Czytaj książkę: «Честь имею»

В душном, сыром подвальном помещении с пошарпанными от времени стенами, повидавшими немало за свою историю, откуда-то капало в углу. В годы, сейчас кажущимися такими далекими и спокойными, при царе-батюшке, от них пахло свежей эмалью. Затем война, отречение и революции; все перевернулось с ног на голову. Менялись постояльцы этого подвала и их конвоиры, как и власть вообще. А вот стены никто уже больше не красил. Теперь к свету. Его практически не было в помещении, а тот, что присутствовал, проникал туда сквозь небольшое зарешеченное окошко массивной входной двери из коридора, – источником его служила лампа, вкрученная в серый скрипучий металлический  абажур, свисающий на полметра с потолка. А вот соприкосновений с внешним миром, в виде вентиляционных отверстий или каких-либо окон, пусть крошечных, у камеры не было совершенно. Отсюда и полная дезориентация во времени у двух офицеров, находящихся в ней. Никто из них не только не ответил бы на поставленный вопрос: «Который час?», а и затруднился бы сказать – день или ночь в данный момент… Они сидели прямо на бетонном полу, опершись спинами о стену. Бесконечно уставшие, голодные, изможденные жаждой, но так и не сломленные при этом, и еле слышно переговаривались между собой.

– А Вы слыхали, Роман Николаевич, о такой философской доктрине, как субъективный идеализм?

– Ну, что-то, голубчик, Вы уж слишком загнули, – вместо ответа покачал головой седоволосый офицер.

– Отчего же? Довольно любопытно, на мой взгляд. Вот представьте! Я и есть мир! Нет меня – нет и ничего вокруг! По-моему, неплохая трактовка. Как думаете? – устало улыбнулся поручик, глядя в  потолок.

Звали его Сергей Васильевич, и был он лет на 10, а то и больше, моложе своего собеседника.

– Нет, извольте, я предпочитаю традиционное православие, всю жизнь его придерживался, с ним и уйду в мир иной. И Вам, Сергей Васильевич, рекомендую помолиться напоследок. Лишним это точно не будет…

Офицеры некоторое время сидели молча, наконец поручик вновь заговорил:

– Поскорей бы уже все закончилось. Скажу Вам по величайшему секрету и только Вам, я так устал.

Роман Николаевич внимательно посмотрел на молодого офицера.

– Недолго осталось, Сергей Васильевич,  думаю, уже недолго, потерпите немного.

– Я выдержу, господин ротмистр, не сомневайтесь, это я так, к слову.

Капитан, глядя на коллегу, изобразил улыбку на уставшем, сером от синяков лице.

– Я ни в ком не сомневаюсь. Надо же, никого так  и не раскололи. А ведь они мастаки в этом. Для меня было честью знать всех вас.

– И для меня, Роман Николаевич.

Договорить им не дали, потому как входная дверь со скрипом распахнулась, и конвоиры буквально впихнули в помещение человека. Тот не удержался на ногах и упал, выставив вперед руки.

– Воды! Дайте воды, – хрипло попросил поручик.

Но его просьбу конвоиры молча проигнорировали, и дверь снова захлопнулась.

Глаза, давно привыкшие к темноте, разглядели мужчину в офицерской форме, без погон.

– Кто здесь? – первым спросил он, всматриваясь в сторону офицеров.

– Добро пожаловать в наше скромное жилище, – пошутил Роман Николаевич.

Он и поручик по очереди представились.

– Бог ты мой, Роман Николаевич, господин ротмистр, Вы? – Мы знакомы? – Ну, как же! Это же я, штабс-капитан Игорин.

– Андрей Петрович, Вы? – настала очередь  удивиться  теперь ротмистру.

– Я, собственной персоной.

– Вот так встреча! А Вы-то здесь какими судьбами? –  Роман Николаевич не без труда, но встал и принялся от волнения разглаживать свой китель.

– Сняли меня прямо с поезда, добирался на Дон, хотел вступить в Добровольческую армию, – глаза штабс-капитана начали привыкать к темноте.

Старые друзья сблизились и обнялись.

– Сколько лет! Сколько лет! Какая встреча! – повторял каждый при этом.

– Представляете, Сергей Васильевич, мы с этим человеком с одного училища! Затем война, всю Польшу вдоль и поперек. Я потом в госпиталь по ранению угодил. Ну, надо же! – до сих пор не мог поверить в такую встречу ротмистр.

– А Вы, стало быть, Сергей Васильевич, – обратился штабс-капитан к поручику. – Да, так оно и есть, честь имею.

– Андрей Петрович, честь имею, – повторно представился Игорин.

– Будем знакомы.

– Будем.

И вот в подвальном помещении офицеров уже трое. Впрочем, пошарпанным стенам все это глубоко безразлично…

А разговор продолжался, да и конвоиры, к великому удивлению арестованных, передали им воду.

– А Дарья? Дарья Ивановна как? – обратился Игорин к Роману Николаевичу. Тот молчал, поглядывая на Сергея Васильевича. Поручик еле заметно покрутил головой.

– Что ж Вы молчите, Роман Николаевич? –продолжал настаивать Игорин, – Или случилось что?

– Да тут такое дело, голубчик…

– Господин ротмистр! – перебил Романа Николаевича поручик.

– Никогда не забуду, как мы с ней познакомились, – переменил тему седоволосый офицер. – Та еще была история! Вы же помните, Андрей Петрович,  ее  отца, полковника Трушина, баллистику нам преподавал.

– Ну, как же не помнить – конечно помню, такого забудешь разве.

– Да, да, так вот, не сдал я ему как-то раз письменный экзамен, а на пересдачу Фомина вместо себя заслал. Он же никогда фамилиями юнкеров не интересовался. А тот возьми, да и на отлично все напиши. Хоть бы ошибся разок для приличия. Так нет же, энциклопедия ходячая.

– Да, мозги у Фомина будь здоров были, – подтвердил Игорин.

– Только вот разбросала их по полю немецкая авиабомба, незавидная судьба.

– Да, незавидная, – согласился Роман Николаевич и продолжил:

– Так вот, пришел я к Трушину за зачетом, а он смотрит на меня внимательнейшим образом и спрашивает: «А Вы где, голубчик, сидели на пересдаче?» Я ни на секунду не замешкался и, совершенно не смутившись, уверенно ответил: «Там», указав на предпоследнюю парту центрального ряда. Он задумался многозначительно. Дескать, вот и его стала подводить память. Я стою, вида не подаю… – Роман Николаевич замолчал.

Поручик, увлеченный рассказом, не выдержал:

– Дальше-то что, Роман Николаевич?

Ротмистр посмотрел на него, затем на штабс-капитана.

– Вы меня, Бога ради, извините, Андрей Петрович, а сейчас день или ночь? А то мы в этом подвале какие сутки уже, совершенно дезориентированы во времени.

– Сейчас ночь, Роман Николаевич, – спокойно ответил Игорин. – Слышал от конвоира, что на рассвете прибудет расстрельная команда, и нас, того, определят в расход.

Ротмистр и поручик понимающе кивнули головами, старший офицер перекрестился. Спустя некоторое время он спросил:

– А Вас-то за что? Ладно мы, классовые враги, идейные, можно сказать, члены, как сейчас принято говорить, «банды».

– Сейчас все офицеры классовые враги. Слышали, что на Дону творится? – Нет, но дай-то Бог.

– Роман Николаевич, историю дорасскажите, больно  интересно, как Вы с Дарьей Ивановной познакомились, борьба вся эта классовая здесь уже, – поручик приставил ладонь к горлу. – Да и отборолись мы, по всей видимости. Спать жутко захотелось после Вашей новости, Андрей Петрович. Хочу уснуть с приятными мыслями.

– А на чем я остановится?

– «Трушин глубоко задумался».

– А, да. Но этого лиса старого так просто не проведешь.  «У Вас тут 10 вопросов в работе имеется, назовите мне хотя бы один и давайте Вашу зачетку», – говорит он мне.

Поручик улыбнулся:

– А Вы что?

– А что я? Сел впросак, можно сказать, пришлось выучить эту баллистику как Отче Наш. Но нужно отдать ему должное – не доложил, куда следует. За такое и отчислить могли.

– Могли, – подтвердил штабс-капитан.

– А с Дарьей Ивановной мы, как тогда положено было, на балу познакомились. Ну, помните, Андрей Петрович, – они благородные девицы, мы юнкера бравые.

– Помню, Роман Николаевич, я все помню.

– Ну, так вот, познакомились, знались уже полгода, и решила она меня папеньке своему представить. Привела в свой дом, он большой у них был…, – ротмистр замолчал, вспоминая, затем вновь продолжил:

– Стоим мы в гостиной, значит, я волнуюсь немного, и выходит – представляете кто?

– Трушин! – не выдержал поручик.

– Да, именно он.

– Де-ла-а! – протяжно произнес молодой офицер.

– Такая вот история. Он тогда Дарье сказал: «Умный юнкер, но нечестный». Поручик, улыбаясь, закрыл  глаза и через пять минут засопел.

– Завидую ему, вот самообладание, – прошептал Игорину ротмистр и придвинулся ближе к другу. Далее офицеры общались уже шепотом.

– Он молодец, самый молодой у нас в организации. Думал, не сдюжит, а он молодец, – повторил Роман Николаевич.

Глядя на поручика, Андрей Петрович понимающе кивнул.

– Так что там с Дарьей Ивановной? – повторил свой вопрос штабс-капитан.

– С Дарьей все хорошо, мы развелись с ней, она сменила фамилию…

– Как?! – штабс-капитан переменился в лице.

Возникла пауза.

– Да Вы не пугайтесь, голубчик. Так было надо для дела. Это она у нас координатор действий, голова, так сказать, организации.

– Да Вы что? – удивился Андрей Петрович. – Дарья Ивановна, милая, замечательная женщина, отменная кулинарка, поверить не могу.

– Только Вы это, Андрей Петрович, никому ни-ни, а то ж ее никто не выдал, нас шестерых арестовали, устроили облаву. И никто, представляете?.. Наверное, мы последние с Сергеем остались, давно уже по камерам мыкаемся, с лета. Теперь вот подвал этот.

– Не беспокойтесь об этом, даю Вам слово, со мной в могилу уйдет Ваша тайна.

– Вот и ладно, слова мне Вашего вполне достаточно. А который месяц нынче?

– Октябрь.

– Надо же, октябрь, – задумчиво покачал головой Роман Николаевич  и опять повторил:

– Октябрь…

Они еще долго перешептывались между собой, вспоминая то войну, то годы своей юности. Когда под утро входная дверь,  вновь с скрипом,  распахнулась, в подвале все спали. Утро 19 октября 1918 года выдалось хмурым и пасмурным. Шел снег, трудно сказать, был ли он первым в эту осень. Скорее, уже нет. Несмотря на темные, серые краски, Офицеры щурились, выходя на свежий воздух. Поручик остановился и вдохнул полной грудью, его подтолкнули, направляя к стене. Дворик площадью квадратов пятьдесят вкруговую огорожен был кирпичной стеной. Комиссар, одетый в удлиненную черную кожаную куртку, галифе  тоже кожаное и цвета такого же, а еще и черную кожаную кепку с красной звездой посредине и того же цвета сапоги, был весел и разговорчив в это утро. Ротмистр хорошо знал его по допросам.

– Ну вот, Роман Николаевич, все   закончилось. Будут какие-нибудь пожелания? Может, передать что нужно, Вы говорите, не стесняйтесь.

– Покурить бы…

–Ну, это святое, – комиссар достал папиросы и, глядя на Андрея Петровича, подмигнул ему.

– Вот, угощайтесь, – он подошел к каждому офицеру, и те взяли из пачки по папиросе, затем он зажег спичку и дал всем прикурить. Закурил и сам. Курили и красноармейцы расстрельной команды. Все молчали при этом. Только вороны своим карканьем нарушали утреннюю тишину. Докурив, ротмистр обнял поручика, затем штабс-капитана, перекрестился и, поправляя китель, встал у стены; остальные офицеры последовали его примеру.

– Становись, скомандовал комиссар.

Красноармейцы выстроились в шеренгу.

– Товсь! – винтовки сняты были с плеч и направлены на офицеров.

– Заряжай! – послышался лязг затворов.

– Цельсь! –солдаты прищурили левый глаз.

– Пли!!

Раздался залп, ротмистр и поручик упали, словно скошенные. Нужно отдать должное расстрельной команде – все попаданья пришлись в грудь, в область сердца, и смерть офицеров была мгновенной.

Лишь Андрей Петрович остался стоять совершенно невредимым.

– Вы вот меня хоть убейте, Игорин, а этих ваших офицерских штучек я совершенно не понимаю. Ну, отошел бы сразу в сторону. Подумаешь, – поняли бы они перед смертью. Не все ли равно? Что по мне, так все равно, совесть какая-то, прошлое, враг он и есть враг. А мы правы, вот в чем не должно быть никаких сомнений, и мы победим! А так пуля еще какая шальная или рикошет, не понимаю, честное слово, – сказав это, комиссар снова закурил. Игорин подошел к нему и тоже взял папиросу.

– Так удалось выяснить-то, кто у них главарь? – протянул ему зажженную спичку комиссар.

Бывший офицер долго прикуривал, наконец глубоко затянулся.

– Нет, похоже, в организации жесткая иерархия, и главного знает очень ограниченный круг лиц.

Комиссар поменялся в лице, вся его веселость и отличное настроение вмиг улетучились.

– Вот те раз! А я было подумал, что у тебя все получилось, нет, я просто был уверен в этом!!

Игорин пожал плечами.

– Бывает и так.

– И что мне Зимин постоянно про тебя долдонит – «бесценный кадр, бесценный кадр», я было уже и поверил ему.

– Да не знали они, говорю тебе.

– Но организация-то действует, террор и по сей день продолжается. А этот, седой, – комиссар указал на лежащего ротмистра, –  знал, он точно знал, я его лично допрашивал, я чувствовал, по глазам видел, такое не скроешь. Комиссар глядел на Игорина, тот глаз не отводил. Мужчины докурили.

– Ладно, будем работать дальше, пока не уничтожим всю эту контрреволюционную  нечисть. Или она нас, – подмигнул Игорину комиссар, выкинул окурок и сплюнул на белый снег…