Czytaj książkę: «Вернутся не все»

ВЕРНУТСЯ НЕ ВСЕ

Глава первая

Олень ещё стоял. Передние ноги подгибались, но шаман придерживал его за шею, почти обнимал. Под горлом была подставлена чаша.

Он хотел отвернуться и не мог. Кровь стекала по узкому лезвию; у самого острия, где обух чуть понижался, задержалась неровная светлая черта. Шаман повернул нож, и шерсть под его рукой стала тканью отцовского пальто.

Свет всё ещё лежал возле острия.

Отец отступил. Посмотрел на мокрую руку с удивлением человека, которому ещё ничего не объяснили. Нужно было закричать, позвать кого-нибудь, но он опять стоял и смотрел. Только теперь знал, что будет дальше.

Он проснулся, втягивая воздух.

Под щекой была холодная доска. Он ощупал горло, грудь, провёл ладонью по лицу и прижал руку к нарам, чтобы не видеть, как она дрожит.

Карцер.

Приходилось заново вспоминать это после каждого сна. Здесь нельзя было понять, сколько спал; стоило закрыть глаза, как ожидание смерти возвращалось с той же мучительной надеждой — сейчас ещё можно что-то сделать.

Олень приходил во сне ещё до той улицы. Тогда после пробуждения можно было позвать отца. Теперь оба сна продолжались один в другом, и Соколов не знал, когда нож впервые оказался у чаши.

С улицы доносилось радио. За толстой стеной голос то пропадал, то становился отчётливым: «…из газеты „Правда“ за двадцать пятое августа тысяча девятьсот тридцать пятого года…» Соколов прислушался. Читали приветствие товарища Сталина участникам конного пробега Ашхабад — Москва. «Только ясность цели, настойчивость в деле достижения цели…»

За дверью остановились шаги. Соколов выпрямился. Скрежет ключа в замке заглушил голос диктора.

Надзиратель вошёл первым, отступил к стене и пропустил человека с тонкой папкой. Заключённый начал вставать.

— Сидите.

Он опустился обратно. Незнакомец оглядел карцер и велел надзирателю оставить их. Подождал, пока закроется дверь, затем подошёл настолько близко, что смотреть на него приходилось снизу вверх. На картоне папки загнулся угол; бумага там успела размокнуть и высохнуть неровной каймой.

— Вы из Мурманска? На Рыбачьем работали вы?

Заключённый кивнул.

Незнакомец вынул лист. Заключённый увидел знакомое расположение фигур и встал. На этот раз его не остановили.

Копия была плохой: часть изображения сливалась с серым полем. Но он помнил, где линия продолжалась за трещиной и какой знак сперва принял за случайную царапину. Протянул руку; незнакомец не разжал пальцев.

— Левая часть потеряна, — сказал он.

— Узнаёте?

— Это мои материалы.

— Вы объяснили последовательность действий. Значение предметов.

— Предположительное значение.

— В вашей работе это изложено увереннее.

— Там приведены основания.

Собеседник опустил лист. Теперь за ним было видно лицо, и заключённый вспомнил, где находится.

— В старой тетради тоже ваша рука? — спросил незнакомец.

— В какой?

— В клетку. Сосуд. Руки возле животного.

Заключённый посмотрел на папку. Среди полевых записей та тетрадь не лежала; её взяли из другого ящика.

— Это детское.

— Вы написали: «Снилось».

— Значит, снилось.

— А потом занялись такими изображениями.

— Не только такими.

Незнакомец подождал. Соколову хотелось увидеть, что именно ему показали, какой лист раскрыли первым. Без тетради нельзя было даже объяснить, почему соседние рисунки ничего не подтверждают.

— Детский рисунок не часть исследования, — сказал он.

— Мы пригласили вас из-за исследования.

Собеседник произнёс это так, словно никакого другого вопроса не задавал. Заключённый снова посмотрел на копию.

— Материалы сохранились?

— Те, которые нам нужны. Вы могли бы продолжить работу.

Он уже представил карандаш и бумагу на коленях, прежде чем успел спросить:

— Здесь?

— После выполнения поручения. Предстоит поход: найти камень и доставить к железной дороге.

— Какой камень? Вы нашли его?

— Есть сведения о месте. В Ловозерских тундрах. Установить, тот ли это предмет, предстоит вам.

Название не давало ему ни тропы, ни перевала, который он сумел бы узнать. На Рыбачьем перед ним находился рисунок; из него нельзя было выйти к настоящей чаше, обойти камень, увидеть то, что осталось за спиной изображённого человека. Теперь называли место, куда можно прийти.

— Я дороги не знаю.

— От вас этого не требуют. На обратном пути вы должны доставить камень к поезду без конвоя.

Заключённый посмотрел на дверь.

— Командир будет знать?

— Нет. Конвой нужно уничтожить. Включая командира.

Он сел. Смотреть на сапоги собеседника стало легче, чем на лицо.

— Вы ошиблись человеком.

— Почему?

Не умеет. Не имеет оружия. Даже не знает людей, с которыми его отправят. Нужно только объяснить это человеку с папкой, и тот поймёт: поручение невозможно.

— Они вооружены.

— Я знаю. Вам придётся договориться с остальными заключёнными.

— Вы рассчитываете, что они согласятся?

— Это ваше дело. На обратном пути. Камень должен быть у поезда. Как сделаете, решайте сами.

За дверью звякнуло железо. Заключённый прислушался, ожидая, что разговор прервут. Надзиратель только переступил с ноги на ногу.

— А если откажусь?

— Останетесь здесь.

— Исследования?

— Продолжать их будете не вы.

Соколов посмотрел на закрытую папку.

Соколов вспомнил напарника. Последний вечер их совместной работы так и остался незавершённым: на столе под калькой остался перечень проверок у скалы с вопросительным знаком возле одного из рисунков. После ареста напарника материалы забрали.

О расстреле напарника ему сообщили позднее. Он переспросил фамилию, хотя услышал её отчётливо. Потом спросил о материалах.

Этот второй вопрос он помнил особенно хорошо. Ему ответили не сразу, и за короткую паузу он успел представить, как объяснит, что спрашивал ради сохранности общего труда. Объяснения не понадобилось. Сказали только, что материалы находятся там, где им положено находиться.

Теперь папка лежала у незнакомца под рукой. В ней могла оказаться и та калька, и перечень, и лист с двумя несовпадающими копиями. Соколову хотелось спросить, сохранили ли вопросительный знак. Если его убрали, последовательность получалась законченной; продолжать такую работу сумел бы человек, ни разу не стоявший возле скалы.