Czytaj książkę: «Миноры»

Глава первая. ИЗГНАНИЕ

Во дворе уже зажглись редкие фонари, хотя небо над пятиэтажными домами ещё сохраняло ту бледную и обманчивую ясность, которая бывает в конце сентября перед наступлением ранних холодов. Свет лежал на потрескавшемся асфальте неровными жёлтыми пятнами; за их пределами скамейки, сараи и железные перекладины детской площадки сливались в одну неподвижную массу. Четыре велосипеда стояли вдоль стены бывшей котельной. Три были поставлены передними колёсами к кирпичу, и лишь один, принадлежавший Ване, лежал на боку, словно хозяин бросил его в ту минуту, когда ещё не знал, что возвращаться к нему придётся уже одному.

Данил ударил Ваню без предупреждения. Удар был короток и точен; Ваня отступил, зацепился пяткой за бордюр и едва удержался на ногах. Ни Артём, ни Сергей не двинулись с места. Артём, обыкновенно вмешивавшийся прежде, чем успевал понять причину ссоры, теперь лишь разжал пальцы и опустил руки вдоль тела. Сергей смотрел на Данила с мучительным вниманием человека, который не вполне понимает случившееся, но уже знает, на чьей стороне обязан остаться.

— В глаза смотри, — сказал Данил.

Ваня поднял голову. На его губе выступила кровь, но он улыбнулся — той торопливой, почти услужливой улыбкой, которой всегда встречал чужое раздражение, надеясь обратить его в шутку.

— Смотрю. Что дальше?

Второй удар пришёлся ему в скулу. На этот раз Ваня упал. Он опёрся ладонями об асфальт и задержался так, словно между мелкими камнями можно было отыскать нечто потерянное. Наконец поднялся. Улыбка исчезла.

— Хватит, — произнёс Сергей, однако столь тихо, что слова эти скорее выразили желание не участвовать в происходящем, нежели намерение остановить Данила.

Данил приблизился к Ване почти вплотную. Лицо его было бледно; на правой руке, которой он бил, содралась кожа на костяшке, но боли он, казалось, не замечал.

— Ты знал, что они сделают.

— Ничего я не знал.

— Знал.

Ваня оглянулся на друзей. Ему, вероятно, хотелось увидеть сомнение хотя бы в одном лице, но оба смотрели на него с тем молчаливым и тяжёлым вниманием, которое бывает страшнее брани. Сергей первым отвёл глаза. Артём продолжал стоять возле Данила; по тому, как он поставил ноги, можно было понять, что, если Ваня попытается ударить в ответ, до велосипеда ему не добраться.

— Вы все с ума сошли, — сказал Ваня. — Он вам сказал — вы и поверили. Как всегда.

Данил схватил его за ворот куртки.

— Я тебя спрашивал. Два раза. Ты соврал два раза.

— А если бы сказал правду? — Голос Вани сорвался, и это мгновенно усилило его ярость. — Ты бы меня по голове погладил? Спасибо сказал бы?

Он не успел договорить. Данил ударил его в живот, и Ваня согнулся, прижимая локти к бокам. Несколько секунд слышалось только его хриплое дыхание да сухое постукивание плохо закреплённого велосипедного крыла: ветер шевелил колесо, и оно возвращалось назад, всякий раз касаясь жестянки в одном и том же месте. Артём сделал шаг вперёд.

— Данил.

В этом единственном слове не было ни просьбы, ни возражения. Артём лишь напоминал, что Ваня уже не сопротивляется. Данил услышал. Он отпустил ворот и отступил.

— Забирай велосипед, — сказал он. — И больше сюда не приходи.

Ваня выпрямился не сразу. На мгновение его лицо приняло выражение почти детского недоумения; быть может, только теперь он понял, что избиение было не наказанием, после которого разрешается остаться, а последним действием перед изгнанием. Вся жизнь их компании состояла из ссор, драк, обид и примирений. Они могли не разговаривать неделю, могли разбить друг другу носы, могли уехать на разные концы города и клясться, что больше никогда не сядут за один стол; однако вечером велосипеды всё равно оказывались во дворе, прислонённые к одной стене. Теперь это правило впервые было нарушено.

— Это и мой двор, — сказал Ваня.

— Двор твой. Нас здесь для тебя больше нет.

Ваня посмотрел на Данила с ненавистью, однако ненависть эта была ещё слишком свежа и потому не могла скрыть страха. Он перевёл взгляд на Артёма.

— И ты тоже?

Артём нахмурился, словно вопрос был поставлен неправильно.

— Ты врёшь, — ответил он. — Когда человек врёт своим, он уже не свой.

— Как складно заговорил. Сам придумал?

Артём шагнул к нему, но Данил удержал друга за плечо. Ваня усмехнулся; теперь эта усмешка была злой, и всё же в ней оставалась надежда на ответ, на новый удар, на любое продолжение, которое отменило бы окончательность сказанного. Никто ему не ответил. Он подошёл к лежавшему велосипеду и поднял его. Цепь слетела, руль повернулся поперёк рамы, а на светлой обмотке остался грязный след от ботинка. Обычно кто-нибудь из ребят непременно присел бы рядом, перевернул велосипед колёсами вверх и помог поставить цепь. Ваня машинально ждал помощи. Лишь потом понял, что ждать нечего, испачкал пальцы в густой чёрной смазке и принялся возиться один.

Со второго этажа ближайшего дома донёсся женский голос: мать звала ребёнка ужинать. Хлопнула форточка. За стеной котельной прошёл поезд, и земля под ногами едва заметно дрогнула. Обыденность этих звуков казалась Ване оскорбительной; двор жил, будто не произошло ничего такого, что навсегда изменило его положение среди людей. Цепь наконец легла на зубья. Ваня вытер пальцы о внутреннюю сторону куртки, сел на велосипед и оттолкнулся. Проезжая мимо Данила, он замедлил ход.

— Ты пожалеешь, — сказал он.

Данил смотрел на него спокойно.

— Может быть.

Этот ответ поразил Ваню сильнее насмешки. Он резко нажал на педаль, колесо сорвалось с места, и через несколько мгновений его фигура исчезла между домами. Остальные ещё долго слышали треск неисправной втулки: звук становился всё тише, но возвращался от стен, и потому невозможно было определить, далеко ли он уехал. Когда треск окончательно смолк, Данил подошёл к велосипедам и пересчитал их. У стены стояло три.

* * *

Сергей проводил Ванин след не глазами, а всем своим тяжёлым, неподвижным лицом. Мысли его всегда шли медленно; зато, однажды дойдя до конца, уже не возвращались назад.

— Он совсем теперь не придёт? — спросил Сергей.

— Совсем, — ответил Данил.

— А если извинится?

Артём повернулся к нему.

— За такое не извиняются.

Сергей хотел спросить, за какое именно «такое», хотя слышал объяснение не раз. Он понял только одно: Ваня дважды солгал своим. Этого оказалось достаточно, чтобы он кивнул.

— Тогда совсем, — сказал он.

Артём поставил три велосипеда ровнее. Между вторым и третьим оставалось слишком много места. Он передвинул Сергеев ближе к Данилову, потом отошёл, посмотрел и передвинул ещё раз.

— Всё равно криво, — произнёс он.

Никто не спросил, о велосипедах ли он говорит.

* * *

Ваня между тем ехал, не разбирая дороги. Несколько раз он едва не столкнулся с прохожими; возле магазина задел педалью бордюр и услышал вслед брань. Остановиться он не мог. Ему чудилось: стоит замедлить ход — и треск втулки выдаст всем вокруг его новое положение; ещё час назад он принадлежал к четверым, теперь же был человеком, которого трое вычеркнули из общей памяти. Он свернул к железнодорожной насыпи. Здесь фонарей не было, и только окна проходившей электрички на несколько секунд высветили его лицо. Ваня увидел собственное отражение в чёрном стекле: распухшую губу, грязь на щеке, слишком большие глаза. Вагоны исчезли, и отражение пропало прежде, чем он успел отвернуться.