Czytaj książkę: «Снег, кровь и монстры - 3»

Глава 1. Кровавая помпа

Это была не сирена и не гудок, а какой-то вселенский ор. Резкий, протяжный, гнетущий вой, изверженный из ада тысячью глотками. Отравленными иглами он летел со всех сторон и впивался в уши, в мозг. Андрей инстинктивно сжался, испытывая нестерпимую головную боль. Веки задрожали, он силился их открыть. Понял, что неимоверно слаб.

Мокрая тряпка с чавканьем шлепнулась на лицо, на его трепещущие веки. Андрей скривился, зажмурился. В нос ударил прелый, мокрый запах. Протяжный вой не прекращался, заставлял в страхе метаться мысли, сталкиваться и перемешиваться.

Слабой, дрожащей рукой Андрей потянулся к лицу. Краем сознания ощутил твердь и прохладу под левым боком. Сжал мокрую тряпку, потянул вниз. Нарастающее беспокойство и страх забирали все больше места в сознание.

- Не надо, - послышался резкий голос, пробившийся сквозь сирену, словно вилы через спрессованный мат соломы.

Андрей не остановился. Оставляя мокрый прохладный след на коже, тряпка сползла с глаз, с носа, и тут же резкий, едкий то ли газ, то ли запах перехватил горло. Вой из преисподней продолжал забиваться под череп и рвать мысли. От него пухла голова, как от водянки. Андрей затаил дыхание, приоткрыл веки. Сквозь вертикальные прутья увидел сумрачное, просторное помещение, с высокой крышей, под которой на длинных держателях крепились тусклые светильники. Они освещали середину строения с бетонным полом, с металлическими нагромождениями вдоль стен. Мрак по углам надежно скрывал свои тайны и не позволял сложить полную картину помещения.

Расколотый, раздробленный воем из преисподней Андре осмотрелся. Он находился в камере примерно, три на три метра. Ни Макса, ни кого другого в ней не было, но кто-то был в соседних - справа и слева. Защипало, как от лука глаза, они заслезились, картинка потекла. Андрей зажмурился.

- Накройся тряпкой, - громкий голос справа.

Андрей повернулся, увидел темный смазанный силуэт... Глаза защипало сильнее. Попробовал вдохнуть - спазм снова сжал горло. Он накрыл лицо сырой тряпкой, придавил ее пальцами к губам, втянул прелый, влажный воздух.

Потом он дважды пробовал убирать тряпку, напоминающую ароматом половую, и дважды горько жалел об этом. В последний раз едкая аэрозоль вызвала долгий, бронхитный кашель.

Оглушающая, взламывающая череп сирена все выла и выла. Десять, пятнадцать минут, полчаса, час, — Андрей не мог сказать точно, но, в конце концов, она заткнулась. Некоторое время в ушах еще стоял вой и вибрировали кости черепа. Затем в звенящую тишину вкрались грубые мужские голоса. Лязг металла, холодное эхо просторного помещения, щелчок. Эти звуки сложно ассоциировать с чем-нибудь иным, как удар решетчатой двери камеры в раму – резкий, с короткой вибрацией, со стуком защелки в приемном отверстии. Он въелся в память с «Лампы Аладдина» и останется с ним на всю жизнь.

Андрей с опаской отнял от лица тряпку, сделал вдох, другой. Удушливый запах ощущался, но уже не такой резкий и ядовитый. Внимательнее осмотрелся. Искал сына в соседних камерах. Задержался на клетях у противоположной стены. В них содержались взрослые, старые, но не одного ребенка или подростка. Сверху обнаружился второй этаж с ограждением и площадкой, по которой прохаживались две человеческие фигуры. Стекла очков, бачки противогазов, оружие тускло поблескивали в полумраке.

«Все же они нас заполучили», - Андрей приподнялся на локте, сосредоточил внимание на темном силуэте в соседней камере. Человек с чалмой на голове, с замотанным лицом, одной рукой держался за прут, другой прижимал край ткани к губам и сквозь щель в складках смотрел на него.

- Эй, - заговорил он, едва поймал на себе взгляд Андрея. - Ты как? - голос его звучал придушенно тихо. - Я уже думал ты покойник.

- Пронесло, - просипел Андрей слабо, морщась от мерзкого запаха и першения в горле, - поднялся на четвереньки, пополз к прутьям, разделяющим камеры. Ноги, руки простреливала резкая боль.

- Со мной был мальчик, - заговорил он, усаживаясь у решетки, - ты не знаешь, где он? Четырнадцать лет маль…, - Андрей закашлялся, ощущая резь в горле.

- Малолеток и баб держат в другом «хозе», называется «Синий дом», а наш «железный». Что с тобой случилось? Как сюда угораздило? - мужчина осторожно отстранил руку с тряпкой от лица, потянул носом.

- Да, как: ехал с сыном на снежике, - стенал Андрей, преодолевая спазм в горле и стараясь не замечать боль в ногах – они мучали его больше всего, - в узком месте нас остановили, дали по баш…, - Андрей хрипло закашлялся, затем заговорил вновь, - по башке и вот я здесь. Это что за место? – спрашивал он шепотом и одновременно осматривал себя. На нем была не его куртка, грязная, с оторванным карманом, больше на размер, пахла чужим телом. Под курткой, вместо теплой байковой рубахи с начесом, черная, с запахом заскорузлого пота футболка. На ногах разбитые ботинки. Лишь брюки и носки остались собственные. Он снял куртку. Руки были исцарапаны и исколоты. Вокруг парных дырочек кожа вздулась и воспалилась. Затем стянул футболку: торс, шея оказались неповрежденными, впрочем, как и голова. «Шлем и броник», - сообразил Андрей. Нисколько не смущаясь посторонних глаз, спустил брюки. Соизмеряясь со своими ощущениями и воспоминаниями, приготовился увидеть истерзанную, с вырванными кусками плоть. Слава богу. Как на руках – множественные проколы с отеками и покраснениями.

- Эко тебя истыкали. Это чем они тебя так?

- Херня, - отмахнулся Андрей, натягивая брюки и застегивая пуговицы на поясе. Хотели знать, куда и откуда еду. С какой целью и все такое. Как тебя звать? – Андрей надел футболку, посмотрел на соседа: простоватый лицом, обросший прямыми соломенного цвета волосами, светлобородый, с шишковатым носом, с отмороженными, покрытыми капиллярной сеткой щеками, с карими, не злыми глазами, в грязной куртке, широкоплечий. Почему-то глядя на него, на язык к Андрею сразу прыгнуло словечко «тракторист». Такой собирательный образ землепашца.

- Стас, но все зовут «Настоящий мужик», а чтобы коротко кличут Рудей.

- Взялся за рудь – скажи что-нибудь, - Андрей улыбнулся ироничным комментариям и удивляясь своему экспромту: «Надо же, юморю. Значит, не так мне хреново, как ощущается». Андрей заопасался, что сосед может обидеться и источник информации, так сейчас ему нужный, схлопнится.

- А тебя как? - поинтересовался сосед.

- Андрей.

- Держи, кхе-кхе бодрей, - скрытая бородой улыбка, зашевелила русые кущи, сузила не злые глаза, сморщила в уголках «гусиные лапки», что немедленно расположило Андрея. Он ухмыльнулся:

- Вот и спелись. Все же, что за Мордор кругом и те орки с пухами? – Андрей подбородком указал на вооруженных охранников, которые не спешили снимать противогазы.

Сосед посерьезнел, голос его загрубел, сделался глухим:

- «Кровавая помпа» этот Мордор называется. Всех, кого видишь в клетках – корм для него, - взглядом Рудя устремился куда-то под крышу. Андрей обернулся, проследил направление его глаз. Под двускатным сводом в загустевшей, кромешной темноте ничего не разглядел.

- Видишь? – прошептал сосед.

- Нет.

- Лучше смотри.

Андрей на четвереньках подполз к решетке, отгораживающей его от центряка, ухватился за железные прутья, поднялся на колени и, напрягая зрение, пристально вгляделся в подкрышный мрак. Не сразу, где-то через минуту, когда глаза привыкли к темноте проступили линии, контуры. Да, там определенно что-то было. И как будто шевелилось. Вернее, неспешно сгибались и разгибались два шарнирных жернова. Чуть ниже угадывались ровные горизонтальные линии еще одного яруса из металлоконструкций. Лестница боком – это ограждения. Светлые пятнышки друг за другом, снизу вверх в линию – цепь, догадался Андрей. Она тянулась наискосок с третьего этажа в темень к шевелящимся палкам.

- Что там? – спросил Андрей, вернувшись к собеседнику и кивая на нечто под крышей.

- Клопоид, - засипел Рудя еще тише. – Чувствуешь вонь? Это его ферменты. Если не закупориться можно травануться нехило так. Его Гном ширяет пикой, когда там, наверху, - сосед закатил глаза к бровям, - какой-нибудь мутант приближается. Наблюдатель дает сигнал Гному, тот тычет. Клоп выделяет от боли или от чего-то там, мерзкий запах как скунс. Это его такой защитный механизм. Но прежде чем пихать, Гном врубает сирену, чтобы вертухаи натянули противогазы, а у кого нет схава́лись в тряпки. И то, здесь в ангаре только осадочек, основное травилово наверху. Клоп ведь что, он каким-то образом провалился мордой в ангар, а жопа наверху осталась. Когда застрял, сектосы поначалу его пробовали прикончить. А когда тот их газом или чем там окучил, смекнули. Надыбали где-то химзу с презиками, покрепче прикрутили скотинку – чтобы не убёгла, стреножили, оставили только хваталки – твари ведь питаться надо. И вот когда мутантская сволочь типа осьминожки или паука приближается, Гном получает сигнал, ширяет клопа, тот выделяет облако ядовитой гадости. Нежданчик отваливает, а клопоида награждают печеньками, то бишь, нами. Могуч проводит обряд «кровавая помпа». Сектосы молятся на клопчика. Культом он у них стал. Устраивают мессы, крестные или как там у них называется, ходы. Делают жертвоприношения. Скоро придет верховный, прочтет молитву и скормят кого-нибудь из первачей, смертников, так сказать. Они на той стороне, - Рудя кивнул на ряд решеток напротив. – Там больные, старики да калеки. Остальные копают тропки. Завтра утром вертухаи поведут нас на работу сам…

Рудя недоговорил. Из-под крыши грянула органная музыка. Сильная, на высокой ноте, она ударила по ушам, завибрировала за грудиной.

- Сектосы, - проорал Рудя, - делай как я, - накрыл голову курткой и в поклоне уткнулся лбом в пол, высоко задирая зад в грязных синтепоновых штанищах, с белым клоком наполнителя, торчащим из дыры.

Глядя на него и на повсеместное шевеление в камерах, где заключенные замирали в поклоне с накрытыми головами, Андрей положил тряпку себе на затылок и уткнулся лбом в скрещенные кисти. В прелосыростной темноте он подумал: «Что за хрень здесь творится? Куда люди катятся? Неужели ничего не могут изобрести лучше, чем убивать, ловить, подчинять себе подобных?». Уступая безмерному любопытству, приподнял край тряпки, взглянул через узкую щель на происходящую дикость.

Во главе процессии с длинным крестом, сколоченным из дерева и украшенным письменами, с насаженным на него тремя черепами на оконечности перекладин, шествовал пузатый мужик, покрытый красным бархатным знаменем, вероятно, комсомольским из какого-нибудь музея - с желтыми висюльками по канту и фрагментами лика вождя революции. Голову верховного жреца скрывал черный капюшон, из-под которого торчал, словно пятак свиного рыла, бочок противогаза. Что-то неразборчивое, глухое он бубнил под резиной, время от времени останавливался, поднимал крест с черепами и громко возвещал:

- Прах к праху! Жизнь за жизнь! – звучало, словно из закупоренной бочки.

Следовавшая за ним разномастная безлико-противогазная группа из двенадцати – пятнадцати фанатиков недружным глухим зарезиновым хором повторяла заклятья. В противогазах различных модификаций они выглядели как инопланетные животные. Кто с хоботом, кто с клоками волос, торчащими из-под лямок плешивой шерстью, кто в гладкой резине, словно безкожий череп с мордой, застрявшей в консервной банке, кто черный с огромными глазищами с металлической обводкой, кто в сталкерском «хомяке»... В общем, кто, на что горазд.

«Наверное, - с содроганием Андрей объяснял себе происходящее, - это всегда было в нас, сидело где-то глубоко погребенное под плитой морали, под культурными стенами и божественной крышей. Теперь другие псалмы читают. Господи, прости нам грехи наши. Спаси и сохрани».

Когда неспешная, шаркающая процессия чинно проходила мимо клетки Андрея, он разглядел, что последние два дюжих мужика в ГП-7 с боковыми банками, обнаженные по пояс, обернутые, как и лидер культа в красные полотнища только без желтых висюлек, в юфтевых сапогах под руки волокли какого-то драного, худющего человечка. Тот был без чувств, о чем свидетельствовала безвольно болтающаяся на тонкой шее косматая голова, а тощие руки, за которые его держали, заведены далеко за спину и согнуты в локтях, словно ощипанные крылья курицы. Сбитые ботинки на веревочных ногах волочились по влажному полу, оставляя за собой две сухие параллельные полосы.

- Прах к праху! Жизнь за жизнь! – вновь возвысился Могуч. Недружное глухое бормотание подхватило эхом. Крест с черепами подпрыгнул вверх, процессия остановилась возле цепи с ремнями. Андрей не заметил, когда ее спустили. Тусклый свет светодиодных ламп проливался на толпу людей, которая неспешно, шаркая, выстраивалась вокруг цепи. Под бубнеж жреца и периодическое вскидывание креста, толпа расступилась. Воцарилась жуткая, гнетущая тишина, которая возникает перед ожиданием страшной трагедией, когда все знают, что произойдет, но никто не смеет этому помешать. В этой предгибельной тишине, разбавляемой невнятной заунывной молитвой, жертву подтащили к цепи. Продолжая с замиранием в сердце наблюдать, Андрей не мог определить, мертв ли бедняга или под транквилизаторами?

Его, безвольного, перетекающего, положили на пол лицом вниз, затем рядом, позвякивая цепью, расстелили ремни. Перекатили мужчину на них. В смиренном молчании палачи умело, без суеты застегнули на нем сбрую. После чего пятясь, отошли и встали в круг к понурым бормочущим фанатикам. Их глухие голоса сливались в мрачный гул, который скорбной тенью тянулся за усиливающимся воем жреца. Вместе с этим откуда-то сверху послышался трещотный перестук, и цепь стала натягиваться. Сначала поднялись над полом безвольные плечи, за ними голова и дальше остальное хлипкое в грязных лохмотьях тело. Постепенно под ровный перебор стопора цепь подтягивала агнца к крыше. Сдавленные резиновыми масками голоса жреца и паствы нарастали. Головы сектантов поднимались вместе с телом, словно их глаза нитями через слепые стекла были соединены с жертвой.

Чтобы увидеть больше, Андрею пришлось выше приподнять край тряпки. Он сразу это заметил. Жернова в сумраке двигались быстрее прежнего. Ему не верилось, что эти тонкие палки с крючками на концах - лапы гигантского насекомого. Отметил, что с приближением бедолаги они заметно ускорились и как будто удлинились.

Когда до тела оставалось метр – полтора, лапы выпрямились, схватили жертву и утянули во мрак. Вой достиг максимального экстазного регистра. Раздался хруст, словно сломали бедренную кость. На задранные резиновые морды, на воздетые руки жреца, на полотнища, на плечи пролилась кровь. А следом Андрей не мог точно сказать, сознание ли озвучило, на самом ли деле - он различил едва слышное сосущее хлюпанье. Словно в опустевшем стакане кто-то продолжал втягивать через соломинку остатки коктейля.

Они уже визжали и тряслись, переступали с ноги на ногу и козлячили, как одержимые бесами, то опуская, то вскидывая резиновые маски с бочками-опухолями, с гофрированными шлангами-хоботами в тупом исступлении под кровавым дождем. Безумие длилось минут пять, после чего вой и всхлипывания постепенно стихли. Процессия вяло, словно обессилившая, выжатая выстроилась за жрецом в неровную шеренгу, побрела под невнятное бормотание на выход мокрой красной собакой.

При всем при этом Андрей отметил, что два вооруженных охранника в противогазах на верхнем ярусе никуда не делись. Они смотрели на происходящее, не выпуская из рук оружие, контролировали порядок внизу. «В том числе, - подумал Андрей, - все ли клеточники схава́лись под тряпки мордами в пол».

Глава 2

Обескураженный жестокостью и безумием происходящего, Андрей стоял в подчиненной позе, пока его не окликнул знакомый голос:

- Все. Они ушли, можешь подниматься, - тихо сипел Рудя. – Сегодня обошлось без «бздеха».

Не спеша, Андрей стянул с головы сырую тряпку, на четвереньках приблизился к решетке, разделяющей его камеру с «центряком», и вгляделся в темноту, царящую под крышей. Почти ничего не было видно. Лапы поджались вместе с едой, и теперь можно было лишь по едва угадывающимся оттенкам распознать слабое шевеление.

- Не надо. Не смотри, - громко прошептал Рудя, - иди сюда.

- Что значит без «бздеха»? – спросил Андрей, оказавшись рядом с соседом.

- Иногда клопоид от удовольствия пердит. И это совсем не то же самое, если ты или я чутка припустим, - Рудя многозначительно дернул бровями. - Поэтому и ветошь у всех на физах, и сектосы в презиках, в противогазах, значит.

- Это ты мне ее кинул? – Андре кивнул на тряпку у себя в руке. После пережитого не решался с ней расставаться.

- Нет, Щень. Он уборщик. Полы драил, когда просигналили. Кинул в тебя тряпкой и убежал в подсобку. Я еще такой думаю: «Собрался дыру в полу протереть, что ли?», - стоит, на одном месте наяривает и на тебя косяк давит.

До отбоя Андрей узнал много чего еще: о «шконке», которая была и в его камере тоже. Пристегнутая к стене деревянная лежанка своим серым цветом сливалась с окрашенным металлом. Узнал о распорядке, о тяжелой работе по расчистке улиц хутора Алешкин, о реке Аксеней, на берегу которой оно собственно стоит, о клетях из арматуры, соединенной между собой обжимом. Андрей рассмотрел железный узел, как на старинных гравюрах – два кольца из той же арматуры крест-накрест соединяли пересечение прутов серповидного профиля. Андрей понял, почему именно так. Клети сделали недавно и электричества местной генерации не хватало для сварки.

Кроме того, Андрей увидел своего спасителя. Случилось это после того, как вселенский гудок двумя короткими сигналами известил о вечернем приеме пищи. Резкий взрывной звук ударил по барабанным перепонкам, заставил Андрея вздрогнуть. Он устремил взгляд вверх в дальний правый угол ангара - оттуда из темноты подкрышного пространства он разносился и где в сумраке плавали отблески вороненых стволов.

Вой стих, внимание привлек новый звук - дребезжащий, железный. Андрей опустил взгляд. Худой, обросший, с запущенной бородой, в грязных штанах, в стоптанных ботинках, в черном морском бушлате с прореженными рядами латунных пуговиц, в зеленом свитере с высокой горловиной мужчина тянул на вихлястой тележке десяти ведерный эмалированный бак. Две стопы алюминиевых мисок, ложки валом в деревянном ящике тряслись и бренчали на выбоинах в бетонном полу. Уборщик, а теперь уже и раздатчик останавливался возле каждой камеры по ходу движения, наливал из бака черпаком в миску варево, окунал туда ложку и по полу задвигал под решетку. Позади плелись два надсмотрщика с дубинками и переговаривались. Время от времени их гогот эхом разлетался по ангару.

Андрей ни за что на свете не догадался бы, что этот доходяга - крутой спо́ртсмен, гладиатор, берсерк, который когда-то миллион лет назад отдубасил его на ринге, если бы тот после подозрительно пристального взгляда не произнес: «Ты здесь не бунтуй, - говорил он негромко, черпая из бака баланду, не глядя на Андрея, пряча шевелящиеся губы в бороде, - веди себя смирно, тогда не пойдешь на корм, - кинул в миску ложку, задвинул пайку под клеть.

И даже тогда Андрей не вполне вспомнил, что-то мельтешило, сверялось с образцами в памяти, что-то отдаленное и спорное... Лишь после того, как полотер-раздатчик проговорил: «Усек, Летеха?», смутное быстро завихлялось, заерзало. Черты, наброски лица начали складываться. Мешала кустистая топорщащаяся, не знающая ни бритвы, ни расчески с застрявшими кусочками пищи борода. Когда, наконец, Андрей вспомнил, вроде бы вспомнил, все же до конца он не был уверен, раздатчик уже отчалил к следующей камере.

- Конь, Конь, - громко зашептал Андрей, вдавливая лицо в прутья, - это ты?

- Усохни, - процедил раздатчик, не поворачивая головы.

Рудя молча переводил непонимающий взгляд с одного мужчины на другого. «Кормилец» задвинул миску в камеру, покатил тележку дальше. Следовавшие за ним охранники не отставали, беспечно переговаривались, изредка кидали внимательные взгляды на миски, на бак, на черпак. Вероятно, контролировали порции.

Сердце Андрея тревожно билось. Он взял посуду в обе руки, отошел в дальний угол, сел на пол рядом с койкой (отстегивать можно было после отбоя) и принялся хлебать баланду, вкуса которой не ощущал. Лишь ненадолго отлеплял взгляд от худощавой, почти дистрофичной фигуры в черном бушлате, в грязных вислых штанах, чтобы зачерпнуть, сунуть в рот ложку, а затем снова впиться в отдаленно знакомый профиль. Он мысленно состригал бородищу, лохмы, прибавлял уборщику в плечах, в росте, наряжал в черные спортивные штаны «broxston» от «gorilla weer», в зеленую майку «milo drop» с узким горлом и широкими проймами, ставил к боксерскому мешку и принуждал его колотить.

Он так и не определился, не понимал, почему назвал его Конем? Вспомнил еще с десяток спо́ртсменов, которые при схожих обстоятельствах могли выглядеть таким же образом. Но уверен был в одном: уборщик знает его. Знает по Ладоге. Он невольно повернул правую руку к себе запястьем и слегка вытянул из рукава. Взгляд остановился на татуировке. «Боже мой, как это давно было».

- Ты знаешь его? – послышался негромкий голос справа.

Андрей повернулся, и некоторое время смотрел на Рудю, прежде чем ответил:

- Кажется, обознался.

- Он тебя назвал Летехой. Тоже обознался?

- Тоже, - буркнул Андрей, всем видом показывая, что не расположен к разговорам.

Он сидел у стены и размышлял о недавней встрече.

- ЩуЧья ЧеШуя, ЩуЧья ЧеШуя, - послышалось шипение слева.

Андрей повернул голову. Он только сейчас обратил внимание на второго соседа. Мужчина лет тридцати-сорока в пончо из армейского шерстяного одеяла поверх куртки, подпоясанный бинтом, с обширной плешью на темечке, как тонзура у средневековых монахов, с клочковатой, словно ее драли, плешивой бородой, низкорослый, крепко сколоченный, с детским лицом, таращился на Андрея немного косящими базедовыми глазами.

- ПотороПи кА капрал Панкрат. ПотороПи кА капрал Панкрат. ПотороПи кА капрал Панкрат, - быстро и четко проговорил незнакомец, чеканно выговаривая каждую букву. Он смахивал на сумасшедшего. Секунды таяли, ничего не происходило, мужчины смотрели друг на друга. Андрей не понимал, что от него хотят, причем сосед точно чего-то ждал.

- Это Ефим, - услышал Андрей сзади придушенный голос Руди, - логопед. Ко всем пристает со своими скороговорками, но он нормальный.

- Чистоговорками, - взвизгнул Ефим, сжал в непримиримом упрямстве бледные губы в ниточку и вызывающе уставился на Рудю.

- Плевать, - отмахнулся тот, - не лезь к мужику, он первый день в сознанке. Без тебя башка кругом идет, давай притихни, не то клопоид сцапает. Вон на тебя как смотрит.

- Ха, - протестующее хмыкнул Ефим, - я его не боюсь, - перевел дерзкий взгляд на Андрея, - нисколечко, вот совсем.

- Он тебя видит. Просто буравит кровожадными глазищами, - зловеще зашептал Рудя.

- Да? Ты это видишь? – логопед разом подсдулся, потерял дерзкую уверенность, боязливо прокрутил свои глазные сферы к потолку.

- Вижу, вижу, - Рудя сделался лицом страшный, - ты уж будь уверен. Только на тебя одного и таращится. Ты для него лакомый кусок. Вон, какой большой, сочный, - Нормальный мужик посмотрел на озадаченного Андрея, подмигнул.

- Ты не обманываешь? – лепетал Ефим, направляясь быстрым шагом, переходящим на бег в дальний угол камеры.

- Вот прямо сейчас, - застонал Рудя.

Ефим ринулся вперед, упал на колени, забился в угол, втянул голову в дыру в пончо и снова стал незаметным, кучей ветоши.

- Все, там и сиди, я скажу, когда можно, - шептал Рудя, озорно подмигивая Андрею. Тот подошел к решетке, тихо спросил:

- Он что, больной?

- Так, слегка. Зрение ни к черту. Видел, какие у него глаза врастопырку.

- Базедова болезнь?

- Типа того. Раньше работал логопедом в началке.

- Давно сидишь?

- Не так чтобы очень – месяца два, может, чуть больше. Наш ряд - рабочая сторона, а тот, - подбородком указал на противоположные клетки - больные, старые. Со временем каждый рабочий становится таким, - печально вещал Рудя, - случается и без времени. Сидор, место которого ты занял хорошо копал, был жилистый, выносливый, но когда стоял на водовозе, поскользнулся и грохнулся в речку. Вымок, заболел, двусторонняя пневмония. Кашлял и хрипел так, что по ночам всю «железку» будил. Его даже лечить не стали, на третий день скормили клопоиду.

- Понятно. А где держат детей с женщинами? Ты говорил в другом ангаре.

- Ага, он от нас в метрах двадцати вправо. Такой же большой и зарешеченный. Завтра поведут на работу, увидишь - синий такой. Ты же с сыном был? – Рудя внимательно посмотрел на Андрея.

- Да. Мы из Невинномысска ехали в Усмань, когда нас сцапали.

- Эта Усмань, она где?

- Липецкая область, у нас там дом, хозяйство свое.

- А жена?

- Погибла, - Андрей мрачно посмотрел на соседа, - снегом в тоннеле завалило.

- Блин, извини, - Рудя скорбно поджал губы.

- Все нормально, это случилось давно. Уже свыкся. Как ты здесь оказался?

- Да как все, как ты. Ехал на снежике с Костяном из Морозовска в Бурацкий к его деду. Хотели таблетками там, антибиотиками разжиться, спиртяжкой – если свезет. Валерий Степанович - доктор крутецкий, в авторитете у местных. Не свезло. Сцапали нас у холмов. Я за рулем был, попробовал уйти. Костяна из арбалета подстрелили в шею. Он помер по дороге сюда. Баба у них есть спортсменка по стрельбе из лука, звать Химера. Ефимка подсказал, ты не думай, он не совсем дурак, так, местами заскоки со скороговорками случаются, но в целом парень неглупый. В общем, он выдвинул версию, что Химера от имени Химари, она японка - эта лучница. Химари распространенное имя у них. Не знаю, каким ветром сюда занесло стерву, но из лука и арбалета лепит в яблочко на раз-два. Сама маленькая, узкоглазая…

- Понятно, - перебил Андрей собеседника, - кроме нашего и синего ангара еще где-то люди есть?

- Да, еще один небольшой, там охранка живет. Как-то помогал Васильичу перегородку ставить. У них кубрики понастроены. А Химера занимает отдельную комнату из железа под крышей. Но она не телка Могуча. Могуч где-то в стороне устроился. Он бабами не интересуется, с ним сектосы тусят. Иногда их мычание и бубнеж...

- А электричество откуда? - снова Андрей прервал рассказчика.

- Слышал, на реке «гидрач пятерка» стоит, - легко соглашался на перемену Рудя, - Спец-пипец у них тут один водится, все это дело наладил и газогенератор где-то еще. Под землей цистерна с пропаном. Вот… «Бензинку» изредка врубают, туда уже, ближе к речке.

Слева стукнула железная дверь. В ангар прошел грязный подросток лет восемнадцати-девятнадцати в армейской ушанке в куртке явно большего размера в запах, подпоясанный проводом. Прыщавый, неприятный лицом, не поднимая глаз, принялся собрать пустые миски с ложками. Его контролировал охранник. Стоя посреди «центряка», наблюдал за процессом, постукивал резиновой дубинкой по ладони.

- Река глубокая? – спросил Андрей соседа, когда парень со стопкой из грязных мисок и с ложками в карманах, прошел к клеткам напротив.

- Прилично. Если прямо у хутора – широкая, метров двадцать, а то и больше. Выше по течению к Верхнеаксеновскому пять – семь – десять, смотря где. Впадает в Цимлянку.

- В Цимлянку – это…

Вселенский вой не дал договорить. От громкой душераздирающей сирены в груди чуть ниже солнечного сплетения неприятно запульсировала аорта, словно зарождающаяся аневризма. Андрей поморщился. Не успел вой стихнуть, как погасло освещение, остался лишь небольшой прожектор на верхнем ярусе да свет в окнах дежурки на первом.

- Все баста, давай баинькать. Надо выспаться, завтра вставать рано на работу, черт бы ее побрал, - проговорил Рудя и широко зевнул. Темным силуэтом проследовал к откидной койке.

Андрей и рад бы заснуть, но взбудораженный событиями мозг не позволял. Огромные массивы информации, причем мрачной информации давили и угнетали. Неизвестность о сыне терзала с неимоверной силой. Беспокоила связь хутора с Цимлянкой. Несомненно, клоп вышел из реки и черт знает, что еще там водится. Тварей, населяющих водохранилище, видел воочию. Единственное, что радовало - так это своя живучесть. Он объяснял малотравматичность множества укусов их малоядовитостью. Вероятно, спринтерская эволюция еще не успела наделить змееподобных тварей убийственным ядом.

В полумраке ощупывал себя, осторожно касался пальцами припухлости и молился, чтобы на этом все и закончилось, чтобы без последствий, чтобы Вселенная позаботилась о нем, как делала раньше. Она ведь его любит, а значит, и оберегает. Припоминая недавние события, не мог определиться - потерял сознание от токсинов, либо от геморрогического шока? Тут его прострелило, он вскочил, кинулся к решетке, громко зашептал:

- Рудя, Рудь. Эй! Ты спишь?!

Прислушался. В тишине, разбавляемой храпами, сопением, хрюканьем, стонами, иногда мокротным кашлем ответного слова не различил.

- Рудя, - не оставлял надежду Андрей задать запоздалый очевиднейший вопрос.

- Спал Саня, спал Сеня. Сон им грезился. Сонный Сеня, сонный Саня всю ночь проспали в сене, - послышался четкий шепот из-за спины.

Андрей обернулся - у решетки угадывался темный силуэт человеческой фигуры с широченными остроконечными плечами.

- Послушай, - зашептал Андрей, останавливаясь от Ефима в метре, - подскажи, как давно я здесь?

Молчание.

- Ты меня понимаешь? Я был без сознания, когда меня сюда принесли…

- Привезли, - четкое, чуть ли не побуквенное произношение.

- Привезли?

- Именно. РаД кавалергарД, что едет на параД, - чеканно.

- Блин, Ефим, давай вот без этого.

- Блины Белка напекла. И Бельчатам подала. Удались Блины у Белки. Опустели вмиг тарелки, - безукоризненное произношение.

- Пиндец, какой-то, - начинал злиться Андрей. – Ты можешь нормально сказать, когда меня привезли?

- Чи-чи-чи привезли нам кирпиЧи.

- Пошел на хрен.

Раздосадованный Андрей направился к шконке. Улегся на жесткое ложе, отвернулся к стене, попытался привести мысли в порядок.

- Поза - позавчера, - тихий шепот.

- Что? - Андрей обернулся. «Послышалось?». Невнятные слова, путались в посторонних звуках, рвались, словно дым в сухих ветках кустарника. Взглядом поискал у решетки фигуру, но Ефима там уже не было.

Что-то громко шлепнулось справа. Луч прожектора хищно метнулся на звук, желтым пятном замер на кучке чего-то бесформенного, грязного в центре ангара. Андрей сел и с нехорошим предчувствием стал рассматривать нечто. Сознание отказывалось верить глазам. Это уже был не человек и даже не его тело, а какой-то маскарадный костюм с Хэллоуина, брошенный хозяином. От жертвы осталась лишь скуластая, землистого цвета, с впалыми глазницами, с дырой вместо рта голова. Тела, казалось, под грязной одеждой не было вовсе – распластанная куча тряпья.

После увиденного, Андрей не решился уточнять сроки своего пребывания. «Ладно, два дня. Я провалялся без сознания два дня. Значит, змеиные укусы не прошли бесследно, - Андрей прислушивался к телу, отмечал слабость и ноющую боль в конечностях. - Если бы не бронник фигово бы пришлось. Если бы вообще – не помер. Спасибо тебе, Свет, - он мысленно обратился к образу покойной девушки, - дважды спасла меня от могилы. Такого товарища еще поискать надо, - у Андрея защемило в груди, - маленькая, хрупкая…».

Глава 3

Рев сирены ударил словно током. Андрей вскочил, свесил ноги с койки, затравленно заозирался. Секунда, другая - вспомнил, что и где. Кругом просматривалось вяло-сонное шевеление. Высосанной до донышка жертвы уже не было. Сирена безбожно выла, будоражила сознание, вносила тревогу и сумятицу в мысли. На душе было гадостно.

Вихляющаяся тележка с баком и худющим раздатчиком выплыли слева. Андрей не слышал скрежета алюминиевой миски по бетону, когда та уезжала под решетку в камеру с логопедом, ни стука черпака о край емкости, ни скрипа колес. Вообще, не слышал ничего, кроме вселенского крика. От которого пухла голова и снова начинала наливаться водянкой.

Тощий человек протянул тележку к следующей камере. Андрей подошел к решетке. Он и хотел бы задать ему важные вопросы, но этого не сделал не только из-за того, что рядом две держиморды, но и потому, что тот все ровно ничего не услышит. У Андрея не хватит громкости перекрыть вселенский вой. Он только всматривался в осунувшееся, обросшее бородой, словно гнездо - лицо, с потухшим, смиренным взглядом. Человек тоже изредка вскидывал на него глаза. Скоро он прошел дальше к камере с Рудей. От него осталась на полу миска с баландой и ложкой.

«Конь, точно Конь, - заключил Андрей, наклоняясь за «пайкой». – Как же он изменился. Просто пипец».

Отошел, сел на шконку. Взглядом встретился с Рудей. Тот махнул рукой в приветствие, Андрей махнул в ответ. Сосед слева выполз из-под откидной лежанки, на четвереньках пробрался к миске, взял ее и, как раненый пес на трех лапах снова спрятался в убежище.

Сирена смолкла, когда Андрей съел половину невкусной, мерзко пахнущей гадости. Он даже предположить не мог, из чего ее варят. В голове продолжало звенеть.

Едва проглотил последнюю ложку раздался громкий свисток. В центр ангара вышел высокий, крепко сколоченный, бородатый мужик с дубинкой в руке:

- Закончили прием пищи! - гаркнул он. - Посуду на проход!

Застучали, заскребли ложки, особенно с противоположной стороны – там еду выдали последним. Поползли из-под клетей на центряк миски. Тут же появился прыщавый подросток и принялся собирать посуду.

- Я! Я еще недоел!! – раздалось откуда-то справа у торцевой стены, - время…, - захлебывающийся голос, - еще...

Андрей посмотрел в ту сторону. Сгорбленный старик поднял миску над головой и спешно вытрясал ее содержимое себе в беззубый рот. Варево текло по лицу, угловатому подбородку, плешивой бороденке, по телогрейке, кляксами падало на пол.

Надсмотрщик широким шагом подошел к его камере, с ходу влепил дубинкой по прутьям. От испуга старик выронил миску и вытаращился на охранника. Посуда упала, остатки баланды расплескались по полу, несколько клякс легли на блестящие галоши. Нервно вздрагивая лицом, сторож медленно опустил глаза себе на обувь. Старик проследил его взгляд. Они оба увидели безобразие. Бурда смотрелась на чистых черных «лакирушах» язвами.

Охранник поднял неимоверно тяжелый взгляд на существо посмевшее гадить:

- Ты следующий, - прорычал он, задирая верхнюю губу, как оскалившийся пес.

- Не-е-ет, - едва слышно проблеял старик, словно на издыхание, - нет, - повторил беззубым ртом, - только не я.

Вертухай развернулся и двинулся на позицию. За его спиной подросток присел на корточки, ловко балансируя и удерживая стопу мисок плечом, сунул руку между прутьев, подобрал роковую посудину, не глядя, водрузил на вершину, выпрямился и поспешил перекатывающимся плавным шагом дальше.

- Так! – Гаркнул сторож, - Выходи строиться! - он стоял лицом к клеткам «копателей». Всем видом выказывал свое превосходство и пренебрежение к заключенным. Полуприкрытые глаза на мясистой физиономии с «выехавшей» вперед челюстью, бесстрашно скользили по лицам, словно выискивали зацепочку, хоть малюсенькую дерзость, чтобы воспламениться и покарать.

Из дежурки, обтирая на ходу рты и поправляя портупеи, вышли еще два охранника. Они двигались вдоль камер, открывали замки. Пленники переступали порог и бегом направлялись в центр ангара под светильники, где выстраивались в шеренгу. Одни задирали головы, беспокойно вертелись, другие сжимались и пугливо вглядывались во мрак, где под крышей шевелились две крючковатые палки, словно старались дотянуться до людей. Улавливался тонкий едкий уксусный запах стягивающий спазмом горло.

Выстроившись в шеренгу, заключенные проследовали через торцевую дверь наружу, где их поджидал ворох фанерных лопат и самодельные деревянные сани с коробами. Разобрав инвентарь, под присмотром надзирателей, рабочие разошлись по сумрачным подснежным улицам.

Андрей шел по темному, узкому проходу за сгорбленной спиной Руди и даже понятия не имел, какое сейчас время суток, не говоря уже о часе и тем более минутах. «Всегда так жили, - думал он, взвешивая опыт последних месяцев, - одни эксплуатируют других. Только в разные времена пользовали по-разному». Заглядывал в сумрачные, темные тоннели, мимо которых следовали и не видел построек, лишь снежные стены. Никто здесь не рыл площадей, которые могли бы одним свободным пространством объединять несколько домов. Тоннели по непонятной для Андрея причине прокапывались с изгибами. Взгляд неизменно рано или поздно натыкался на снежную стену.

Андрея, Рудю, Ефима и еще одного мужчину с некрасивым, бугристым шрамом по лбу и правой глазнице, с мрачным лицом «волчары», который занимал пятую камеру и который катил сейчас сани, поставили копать продолжение узкого ответвления влево от главной улицы.

Через пятнадцать метров, после того как свернули, слева проплыла черная дыра еще одного хода. Андрей предположил: к дому и раз их не заставили его продлять, значит, путь к ресурсам расчищен. Они прошли еще метров двадцать пять - тридцать и уперлись в тупик, после чего приступили к работе. Светодиодную нитку сюда еще не протянули и два керосиновых фонаря надзирателей оказались единственными источниками света в снежном забое.

К копке за последнее время Андрей привык, и натренированные мышцы не особенно противились работе, но боль в конечностях никуда не делась. Рудя, он и Ефим лопатами срезали, кололи снежный пласт, затем наваливали «породу» в короб. Гога – тот, что со шрамом утаскивал груженые сани в сторону главного тоннеля. С ним уходил надсмотрщик, провожал до центральной улицы - «Восьмерки» - «Восьмого марта», где передавал «тяга» другому сторожу, одному из тех, что были расставлены по постам на всем пути следования к реке, куда и сбрасывался снег. Ходки через четыре вертухай перестал провожать, только изредка посматривал в след на согбенную спину.

С первого мгновения, как Андрей очутился за стенами ЖД («Железного дома»), начал разрабатывать план побега. Всматривался и замечал всякие мелочи, формировал в голове карту подснежного поселения. Считал охранников, чем вооружены, присматривал укромные места, запоминал расположение тоннелей.

Копка снега - работа не каторжная, но непрерывная. Пока Гога отвозил «породу», «копари» откалывали комья от спрессованного массива. Фанерные лопаты, усиленные жестью лишь на острие, едва справлялись, отчего все были в консервных заплатах. Приходилось осторожничать. Жутко хотелось пить.

Воду привезли спустя три часа после начала смены. Андрей узнал развозчика. Хмурый, нелюдимый тот черпал воду из оцинкованного бака алюминиевой кружкой с цепочкой и подавал работнику. Рядом находился охранник и контролировал процесс, поэтому Андрей не решился заговорить с Конем. Тот лишь раз бросил на него скользкий взгляд, когда Андрей пил.

Напоив «копарей», раздатчик покатил бак в обратный путь. Андрей быстро сунул в руку Гоги лопату, схватился за веревку уже полных саней. «Тяга» было возмутился, Андрей зловеще на него зыркнул, прошипел: «Тихо». Гога не испугался, он понял, что коллега «мутит», и не стал мешать.

Низко клонясь вперед, пряча лицо, Андрей проследовал мимо увлеченных трепом вертухаев, после чего прибавил в шаге. Он догнал водовоза у тоннеля направо. За своим дыханием, за позвякиванием цепочки об бак раздатчик услышал шаги, когда Андрей был уже близко.

Водовоз обернулся, округлил глаза. Андрей бросил веревку, подступил к нему, закрыл рот ладонью, зашептал:

- Я узнал тебя. Ты Конь, – затащил тощего человека в темный тоннель, осторожно убрал руку ото рта, - ведь так?

Человек не пытался убежать или совершить какие-то действия. Он молчал, смотрел на Андрея.

- Ну, скажи, что ты Конь, - с мольбой в голосе простонал Андрей, вдруг осознавая, что водовоз не тот за кого его принял.

- Конь, Конь, - как-то тяжко и с сожалением произнес бывший рашпиль, - только зря ты…

Андрей не дал договорить, подступил, крепко обнял старого товарища:

- Черт, а я уже засомневался, - расплылся Андрей в улыбке. Затем отстранился, посерьезнел, - слушай, дружище, времени мало, потом побалакаем. Помоги. У меня тут сын, Максимом зовут… Нам, в общем, выбраться отсюда надо…

- Забудь, - буркнул Конь, развернулся и пошел из тоннеля.

- Постой, - Андрей в два шага догнал его, схватил за рукав, развернул к себе, - ты что? Меня не узнал? Это же я - Летеха. Мы с тобой…

- Узнал, что б меня, - пробурчал мужчина, выдернул бушлат из пальцев Андрея, - они хуже зверей, - мрачно смотрел исподлобья, - я уже пробовал…

Развернулся, вышел из норы, через секунду-другую звякнула цепочка по баку.

И вовсе ни слова остановили Андрея от очередной попытки уговорить, а то, что он увидел в глазах сломленного, раздавленного уже как будто и не человека. Вспомнилась тощая собачонка у поселкового магазина, жалкая, с поджатым хвостом, трясущаяся, с заискивающим пугливым взглядом. Только у Коня там еще была пустота, просто пропасть и безропотная покорность. Из него словно вынули душу, осталась одна оболочка, мешок с костями. Андрей представить не мог, что жизнь так кардинально меняет человека. Наверное, по этой причине он сомневался. Образ четкого бойца, немного надменного, уверенного в себе костедробителя никак не желал сопрягаться с тем, что от него осталось.

Волоча груженые сани по параллельному следу, Андрей влился в цепочку «тяг». Оттащил снег к реке, высыпал в неторопливое течение темных вод. Мельком, чтобы не привлекать внимание и не замедляться осмотрелся, насколько позволил полумрак. Тусклый светодиодный светильник, приколотый жестяным лепестком к снежному потолку, лениво и как-то сонно разгонял темноту. Пахло химозой. Примесь, к которой он привык и не замечал, в воде приобретала концентрированный оттенок.

Противоположный берег едва угадывался в темноте. Андрей поразился, как над рекой удерживается такой протяженный – примерно тридцатиметровый купол. Возможно, дело в ледяных дождях, что послужило армирующей прослойкой.

Откуда-то из темноты справа доносилось глухое тарахтение, вероятно, работал бензогенератор.

Андрей заколебался - сможет ли на моторке, если, конечно, удастся такую умыкнуть, проплыть под снежным потолком. Вероятно, что в некоторых местах вода и вовсе соприкасается с куполом.

По пути в «забой» он размышлял о побеге, и пока ничего стоящего в голову не приходило. Все проблемы имели один корень – отсутствие информации: как расположен лагерь сектантов? где выезд? где паркуется транспорт? что за техника? как вызволить сына? какая охрана в «Синем доме»? и многое другое.

Глава 4

Конь стоял в тамбуре и тянул сигаретку, прибереженную для особого случая. Представлялся он таким: в одиночестве, без суеты, в тишине мерцающих ламп в коптильне у реки тянуть дым и наслаждаться. Он едва за нее не поплатился. Вот где сердце чуть не выпрыгнуло из груди, не выломало ребра и не бросилось сломя голову по мусорному полу дежурки, в которой собственно убирался в тот момент.

Возил мокрой тряпкой по линолеуму, когда заметил мятую пачку «Явы» на табурете возле топчана. Ее владетель Дошик копался в тумбочке и находился к нему спиной. Конь взял пачку, быстро выбил сигарету. И надо же такому случиться, что именно в эту секунду охранник нашел искомое. С ножницами в руке развернулся к топчану.

Едва сердце не лопнуло от страха, так ударило в грудину, что больно стало. Одеревенелой рукой Конь бросил пачку, слава Всевышнему, та мало того что попала на табурет, так еще не соскользнула на пол, остановилась у края, а охранник еще секунду рассматривал ножницы, сводя и раздвигая лезвия.

Крепко прижимая ворованную сигарету вспревшей ладонью к палке швабры, уборщик пятился к двери, елозя тряпкой по полу, словно заметал следы преступления. Дошик ничего не заметил. И вот теперь вместо того, чтобы насладиться сполна, Конь делился с полотером соседнего ангара Вялым. Тот постоянно ходил как в воду опущенный. Его узкие плечи так низко съехали, что казалось, их у него нет вовсе. Такая вытянутая кегля.

Разговор не клеился. Уборщики по очереди затягивались сигаретой и передавали друг другу. Вдыхали «по маленькой», чтобы растянуть удовольствие. Судя по таймингу тления уголька, Вялый злоупотреблял доверием, но Конь его не упрекал. Чтобы потянуть время своего пребывания в «Синем доме», тяжку делал не спеша. Каждый раз, принимая бычок, взглядывал на кончик, нехотя сбивал пепел, затем, что-то спрашивал, подносил фильтр к растрескавшимся губам. За время вдыхания дыма придумывал вопрос или реплику на следующий круг. Коллега по цеху лениво отвечал или пожимал плечами, если нечего было сказать, а то вовсе игнорировал. Конь и не вслушивался, он смотрел на клетку с пятью подростками, где среди завсегдатаев сразу распознал новенького. Тот сидел на полу в углу, обняв колени и устремив взгляд себе под ноги. Выглядел он потерянным.

«Теточная», в которой были заперты горбатая бабка, две сестры - дородные девицы с наглыми рожами и тощая дурочка Фантик, располагалась перед «деточной». Накручивающая по камере круги Пельменда с заламыванием рук (тоже скоро станет дурочкой подобно брошенному Фантику), время от времени заслоняла парнишку. Когда зрительная связь разрывалась, сам того не замечая Конь нервно дергал щекой. Вялый тоже смотрел в ту сторону, только дальше «теточной» его взгляд не улетал. Пельменда с огромными буферами и вздыбленным задом завладела всем его вниманием.

Конь затягивался, когда завыла «Красная пирамида». Громкий вой ста глоток, как только его услышал в первый раз, связал с главным монстром из «Сайленд-Хил». Звук, доносившийся из соседнего ангара, приглушенный массами снега, здесь слышался немногим тише. Именно для этого создатели придумали его таким громогласным, чтобы и «копари», и «тяги», и «вертухаи», и «корм», и на реке, и все прочие его не пропустили.

Вялый вздрогнул, сжался, словно его стеганули арапником, соскочил со стола, на котором тулился правой ягодицей, и бросился к двери:

- Хавчик, хавчик, - шипел он сквозь стиснутые зубы, - хавчик.

Эрекция вздыбившая штаны в области гульфика, быстро спадала.

Конь стоял в прежней позе - привалившись плечом к решетке, тянул табачок. Взглядом проводил сутулую спину до дверного проема, за которым та благополучно скрылась. У него имелось в распоряжение еще минут пятнадцать. Тачку с баком и мисками он заберет после того, как Вялый накормит свое «стадище».

Холодная «пайка» с чваканьем, словно раздавленный жук из фильма «Люди в черном», падала на дно миски, в нее втыкалась ложка, и тара ускользала под решетку. Картину приема пищи Конь наблюдал в «СД» раз сто и ничего в процессе не поменялось. Сеструхи хватали свои тарелки, занимали «шконку» и начинали хлебать. Затем к решетке подходила горбатая бабка, ждала, пока Вялый навалит в две миски, и с ними отчаливала в угол к дурочке. Там одну ставила перед Фантиком, садилась рядом на пол и быстро начинала есть. Она низко склонялась над миской, окуная в нее растрепанные волосы и едва не цепляя баланду длинным носом.

Вихлястая тачка прокатывалась дальше и останавливалась у «деточной». Четверо подростков ждали ее у решетки и протягивали руки. Новенький по-прежнему сидел у стены. Он даже не посмотрел на «кормушку». Его взгляд как и прежде был устремлен в пол, словно прибитый дюбелями. Вялый треснул половником по прутьям. Металлический лязг взметнулся к крыше. Остатки баланды с черпака разлетелись брызгами по камере. Парнишки отскочили от решетки. Один заметил на себе жирную кляксу цвета дресни, тут же ее подтер пальцем, сунул в рот. Конь поморщился, сплюнул. Варево из грибов и моченой мутятины до сих пор расстраивало кишечник, но уже не так, как раньше, когда рвало и поносило до выворота кишок. Вялый говорил, что если не зацикливаться, вполне может сойти за гороховую кашу.

- Пшли вон, - зашипел на детей раздатчик и когда те отступили дальше, принялся раскладывать пайку.

За «деточной» камера пустовала, а следующим шел »изолятор». Мрачная, тесная кутузка со всех сторон заваренная металлическими листами, без света, без лежака. Сколько клятых дней Конь провел в этом жутком отстойнике, сбился со счета. За драку с охранником, за пререкания, за драку с арестованным, за неподчинение, за нарушение режима… Последний раз за попытку побега и после этого все. Ему словно подрезали ниточку, которая тянула на свободу и не позволяла согнуться.

Побои, пытки голодом, жаждой, бессонницей, холодом он еще мог терпеть, но когда пристегнули и притянули к клопоиду - сдался. Бездушные, ничего не выражающие фасеточные черные глаза на подвижной плоской голове, напоминающей по форме ската, где хвостом был составной, словно телескопическая удочка хоботок, точнее, сосущая труба. Костяные волосатые лапы в зазубринах, с крюками сучили прямо у него перед носом. Гоге не повезло, Гном подтянул его чуть выше, чем надо. Мутан крючком располосовал физиономию, глаз чудом уцелел.

Хоботок нетерпеливо ерзал, тыкался, вытягивался в воздух, словно клоп чуял еду. Передние лапы, напоминающие клешни скорпиона дергались быстрее обычного. В ушах у Коня стоял хруст проламываемого черепа Ури, которого казнили за воровство. Высосанного до капли бедолагу клоп отпустил спустя пять часов. Останки забрали сектосы и уволокли за ангар.

У входа в тоннель, окрашенный красной краской, постоянно дежурили два дюжих «скоблы» с тесаками, в фартуках обвальщиков поверх голых торсов, в армейских брюках ПШ заправленных в юфтевые сапоги. Так вот, покойного Ури уволокли не на кладбище, а в этот проход. Позже, многим позже Конь узнал, что на кладбище, которое располагалось поблизости от ангаров, вообще никого не увозят и не хоронят, а даже наоборот. Из тех, кто померз в первые дни, заболел и скончался, умер от голода, погиб в перестрелках, в общем, из большей части жителей поселения, теперь варят «салянку» для персонала, а «арестов» кормят «моченкой» из мутантов.

Конь не заметил, как оскалился и скрежещет зубами. И вовсе не от злости, а от страха. Он очнулся оттого, что ощутил, как по ноге поползла теплая змейка. Встрепенулся, опустил мрачный взгляд на мокрую брючину: «Вот опять, сука».

Прежде чем уйти, он еще раз взглянул на одинокого парнишку в углу, тот так и не притронулся к миске. Его пайку уже уминал Пол-уха, самый рослый среди детей.

- Дура не жрет, я доем? - послышался за спиной зычный, грубый голос старшей из сестер.

- Свою сожри сперва, - ей ответил насмешливо охранника. Конь его узнал. Сашок - один из тех, кто его арканил на перевале Тохмачи.

Рашпиль бежал из Черкесска с последними защитниками. Раненый в ногу фрином, порезанный и коцанный, он наспех перетянул артерию турникетом, с пустым АК, с мокрым от крови ятаганом спустился в нижний город. Хотел укрыться в Ладоге, но по пути на него налетел с вытаращенными глазами Сирота, проорал, что все валят, Раш в том числе и вообще городу хана, махнул рукой и бросился бежать по снежному тоннелю в сторону «Пятерки». Не сделал и двадцати шагов, как проломился купол, в дыру вместе с комьями снега свалился клубок щупалец, шустрые отростки обвили Сироту и орущего утянули наверх.

Раненый, обессиленный Конь выбирался из умирающего города несколько часов. Дважды приходилось прятаться от мутантов, рыскающих по снежным коридорам в поисках жертвы. В тот день ему повезло лишь однажды, когда, выбравшись через контрабандный лаз »Лисья нора» наружу, увидел у балкона зарывшийся передком в снежный нанос «стелс». Вероятно, ездока оприходовали хищник, а потерявшая управление машина, врезалась в непреодолимое препятствие и заглохла.

Он держал путь в Александровское, откуда прибывал армейские поезда. Заблудился, в баке закончился бензин. В полубессознательном состоянии, замерзающего его нашли «шныри» Сафрона. В их поселение Конь подлечился, подъелся, заправил снежик, за что расплатился калашниковым. Так как больше с него взять было нечего, а раненый – бесполезный и, вообще, в тягость, Сафрон попросил его на выход.

В баке заканчивался бензин, Конь всерьез подумывал отклониться от маршрута и поискать поселение. Вот и нашел… Вернее, они его. Сразу с трех сторон. Нагнали на быстрых машинах, протаранили, опрокинули. Рашпиль еще пытался сопротивляться. Одного вырубил с локтя, двум-трем крепко съездил, но куда попрешь против огнестрела?

Сколько он здесь? Неделю? Месяц? или, вообще, год? рашпиль уже не знал. Время в непроходящих сумерках да еще глубоко под снегом идет иначе, оно замирает, останавливается, погружается в анабиоз. Отрезок от подъема до сна похож на прошлый будто «День сурка». Коню так и, кажется: каждый раз просыпается в одном и том же дне. А позавчера время пошло - он встретил Летеху… и испугался. Испугался, что это событие взбаламутит устоявшееся житие-бытие и скверно отразится на его благополучие. Да как ни странно, свою роль подтиральщика он считал благополучием. Тут ведь как, смотря с чем сравнивать. Если с теми, что в клетках, так любой не задумываясь, поменялся бы с ним местом.

А прошлая жизнь - сладкий сон. Ее не было. И вот привет – Летеха. Получается, то был не сон? Может, с ума сходит? Чтобы проверить, он пришел в «Синий барак». Так и есть – долбись, провались, в «деточной» появился новенький. Значит, сценка в забое не привиделась. «Что теперь будет? Что будет? А-а-а-а…», - мысленно простонал уборщик.

Он шел по сумрачному тоннелю, сунув руки глубоко в карманы, ощущая, как мокрая брючина при соприкосновении с кожей, холодит ляжку. Стеснялся ли встречных морд? Нисколько, он разучился их замечать. Хоть плюнут, хоть харкнут, хоть оскорбят и даже пнут – все по фиг. Только работа, которая ему давала привилегию не сидеть в клетке, занимала мысли целиком. Подальше от клопоида. Еще можно жить, перед ним «корм», потом «работяги», «тетки». Хотя... На этом месте каждый раз, когда начинал размышлять об очередности, Конь спотыкался. Сестры или он, кто нужнее сектосам? «Бабищ они не пользуют вовсе, сами как-то справляются, даже жрачку без помощников варганят. Если будет стараться и выполнять свою работу блестяще, - заключал бывший гладиатор, - то я нужнее», - прокручивал в голове заезженную пластинку полотер. - Черт меня дернул бросить ему тряпку, - перескочил на другую тему, словно иголка смазалась по пластинке на соседнюю дорожку. Ноги сами несли его по сумрачному снежному коридору в «Железный дом». – Так, он задохнулся бы, - возражал себе и тут же возмущался, - да и черт с ним. Он предатель. Где был, когда мы за Черкесск гибли? Я тебе скажу, свалил, клятый потрох. Так что завали хлебало, добряк. Дернул же черт, сынка евонного навещать. Смолил бы сейчас «ракету» в сортире и мозги не корячил. Вы же с ним соратниками были, - подвывал голос совести, - вместе против монстрячин плечом к плечу стояли, тренирова…».

- Закрой хлебало, я тебе сказал! - в голос выкрикнул возмущенный до крайности Конь, хотя не собирался открывать рта вовсе, и тут же заозирался.

- Сука, сука, сука, - скрежетал он, прибавляя хода, еще сильнее пригибаясь под навалившимися проблемами и страхом за свое будущее.

От мысли, что через десяток минут предстоит вновь приблизиться к раздражителю спокойствия, у раздатчика зажгло под ложечкой. «Главное, на него не смотреть. Не смотреть, - наставлял себя Конь, - что он мне сделает? Он за решеткой. А если чё - Убивана кликну. Будет знать, как разговорчики заводить».

- Эй! Куда прешь, говнятина?! – услышал Конь наездное негодование, а в следующую секунду сильный толчок осадил его. От такого удара иной сел бы на жопу, но когда-то тренированное тело смягчило столкновение, отклонилось, перераспределило вес, и обладателя лишь тряхнуло.

Конь испуганно поднял глаза. Мордоворот Ишта выдвинул челюсть и с недосягаемой высоты испепелял его. Уборщик скукожился в фигу, покорно отступил, освобождая дорогу вертухаю.

Проходя мимо, Ишта ткнул полотера локтем:

- Воняет от тебя пиндец как, - поворотил рожу. - О снег иди потрись, что ли, вонючка.

«Хоть, пердучка, только не цепляй», - думал Конь, безропотно выслушивая оскорбления.

Он пришел в «Железный дом» вовремя, минуты через три ввалился Вялый с тележкой на хвосте.

- Че? Как? – встретил его Конь, мельком окидывая коллегу равнодушным взглядом.

- Успел, - буркнул тот, бросил веревку на пол и вышел.

- Вот же, говнятина, - процедил Конь, наклоняясь и подбирая поводок. Он снова пожалел, что угостил это ничтожество настоящей «ракетой», а не соломенной «дудкой». Досада коготком царапнула где-то за грудиной.

День не заладился, и Конь чувствовал себя хуже некуда. Хмурый, он заглянул в «цистерну». От теплых испарений с неповторимым запахом скривился не только рот, но и перекосило все лицо. Бак, как и должно - полон на две трети. Для точности раздатчик снял с гвоздя мерную линейку из нержавейки, загнутым краям зацепил за борт бака, кончик потопил в жиже. Четыре сантиметра, пять миллиметров. Варева оказалось на полсантиметра больше нормы. Вялый никогда не накалывал. Во-первых, его контролировал надсмотрщик, во-вторых, сам он получал еду иного рода.

- Конь, дружище, - зашептал Андрей, поглядывая на двух конвойных позади раздатчика.

В мрачном молчании, с непоколебимой миной бывший рашпиль наваливал пайку: «Он предатель. Предатель. Не надо, не смотри на него. Не смотри. Он чертов дизер», - мысленно проговаривал раздатчик выдуманное заклятие, словно сопротивлялся соблазнам нечисти.

- Помоги вытащить сына. Давай свалим вместе.

Никакой реакции, миска с лязгом упала на пол и пинком была послана к адресату. «Схерали? Кинешь, как тогда, чмошник», - мыслями сопротивлялся рашпиль. Ложка, залипшая в каше, задела верхом о край решетки, продавила густое варево, как пластилин, оставив за собой бороздку. Пленник провожал раздатчика взглядом надежды. Тот протянул «цистерну» к следующей камере, отработанными до автоматизма движениями взял из стопки миску, поддел черпаком баланду, шмякнул, воткнул ложку, запулил под решетку.

- Я Раша видел с Маком. Они рулят в Свободе. К Невинномысску…

- Рот закрыл, - гавкнул охранник, подскочил и с размаха врезал по металлическим прутьям дубинкой.

- Языком почесать хочешь, говнотень? Есть у нас вакансия в сортире. Пойдешь подлизой? А? Пойдешь?

Андрей отступил от решетки, потупил взгляд и молчал. Надсмотрщик просунул дубинку между прутьев, стукнул по краю миски и быстро отдернул, чтобы каша не забрызгала орудие принуждения. Жижа цвета кабачковой икры медленно расползалась из-под перевернутой тары.

Глава 5

Соломенная «дудка» тоже сгодилась. Вялый не спрашивал, с какого хрена Щень зачастил в гости. Уборщик «Синего дома» тяготился обществом «говнятины», но дармовая самокрутка, пусть и хреновая, примиряла на некоторое время. Едва окурок начинал обжигать губы, Вялый тушил его о подошву ботинка, бросал в железную коробку из-под чая, где складировал »бы́чики» на черный день, при этом морщился и бубнил под нос, как бы напоминая самому себе, что еще надо сделать то да се. Он не желал оставлять гостя в каморке одного, поэтому терпеливо, напряжено дожидался, когда тот, наконец, свалит. Послать прямым текстом не решался, коллега мог обидеться и больше не прийти. А что курить? Вялый добил все свои «дудки» и теперь подбирал бычки по углам. Иногда так хотелось затянуться, что начинали чесаться предплечья. Даже ночью. Тогда он вскакивал и ходил по каморке, дергал из бороденки по волоску, пока не отпускало.

Раскуривая «дудку мира», они уже не утруждали себя разговорами. Молча тянули, дожидаясь своей очереди. Коморка была той же камерой, только не запиралась и с некоторыми удобствами: армейская кровать, одеяло с подушкой, тумбочка, столик, табурет и ведро.

Коморка располагалась рядом с входом. Часть ее стены закрывал фанерный лист, прячась за который от взглядов клеточников, Вялый справлял естественные надобности.

Порой он косился на коллегу, привалившегося к решетке и не спускающего глаз с «теточной». Вялый ухмылялся в плешивую бородку и смекал, для чего Конь зачастил в гости – гормональный всплеск. «Поглазеет на Пельменду или Мальвину, нафантазирует себе всякого, учешет в норку и пока не забыл, гоняет до одури. Мне вот и фантазировать не надо». Верхний срез фанеры, как раз кончался на уровне глаз, разве что требовалось чутка привставать на носочки.

- Вон тот, новенький, - заговорил Конь, подбородком кивая на «деточную», - так и не ест?

- Который? – Вялый поднял на коллегу косматую голову.

- Новенький.

- А-а. Похер.

- Не ест?

- Не-а.

- А пьет?

- Пьет.

Снова повисло молчание. Затяжка, бычок перешел из одних грязных пальцев в другие. Прищурив от дыма глаз, Конь не спеша затянулся.

- Он меченый, - промямлил Вялый.

- Че? - Конь передал ему дудку.

- На фэйсе…, - Вялый растянул уголек до красного, не спеша со смаком выпустил белесую струю, продолжил, - пятно родимое, будто молния прожгла, - вернул бычок

- Молния?

- Типа того, от скулы вверх на лбешник.

- А-а, - Конь втянул порцию соломенного дыма.

- Зырь че есть.

Конь оторвал взгляд от парнишки, посмотрел на уборщика.

- Я у него забрал. Тифлон прощелкал, а я нет, - Вялый шагнул к тумбочке, открыл дверку настолько, чтобы могла пролезть рука и ни в коем случае посторонний взгляд. На ощупь отыскал штуковину, вытащил на свет. Плеер – брелок с короткой цепочкой и карабином лежал на морщинистой грязной ладони, готовой в любой момент закрыться, как створки пугливой устрицы.

- Дай глянуть, - Конь пошевелился, потянул руку.

- Не-е, - пальцы сомкнулись, брелок улетел за спину. – Че смотреть? Вещица как вещица. Там еще кнопочки нажимаются. Точняк. Кассетка такая малюсенькая вытаскивается. Десять «дудок» стоит.

- Кассета? – Конь заморозил взгляд на «хитрожопой морде».

- Цацка полностью с цепочкой, с защелкой, с кассеткой - все как положено. Комплектом. Ты мне, я тебе, - Вялый улыбнулся. Наружу полезли гнилые, прореженные цингой зубы.

- Пять, - проговорил Конь, не сводя взгляда с ощерившейся рожи.

- Десять.

- Тогда дай посмотреть, - Конь протянул раскрытую ладонь.

Вялый уставился на нее, словно ожидал увидеть там десять «дудок». Не отводя немигающего взгляда с глубокой трещины, распахавшей ладонь, все с той же мерзкой улыбочкой проговорил: «Или три «ракеты»«. Рука с брелоком по-прежнему таилась за спиной.

- Семь соломенных, - проговорил Конь не заинтересованно, - или иди к черту.

- Тогда больше не пущу. Черебухай на свой «корм», - мерзостная ухмылка грязной тряпкой потекла с лица полотера, а из-за нее проступала злая рожа.

- Как скажешь, - Конь плечом оттолкнулся от решетки и сделал шаг по направлению к двери.

- Стой, - испугался Вялый, - шучу. Давай семь и забирай.

Немногим позже Конь принес ему обещанное. До последнего сомневался, стоит ли платить такие сокровища за «котамеша». В крайнем случае решил вернуть свое силой, пусть даже с последствиями. Но когда нажал на кнопку с треугольником, которая и, правда, функционировала, услышал мужской голос. Он не подал виду, что узнал его, скептически произнес: «Чё за срань? Думал музычка какаяньть», тем не менее оставил вещицу себе. Вялый в это время смотрел на него с тревожным ожиданием, пряча руку с хрустящими цилиндриками за спиной, мысленно ликовал над незадачливым лохом, которому так удачно впиндюрил безпонтовый базар за хороший жир.

«Максимчик, дружище, - донеслось из хрипатого динамика. Конь вслушивался в каждое слово, в каждую интонацию, – выздоравливай скорее, родной. Буду за тебя молиться. При случае принесу что-нибудь вкусн…». Запись обрывалась.

Лежа на койке в послеотбойной тишине «Железного дома», пропитанной кислотным ферментом клопоида уборщик ощущал пощипывание в гортани. Впрочем, такое наблюдалось у всех завсегдатаев «ЖД». Ночное покашливание - обычное дело. То тут, то там, как потрескивание конденсатора уже и не замечалось.

«Максимчик, дружище, - слышался из шуршащего динамика по-отцовски добрый, ласковый голос. Конь и представить не мог, что отбивная, которую когда-то сотворил из начинающего спо́ртсмена, способна на такие чувства. Дело в том, что он тоже миллион лет назад был отцом, или не он? Но что-то там еще не совсем отмерло, ворочалось и напоминало, - выздоравливай скорее, родной. – «Родной». Конь вертел это слово, будто леденец на языке. «Родной, кровинушка, Игорек, бутусик ты мой». Галя умерла с сыном в областной больнице в первые дни катастрофы... «Ну, на фиг», - отмахнулся Конь, бросил окурок в ведро и накрылся с головой шерстяным одеялом. В груди жгло и щипало похлеще клопойдной гадости. От нее не спрячешься ни под какими тряпками. «Вот только этого не надо», - полотер со злостью вытер слезу, выкатившуюся из краешка глаза и прожегшую дорожку к переносице.

Глава 6

Андрей доедал завтрак, когда с очередной порцией «малаши» ощутил во рту что-то твердое, угловатое. Тут же засуетился языком, ощупывая предмет. Скоро понял, что это не кость, тем более не кусок мяса, а вообще несъедобное. Заговорщицки поглядывая из-под бровей по сторонам, незаметно сплюнул что-то вытянутое, приплюснутое на ладонь - туго сложенная записка. Он не стал ее разворачивать и читать немедленно.

Постукивая увесистой дубинкой себя по голени, выдвинув массивную челюсть, Ишта удавом озирал стадо и громогласно подгонял:

- Заканчиваем жранину! Мясорубки переключаем на спорт режим!

Прыщавый, с редкой бороденкой Дошик и сутулая жердина Керя прохаживались вдоль решеток, время от времени лупили дубинками по прутьям:

- Быстрее! Быстрее, мля! Все полезно, что в рот полезло!

Андрей заметил, что старик, который попачкал Ишту, стоит, обхватив клеть костяными кулаками, вдавил морщинистый лоб между прутьев и не моргая смотрит на соседа, который уплетал баланду и не замечал голодных глаз, впрочем, как и все остальное.

«Наверное, - подумал Андрей, - старика не кормят не в воспитательных целях, а по причине, что скоро сам пойдет на корм».

Весь день, как и вчера, бригада продолжала рыть тоннель в направление, которое определял очкарик с козлиной бородкой, в шапке-ушанке и длинном махровом халате. Он заходил дважды с картой поселения, вертелся с ней на месте, соизмерялся с главным тоннелем, прикладывал что-то наподобие транспортира, отмечал на шкале пальцем, затем поднимал к глазам и сопоставлял направление нарисованных улиц с натурой.

В этот день на «водовозе» стоял Вялый. Вследствие чего Андрею не удалось предпринять очередную попытку склонить Коня к побегу. Все утро придумывал правильные слова, чтобы того уговорить. Хотелось емко и «короте́нько». Записку от Коня (больше не от кого), о которой весь день только и думал, смог прочесть, лишь вернувшись с работ в камеру. «Макс жив. Жди», - гласили корявые буквы простым карандашом, выведенные неаккуратным, «пляшущим» подчерком на обрывке тетрадного листка. Множество вопросов роилось в голове, и они гудели как пчелы. Главный и ж-ж-животрепещущий: «Чего ждать?». Напрашивалась мысль о побеге, но имел место быть и вариант с тайным свиданием с сыном.

Конь сам пошел на контакт, и для этого были причины. Он катил тачку в «варочную», когда из приоткрытой двери гаража послышался голос. Причем голос не знакомый. За многие дни, проведенные в замкнутом пространстве с одними и теми же людьми, научился различать по тембру, высоте, силе, диапазону обладателей. Этот громкий, с властными интонациями слышался густым и басовитым.

Конь остановился у приоткрытой двери, сделал вид, будто осматривает вихляющееся колесо тележки. Охранники знали его, более того, раздатчик двигался по разрешенному маршруту. Согнувшись, рашпиль колдовал над задним левым, превратившись в одно большое ухо.

- …если Могуч ошибся и заставил нас тащиться за тридевять земель в эту редкостную жопу, Буча спросит за бензик, за моторесурс, за человека-часы и прочее. Будь уверен.

- Да нехай спрашивает, - устало, с протяжным пофигизмом произнес Тушкан – сторож и механик в одном лице. - Я, что ли, отвечать буду? Мое дело малое: открыл, впустил, закрыл. Все. Хавать будите? – без перехода сменил тему.

- После. Покажи сперва мальчишку.

- Имеешь в виду новенького?

- Хрен знает кто у вас здесь за новенького, Аслана покажи.

- Нет у нас Аслана.

- Твою медь. Подойди.

Послышались шаркающие шаги. Сторож имел привычку ходить как зомби, волочил ноги, будто неживой. Конь не удержался от искушения, заглянул в щель. В сумрачном просторном помещении с высокой крышей угадывались несколько снегоходов и три человеческие фигуры. Две из которых вели переговоры, стоя под потолочным светильником. Еще одна лежала на сиденье снегохода, привалившись косматой головой к кофру.

Полный дядька, одетый в длинный тулуп со шлицем до талии, с ремешками на полах, крепящих их к голеням наподобие дастера для верховой езды только с поправкой на погоду, с карабином через плечо расстегивал пуговицы у мохнатого воротника, явно намереваясь что-то достать из внутреннего кармана. И он таки достал блокнот с твердой обложкой. Развернул, показал приблизившемуся Тушкану:

- Он?

Сторож вытянул шею, прищурился, секунду-другую рассматривал, после чего кивнул:

- Вроде бы он, только у нашего здеся, - Тушкан пальцем ткнул в фотографию, - по правой щеке родимое пятно, похожее на ветку.

- На ветку?

- Ну да.

- Впервые слышу, что такие бывают. Пятнами, блинами, – да. Оно поэтому и называется «родимое пятно», а не «родимая ветка».

- У нас такой.

- Ладно, веди к Могучу.

Эмиссар убрал портмоне обратно в карман. - Пыр, я к начальству, - зычно адресовал спутнику.

- Ок, - донеслось из косматой головы.

Переговорщики направились к входной двери. Конь тут же починил колесо и скоренько отчалил, уволакивая за собой «цистерну». Вернувшись с «пайкой» в ЖД быстро заскочил к себе в каморку, оторвал от тетрадного листа с расписанием дежурств клочок, и принялся карандашом быстро карябать послание. Вой «Красной пирамиды» заставил его вздрогнуть, отбросить карандаш и трясущимися руками свернуть записку. Едва это сделал, как из коридора раздался крик Малюска. Мелкий, но до невозможности горластый вертухай, перекрывал сирену:

- Щень, мать твою, перемать! Где жрачка?!

Судя по интонациям, охранник был в ярости. Конь выскочил из коморки и тут же налетел на него. Крепкий кулак врезался в живот. Давясь и сипя, переломанный пополам раздатчик потрусил к «цистерне». В зале его уже ждал Убиван, а за его спиной нервно дергал дубинкой Ишта.

Сирена стихла. В накатившей тишине скрип вихляющегося колеса слышался нереально громко.

Соглядатаи шли близко. До последнего момента Конь сомневался в своей затее. Ничего не придумал, как бросить ее в тарелку и утопить ложкой. Он миновал камеру с Андреем, не поднимая глаз и не нарушая ритуала.

Сирена сорвала раздатчика на слове «Жди». Мысль мчалась вперед, и рука за ней не поспевала. Уборщик держал в голове: «Жди новой информации», но вышло как вышло.

Опустошив бак, Конь выкатил «цистерну» в коридор, посмотрел на руки, пальцы мелко тряслись. Мимо тенью проскользнул Прыщь. Конь на него даже не взглянул. Голова была занята другим. Он прекрасно знал историю про Буру и его Асланчика. «Кому верить? Андрей выкрал парнишку? Или тот правда его сын? Скорее всего, что сын. Разве чужому ребенку такое скажешь? Нет, только сыну. И печется о нем, как о родном. Эти приехали за ним. Что же делать? Они его скоро заберут». Теперь Конь понял? почему у него трясутся руки, а мысли носятся, как ведьмы перед шабашем. Не из-за опасения быть схваченным, а из-за страха, что мальчишку разлучат с отцом и, быть может, навсегда.

- Щень, ты че вступорился? Не собираешься Вялому таранить цистерну? Напрашиваешься на соску? - послышался слева противный голос Прыща, который выглядывал из-за стопы грязных мисок, которую держал снизу обеими руками. Он сильно отклонялся назад, приваливал пирамиду к себе, отчего и без того грязная, засаленная куртка еще сильнее пачкалась остатками каши. Из карманов торчали облизанные ложки.

Уколотый тревожной мыслью, раздатчик дернулся, натянул веревку. Он выбежал из ЖД скользящим шагом, рискуя опрокинуть бак на вираже. Тусклый тоннель, подсвеченный блеклым светильником, был пуст.

«Вряд ли двинуться сегодня, - суетился он мыслями, - им надо передохнуть с дороги. Никто сразу не трогается в обратку. Скорее всего, с ранья». Конь увидел темную фигуру у входной двери в «Синий дом». Огонек то разгорался, то угасал. Вялый ждал «цистерну», время поджимало, тем не мене он не сделал ни шагу навстречу запыхавшемуся коллеге.

- Фу-у-у, еле успел, - задыхался Конь, отдавая раздатчику веревку. Тот взял не сразу, а после того, как сделал последнюю затяжку, аккуратно, чтобы не осыпать лишнего, забычковал «дудку» о железную стену ангара, убрал окурок в карман. Затем молча взял поводок, развернулся и потянул тачку.

- Это, Вялый, твои все на месте?

- А че? – без интереса говорил раздатчик, открывая плечом дверь в ангар. Интерес пропал сразу, как только состоялся обмен. Все, что Конь мог дать ему - дал.

- Да, краем уха слышал, что кого-то из Сидэ продали, вроде бы покупатели уже тут.

- Кхе-е, - усмехнулся Вялый, - уже распиндили, - он аккуратно вкатывал тачку. Скрылся, за стеной осталась только рука, придерживающая дверь, за которую медленно уползало заднее колесо.

- Ну, так как? – громче чем хотел, спросил Конь.

- Завтра новенького тю-тю, - дверь захлопнулась.

«Блин, завтра. Что же делать? И с Летехой уже не поговорить - «отбой». А с другой стороны, оно мне надо?». С этой мыслью камень упал с души, который сам себя туда и водрузил. Он даже выпрямился, развернул плечи: «Ано мне надо?!». Конь уверенно зашагал в «Железный дом».

«Да что же такое? Почему не спится? - беспокойные мысли все елозили, вертелись под черепной коробкой. - Он говорил, Раш с Маком выжили и где-то прибились. Кажется, называл «Свободное» или «Свобода» к северу от Невинномысска. Да, вроде к северу. Значит, живы, сумели-таки унести ноги, - радость за выживших товарищей (уже не один на белом свете) угасла под гнетом другой мысли. - И что, тоже предатели?», Конь открыл глаза, и некоторое время искал в голове ответ. Потом достал из-под матраса брелок, зажал в кулаке, сунул под подушку, лег на нее ухом, включил воспроизведение: «Максимчик, дружище, выздоравливай скорее, родной. Буду за тебя молиться. При случае принесу что-нибудь вкусн…». Глаза увлажнились: «А ведь я также мог Игорьку».

Он не уснул. Новый подснежный день встретил на табуретке у приоткрытой двери в свою коморку. Убиван никогда не дежурил, но всегда присутствовал на подъемах и отбоях. Может, у кого-то еще из сторожей были ключи от клеток, Конь не знал, но, что у коменданта есть - точно. «Только бы один, только бы один», - уже в тысячный раз рашпиль мысленно произнес заклинание. Бывало, вертухай вваливался в ЖД с кем-то из помощников, чаще всего с Малюском. «Только бы один».

Так и случилось. Убиван открыл дверь, вошел в «Железный дом», бормоча под нос, что-то недовольное. Он не сделал и пяти шагов по узкому коридору, как вдруг перед ним распахнулась дверь в каморку. Из-за нее выскочило что-то темное. Рукоятка ложки, заточенная под нож, пронзила шею, потом еще и еще. Комендант даже пикнуть не успел. Он удивленно таращился на полотера сверху вниз и булькал кровью. Потом грузно осел на колени и повалился, как подрубленное дерево. Перепачканный в крови Конь подхватил его, при этом едва не сломался, что-то хрустнуло в позвоночнике. Быстро, пока не натекло много, заволок вертухая в каморку. Взглянул на пол. Темно-бардовые кляксы и потеки невнятно угадывались на бетоне. «После затру». Закрыв дверь, принялся обшаривать еще живого, еще вздрагивающего Убивана. Ключи, как и рассчитывал Конь, нашлись в правом кармане брюк на длинной цепочке. Ему не раз приходилось видеть, как комендант доставал связку, отстегивал ее с карабина и давал кому-нибудь из подручных, чтобы тот отпер клетки и вывел «копарей» на центряк.

Конь сунул ключи в карман куртки. Сейчас он ощущал себя гладиатором, тем четким бойцом, пусть не по форме, но по духу точно, который дрался в октагоне, разбивал физиономии спортсменам и разбивал свою об их кулаки. Он принял решение и был этому рад. Словно выполз из-под плиты и из червя обратился в человека. Он больше не боялся клопоида так как был готов умереть. «Если жизнь говно, может хватит его жрать».

Конь наспех вытер руки от крови половой тряпкой, затем намотал ее на швабру, вышел из каптерки и направился к клеткам. Вспомнил, вернулся и быстро замахнул на полу кляксы.

Как ни в чем небывало, точно по времени он приступил к уборке центряка. Заорала сирена. Конь даже не вздрогнул. Лево - право, лево - право, тряпка носилась за шваброй, как гепард за антилопой, оставляя мокрый след. Арестанты поднимались, сползали с нар, протирали глаза, шевелились, словно замороженные жуки.

Рашпиль немного ускорился, торопился добраться до нужной камеры прежде, чем смолкнет «красная пирамида».

- Летеха! – громко проговорил он, не поднимая и не поворачивая головы. Со стороны виделось, как понурый полотер, безучастный к происходящему, размеренно возит тряпкой.

- Летеха, твою мать!! – крикнул рашпиль. Серена смолкла на секунду раньше, и последние слова «…твою мать» услышали все.

- Эй, Щень! Ты чего пасть раскрыл! Ну-ка сюда подскочил, - от торцевой стены отделился крепкий Скоба. Перекатывая с бильярдный шар желваки, не спеша, сделал три шага по направлению уборщика, поднял дубинку и принялся постукивать по свободной руке (мода у них такая).

Уборщик посмотрел в ту сторону: «Все, пиндец. Скормят клопоиду», - сердце заколотилось.

- Конь, - послышался голос совсем рядом из-за спины, - дружище, ты что-то хотел мне сказать.

Рашпиль обернулся. Секунду-другую смотрел в тревожные глаза напротив и нервно сглатывал.

- Говори, - Андрей схватил его за рукав и притянул к решетке, - где Макс?

- Его сегодня увезут… Бура прислал…

- Все ты достал, урод! – раздался зычный злой голос Скобы, - давно, сучара, напрашиваешься.

Что-то твердое ткнулось Андрею в левое бедро. Он опустил взгляд. В подрагивающем кулаке Конь сжимал связку ключей. Андрей посмотрел на уборщика. Огромные его глаза были затоплены страхом и еще обреченностью, тоской:

- Беги, - едва слышно прошептал бледными губами рашпиль. В следующую секунду Скоба с силой рван уборщика на себя, да так, что тот не устоял, пролетел по дуге и упал с размаха на бетон. Швабра ускользила в сторону. Конь перевернулся, уперся ладонями в пол. Ключей у него уже не было. Пока все взгляды были прикованы к поверженному полотеру, Андрей пихал связку себе в карман и пятился в сумрак камеры.

- Дай по седлу этому чмошнику! – послышался радостный возглас Дошика.

- Молюск к дырке, - грубый бас Ишты, послал малорослика к входу, - свистнешь, когда Убиван пойдет. Скоба, врежь ему!

Скоба врезал с размаху увесистым ботинкам по ребрам. От удара у рашпиля что-то хлюпнуло в брюшине. Его отбросило метра на полтора. Лежа на боку, скрежеща от боли зубами, Конь видел, как в тени у дальней стены камеры, Летеха ссутулился, что-то перебирает в пальцах и внимательно рассматривает. Это правильно. Неправильно то, что к нему подходит сосед справа, а Летеха поглощенный своим занятием, не замечает его.

Конь хотел было вскочить, крикнуть: «Давай еще», чтобы привлечь внимание соратника, чтобы он поднял голову и заметил соглядатая. Но рашпиль не успел, второй удар ботинком в брюшину разом перекрыл все краны. Давясь и перхая, Конь схватился за живот и скрутился клубком.

Андрей ничего этого не видел. Он перебирал ключи подрагивающими от волнения пальцами, выискивая нужный. Все внимание вытаращенных глаз они приковали к себе. К поворотным «ушкам» были приклепаны медные блямбы с выбитыми цифрами. Некоторые от долгого использования затерлись. И в суете мыслей он никак не мог сообразить, что к чему.

- Двойка, - услышал он шепот справа и резко обернулся. У клетки, обхватив прутья, стоял Рудя. – От твоей дверки ключ с цифрой два. От моей три, а от логопедовой один. От входной двери нумерация идет.

Андрей выудил из связки нужный ключ, подошел к двери. Осмотрелся. Внимание охранников и заключенных было приковано к уборщику и Скобе. Вертухай не скалился, не злорадствовал, не оскорблял, его зверское молчание было куда красноречивее любых слов. Далекоидущие намерения были написаны на лице сухими, угловатыми чертами. По его скулам судорогой пробегали жгуты мышц. Казалось, он, то сжимает, то расслабляет челюсти. Надзиратель явно был настроен на колеченный мордобой, где выбитые зубы и сломанный нос не брались в расчет. Он быстро зверел от бессилия жертвы, от своего могущества. А больше всего оттого, что ничтожество, сраный полотер посмел перечить, не подчиниться.

- Вставай, Щень, и дерись, как мужчина, - трубил ухмыляющийся Ишта. Он сам не верил своим словам - какое из них можно отнести к гребаному полотеру? Где там «мужчина»? где «дерись»? Разве только «вставай».

И Конь поднимался. Инстинкт выживания ему диктовал: «Лежи, не рыпайся. Может, за падаль сойдешь, как обычно. Понюхают, сморщатся брезгливо и уйдут. Не станут мараться». Да, так было раньше. И это работало. Но сейчас не как раньше.

Исподлобья рашпиль пристально смотрел на вторую камеру, на человека у двери, который высунул руки в проход и сосредоточенно ворочает в замке тем, что он ему дал.

Оглушительный удар слева сотряс картину мира. У Коня потемнело в глазах. Сквозь звон в ушах слышал одобрительные возгласы стаи. Особенно выделялся грубый басище Ишты. Рашпиль упал навзничь. Поджал подбородок к груди, чтобы не треснуться затылком о бетонный пол и не дай бог вырубиться. Сейчас никак нельзя. Очень нужно оставаться в сознание.

Конь повернул голову влево. О да, - Летеха приоткрыл дверь, вышел, зачем-то наклонился, коснулся рукой пола. Когда ее убрал, на бетоне блеснула связка ключей. В следующую секунду Летеха пинком отправил ее по полу в соседнюю третью камеру. Рашпиль сразу все понял.

Скоба с перекошенной, раскрасневшейся физиономией подступил к поверженному полотеру. Амплитудно замахнулся ногой, словно собрался запустить невидимый мяч на край света, затем отправил ботинок-снаряд в тощий бок. Но странное дело, снаряд не достиг цели. Что-то с силой ударило по опорной ноге и подкосило. Скоба рухнул на спину. А потом над ним возникла кровавая морда говнищенского ничтожества, сраного полотера.

- Хватит, - выдохнул Конь и точным ударом отключил избивателя. Когда тот бесчувственный обмяк, рашпиль пожалел, что влупил так сильно - сцена теряет динамику и интерес, а ему надо держать внимание. Конь бросился на ближайшего охранника – Дошика. Легко увернулся от дубинки и снес вертухая с двух ударов. Сидя в каморке, рашпиль представлял, как сладостно - разбивать ненавистные рожи, но то, как это выходило на самом деле, превзошло все ожидания. Он все вспомнил разом, все, чему учился и тренировался в подвалах «Ладоги». Он словно перезагрузился, стер «вирусную» прошивку, и установил прежнюю «гладиатор».

Что тут началось. Без команды, все разом охранники, которые находились в помещение и наблюдали за исполнением наказания, бросились на восставшего полотера. «Копари» и «корм» орали, визжали в камерах, колотили по решеткам ботинками и подбадривали Коня. Они в одно мгновение стали его фанатами, болельщиками того, кто посмел бросить вызов системе. Своим восставшим духом он олицетворял в это самое мгновение их мечты.