьяну догонят в два счёта… Что же делать, чего дожидаться?!

Тут машина остановилась.

И Бонго вспомнил, что, когда они год назад ехали в город, автомобиль, присланный цирком, тоже притормозил здесь. На железнодорожном переезде.

Значит, опущена косо-полосатая палка, которая не даёт проехать. И машинам надо стоять, пока не прогрохочет мимо что-то громадное, длинное, пышущее жаром… Эльвира говорила, это поезд, он возит людей и грузы в дальние края.

Вот и сейчас: ложная докторша с водителем, должно быть, ещё не слышат, но уже дрожит земля, гудят стальные полосы на насыпи, чуя приближение тяжёлых колёс. Поезд идёт. Ближе… ещё ближе… пора!

Очкастая и вскрикнула-то поздно, а вскочив, так бахнулась головой о низкий потолок, что упала. Делом мгновений, неуловимых для человеческого глаза, было для Бонго: выскользнуть из-под ремней (это людям они были бы тесны!), прыжком одолеть расстояние до задней двери, дёрнуть ручку, и… Он был свободен!

Мимо шлагбаума и в самом деле шёл голубой поезд, посверкивая цепью окошек. Не найдя лучшего варианта для бегства, Бонго вихрем пронёсся по дороге и, вложив все силы в несколько прыжков, очутился сначала на сцепке вагонов, а затем на крыше одного из них.

Однако беды на том не кончились. Не теряя времени, «скорая помощь» сорвалась с места и по грунтовке, шедшей рядом с рельсами, стала догонять. Оттого беглец резво поскакал по крышам вагонов, то и дело свешиваясь на стороны – нет ли открытого окна? И нашёл-таки! Мохнатым пауком ворвался в служебное купе, – с воплем шарахнулась проводница, уронила поднос, заставленный стаканами.

Пробежав мимо нескольких дверей, за которыми слышался говор, до смерти напугав ещё какого-то старика, курившего у окошка, Бонго влетел в тамбур… и окончательно понял, что поезд для него – не укрытие. Через секунду открылась толстая дверь, и вошла шумная подвыпившая компания из вагона-ресторана. Счастье, что был приотворён туалет, – шимпанзе пулей влетел туда и притаился…

Ещё большим везением оказалось, что никто из гуляк не зашёл вслед за обезьяной, облегчиться. С хохотом проследовали дальше.

Машина, следовало думать, мчалась по просёлку справа от путей. Значит, придётся выпрыгнуть налево. Но куда? Кругом всё ещё открытая равнина; поля, после уборки подобные небритым щекам; ограды и кровли ферм, желтеющие лесополосы. Мелькнула бензоколонка… не то! Негде укрыться от погони!..

Бонго уже начало охватывать отчаяние, когда они въехали в другой город.

Мелькавшие мимо дома с перспективами прорубленных в их массе улиц нежданно приободрили: вот простор для бегства и пряток! К тому же, исчезла машина преследователей; наверное, не было прямого проезда рядом с путями… Прыгать, что ли? Но окна тамбура были наглухо задраены.

В этот момент дверь снова распахнулась, и из-за неё волной смрадного холода ударил страх.

Они уже знают, что обезьяна в поезде. Наверное, доложила эта парочка из «скорой помощи», – а может быть, пассажиры, напуганные Бонго. Не важно. Главное другое – то, что мужчина в фуражке, с блестящими пуговицами на одежде, держит наготове брезентовый мешок, а за ним маячит ещё кто-то, с верёвкой в руках. И с другой стороны, из вагона, крадутся – хватать, вязать…

Не дождётесь!

То ли в цирке научился Бонго этому отчаянному приёму, то ли унаследовал его от дедов-прадедов из африканской гилеи¹, а может быть, и сам додумался в миг величайшей опасности, – но, свернувшись тугим мячом, ударил, будто снаряд, мужчин с мешком и верёвкой в межвагонном переходе, – оба с криком отшатнулись.

Он влетел наугад в соседний вагон. Дверь купе отодвинута? Отлично! Там ещё кого-то, неловко преградившего путь, цапнул зубами за руку – слава всем лесным богам, окно было опущено, – и под дружный хор криков и брани выпрыгнул вон из поезда…

…приземлившись на все четыре точки посреди торгового порта.

Распахнувшееся пространство, ход огромных механизмов и могучий шум заставили прижаться к бетону… Шимпанзе, конечно же, понятия не имел, что такое корабли, тесно стоящие у стенки; почему вертятся клювы подъёмных кранов, зачем бегают автокары и какие грузы лежат в тюках, контейнерах или просто грудами навалены на площадках. Всё это была непостижимая путаница, подвижный и громозвучный шифр, в котором знаками препинания служили великанские гудки… Но то самое глубинное чутьё, которое помогало нашему герою отличать добрых людей от злых и предвидеть будущее, – чутьё подсказывало теперь: здесь – ворота в родной, давно потерянный мир!

Там, за толчеёй порта, за корпусами судов, блестит пологая серо-синяя гора. Если одолеть её подвижный, волнующийся склон, – можно достигнуть зелёного жаркого леса. Там малыш Бонго бывал беспечен, укрываясь от непогоды или чужой ярости на косматой груди самого близкого, ласкового существа… Его пальцы дивно утешали, улыбка несла покой. Что же это был за чудесный друг? Бонго не помнит. Но – был… Потом его заменила Эльвира. Вот бы и её туда же, в уютный лес детства. И жить всем вместе…

Басистый машинный рык! Мечтать здесь не приходилось. Рубчатая шина самосвала едва не наехала на сжавшегося шимпанзе; увернувшись и отпрыгнув, он попал в ароматную кучу какао-бобов. Подобно альпинисту, Бонго взобрался по ней, скатился по другую сторону. Гремя и звеня, двигался на него по рельсам кран; он снова уклонился от страшной встречи – и вдруг услышал свист, крики… Сбегались рабочие, в обезьяну запустили пивной бутылкой. Бонго упрямо скакал к морю.

Вот и оно, стиснутое стальными бортами, бьющееся в ущельях между ними!.. По швартовочному тросу Бонго вспорхнул на первую попавшуюся палубу – она была пустынна – и спрятался в ближайшей надстройке.

То была случайно не запертая подсобка камбуза; из ящиков, загромождавших её, сочились запахи пищи… но совсем не такой, какую любил Бонго! Не было здесь ни свежих фруктов, ни дынь, ни мясных деликатесов.

И вот, сжавшись между пахнувшими гнилой рыбой ящиками, наш герой впал в совершенное отчаяние. Он понял главное: в мире людей одинокой обезьяне – не жить! Добраться до лесов детства, конечно же, не удастся. Если его не изловят те, с их ледяной комнатой пыток, – всё равно: без подходящей еды, без надёжной крыши над головой, без ухода и защиты (Эльвира, Эльвира!..) Бонго погибнет очень быстро. А за еду и защиту, даже если их и предложат, придётся заплатить дорого…

Он знал, что люди умеют общаться на любом расстоянии, находить друг друга, не видя. Для этого они применяют плоские коробочки, мигающие красивыми огоньками. Больше всего на свете желал бы он связаться с Эльвирой, – но не было рядом такой коробочки, да и не представлял шимпанзе, как ею пользоваться… Сделай Бонго хоть шаг из своего нынешнего укрытия, что там, – просто засидись в вонючей каморке, пока не придёт кто-нибудь, и судьба его решена. Он не ведал, что значит стать живой игрушкой корабельной команды, не представлял себе клетку в зоопарке, – но твёрдо знал, что в любом случае не вкушать ему прежней свободы, не быть подле любимой наставницы. И вообще не жить ему отныне, а маяться!..

Pan troglodytes решения принимают быстро. Чёрный лохматый ком прокатился палубой, заставив перекреститься вахтенного матроса; задержался чуть у ограждения борта – и прыгнул в море.

IV

– Заходи, заходи, – сказал Гаецкий в ответ на стук Эльвиры.

Она вошла в кабинет, по обыкновению, одетая удобно и скромно: клетчатая ковбойка под серой курточкой, джинсы, белые туфельки на невысоком каблуке. Платиновые волосы Эльвиры были перехвачены голубой лентой. Директор родного цирка «Уникум», мужчина пожилой, рыхлый и донельзя затравленный ревнивой женой, ездившей с ним на все гастроли, – директор давно уже не замечал (или не смел замечать) женской красоты. Зато его гость, незнакомый Эльвире, – росту малого, подвижный, итальянского типа брюнет с желтоватым цветом кожи, – так и вскочил со стула перед директорским столом, и разулыбался, показывая восхищение… Любитель сладко пожить и бабник, – решила она, увидев, сколь щеголевато, даже с платочком в кармане синего клубного пиджака, одет гость. Но тут же усомнилась в своём выводе. Восторг читался в позе и в лице незнакомца, но не в его глазах, пристальных и сверлящих. Можно было подумать, что он уже просветил дрессировщицу рентгеном, насквозь, и узнал все её нехитрые мысли.

– Тут вот к нам… – сказал Гаецкий, почему-то не глядя на Эльвиру и катая по столу чёрно-белый маркер. – Это частный детектив, девочка, и мы его приглашаем найти твоего Бонго. Он хочет с тобой поговорить.

Гость поклонился.

– Кромарти, Георг Кромарти, – сказал он убеждающе. – Частное агентство «Ленг и Кромарти».

Эльвира, которую редко приветствовали столь церемонно, пару секунд колебалась, – как ответить? Уж не присесть ли в книксене, подобно всем этим леди из исторических сериалов?.. Потом решила – обойдётся, и просто кивнула.

– Эльвира Скан.

– О, я вас знаю, зна-аю, я ваш давний поклонник!..

Она села напротив сыщика и попыталась ответить ему столь же упорным, пронзительным взглядом. Но не выдержала соревнования.

– Вот, – сказал директор, снимая напряжённое молчание, – господин Кромарти хочет предложить тебе поехать с ним. Вместе поискать обезьяну.

– Да, – кивнул детектив. – Видите ли, у нас… у меня есть все основания считать, что вашего шимпанзе похитили.

– Ага, – подтвердил Гаецкий. – В ветеринарной клинике его видом не видели, и никакой похожей докторши у них нет. Мало того: в клинике не принимали твоего вызова! Похоже, у кого-то хорошая техника, и он перевёл твой звонок на свой телефон…

– Очень может быть, – снова закивал Кромарти, – сейчас возможно и не такое!

– Ну, так вот, девочка…

– Позвольте лучше мне, – вежливо перебил сыщик. – Мадемуазель Скан… Дело в том, что о пропаже вашей… вашего друга нам стало известно не от господина Гаецкого. Я сам сюда пришёл, по своей инициативе. Мы уже довольно давно отслеживаем исчезновения животных – и диких, и домашних. Похоже, что в стране работает организация, снабжающая живностью… ну… скажем, некие лаборатории, где делают опыты. Нехорошие опыты, запрещённые законом, как мучительство. У нас с коллегой Ленгом много… считайте, внештатных информаторов. – Он перевёл дыхание, и зрачки его сузились до размеров острия иглы, уколов объятую страхом Эльвиру. – Есть основания считать, что вашего Бинго…

– Бонго, – машинально поправила она.

– Ух ты! – вдруг широко раскрыл глаза Гаецкий. – Вы, ребята, не помните, но был когда-то очень смешной фильм – «Бинго-Бонго»! Про обезьяночеловека из Африки. Там ещё играл Челентано, вы его точно не знаете…

– Знаю, – отмахнулась Эльвира. – Папа как раз и назвал Бонго в честь того… ну, которого играл Челентано. – Рывком обернулась к детективу: – Ну, ну, так что – «есть основания считать»?..

– Что вашего Бонго могут увезти за границу. Но мы постараемся этому помешать…

– Как?!

– Это вопрос техники. Но если вы хотите снова его увидеть, – надо ехать со мной.

Эльвира умолкла. Сыщик говорил убедительно, ему трудно было не поверить. И всё же… ей определённо не нравился этот человек. Более того, при всём горе, которое испытывала она в разлуке с Бонго, при всех опасениях за его судьбу, – дрессировщица не хотела, чтобы Кромарти нашёл шимпанзе! Она не знала, совершенно не понимала, откуда в ней взялось это жгучее, недоброе чувство, – но оно росло и крепло… Кромарти не должен заполучить её «сыночка»! Сейчас она скажет ему, что должна подумать; детектив уйдёт, а Эльвира уговорит Гаецкого, чтобы тот нашёл другое агентство. Если понадобится, она будет действовать через Жюли Гаецкую. Если…

– В общем, девочка, с сегодняшнего дня ты поступаешь в распоряжение господина Кромарти, – сказал вдруг директор, поймав катавшийся маркер и концом его стукнув об стол. – Деньги уже уплачены, так что… Представлений у тебя сейчас, понятное дело, быть не может, – но средний заработок мы тебя сохраним, да. На время поиска. Бонго все любят… публика любит, девочка. Мы намного, очень намного больше потеряем, если не пойдём на эти расходы. Так что давай, я тебя отпускаю. Иди с господином детективом, договаривайся, что и как. – И, сделав отпускающий жест, добавил: – Не обижайте нашу девочку, уважаемый. Она у нас лучшая из лучших!..

– О-о! – Вставая, сыщик изобразил удивление и обиду. – Вы это говорите вернейшему почитателю мадемуазель Скан!..

У неё упало сердце. Всё было решено за Эльвиру, решено и подписано. Кромарти пропустил её вперёд; она буквально чувствовала, как его взгляд сверлит выше лопаток, но старалась выглядеть спокойной.

V

Поздним вечером того же дня они сели в скорый поезд и отбыли на юг. Купе было отличное, на двоих, – сыщик не стеснялся в расходах. Кромарти оказался великолепным рассказчиком; когда он говорил, Эльвира напрочь забывала о своей подсознательной неприязни. От истории про мужа, который нанял детектива для слежки за своей легкомысленной женой, нашёл любовника, явился к тому домой с пистолетом в кармане – и, обнаружив в квартире не коварного соперника, а его смазливую супругу, с порога в неё влюбился, – от этой истории, кончившейся тем, что стороны поменялись местами, и жена ревнивца наняла Кромарти следить за своим благоверным, Эльвира хохотала на весь вагон. Тем более, что Георг (они уже звали друг друга по имени) всё подливал красного вина… Впрочем, сыщик вёл себя безупречно. Явно восхищаясь красотой Эльвиры, он, тем не менее, оставался в рамках самой строгой почтительности.

Утро пришло пасмурное; за домами города они увидели серо-голубой щит моря. Сошли на следующей станции.

Девушку поразила лихорадочная спешка Кромарти. Зайдя в ближайшую гостиницу, он даже не стал брать номера, а оставил сумки, свою и Эльвирину, в камере хранения. Затем они наскоро выпили в баре кофе – и вышли…

Кромарти уверенно повёл дрессировщицу лабиринтом пропахших рыбой улиц прямо к берегу. Здесь было пустынно, лишь сушились на кольях рыбацкие сети. Толстый слой гниющих водорослей и морского мусора покрывал гальку. Слева рассекал полосу прибоя бетонный мол с одинокой привязанной баржей. Справа, за змеистым мысом, высились в мареве краны и мачты, призраком вставал вынесенный к горизонту маяк. Там лежал большой торговый порт.

Эльвира беспокоилась всё больше. Почему они даже толком не позавтракали? Похоже, Кромарти не хочет, чтобы их приметили в городе…

– Честно? Не хочу, – подтвердил сыщик. Они стояли у самой кромки прибоя; день выдался ветреный, и приходилось говорить громко, чтобы перекрыть сильный плеск волн. – Надо быть как можно незаметнее. Мы ищем обезьяну, а эти… похитители животных… вполне могут следить за нами.

– Так что же мы должны…

Георг конспиративно понизил голос:

– Выманить вашего Бонго, вот что! Насколько я знаю, он сирота и холостяк. Поэтому, если и соскучится о ком-нибудь, то только о вас, госпожа Скан. Если вы будете близко, – вырвется у тех, кто его держит, и прибежит к вам.

– Да как же он узнает?..

Георг приблизил губы вплотную к уху дрессировщицы.

– Слушайте, вы никогда не замечали, что у вашего Бонго есть… ну, кое-какие способности, очень редкие и у людей?

Не в силах что-либо скрывать, она кивнула.

– В общем, ваш парень способен чуять мысли и ощущения других. Принимать их… можно сказать, как радиоприёмник. Особенно мысли и чувства любимого, близкого существа. А любит он только вас, ещё раз говорю. Понятно?

Она неопределённо пожала плечами.

– Понятно-то понятно, но… Вы сами говорите, я должна быть близко. Значит, вы точно знаете место, где…

– Если бы я точно знал, – внушительно сказал Кромарти, – то мы бы туда явились с нарядом полиции. Увы, нет. Нам известно только одно: ваш Бинго… то есть, Бонго – в этом городе. И, скорее всего, не в респектабельном центре, а где-то тут, возле порта.

Сыщик внимательно огляделся по сторонам, – и заговорил ещё тише, ещё интимнее:

– Надо максимально усилить ваш психический передатчик. Ваши чувства. Чтобы он их уловил и за километр, и за два…

– А… как это?

– Постарайтесь понять меня правильно, другого выхода у нас нет!.. – Кромарти сжал губы и нахмурился, точно ему трудно было произнести следующие слова. – Эльвира, вам должно быть плохо. Больно. Если он учует, что вам очень плохо, он сломает все замки, разорвёт все путы и примчится на помощь!

Эльвира снова кивнула – механически, потому что уже начала подозревать, что сейчас предложит Георг. И захотелось ей тут же, не раздумывая, дёрнуть обратно в гостиницу, а там и на вокзал. Но понимала циркачка отлично, что не тронется с места, поскольку этот щуплый черноглазый дьявол прав, и нет иного способа «выйти» на Бонго.

Она схватилась за соломинку:

– А если… ну, может же такое быть, чтобы его держали за такими крепкими замками, что он… не сумеет вырваться? Будет биться, кричать… его ещё убьют, не дай Бог!

– Не убьют, ручаюсь, пальцем не тронут, – отрезал Кромарти. – Он им живой нужен, живой и невредимый, иначе хозяин с них голову снимет. Это большие деньги. Поэтому, кстати, его вряд ли связали по рукам и ногам и держат в каком-нибудь чулане. До поры, до времени ваш Бонго должен находиться в комфорте, на относительной свободе… чтобы поменьше заподозрил относительно своего будущего. Его, небось, ещё и ласкают, и сластями закармливают.

– Без меня он кушать не будет…

Эльвира сама себя оборвала, громко всхлипнув…. Видимо, её интуиция вчера подсказывала именно такой поворот событий, потому и этот Кромарти внушал неприязнь. Но – крыть нечем. Бонго и вправду прибежит откуда угодно, если «мамочке» будет больно и страшно. И пусть только прибежит, пусть вернётся, – а там уж она сумеет защитить его от всего, от всех…

Мужественно шмыгнув носом и осушив глаза, девушка спросила как можно твёрже:

– Что мне надо делать?

Сыщик заговорил мягко, убеждающее:

– Прежде всего, заранее простите меня за всё, что я вынужден буду делать. Хотя, видит Бог, я бы предпочёл целовать ваши пальцы… – Поёжившись, она отдвинулась; сыщик продолжал, как ни в чём не бывало: – Главное, не сдерживайте себя. Я не обижусь, если пару раз двинете меня, хе-хе… Захочется кричать, вопите изо всех сил. Зовите его по имени. В общем, полная естественность и раскованность…

VI

Он никогда не думал, что это может быть столь ужасно.

Вопреки своим надеждам, Бонго не пошёл камнем ко дну; его мотало из стороны в сторону… Бросаясь с корабля, шимпанзе был уверен, что пройдёт несколько мгновений, и погаснет для него белый свет. Но не тут-то было! Когда наш герой разинул рот, чтобы вздохнуть, в его горло хлынула круто солёная, пахнущая бензином вода. Бонго попытался было крикнуть, – ещё хуже! Море врывалось в ноздри, в уши; он оглох, его желудок был полон, – но беглец жил, а значит, страдал! Наконец, якорем устремился бедняга в глубину…

И тут Бонго схватили за шиворот – уверенно и крепко, причинив изрядную боль. Будто рыбу на крючке, его вытаскивали прочь из солёной тьмы.

Люди, плывшие в небольшой лодке, – спасители, – с виду были самые обычные. У подвесного мотора сидел негр, из моря Бонго вытаскивал белый. Обоим с виду под тридцать, росту хорошего (с метровой глубины вперёдсмотрящий достал обезьяну, не слишком нагибаясь). На белом – нечто вроде лёгкого серого комбинезона; на чернокожем – широкие штаны со множеством карманов и линялая зелёная майка, украшенная двумя кругами, синим и розовым. Лицо у белого загорело почти до негритянской черноты, зато волосы, брови, ресницы и покрывавшая щёки бородка были предельно выбелены солнцем, – получился сущий негатив. Негр же был, как положено, губаст, курнос, глаза имел близко посаженные, зато яркие и блестящие, будто тёмные алмазы; глядя на такое лицо, хочется улыбнуться… Но всё это Бонго рассмотрел позже. Пока что лишь сообразил, что его добровольная гибель в грязной бухте откладывается.

Беглеца хорошенько встряхнули и посадили на среднюю скамью, именуемую на море банкой. Затем белый чрезвычайно умело ухватил обезьяну за затылок и кобчик, нагнул до полу, тряхнул ещё раз, – и Бонго в два счёта освободился от постылого внутреннего груза…

Негр тем временем вывел лодку из теснины между бортами больших судов – и, ловко увернувшись от набиравшего ход танкера, двинулся в открытое море. Курс держали на конец змеистого мыса, отсекавшего акваторию порта.

Причалив туда, оба спасителя вышли на пустынный берег. Белый вынес всё ещё дрожавшего Бонго и бережно усадил его на гальку, под большую глыбу. Затем из ящика на корме были извлечены термос со сладким чаем, кусок сыра и пара довольно кислых яблок; всему этому шимпанзе охотно отдал должное, люди тоже перекусили. Скоро беглец обсох, приободрился, – а главное, ощутил, как рассеивается в нём душевный мрак. Он почему-то верил этим двоим, особенно негру; верил, что уж они-то не дадут ему пропасть, – и будущее не казалось безнадёжным. Вот если бы эти добрые мужчины ещё взяли бы да вернули Бонго в родимый цирк, к Эльвире…

В этот миг, дожёвывая яблоко, шимпанзе услышал голос наставницы. Точнее, её внутренний крик. Его единственную подругу и покровительницу терзали, она кричала об этом всем своим естеством.

Бонго вскочил. В который раз проклиная человеческую тупость, языковую стену между миром животных, где царит взаимопонимание, и единственным отколовшимся от этого мира видом Homo, – глядя на спасителей отчаянными глазами, он залопотал всё громче, заметался, ударил себя в грудь кулаками…Наконец, Бонго бросился к лодке и стал изо всех своих немалых сил отталкивать её от берега.

К счастью, новые знакомые наверняка имели дело с большими обезьянами… Через минуту лодка уже мчалась прочь от мыса. За руль сел белый; судя по всему, он вполне доверял жестам Бонго, который, мыча и приплясывая на носу лодки, всё время указывал на некую точку вдали. Там подходил к морю город, стояла рыбачья слобода.

Чернокожий спрашивал его, ласково и настойчиво: «Там твой друг, да? Ему плохо? Где он, где?..» Шимпанзе и сам не слишком точно знал, куда плыть, однако его продолжал звать неслышный для прочих голос Эльвиры, – голос боли…

Вдруг чуткий troglodytes сообразил, что крики уже слышны и ухом – разумеется, обезьяньим. Они доносились изнутри небольшой баржи, пришвартованной к молу. Пустая баржа стояла одна (случайно ли?); прочие суда были в море, семьи рыбаков дома, – Кромарти точно выбрал место для своей затеи, вряд ли кто-то на берегу мог услышать и помешать…

Бешено заверещав, Бонго рванулся к своим спасителям, – но они теперь тоже слышали; по крайней мере, один, особо громкий женский вопль донёсся сквозь трескотню мотора.

Тут блондин сказал что-то очень серьёзное негру, и тот разом застопорил движок. Лодку стало подносить к корме баржи, пока не прижало волнами. Двое мужчин, стоя, перекинулись ещё парой коротких фраз, и чёрный решительным взмахом руки приказал Бонго сидеть на месте.

Затем оба слаженно забрались на борт баржи и скрылись за дощатой надстройкой.

…Почти сразу шимпанзе услышал, как там, внутри, кто-то кого-то угостил парой крепких ударов, и кто-то ответил, но гораздо слабее, и следующим ударом был жестоко отброшен, – будто бы здоровенный полный мешок врезался изнутри в стену… Бонго ощущал всё – и азарт драки, и ярость своих новых знакомых, и смешанный с мстительным гневом страх мучителя Эльвиры… Да это всё тот же человечек со злым взглядом, что приходил на их представление!

И, конечно же, шимпанзе чуял наставницу. Она не понимала, что происходит, откуда вдруг свалились эти двое, – и поначалу даже пыталась выгнать их. Ведь главным было – приманить обезьяну! Но вот белый сказал Эльвире что-то успокоительное, – наверное, «шимпанзе с нами». (Бонго не слышал ни слова, но постигал сущность, смысл происходившего разговора.)

Возникла пауза. Кажется, тот, злющий, начал объяснять, что именно обезьяну-то они и искали, и слава Богу, что она нашлась; но его связывают какие-то обязательства с цирком, и он должен присутствовать при доставке Бонго домой. Однако новые знакомцы стали внушать Эльвире, – вот молодцы! – что тот искал шимпанзе вовсе не затем, чтобы вернуть его на манеж. А поскольку дрессировщица сама не слишком верила человечку, – скоро она объединилась со спасителями Бонго. Тому предложили убираться по добру, по здорову; он чем-то угрожал всем троим, пытался остановить их, – но тщетно. Бац, бац… тупые удары. Мешок был с размаху брошен на пол. Что-то деревянное сломалось, что-то разбилось, падая…

Наконец, появились хозяева лодки, ведя под руки шатавшуюся Эльвиру. Её знакомая серая куртка была разорвана у плеча. Негр посасывал костяшки левой руки, – видимо, разбитые… Едва лишь девушке помогли спуститься с борта баржи в лодку, как она, забыв о своей боли, бросилась тискать и целовать шимпанзе. Отвечая на ласки, Бонго, тем не менее, поёживался от страшных чужих запахов, оставшихся на Эльвире: что-то грубое, резкое, мужские духи и дублёная кожа… кожа, которой её хлестали!

Мягко и настойчиво взяв девушку под локоть, негр сказал, что надо торопиться. Она ещё раз чмокнула подопечного – и, покорная жестам хозяев, уселась в обнимку с обезьяной. Негр сел на носовую скамью; блондин что-то нажал на кожухе мотора, движок ответил скупым ворчанием, и лодка стала отходить прочь.

В этот момент из-за надстройки выскочил на корму баржи мужчина, заранее угаданный Бонго. Он был изрядно помят, рубаха висела лохмотьями, кровь струилась со лба. От щуплого рвалось языками излучение тёмных тонов: досада, бешенство, страх (не перед теми, с кем дрался, – перед кем-то иным, грозным, кто накажет за недоставку обезьяны). Но и то, что было у человека в протянутой руке, испускало невидимый мрак; он был очень опасен, этот направленный в сторону лодки маленький блестящий предмет…

Тут блондин снова коснулся мотора, но с обратным результатом: вместо того, чтобы идти дальше в море, лодка буквально прыгнула обратно к барже – и носом клюнула её в борт. Качнулась палуба, стрелок потерял равновесие; зря с треском циркового бича сверкнула малая молния, – пуля ушла в небеса.

Лодка же, проявляя странную резвость, совершила обратный прыжок, развернулась на месте – и помчалась к горизонту. Её винт работал с такой силой, словно принадлежал большому катеру; целая гора пены взгромоздилась за кормой, и в этой белой кипящей горе утонул второй выстрел…

Непостижимо наращивая скорость, они неслись в океан. Ещё несколько минут, и мол, городской берег, загромождённый судами и техникой порт с мысом на одной стороне и маяком на другой, – всё стало игрушечным, подобным макету, а затем слилось в одну серую полосу и исчезло.

Поначалу Эльвира не слишком поражалась тому, что происходило, – её внимание было отвлечено собственной болью. Негр, хлопча вокруг, будто самая опытная сиделка, помог девушке снять куртку и рубаху; промыл и продезинфицировал ссадины на её плечах, оставленные ремнём Кромарти. Потом – заставил дрессировщицу выпить немного коньяку из фляги. Но затем она оглянулась вокруг.

Собирались тучи. Лодка летела по бугристой, свинцово-синей равнине, срезая гребни, распарывая всё более громадные мутно-стеклянные валы. Боясь этой немыслимой быстроты, Бонго зажмурил глаза и, свернувшись, так плотно прижался к животу Эльвиры, что напоминал младенца, рвущегося обратно в материнскую утробу. Но подруга сама теперь дрожала и жмурилась от страха; а пуще – от встречного ветра и пулями бивших брызг.

И тогда, отвернувшись от руля, блондин с улыбкой сказал девушке:

– Ничего, чище будешь!

И она поняла: скоро кончатся все страхи, будут покой и радость! И негр, стоявший во весь рост, несмотря на ветер, так что штаны его хлопали парусом и карманы бились, словно флаги, – негр подмигнул ей ободряюще и поднял большой палец.

Ливнем были беременны низко нависавшие брюха туч; Эльвира невольно поёжилась, глядя вверх и ожидая первых холодных струй, собой прикрыла скрючившуюся обезьяну. Но – вот диво! – тёплым светом блеснуло с кормы. Обернувшись, она увидела, что блондин держит поднятым на весу, как в старину держали фонарь, что-то изящное, золотящееся… Дрессировщица не успела разобрать, что именно в руке у кормчего. Её отвлекло другое.

Рухнул сверху поток щедрого сияния. Цвет неба разом изменился, стал светло-сиреневым; море обрело прозрачность и оттенок луговых колокольчиков. Дохнуло нежным теплом…

VII

– Стало быть, всё, – ровным голосом сказал Кромарти, раздавливая в пепельнице окурок сигары. В отличие от беспрерывно дымившего партнёра, он курил редко и с удовольствием – или от волнения, как сейчас. – Их следы теперь и чёрт не найдёт. О деньгах и мечтать нечего. Господи, хотел с Вандой на Новый год махнуть в Швейцарию…

Тучный Ленг, вопреки своей обычной малоподвижности ходивший взад-вперёд по кабинету, остановился и спросил:

– А… ты сам как думаешь, кто эти, на лодке? И куда его увезли?

Кромарти нервно передёрнул плечами.

– Если бы я знал, вопроса бы не было…

Глава агентства невинно поинтересовался:

– А ты, вообще-то, газеты читаешь? Ты Интернет просматриваешь? Ты знаешь, что вообще творится в зообизнесе – по всему миру?!

– Ну, вроде знаю. А что?

– Да ни черта собачьего ты не знаешь! – сердито выкрикнул Ленг. – А надо бы! Таким делом занимаемся!..

– Не шуми. Слышал, слышал кое-что. Сейчас даже в гостях об этом разговоры…

На Земле стали пропадать животные. Притом, зачастую наиболее редкие и ценные.

Пропадали они при разных обстоятельствах, – подчас будничных, но иногда мистических и даже сверхъестественных. Если гренландского овцебыка, пойманного по заказу одного института для передачи домашнему скоту генов морозостойкости, выкрали из вагона, элементарно распилив замок, – то слон с особо крупными бивнями, выслеженный и загнанный браконьерами в Африке, в национальном парке Серенгети, просто исчез из-под оптических прицелов. Вот он стоял посреди поляны, тщетно пытаясь навести страх на негодяев поднятым хоботом, развёрнутыми хлопающими ушами и трубным криком… и вот уже нет слона, будто выключили голографический проектор! Точно так же исчезла видимая вплотную с борта вертолёта семья малайского тигра (последняя на планете, – но ведь и российский магнат желал подарить невесте уникальное манто)…

Брожение слухов усиливалось.

– …В гостях… – Ленг занял своё «директорское» место за столом у окна. Взяв из подставки очередную «кэмел», со вкусом раскурил её, отогнал дым рукой. – В гостях, надо же, – какая точность сведений! Ты вот лучше меня послушай. Меня недавно Фитцпатрик просветил…

Кромарти засопел обиженно. Не такое уж большое расстояние отделяло его от Ленга, «шефа» частного сыскного агентства, состоявшего из двух детективов. Однако, видите ли, наниматель счёл нужным проинформировать именно толстяка! С другой стороны – чёрт поймёт, кто он такой, этот наниматель…

– Но это, брат, – ты понимаешь… Хоть одно слово, даже собственной жене, даже любимой кошке, – и тебя нет! Не было такого – Георга Кромарти! Записи в архиве мэрии о твоём рождении, и то не останется…

Кромарти нетерпеливо замахал рукой, показывая, что он всё понимает и просит Ленга продолжать. И тот, нагнувшись и конспиративно понизив голос, сказал:

– Собственные исследования, брат! Собственные исследования господина Нортона. Вернее, тех институтов, которые он содержит… – Голос упал до шёпота: – Не поверишь – новое понимание пространства-времени! Эйнштейну и не снилось…

Оба друга имели университетское образование и потому могли свободно рассуждать в таком духе.

– Ну, вот, смотри.

Взяв из стопки бумаги чистый лист, а из стакана чёрный фломастер и линейку, Ленг начертил следующее:

______________

– Вот так мы воспринимаем свою жизнь – как нечто непрерывное, как сплошную линию. Но на самом деле она – другая!..

Ленг снова взялся за фломастер и линейку.

– – -

– Там, где пустые промежутки пунктира, – другая жизнь. Другое пространство и время. Мир как бы мигает, становясь то одним, то другим. Ритм чередования – миллионные доли секунды. Но в том, так сказать, пробельном мире нас нет. На время «пробелов» между «тире» мы исчезаем. Непонятно, как информация о нас переносится через «пробелы», но – переносится. А там, в них – другие частицы и их соединения. Если там есть живые существа, они тоже живут вот так:

– – -

Только для них наш мир – промежуточный, существующий в «пробелах»…

– Понял! – радостно воскликнул Кромарти, выхватывая у Ленга его рисовальные орудия. – То есть тем, с нашей точки зрения – «пробельным», их жизнь тоже кажется непрерывной:

– -

Вот так мы и существуем, мы и они. Не контактируя и не пересекаясь. Параллельно!

– -

– -

Хотя на самом деле это можно было бы представить так:

мы мы мы мы мы мы мы мы мы мы мы мы мы мы…

они они они они они они они они они они они они они они…

Правильно?

– Как Библия, – сказал Ленг, зажигая новую сигарету от окурка. – Но только насчёт «не пересекаясь» – это уже под сильным сомнением! Cейчас скажу тебе самое главное…

VIII

Неощутим был их переход, точно погружение в сон… Лишь лёгкие перистые облачка рассекали чистое сиреневое небо. Прозрачные волны, озарённые до самого песчаного дна, плескались вокруг лодки. Огромное розовое солнце, не слепя, светило сквозь кисею тумана, стоявшего над глубокой дугою берега, над мягкими лесистыми холмами. А за холмами низко висело другое солнце, синее, поменьше и потусклее первого, – должно быть, всходило или заходило.

Лодка уверенно шла к берегу… Скоро стали видны купола больших круглых крон и застывшие в безветрии перья пальм. Зелень здесь принимала фиолетовый оттенок, особенно густой в затенённых местах; стволы медно краснели.

Чуть отойдя от начального шока (его, кажется, испытал и Бонго), Эльвира уже раскрыла рот, чтобы задать вполне естественный вопрос, но блондин опередил её:

– Мы не на Земле, нет, нет… В детстве фантастику читала?

– И до сих пор читаю…

– Значит, так и не выросла… Но это хорошо. Стало быть, тебя не удивят понятия типа «другие измерения», «параллельный мир»… Будем просвещать!

Странное дело: шимпанзе, с момента перехода буквально висевший на Эльвире и глядевший по сторонам, разинув рот, – услышав эти слова, шимпанзе словно бы успокоился, обмяк и сполз на колени девушки.

– Понимает, – удовлетворённо кивнул негр…

По пути к суше они все, наконец, перезнакомились. Блондина звали Лео Китцингер, его шоколадного напарника – Санди Лериш. На вопрос Эльвиры, чем они здесь занимаются, мужчины ответили не сразу – сначала переглянулись, и Лео показал мимикой: «Ничего не поделаешь, придётся снова объяснять!..»

– Ну, не хотите, так не рассказывайте!.. – надула было губы Эльвира, но Санди примирительно сказал:

– Всё в порядке, просто за последний месяц мы уже это рассказывали раз пять. Нашего полку прибывает! Вот придём на место, всё выложим.

– А вы сами… – с некоторой робостью начала она, и Лео, сразу поняв, мотнул головой:

– Нет-нет, мы – не зелёные человечки в гриме землян! Не киборги и не клоны… Словом, нормальные люди, – по крайней мере, за себя я ручаюсь. По поводу этого блондина есть сомнения…

– Это он так шутит, привыкай, – сообщил Санди. – Но вообще всё правда. Мы земляне. И даже твои соотечественники. Да здесь и не было людей, пока не… ну, в общем, пока мы не понадобились!

– Бонго! Ты понял что-нибудь? Я, например, ничего! – потормошила обезьяну Эльвира.

Шимпанзе, до сих переводивший взгляд с одного собеседника на другого, вытянул губы далеко вперёд и, прижав их к носу, быстро-быстро закивал головой. Это придало обезьяне вполне осмысленный вид, – однако Санди с Лео приняли гримасу Бонго за трюк и дружно рассмеялись.

Люди были бы немало удивлены, узнав, что troglodytes, с его чутьём ясновидца, уже совсем неплохо разобрался в том, о чём в разговоре и слова не было. Правда, он ощущал всё не в форме слов или логических связей… Бонго чудилось что-то громадное, будто небо, но близкое и дружески согревающее, – нечто, похожее на объятия любящей великанши, в которых не страшен никакой враг. Здесь у него появятся сотни братьев и сестёр, подопечных всё той же великанши-защитницы. Эльвира тоже будет подопечной, но как бы старшей; защитят и её…

Лодка с хрустом уткнулась в галечный пляж; соскочив первым, Санди подтащил её за нос, подал руку Эльвире. Её каблучки были не слишком приспособлены для хождения по гальке; дрессировщица тут же отважно разулась и пошла, ведя за руку весело ковылявшего Бонго.

Подальше от прибоя галька сменилась пластами ноздреватого камня, тронутого разноцветными лишайниками. Эльвире, с её нежными ступнями, стало полегче идти. Наконец, они ступили на густую траву, без желтинки или сухого стебелька; впрочем, это мог быть и высокий мох. Словно по пружинящему ковру, прошли до пологого склона холма и стали подниматься.

Лес захватывал их постепенно. Окружил невысокими веерными пальмами, рубчатыми стволами драцен; на тропу выползли извивающиеся корни. Всё реже стали попадаться разрывы в сплошном пологе листвы. Эльвира читала: дорогу в таких зарослях может протоптать разве что стадо скота, регулярно ходящего на водопой…

Идти мешали одни лишь отпавшие листья и сучья, – но по сторонам лес образовывал мощную живую крепость. Стволы гигантов, вернее – их видимые нижние части, были сплошь оплетены воздушными корнями фикусов, перепутаны ротангами. В узлах этой чудовищной маскировочной сети виднелись охапки бледных цветов, стекали по ней багряные потоки геликоний. Выше смыкалась лиственная толща; лучи едва просачивались сквозь неё.

Тропа в вечных сумерках виляла, обходя подобные чёрным парусам древесные опоры; огромные сейбы стояли на них, будто ракеты на стабилизаторах. Масса растений, подминавших и поглощавших друг друга, всех этих папоротников, орхидей и бромелиевых, гнездившихся на коре и ветвях, просто подавляла. В тишине почти полной, прерываемой лишь редкими криками то ли обезьян, то ли птиц, шла беспощадная борьба за свет и жизнь. Девушка, ощущавшая натиск леса примерно так, как чувствительные люди – приближение грозы, пыталась отвлечься картинами менее грандиозными и даже забавными: пёстрыми горшочками непентеса, открытыми для зазевавшихся насекомых; охотой на мух стреляющего языком, пёстрого хамелеона; прогулкой солидного жука по ажурной шляпке конического гриба…

Зато Бонго разрезвился необычайно: чуя среду, привычную для его дедов и прадедов, он, в конце концов, выдернул руку у Эльвиры и помчался вокруг тропы, используя стены и потолок зелёного тоннеля, цепляясь за змеистые лианы, повисая на гибких побегах. Наставница даже забеспокоилась, но шимпанзе, повиснув у неё над головой, приветливо сделал ручкой и послал громкий воздушный поцелуй…

Наконец, они выбрались на почти безлесную плоскую вершину холма, – видно, погулял тут когда-то пожар, да так ничего и не выросло, кроме цепких кустов.

Здесь Эльвиру ожидало новое впечатление, подобное удару или внезапной нехватке воздуха. Такой же обморочный восторг чувствовала она, когда впервые поднялась на Эйфелеву башню или встала у перил моста Голден Гейтс в Сан-Франциско…

Кудрявые холмы, чем дальше от моря, тем становились выше, давая начало округлым горам. Дальше, на горных склонах, лес становился реже. Горы расходились к горизонту двумя цепями, в виде буквы V. В пространстве между «ножками» буквы стелилась равнина, покрытая всё тем же могучим дождевым лесом. Джунгли расталкивала, извиваясь, широкая река. Цвет воды был необычайно глубок, фиалковый оттенок придавал ей свет двух солнц. Река величаво изгибалась, образуя подкову. В излучине, среди леса, стоял светло-сиреневый город.

Впрочем, эта группа строений могла быть названа небольшим городом лишь по своим размерам. Не было ничего подобного улицам, кварталам или площадям. От центрального здания, овального, с плоской кровлей, по четырём осям отходили ряды прямоугольных строений: всё вместе образовывало крест. Между его лучами стояли отдельные купола, приземистые баки или башни. Зоркая Эльвира различала даже трубопроводы, на опорах или на земле, во множестве пересекавшие территорию.

За «городом» большой участок леса был сведён. Там, полускрытые туманом, лежали плантации. Квадраты, трапеции, треугольники полей и садов отливали то чернильно-зелёным, то шафрановым. Циркачке показалось, что она различает среди посадок движущиеся фигуры или машины.

– Наш край, – гордо сказал Санди. – Мы причалили в заливе Даррелла². Вот река Сетон-Томпсона³, горы Брэма⁴…

Чуть придя в себя от первого удивления, Эльвира сказала:

– Классно тут у вас… Вы там живёте?

– Натурально, – кивнул Лео. – И обедаем тоже. Кстати, сегодня после всего персонала. Тебя спасали, матушка…

– Ну, извините… Но всё равно не откажусь! – Она ласково потормошила приуставшего, жавшегося к её ногам Бонго. – Я утром только кофе выпила, с этим… (Девушку передёрнуло.) Причём, довольно паршивого, растворимого, – и всё. Ну, ещё ваш коньяк… И сыночка покормить надо, он голодным ходить не привык!

– Никаких проблем, – ответил Лео, доставая мобильник. – Пища телесная прежде всего. Айн момент…

Покуда Лео вёл короткие шутливые переговоры с кем-то по имени Алим, его чернокожий друг успел сообщить, что сооружение называется – Станция Бронникова и что он сам на этой Станции ветеринарный врач, а Лео – роботомеханик.

Эльвира слушала невнимательно. Её больше занимало то, что из центра «города», скорее всего, с площадки на крыше главного здания, взлетело нечто, похожее на деловитую пчелу. Скоро донеслось и жужжание. Приближаясь, пчела росла и обнаруживала свою истинную природу.

Лёгкий, с пузырём-кабиной, садившийся на длинные «лыжи» вертолёт был того же сиреневого оттенка, что и вся Станция. Эльвира, обеими руками защищавшая Бонго от посадочного ветра, вдруг подумала, что под родным солнцем этот цвет был бы белым.

Вот и опустилась машина, утих ветер. Прозрачную скорлупу-дверцу распахнула очень юная и столь же серьёзная девушка-пилот. У неё было строгое скуластое, кирпично-загорелое лицо, гладкие чёрные волосы; под большими дымчатыми очками скрывались щели напряжённых раскосых глаз.

Когда вся компания забиралась по лесенке в машину, Санди представил лётчицу – «наша Алим», но та педантично поправила:

– Алимцэцэг.

– Яблоневый цвет по-монгольски, – пояснил Лео, на что Эльвира резонно заметила:

– Ну, так не Алим же! Сокращать такое чудесное имя…

Монголка боком глянула на гостью, глаза её пуще сощурились, дрогнули губы; циркачка поняла – такова улыбка суровой Алимцэцэг.

Бонго нередко путешествовал по воздуху, оттого и не был удивлён или взволнован полётом. Но по мере приближения к Станции его начало удивлять нечто иное, опять-таки недоступное для людских чувств. Во всех этих зданиях не было почти ничего живого, разве что несколько людей в центральном овале. Зато вокруг, в зарослях, покрывавших склоны, жизнь, можно сказать, кипела. Десятки, сотни живых огней, получив неслышимый человеку сигнал, плыли сейчас по тропам и пологим скатам, собирались к пределам «города»…

– Между прочим, стол накрыт не только для нас, – лукаво сообщил Лео. – Есть и другие нахлебники… – Сначала не для нас, – уточнил Санди, показывая налево вниз. – Алим, зайди-ка на южную… Ей-Богу, Эльвира, если ты ещё немного потерпишь с обедом, увидишь такое! Честное слово, стоит поголодать!..

Дрессировщица глянула на Бонго. Шимпанзе, оседлавший её колени, ничем не проявлял голода, не скулил, не хлопал себя по животу; наоборот, – вытянув шею, жадно высматривал что-то внизу.

– Ну, давай, показывай, – пожала плечами она…

К одноэтажному корпусу, которым заканчивалась одна из «крестовин» Станции, был пристроен, во всю длину торца, навес. Под ним – что-то вроде дощатого короба, разделённого перегородками. Алимпосадила машину наискосок от навеса, метрах в двадцати. Все они вышли; Санди, присев на корточки, предложил Эльвире ничего не бояться, но и не двигаться с места. Она невольно стиснула руку Бонго.

С разных сторон нарастали звуки живого – топот и грузная поступь, стук копыт, порёвыванье, мычание… Закачались пальмы, зашевелились папоротники, отделявшие Станцию от реки. Дрессировщице вспомнился давний фильм «Кинг-Конг»: там похоже волновалась чаща, когда приближалась к деревне исполинская обезьяна…

Первыми неогороженный предел Станции пересекли африканские слоны. Шли они трусцой, поспешая и поджимая хвосты. Казалось, что каждый из них маловат для своей складчатой, будто присыпанной цементом кожи, и тело качается внутри свободного футляра. У головного самца бурые серпы бивней загибались почти до глаз. Пара слонят-подростков бежала в середине стада, оберегаемая слонихами; один догонял, ещё совсем дитя, с чёрным пухом ни спине.

Визг и хрюканье раздались из-за вертолёта; огибая машину и тесную кучку людей, выскочили дикие свиньи. На своих коротких ногах, вытянув нюхающие рыла, они двигались быстро и целеустремлённо.

Не успев ещё отбояться промчавшегося свиного стада, Эльвира снова глянула направо. По той же широкой тропе, которая привела слонов, валили теперь лилово-серые глыбы буйволов. Нагнув лбы с огромными полумесяцами рогов, с налитыми кровью глазами, они топали, сотрясая землю, – а вокруг тяжёлых буйволиных туш, словно мелкие рыбы в свите китов, суетились антилопы…

Как-то очень обособленно, подчёркивая свою отделённость от звериного клуба, притрусила из степи семья белых носорогов – отец, мать и бочковидный детёныш с шишкой на месте будущего рога. Они прошли в десятке шагов. Маленьким, утонувшим в кольцевых складках глазом самец покосился на Эльвиру, – она могла бы в этом поклясться! – мол, что это за новая личность в вашей компании, кормильцы?..

Бонго стал смотреть с особым интересом и даже нервно почесал себя под мышками, когда прыжками промчалось в пыли несколько лохматых горных горилл.

Каждый из коробов с кормом был достаточно длинен, чтобы животные не толпились и не дрались. Очевидно, и меню подбирали с таким точным учётом видовых вкусов, что одни породы не отталкивали других, большие не оттирали малых, – всякий ел со своего «стола»… Разве что внутри стад и стай, в соответствии с их законами, бывали лёгкие волнения. Скажем, получил добрую затрещину от вожака детёныш гориллы, норовивший ухватить кисть бананов прежде взрослых. Но, судя по всему, действовали и охранные механизмы. Когда изящные пёстрые антилопы куду столкнулись с троицей хмурых носорогов, и папаша уже склонил свою кривую саблю для тычка, – что-то незримое и неслышимое мигом разъединило обе группы животных. Питомцы Станции буквально шарахнулись друг от друга – и, очевидно, уже хорошо знакомые с возможностями местной техники, стали безропотно жевать…

Хруст, чавканье и топот у кормушек сделались оглушительными; пыль от утоптанной сухой земли поднялась стеной. Тогда Лео, спросив для порядка, насмотрелась ли гостья, – пригласил всех перекусить…

По дороге к «человеческой» столовой, находившейся в овальном здании, Эльвира вдруг сказала:

– А я этого слона знаю. Старого, с такими клыками… – Она описала рукой круг. – Было фото в Интернете. За ним в каком-то заповеднике гонялись браконьеры. Его там хорошо знали, много лет жил, дружил с людьми, – а эти подонки решили его пристрелить… В общем, ему как-то удалось сбежать. И пропал совсем, как не было. Никто его с тех пор не видел…

Лукаво глянув из-под ресниц на отвернувшегося Лео, гостья добавила:

– И как это он здесь оказался, а?..

IX

Однажды майор американской морской пехоты Джордж Джиллиленд произвёл следующий опыт. Дело было в Калифорнии. В начале охотничьего сезона, когда многие водители возят с собой ружья, майор поставил на обочине автострады чучело белохвостого оленя. И что же? Придя к чучелу на следующий день, Джиллиленд насчитал в нём свыше четырёхсот дырок от пуль! Не считая того, что кусты и трава вокруг мишени были буквально выкошены промахами…

Откуда в нас этот мерзкий инстинкт убийц?

…Одетый красно-бурым мехом исполин-мамонт с закрученными бивнями; шерстистый северный носорог; гигантский олень с рогами, чей размах достигал трёх метров; ирландский лось; пещерный лев и пещерный медведь… Всё больше учёных называет этих животных не вымершими, а истреблёнными. Автору говорил об этом украинский палеонтолог, академик Иван Пидопличко. Постарались первобытные люди. Наверное, начиналось с реальных потребностей потребностей племени в мясе. А потом… Кровавый туман застилал глаза. Власть над чужой жизнью кружила слабые дикарские головы. Велик был соблазн. Оправдывали себя: «на потом, впрок, на случай голода». И – убивали, убивали!

«Цивилизованные» потомки троглодитов лишили Землю таких видов животных, как европейский лев (к первому веку нашей эры), крупные нелетающие птицы дронт и додо, европейский дикий бык – тур (этих добили в столетии семнадцатом). Ещё в шестнадцатом веке исландцы загружали целые баржи яйцами бескрылой гагарки, триста лет спустя эта птица исчезла бесследно. Девятнадцатый век потерял: в Европе – ибиса, горного козла, серну, дикую лошадь-тарпана, в Америке – странствующих голубей и почти всех бизонов, в Африке – зебру-кваггу, южного капского слона, белохвостого гну… 1930 – год убийства последнего тасманийского сумчатого волка. К 1920-м годам исчезли, как не бывало, индийские гепарды, к 1960-м – туранские тигры, к 1970-м – белые аравийские антилопы. Вновь наступивший век, если не постараются генные инженеры, обойдётся без туркменской гиены и атласского оленя, без аральских осетров и лососей. На очереди ещё десятки видов. Изысканно красивых уссурийских тигров уцелело меньше пятисот (подсчёт с воздуха!); среднеазиатских снежных барсов – четыреста пятьдесят; быстрых степных куланов – около четырёх сотен; маленьких суматранских носорогов – до ста пятидесяти; амурских леопардов – не более тридцати!..

Традиции зооцида почтенны и глубоки. На фресках и рельефах египетские фараоны изображены в мужественных позах, с копьём или луком в руке выходящими навстречу опасному хищнику… Подобострастная ложь! Уже тогда для царей строили специальные загоны, где владыка мог легко и без риска для себя поразить пленённого зверя.

Третью тысячу лет на ассирийском рельефе мучительно умирает пронзённая стрелами львица… Надписи сохранили хвастовство царя Тиглатпаласара, правившего в Междуречье более двадцати шести веков назад. Владыка похваляется тем, что на своих охотах самолично убил девятьсот двадцать львов.

Царь государства Понт (что значит Море), завоевавший чуть ли не всё Причерноморье и грозивший даже всесильному Риму, Митридат Евпатор однажды провёл на охоте семь лет подряд, не заезжая ни в один город, не заходя ни в один дом, ночуя только в шатре. Сколько живых существ он истребил за это время, хроники умалчивают.

Пресыщённые квириты, жители Римской республики-империи, охотой в лесах и степях редко себя утруждали, предпочитая наблюдать массовое убийство животных в цирках. Консул Гней Помпей устроил «шоу», во время которого было истреблено более шестисот львов, а в другой раз организовал на цирковой арене бой слонов с носорогами… Юлий Цезарь однажды велел пятистам гладиаторам вступить в поединок с двадцатью слонами. Человеческая и слоновья кровь лилась потоками…

Строгие китайские летописцы свидетельствуют: в один прекрасный день 1682 года в дебрях северо-восточного Китая император Канси убил шестьдесят тигров. Триста лет спустя некоему тайваньскому бизнесмену «посчастливилось» куда меньше: за четыре года он отстрелял лишь одиннадцать полосатых красавцев, зато продал их по частям гурманам и коллекционерам, всего за 275 тысяч долларов. Но о зооциде нашего времени и его кровавых рекордсменах – впереди…

Новые охотничьи «рекорды» поставили европейские государи Средневековья и более поздних времён. Да только ли они! Любой барон, граф или нетитулованный помещик считали дворянским долгом выезжать под звуки рогов в свои угодья и скакать по ним в сопровождении егерей, псарей, слуг, собачьих свор, сея вокруг себя смерть… Каждый такой выезд стоил жизни множеству оленей, ланей, кабанов, косуль, неисчислимым стаям мелкой дичи.

Были, конечно, и «чемпионы»… Правитель Саксонии и Магдебурга, герцог Иоганн Георг I, с 1611 по 1655 годы добыл 116 906 диких животных! Результаты каждой охоты он заносил в специальную книгу – огромный фолиант, украшенный золотым узором. Чудовищная книга эта хранится в одном из музеев Дрездена.

В 1748 году в одной из охот веймарского герцога Эрнста Августа участвовали 373 конных охотника, а при них – 1100 собак. Можно лишь догадываться, какие горы четвероногих и пернатых трупов нагромоздили тогда весельчаки из Веймара…

Вспомним «Короля-Солнце»! Повелитель Франции Людовик XIV охотился чуть ли не каждый день. Небольшой парк в Версале соединялся с другими, более обширными лесопарками, которые постепенно переходили в настоящий лес площадью 6000 гектаров. Он был огражден забором с двадцатью двумя воротами, которые стерегли мушкетеры или гвардейцы. Как знать, не командовал ли ими д’Артаньян?.. Целая армия охраняла царственного стрелка и его колоссальную свиту! Пишут, что даже в 76-летнем возрасте, будучи тяжело больным, Людовик 34 выстрелами поразил 32 фазанов. По его словам, он ежегодно отстреливал до 20 тысяч голов мелкой и крупной дичи!..

Старался не отстать от блистательного пращура и казнённый Великой французской революцией Людовик XVI. Свои «подвиги» он аккуратно записывал в дневник. Если верить этому документу, за время своего царствования «гражданин Капет» (так его называли революционные судьи) провёл 1247 охотничьих выездов на оленя, 266 на серн, 105 на кабанов. За 17 лет он отстрелял 189 254 животных! Право, этого более чем достаточно для осуждения на гильотину…

Великий литовский магнат XVIII века, князь Кароль Радзивилл по прозвищу «Пане Коханку», устраивал невообразимые по размаху охоты в Белоруссии. Его холопы везли с собой столько хмельного питья и закусок, что у белорусов родилась пословица: «Вала з’ядуць, пакуль зайца заб’юць» («Вола съедят, пока зайца убьют»). К охоте готовилась загодя, не одну неделю: коням и собакам надлежало выглядеть здоровыми, холёными, оружию – сверкать, капканам и сетям – быть полностью исправными.

Наконец, наступал день выезда! Как правило, к лесу маршировали не менее двух тысяч солдат (!) из «княжеской милиции», двести стрелков, два эскадрона улан; скакало до восьмисот человек конной шляхты. Далее следовал гигантский обоз; десяток верблюдов нёс на себе свёрнутые шатры. Шла «служба»: ловчие, объездчики, сокольники, сетники (мастера ловли сетями), прочая челядь. Иногда привлекали и деревенский люд в качестве загонщиков зверя. После всех двигалась «псарня» (одних гончих более двухсот), а уж затем ехали на конях – гости, свита и сам князь.

На большой, заранее выбранной поляне разбивали лагерь, больше похожий на город: ставили роскошные шатры, сооружали просторные дома, внутри украшенные дорогими шкурами и коврами. Когда приедалось истребление и массы добычи становились неподъёмными, – шляхта садилась за весёлый пир. Порой ездили в ближний город Слуцк, посмотреть уже весьма модную в то время оперетту. Иногда приглашали дам и устраивали танцы. А завершался охотничий день «лёгким» ужином, длившимся часов десять-двенадцать…

Величайший из царей земных, Пётр I, по его собственному признанию, охоты не любил. «Это не моя забава, – говорил он. – И без зверей у меня есть с кем сражаться: вне Отечества с дерзким неприятелем, а внутри укрощать моих грубых и неугомонных подданных».

Зато племянница его, императрица Анна Иоанновна, была страстной охотницей. Но, подобно римским патрициям, не из тех, кто рыщет за добычей по диким просторам… Всё необходимое для массового убийства было устроено непосредственно в Царском Селе. В парках вокруг дворцов строились загоны, вольеры, зверинцы, где содержали зайцев, оленей, кабанов и косуль. Нашлось в этом зверином Бухенвальде место и для птиц, от больших глухарей и тетеревов – до соловьёв, зябликов, овсянок, снегирей, канареек, чижей, коноплянок… Целый огромный штат ухаживал за всей этой живностью!

Императрица, отличавшаяся громадной толщиной и грубым нравом, обжора и пьяница, обожавшая шутов и уродов, охотно стреляла в цель. Это могли быть беспомощные лоси или серны из парковых зверинцев, но чаще жертвами царского «хобби» падали птицы. Во всех углах дворца у Анны Иоанновны стояли заряженные ружья. По сигналу царицы из клеток выпускали птичьи стаи, а «прекрасная охотница» палила из окон, наполняя дворец дымом и запахом пороха. Естественно, примеру владычицы следовали все придворные…

Оружие для этой каннибальской «охоты» закупали на лучших заводах Западной Европы. В 1736 году шесть французских ружей были выписаны лично для Анны Иоанновны из Парижа.

Впрочем, некое подобие охотничьих выездов царица всё же практиковала… Выезжала в ближайший лес на специальной карете – ягд-вагене, в окружении знатных всадников и всадниц, а также любимых шутов и дурок. Навстречу ей тысячи загонщиков сгоняли массу перепуганного зверья. Оставалось только напускать собак и лупить из ружей – на выбор… Один из номеров газеты «Санкт-Петербургские ведомости» за 1740 год так извещал читателей об охоте Анны Иоанновны: «С 10 июля по 26 августа Её Величество, для особливого своего удовольствия… собственноручно… застрелить изволила: 9 оленей (с 24, 18 и 14 отростками на рогах), 16 диких коз, 4 кабана, 1 волка, 374 зайца, 68 диких уток и 16 больших морских птиц».

При Петре II императорская псарня состояла из 420 борзых, двухсот гончих, а при собаках имелось семьдесят человек прислуги. В поездке царя под Тулу осенью 1729 года зайцев было затравлено четыре тысячи, лисиц – 300, рысей- 15 и медведей пять… Успел-таки потешиться убийством злосчастный, умерший в юности от оспы государь!..

В 1860 году в Беловежской Пуще была организована охота для императора Александра II. Её готовило около двух с половиной тысяч человек. Впрочем, охотой эту кровавую «забаву» можно назвать только условно, ибо зверей заранее согнали в огороженный участок леса площадью 550 десятин. Внутри этой делянки прорубили просеку и устроили вдоль неё стрелковые точки.

Охоту приурочили к важным дипломатическим переговорам между Россией, Пруссией и Австрией… В ночь с пятого на шестое октября на место прибыли Александр II с герцогом Саксен-Веймарским. Царя ожидали приглашённые: принцы Карл и Альберт Прусские, Август Вюртембергский и Фридрих Гессен-Кассельский, со своими свитами. В честь высоких гостей устроили фейерверк, затем всех коронованных особ разместили в охотничьем дворце императора.

Наутро стали выпускать и гнать зверей на стрелков. В итоге было убито – в упор! – 28 зубров, 22 лося, 10 ланей, 11 кабанов, 16 косуль, семь лисиц, четыре барсука… Монархи и принцы потешились вволю.

Знаток охоты и рыбной ловли Леонид Сабанеев пишет: «В те времена почти каждый самостоятельный помещик, подмосковных губерний в особенности, вменял себе в обязанность держать борзых и гончих, иногда в значительном количестве – сотнями».

Год 1887: великий князь Николай Николаевич приобретает имение Першино в Тульской губернии. Комплект першинской великокняжеской охоты составил: собак гончих – сто, борзых псовых – сто тридцать, борзых английских – пятнадцать… словом, всего 365 собак! Для них было выстроено девять каменных домов с кухнями и дворами для прогулок, больница… Собакам – счастье! Но без всякой своей вины хорошие псы становились орудиями зооцида. Подсчитано: першинской охотой с 1887 по 1913 годы затравлено: волков – 681, из них матёрых – 56, лисиц – 743, зайцев-русаков – 4636, беляков – 4026…

Племянник великого князя, император-неудачник Николай II, сочетавший внешнюю мягкость манер с редкой жестокостью, также всю жизнь любил охоту, считая её настоящим мужским занятием. Он использовал любую возможность, чтобы поохотиться: в Гатчине – на зайцев и фазанов, в Петергофе – на уток, в Беловежье – на зубров и оленей… Знающий писатель-историк Валентин Пикуль характеризует Николая так: «В охоте проявлял себя настоящим убийцей! Кажется, он вступил в негласное соревнование с другим фанатиком уничтожения природы – эрцгерцогом Фердинандом, наследником австрийским… (Тем самым, которого позднее застрелили в Сараеве – А. Д.) Сколько уничтожено им редких животных – не поддаётся учёту. Для него охота не была охотой, если число жертв не округлялось двумя нулями. А после кровопролития очень любил взгромоздиться с ружьём на ещё тёплые трупы животных, и тогда его фотографировали…»

Все свои кровожадные «развлечения» наш последний царь подробно описывал в дневнике. Вот запись от 11 января 1904 года: «Поехали в Гатчину… Глубоко наслаждался великолепной погодой и весенним днём. Охота была весьма удачная – всего убито 879 штук. Мною: 115 – 21 куропатка, 91 фазан, беляк и 2 кролика…» Последние, не иначе, были домашними и на свою беду паслись вне усадьбы! Спустя неделю: «Охота была в том же фазаннике и вышла очень удачною. Всего убито: 489. Мною: 96–81 фазан и 14 куропаток и беляк. Погода стояла отличная, тихая и тёплая… В шесть вернулся домой, очень довольный днём».

Но и этого было мало не столь давно канонизированному церковью, «святому» царю. Практически в каждой его дневниковой записи упоминается… охота на ворон! «Стрелял ворон из нового «монтекристо» (марка ружья – А. Д.); «гулял с «монтекристо», но по воронам стрелял неудачно». «Сделал хорошую прогулку с Мишей (великий князь Михаил, брат царя – А. Д.), убил ворону». «Гулял, убил ворону и катался в байдарке»… В разгар революция 1905-го «ездил на велосипеде и убил 2 ворон». Одно исключение: 8 мая того же 1905 года «гулял и убил кошку»! Несколько странное увлечение, не правда ли? Вроде описанной Шарлем де Костером патологической страсти юного испанского короля Филиппа II – давить пальцами мух, терзать кошек и заживо сжигать обезьян…

Я когда-то держал в руках замечательно красиво изданный, на плотной бумаге, бюллетень о царской охоте 1902 года. Там была нарисована охотничья сцена XVI века, с участниками в живописных кафтанах допетровских времён. А рядом – отпечатан столбец с перечислением добычи Николая Александровича и его спутников. Очевидно, вся высокородная компания отдала должное столу на свежем воздухе, и даже слишком, – иначе в означенном списке, рядом с несчастными, но, увы, традиционными для охоты шестью медведями, двадцатью волками, 48 барсуками, 140 лисицами, 228 фазанами, 640 белками, 1909 (!) зайцами не значились бы: три кролика, 899 бродячих собак, 1322 кошки и… 3341 ворона! Вот уж, действительно, палили «хозяин земли Русской» и его хмельные приближённые во всё, что движется!..

Однако монархам прошлого далеко до палачей животного мира – охотников-«профи».

…Иан Нэшинс родился в 1930 году в Претории, Южная Африка (ныне ЮАР). С юности страстно мечтал об охоте и приключениях. Прочитав всю доступную литературу, Иан пришёл к выводу, что хочет стать охотником на слонов. И – семнадцатилетним юнцом отправился в Мозамбик…

По пути Нэшинс впервые испытал, что такое – слоновья охота. Пробираясь сквозь кустарник, Иан вышел на большое стадо. Он выстрелил по двум самцам. Слоны убежали. Чуть позже оба гиганта были найдены мёртвыми. Продажа слоновой кости принесла Иану огромную сумму денег, превышавшую зарплату чиновника за несколько месяцев…

Узнав о появлении нового беспощадного промысловика, крестьяне одной из местных деревень попросили его расправиться со стадом слонов-мародёров. Можно понять и простить неграмотных чёрных африканцев, – но уж точно не «интеллигентную» колониальную администрацию, не нашедшую другого способа отвадить хоботных великанов от крестьянских полей… Словом, Нэшинс получил «карт бланш» на расстрел стада!

…Сначала он свалил почти в упор двух слоних. Затем стадо опомнилось и перешло в нападение. Спрятавшись между ног мёртвого слона, Иан стрелял с максимальной скоростью. Его волновал только один вопрос: сколько осталось патронов? К счастью для себя, потеряв вожака, наполовину уничтоженное стадо разбежалось…

Истребительный поход «Дикой Собаки» – так сами негры прозвали Нэшинса за его крайнюю безжалостность, – продолжался много лет. Вот описание одного из многих эпизодов, сделанное «слоновьим Чикатило»: «Я выбрал огромного слона, стоящего ко мне мордой, и выстрелил, затем сразу по-другому. Они рухнули там, где стояли, другие слоны были озадачены. Я стрелял с огромной скоростью так, что плечо стало ныть от отдачи. Слон, в которого я стрелял, просто падал, а другие продолжали стоять. Первая моя ошибка была, когда я не попал сбоку. Слон споткнулся, но через секунду был на ногах. Все сразу изменилось, когда я добил подранка. Несколько слонов повернулось ко мне мордами и расправило уши в стороны. Но я стрелял слишком быстро. Слоны либо потеряли лидера, либо были напуганы звуками выстрелов, либо сверканием молний. Действуя автоматически, я беспощадно покончил со всеми… За спиной солнце становилось всё ярче, освещая детали мёртвых гигантов. В лучах света были отчётливо видны мокрые шкуры животных, яркие бивни и огромные ступни ног, которые никогда больше не почувствуют землю».

Тартюф от охоты, – Иан Нэшинс вдруг ударяется в сантименты: «Я глубоко сожалел о содеянном, понимая, что это преступление против дикой природы невинной Африки. Я проклинал себя, ибо позволил дьяволу руководить мной. Их слишком много даже для гиен и стервятников. Почему я не думал обо всём, до того как начал стрелять?..» Верить этим крокодиловым слезам трудно. В другом месте слоноубийца хвастается, что на его счету… не менее тысячи громадных и вполне разумных жертв!

Другой монстр, англичанин по имени Джон Хантер, устраивавший гекатомбы в Африке сотню лет назад, в своих книгах не склонен каяться. Наоборот, его воспоминания полны скромного величия: «Я видел, как джунгли превращались в пахотную землю, а племена туземцев становились заводскими рабочими. И я внёс какую-то долю в эти преобразования, уничтожая опасных зверей в районах, которые предстояло освоить… Я убил более тысячи четырехсот слонов. Без гордости я говорю об этих рекордных цифрах. Такую задачу надо было выполнить, и я оказался тем, на кого её возложили…»

В прошлом веке белые хозяева Африки своеобразно пытались бороться с ядовитой мухой цеце. Зная, что мириады этих мух вьются вокруг животных саванны, они… начали массами истреблять четвероногих. Старались много лет. Использовали даже джипы с пулемётами. В результате – антилоп, носорогов, слонов, буйволов и других красивых, благородных и безобидных четвероногих погибло до трёхсот тысяч.

Ещё несколько фактов напоследок. Заядлыми истребителями живого были главари фашистских держав Европы. Они ли, «стопроцентные арийцы», могли отказать себе в столь мужском развлечении, как охота! Вот строки из воспоминаний доктора Феликса Керстена, личного врача Генриха Гиммлера: «26 октября 1941 года. Вчера вечером мы прибыли в Шенхоф, в охотничий дом министра иностранных дел фон Риббентропа. Весь сегодняшний день был посвящён охоте на фазанов. Трофеи составили 2400 фазанов, 260 зайцев, 20 ворон (поклон от Николая Второго! – А. Д.) и одну косулю. Один лишь граф Чиано (министр иностранных дел Италии, зять Муссолини – А. Д.) застрелил 620 фазанов и стал чемпионом. Риббентроп подстрелил 410 фазанов, Гиммлер – только 95, а Карл Вольф (обергруппенфюрер ваффен-СС) – 16».

Остаётся лишь брезгливо поморщиться, прочитав приведённые Керстеном слова рейхсфюрера СС: «Лично я не нахожу удовольствия в уничтожении этих несчастных тварей. Беззащитные птицы!» Это говорит магистр чёрного ордена, умертвившего в концлагерях одиннадцать миллионов человек… Недурная параллель с воспетым присяжными писаками вегетарианством Гитлера, с его нежной любовью к овчарке Блонди… на которой в апреле 1945-го «вождь немцев» испытал яд, приготовленный им для самоубийства!

Особого внимания стоит реплика главы гитлеровского МИД. После умерщвления тысяч беззащитных птиц Риббентроп «был очень доволен и сказал: – Ну, разве эта охота не символична! Как мы объединились, чтобы стрелять фазанов, так же мы объединимся для победы над врагами Германии!»

Человек, выбравший путь воинственного национализма и расизма, равно беспощаден ко всему дышащему, от животных до собственных собратьев; это его главная характеристика. Можно сказать и иначе: тому, кто развлекается страданиями и смертью невинных созданий, легче и проще стать убийцей. Он уже знает это извращённое, сатанинское наслаждение: гром выстрела, кровожадная радость – «попал!»; агония добычи на забрызганной алым траве… Он отравлен. Отмечен Каиновой печатью. И – наверняка! – спокойнее, чем иные люди, заглянет в глазок работающей газовой камеры Освенцима.

X

У светло-сиреневого (по-земному – белого) овального дома была странная особенность, сразу замеченная чуткой Эльвирой. Снаружи его стены казались сплошными и гладкими, словно мраморные. Не дверь, – просто часть этой стены отползла, впустив проголодавшуюся компанию. Но в комнате, куда они прошли через небольшую прихожую, были окна! Сквозь врезанные в стену, без всяких рам, квадраты дивно прозрачного стекла виднелся газон; за ним – шла грунтовая дорога вдоль опушки леса.

Решив до времени не задавать слишком много вопросов, девушка ополоснула руки под никелированным краном – и, поддерживаемая под руку галантным Лео, прошла к столу.

Если в доме и были официанты или иная обслуга, – они покинули столовую и предпочли больше не показываться. Стол был накрыт на пятерых. Тарелки обегал по краю узор из вьющихся роз, в точности подобный настенному рисунку. Эльвира окинула взглядом салаты и нарезанные овощи, блюда с тропическими фруктами, виноград, ломти ноздреватого сыра, хрустальные графины, полные фруктовых соков.

– Был у нас клоун-вегетарианец, – сказала она, садясь. – Так он даже мух не бил, а ловил живьём и выносил в кулаке из шатра…

– И правильно делал, – вставил Лео. – Верная тактика по отношению ко всем… кроме людей.

– Здесь нельзя питаться иначе, – сухо сказала Алимцэцэг, втыкая двузубую вилку в кружок ананаса. – Никто никого не убивает, ни для еды, ни для чего другого. Таковы правила.

Видя, как округляются глаза и рот гостьи, Санди поспешил вмешаться:

– Чувствую, пришло время для вступительной лекции. Она специально предназначена для новичков, и…

– Я не новичок, извините, – перебила Эльвира, сразу поняв, о чём идёт речь. – Вы нас, конечно, спасли, спасибо вам великое, – но я не собираюсь здесь оста… Господи, Бонго, чему я тебя учила!

Шимпанзе, уже собиравшийся напиться прямо из графина, мигом отставил его и стал наливать в стакан.

– У меня родители в Сойоте, бывшие циркачи. Пенсионеры, – пояснила Эльвира, отведя гневный взгляд от нахохлившегося Бонго. – Я им деньги посылаю. Тут очень хорошо, замечательно, но… Я не могу насовсем.

– Всё равно, лекция не помешает, – примирительно сказал Лео. – Разве тебе не интересно, где ты находишься? Или ты любопытная только на голодный желудок?

– Ну, вы уже объяснили, – другая планета.

– Можно и так сказать… Но, ей-Богу, Санди всё расскажет лучше. Он у нас главный мыслитель и главный лектор. Давай, начинай, Блондинчик!

– Это моё школьное прозвище, – любезно сообщил негр, объедая виноградную гроздь. – Я учился с этим юмористом. Но вообще-то он прав, лектор я знатный. Начинаю.

…Санди не обманул. Сначала под рокот его рассказа все потихоньку пили и ели; потом, заворожённые, оставили еду. Степной туман заволок глаза строгой Алимцэцэг; слушал и Лео, безусловно, знавший тему до мелочей… Притих Бонго, предварительно налопавшись плодов вперемешку с хлебом и сыром. Он понимал не столько речь, сколько её глубинный смысл. Говорилось о добром, огромном обиталище живых созданий; о его сильных хранителях и защитниках, – нет, не о людях, хотя и они в числе хранителей, но о ком-то ином, кто создал этот мир, населил его мириадами земных тварей и открыл в него дорогу любящим природу, заботливым людям.

– …Наверное, Эльвира, это была очень древняя и очень высокая цивилизация, – или не цивилизация, но, во всяком случае, разум. Мы их тут называем – условно – Основатели. Их уже давным-давно нет на планете, – а может быть, есть, но мы их не видим. По крайней мере, лично ни во что не вмешиваются. Должно быть, кончился срок их жизни или улетели куда-нибудь… Работают только оставленные ими Станции со всеми механизмами… Планета чуть побольше Земли, и на ней те же самые ландшафтно-климатические зоны, только, пожалуй, нарочно устроенные. Уж очень чёткие! Идут, понимаешь, такими ровными полосами по всему материку… широтное направление…

– Мишель говорит, – вмешалась Алимцэцэг, – что даже звёздная система у них нарочно устроена. Когда планета вращается вокруг двух солнц, на ней не может быть жизни. Страшные перепады температур, радиации, гравитации… А тут – есть жизнь. Может быть, до переустройства системы ничего не было. Теперь есть – земная. Значит, – говорит Мишель, – кто-то что-то тут сделал, чтобы смогла выжить земная фауна. И флора тоже. Действует какой-то невидимый источник энергии. Он защищает поверхность и оберегает всё живое. Что-то, людям непонятное. Искусственное. Мишель…

Когда Алим произносила это имя, она едва не вставала от почтения. Но Лео, не склонный быть слишком серьёзным, перебил девушку, поясняя:

– Мишель – это Бронников, начальник Станции. Он здесь уже лет тридцать. Шеф, видишь ли, одинокий, и Алим мечтает женить его на…

Вертолётчица ударила по столу, и глаза её сверкнули так, что Эльвира, хорошо учившаяся в школе, разом вспомнила всё, что читала про походы Чингиз-хана и свирепость его воинов.

– Всё, молчу, молчу, – шутливо защитился руками Китцингер. – Монгольское иго…

– Лучше пусть Санди рассказывает дальше, – велела, даже не улыбнувшись, Алимцэцэг. Тот, усмехнувшись, охотно продолжил:

– Могу добавить к словам этой умной девушки, что с этими звёздами… кстати, у них есть имена… что-то очень странное и в другом смысле. Впечатление такое, что их кто-то приспособил для воспроизведения земных суток. Более яркая, розовая звезда играет как бы роль Солнца; синяя – изображает Луну. Сутки длятся около двадцати четырёх часов; два солнца светят на небе только утром и вечером, а потом одно из них заходит. Розовый закат, синий закат… Когда светит синяя Диана – это, считай, ночь. Хотя и не слишком тёмная, – вечное полнолуние… Восходит розовый Пан – начинается день…

– Наверное, чтобы перенесённые с Земли животные и растения не пострадали от смены суточного ритма, – вставила внимательно слушавшая Алим.

– Диана – это я вроде знаю, – осторожно, боясь попасть впросак, сказала Эльвира. – Богиня охоты?

– Ну да, в древнем Риме, – кивнул Санди. – Но в более широком смысле – покровительница животных. А ещё это богиня луны, – потому синюю звезду так и назвали.

– А… этот… Пан?

– Пан? Древнегреческий бог. Ведал стадами, лесами и вообще природой…

Лео, видимо, всё же слегка задетый тем, что его не допускают к участию в лекции, быстро сказал:

– А на планете всего один материк, примерно как две Евразии, – и он, понимаешь, обёрнут вокруг экватора. Тоже, должно быть, артефакт.

– Что? – не поняла циркачка.

– Искусственный, значит.

– Да-да, – быстро подхватил Санди. – Его назвали – Гондвана⁵. И он разделён на пояса: джунгли, саванна, леса лиственные, хвойные, в общем – все земные зоны, и в каждой соответствующий биоценоз… ну, растения и животные.

– И тундра есть своя, и приполярье, – снова ввернул Лео. – И даже заполярье, если угодно, с айсбергами, моржами и птичьими базарами. Всё в одном пакете. Здоровый такой полуостров выступает к северному полюсу…

– Субконтинент Нансена⁶, – с детской гордостью уточнила Алим.

– Да, пакет универсальный, – отпив тыквенного фреша, сказал роботомеханик. – Между прочим, охраняют не одних только животных. На матушке Земле, будь она неладна, вырубают амазонские джунгли – лёгкие планеты; монокультурами убивают луга; сводят сибирскую тайгу и африканскую саванну. А тут, пожалуйте, любая травка и деревце цветут и пахнут, как до начала цивилизации!.. Всё, Блондинчик, я молчу в тряпочку. Слово лектору!..

– И везде, Эльвира, километров за сто одна от другой, стоят эти штуки, – продолжил Санди, – Станции. При каждой – целая толпа роботов. Они собирают плоды, ухаживают за полями и огородами, содержат в порядке окружающую природу, – в общем, хозяйничают. Простые, ничего особенного, – не иначе, как специально для нас, дикарей. Лео их быстро изучил, теперь и налаживает, и ремонтирует… А мы занимаемся местной фауной. Подкармливаем, как ты видела, лечим, если надо. Штат каждой Станции – не больше десяти-пятнадцати человек, во главе обязательно стоит серьёзный учёный. Вот, нас тут двенадцать, и командует Мишель Бронников – русский зоолог…

– Ты скажи теперь, с чего всё началось, – попросил Лео, более не претендуя на роль «содокладчика».

– А-а… Ну, вообще-то, с этого. – Достав из кармана брюк, Санди поставил на стол вещицу, напоминавшую изящные часы, но лишённую циферблата. В вертикальном, закруглённом сверху футляре из светлого полированного дерева, за стеклом неподвижно висел розово-золотой маятник – подобный малому солнцу диск на подвеске из того же материала. – Вот такие штуки появились на Земле, я думаю, впервые лет сто назад. У очень, очень немногих. Ну, у разных там учёных, природоведов, просто у тех, кто любит всё живое… в общем, я думаю, Основатели знали, кому давать. Да… Если качнуть такой Маятник в определённом ритме… то сразу перенесёшься сюда. На эту планету. Причём, случайности исключены: ты не окажешься где-нибудь в полярных льдах или на километровой глубине океана, а обязательно возле одной из Станций. – И вот ещё, – властно вмешалась лётчица. – Пальцем она провела снизу вверх вдоль подвески, словно сплетённой из золотых волос. – Её можно укорачивать и удлинять. Там, наверху, есть маленькая катушка. А на стенке за Маятником – градуировка. Поднимаешь его до определённого градуса и меняешь координаты прибытия. Выбираешь, на какую Станцию попасть. Уже есть таблицы. Вот мы, например, Станция Бронникова: 24, 5 градуса…

– Спасибо, дорогая, – радушно кивнул Санди, очевидно, не умевший обижаться на мелочи. – Всё правильно… Радиус действия тоже регулируется, – зависит от амплитуды Маятника; раскачав, можно прихватить с собой компанию друзей… И таким же образом – обратно, на Землю. В точности туда, откуда стартовал… Вот, люди и начали переноситься. Только преимущественно в одну сторону… Знаешь, всегда многим хотелось убраться с Земли… в место, похожее на это. Людям казалось, что это – рай.

– Мне пока что тоже так кажется… – Эльвира надкусила персик. – И что, все сразу начинали работать на Станциях?

– Ну, может быть, не все сразу… кто-то определённое время наслаждался покоем, бездельничал, кто-то – заводил собственное хозяйство… Но, в принципе, Маятник вручали потенциальным работникам Станций. Наверное, как-то инструктировали…

– Кто, Основатели?!

– Кому же ещё? Но потом эстафету от них приняли люди. Доверенные, так сказать, лица… Бронников передал всю информацию нам, а ему – его предшественник. Тоже, кстати, русский, профессор Бо-го-яв-лен-ски… так, что ли? (Лео важно кивнул.) Ну, вот. Так тот профессор тут сидел, наверное, годов с 1950-х! И был далеко не первым начальником Станции. И набор Маятников тоже переходит из поколения в поколение…

– Есть ещё очень важные дела, – вступила Алим, и все притихли от её решительного тона. – Возиться с животными, кормить, лечить, – это одно. Есть особые задания. Я думаю, это главное, зачем мы здесь.

– Особые – это какие же?

– Ты слона сама заметила, – многозначительно сказал Лео. – Наблюдательная! Другой такую мелочь бы просто не углядел, всего четыре метра роста… С во-от такими бивнями. – Он описал рукой круг возле своей щеки. – Правильно?

От внезапной догадки холод тронул Эльвиру. Отставив стакан с соком лайма, она спросила:

– Вы… забираете животных с Земли?

– Да, – твёрдо кивнула Алим. – Тех, кого можем, о ком знаем, что им грозит смерть.

– А спросить можно? (Эльвира даже пококетничала, раскрыв пошире свои голубые очи и пару раз хлопнув густыми ресницами.) Откуда вы узнали… про Бонго? О том, что его украли? Неужели где-то было сообщение, – в Интернете?..

Лео и Санди многозначительно переглянулись, и роботомеханик наставительно сказал:

– У вас мания величия, сударыня. Прямо-таки весь мир интересуется судьбой вашего любимого… – Губы Эльвиры дрогнули, и Лео тут же сменил тон: – Да нет, конечно. Нас Мишель сориентировал. Он знал откуда-то – и что Бонго пропал, и где его можно искать… Вот, при случае – его и спросишь.

– Мы не только забираем, – воздев на вилке кусок папайи, сообщил Санди. – Когда на Земле грозит исчезновение какому-нибудь виду, – и если у нас этого вида, скажем, избыток, – мы подбрасываем нужное количество особей…

В последние минуты никто не обращал внимания на шимпанзе. Тем более, что Бонго вёл себя тихо и даже не перемазался, управляясь ложкой с мороженым. Он не слишком понимал смысл разговора; скорее, вещее чутьё проникало в суть беседы и рисовало эту суть в образах, понятных лишь самой обезьяне. Вопреки тому, что говорилось об Основателях («не вмешиваются, кончился срок их жизни»), – словно бы встали за спинами обедавших, за домом, за горами некие существа: сами больше гор, в полнеба, но не опасные, не грозные, а снисходительно-всепонимающие. Силуэты их были мало доступны зрению, они как бы ускользали от прямого взгляда. Единственное, в чём шимпанзе был уверен, так это в двойственной природе Основателей. Они были сродни и людям, и зверям…

– Самое-то главное я забыла спросить, – вдруг спохватилась Эльвира. – Как вы её называете? Эту планету?..

– А разве трудно догадаться? – фыркнул смехом Санди. – Ты ведь сама сказала, что здесь – рай!

– Значит…

– Ну да, – снова начал поддразнивать Лео. – Как у тебя с гуманитарным образованием? В разных религиях – Эдем, Джанна, Сукхавати…

– Планета Рай, – коротко подытожила Алимцэцэг.