Czytaj książkę: «Кубики для Аси»

КУБИКИ ДЛЯ АСИ

Моим любимым Мише и Полине

Моим долгожданным Полине и Мише

посвящаю эту книгу

н а с т р о е н и е

Цвет глаз – голубой. Разный, а сегодня – голубой.

Ася играет в кубики, кубики послушно выполняют волю хозяйки и складываются в самые удивительные сочетания.

Кто такой Фонтенель?

Не знаю.

А на кого он похож?

На собаку.

Какую?

На пуделя.

Как Артемон, да?

Все очень просто: Фонтенель – семнадцатый век - фонтан – Петергоф – Летний сад. Или еще проще: Фонтенель – Лафонтен – дедушка Крылов – и тот же Летний сад.

Снег - колючий, ветер - противный, я его помню, Пушкин раненый, не веря мокрой от крови руке, поражен, что в этот раз не сошло с рук.

Над пропастью во ржи, где-то глубоко под горой, над водой, девочка рисует закаты. Рисует без красок и без кисти, без карандаша и даже без бумаги. Она еле заметно шевелит губами, пытаясь дать имя каждому закату. Имен не хватает, а закаты – один краше другого, они манят её – туда, куда она пока не плывет. Девочка терпеливая, она ждёт, она выбирает из закатов самый-пресамый…

Глупый пудель Фонтенель сказал:

- Любовь – самое утреннее из чувств.

Девочка ответила:

- Я знаю…

Она не может этого знать, но ответила уверенно. Даже дедушка Крылов покачал своей бронзовой головой, - еле-еле, чтобы не свалиться с пьедестала.

Она вообще всегда отвечала уверенно, - ей казалось, что это правильно. Или – зачем тогда вообще отвечать?

Закат нарисован – сумасшедший, сводящий с ума, - такое даже вообразить невозможно.

Почему закаты красивее восходов?

Может, ты просто просыпаешь восходы?

Нет, я видела, но закаты красивее…

Наверное, завершение всегда ярче начала…

Нет, не поэтому. Закат все равно красивее…

А Ромео и Джульетта спали вместе?

Не знаю. Наверное, нет.

А Тристан и Изольда?

Вообще не знаю…

А еще кто-то?

Что?

Ну, еще кто-то, кого я знаю?

Что?

Ну, спали вместе?

Герасим и Муму, она у него в ногах спала…

Открыта форточка, с Реки гонит сырость и звуки. Звуки – тоже сырые.

Цвет глаз – серый. Разный, а сегодня – серый. Сероглазка.

Ася играет в кубики, кубики не слушаются и разбегаются по всей комнате.

Если ты меня покинешь, я вообще не знаю, что с собой сделаю!..

А почему я тебя покину?

Нет, это я так говорю, чтобы не случилось! Может быть, я заклинание волшебное ищу?

Зачем?

Чтобы попробовать…

А ты не хочешь, чтобы я тебя покидал?

Не хочу.

А зачем я тебе нужен?

Не знаю… Мама, я слышу, сейчас иду!..

Тебя зовут.

Ага…

Не знаю, что говорил Фонтенель, для меня любовь – самое ночное чувство. Когда лежишь, вся усталая, разбитая за день, - одни переезды через Реку чего стоят, меняешь по три автобуса. Три – туда, два – обратно… А заснуть не можешь. Самое ночное чувство.

Я сажусь на постели, поджав под себя ноги, и смотрю в уголок форточки, - из-за занавески виден только один её уголочек. Другой тоже виден, но он просвечивает в полоску, а через форточку – и даже через занавеску, - слышна ночь. Неужели ты её не слышишь?

За форточкой – дома, за ними небо, а под ним – Река. А за Рекой – правда, далеко, - аэропорт.

Я поворачиваю голову к аэропорту и говорю с тобой, слышишь?

Только ты не торопи меня, ладно? Потому что я и так сама тороплюсь. Я просто очень не хочу тебя потерять.

Откуда в тебе эта мудрость взрослой женщины?

А я и есть – взрослая женщина!

Ты – ребенок. Взрослый ребенок…

Нет. Ребенок – это ты, а я – взрослая женщина.

И знаешь, катаются передо мной сейчас – прямо в темноте, я их так и вижу, - три шарика цветного мороженого. Как лучи на потолке – в дискотеке. Потом откуда-то из-за угла выкатывается еще один шарик – оранжевого, даже багрово-оранжевого цвета… А когда мы с тобой встретились, я в чём была одета, помнишь? И я сижу, смотрю на эти шарики, и вдруг испугалась – как же я их буду есть?

А кто такой Фонтенель?

Философ.

А что он делал?

Как это?

Ну, откуда он всё это про любовь знает?

Не знаю. А ты откуда?

От себя. От нас.

А что ты про неё знаешь?

Я пока не готова сказать. Только чувствую, что знаю.

Всё-всё?

Нет, совсем немножко…

Вот Пушкин, наверное, знал всё. Или просто ему так казалось, что знает. Ведь всего знать, скорее всего, просто невозможно.

Вот я знала про любовь очень много, но не знала же, что встречу тебя. Хотя, о чем-то догадывалась. Я ведь знала, что встречу тебя, - я ещё год назад про тебя и про нас стихи написала.

Тьма накрыла ненавидимый прокуратором город, и любовь выскочила из переулка. Она шла с желтыми цветами, хотя мне всегда нравились белые или розовые. Когда у нас будет свадьба, я хочу быть в розовом платье, - тебя это не смешит? Тебя вообще не смешат мои мысли – я всё говорю, говорю что-то…

Пушкин любил гулять по набережным Невы. Особенно ему нравилась та, что напротив Медного всадника. А я шла по противоположной стороне и наблюдала за ним. Он шёл – маленький, неуклюжий, непричёсанный, - и что-то бормотал себе под ноги…

Как его занесло на Васильевский остров?

Кого?

Пушкина?

Почему на Васильевский остров?

Потому что напротив Петра – Васильевский…

Ну, он там гулять любил.

Он любил гулять в Летнем саду.

Так то летом, а сейчас ведь зима…

А зачем он туда пошел? Долго же идти-то от дома, холодно… И через Неву перебраться надо… И ветер – с залива, - злой, колючий…

А он случайно забрёл. Задумался о своём – и забрёл.

А почему один?

Вот и я тоже удивляюсь…

А где ты любишь гулять зимой? Ты вообще любишь гулять зимой? И когда ты смотришь на деревья – все в инее, как в белой или серебряной краске, - ты о чём думаешь?

А о чём ты думаешь летом? А осенью?

А что ты сейчас думаешь? Ведь это только у меня ночь, а у тебя – ещё вечер. Может быть, даже закат виден. У тебя сегодня красивый закат? Он тебе нравится? Расскажи про него!

…Пушкин очень любил закаты. Потому что вместе с ними приходила ночь, - когда можно было никуда не торопиться, а думать, что-то писать, бормоча себе под нос. И вот как-то, бормоча себе под нос, смотря на свечку, которая долго-долго обугливала фитиль, сворачивая его хвостиком дворовой собачонки, он написал о любви. И именно от него я в школе узнала, что бывает любовь.

А теперь? Больше, чем в школе знаешь?

Нет. Теперь – меньше.

Почему?

Я что-то запуталась. Раньше всё было понятно.

А теперь?

А теперь почему-то и думать об этом не хочется…

…Он просто шёл по той стороне Невы. По другой от меня. Чтобы мне было легче за ним наблюдать. Это совершенно не означало, что я с ним не смогу встретиться. Подумаешь, речка разделяет! Девятнадцатый век – не разделяет, а только объединяет – мазуркой и розовым платьем.

Вот увидишь, какое у меня будет платье!..

Ася заснула, не собрав кубиков. Кубики без Аси играть не хотят.

КАТЕНЬКА НА ОТДЫХЕ

Я настолько уже не верю, что всё, описанное здесь, когда-то происходило в жизни или хотя бы могло происходить, что, даже глядя на эти листы, начинаю подозревать самого себя в фальсификации.

Чтобы ничего не выдумывать, здесь будут только факты.

История в двух-трёх песнях.

«Не пройдет, казалось, лето…»

Это была даже не песня, - этот клич раздавался изо всех громкоговорителей на всех пляжах и во всех кафе. Меня с приятелем занесло на отдых в провинциальный курортный городок на берегу самого синего в мире, где в тот год предстояло восстанавливать силы перед очередным зимним студенческим заплывом. В этом городке когда-то прошло детство, жила бабушка, я научился плавать, потом испугался моря.… Оказавшись в нём уже взрослым, я ходил по музею собственных детских пляжных путешествий.

В местном универмаге, ища то ли очки от солнца, то ли шорты, что-то из обычно забываемого с собой на отдых, мы с приятелем купили детскую игрушку: альбом с вырезками для одевания куклы. Называлось это творение «Катенька на отдыхе». Я был тогда увлечён девицей именно с таким именем, и мы решили взять эту картонную копию себе в компанию. Появился даже девиз «Нас дома Катенька ждет!» - в ответ на заглядывание кого-то из нас на проходивших девушек. Означало это примерно следующее: «Не изменяй Катеньке!» И мы оставались верны нашей спутнице в течение всего отдыха: спали, купались, пили вкусный крымский коньяк и даже ходили в кино. «Катенька» исправно ждала нас дома.

Один раз нам хватило сил и усидчивости, чтобы вырезать из бумаги некий детско-сексуальный наряд и вырядить нашу героиню. Конечно, мы думали, что будем переодевать её каждый день, но что-то стало лень. Так всё одной матросочкой с короткой юбчонкой и закончилось.

Где теперь эта наша картонная пассия-игрушка не знаю. Не помню даже, взяли ли мы её с собой в Москву. Не помню.

«Не пройдет, казалось, лето….»

Лето прошло, и мы вернулись к своим делам.

«А птицы летят высоко-высоко…»

Песнь была «А птицы летят далеко-далеко…» Потом они летели «высоко-высоко»… А мы, молодые ребятишки из летнего пионерлагеря, у которых что-то еще маячило в перспективе этой жизни, глядели на загорелую стройную девочку с круглыми коленками под короткой клетчатой юбкой и спорили, в каком классе учится наша первая красавица. Тот факт, что она была в первом отряде, ещё ничего не значил: она могла быть и помладше, и постарше. Вожатой второго отряда была её старшая сестра. Видимо, чтобы не допускать семейственности, сестёр развели по разным корпусам.

Сестру звали Марина, а красавицу – Ворнякова.

Можно сказать, что сестру вали Ворнякова, а красавицу – Елена. Елена Прекрасная из первого отряда.

На следующую смену мы подружились: я был подменным вожатым, то есть, имел массу свободного времени. Мы уходили гулять в тихий час, собирали вкусную запретную землянику за забором лагеря и говорили обо всём. Нас разделяло всего несколько лет.

Потом нас обоих выгнали из лагеря – тихо-тихо, чтобы не раздувать скандала. Мне просто сказали, что подменные вожатые больше не нужны, а её сестре объяснили, что лучше бы забрать взрослую девочку домой.

Была осень – вслед за летом, сестра готовилась выйти замуж, - но совсем не за Юру-геолога, вожатого первого отряда, который ухаживал за ней года четыре, а за какого-то толстого старшину-милиционера по имени Коля. Ленка всё это переживала. Марине, кажется, было всё равно. Меня Марина воспринимала таким же ребёнком, как и свою младшую сестру, хотя мы и были ровесниками.

Марину увезли в роддом где-то в декабре или январе, я уже не помню. Нет, в январе, Новый год уже прошёл, у меня заканчивалась сессия. Значит, это был конец января. Нет, март. Вспомнил.

- Коля, а почему Марины не видно больше? Вы поругались?

- Она…ну, уехала.

- Как – уехала? Куда?

- Откуда я знаю!

- Значит, вы всё-таки поругались, да?

- Никто не ругался, чего ты говоришь…

- А куда же она уехала?

- Далеко. Навсегда.

- Как это – «навсегда»?

- Никак. Обыкновенно.

Мама очень любила Колю.

Я его невзлюбил с первого взгляда, как и Ленка.

Марина умерла при родах. Ребёнок был здоров, и через три недели Ленка с матерью встречали на пороге здоровую и голосистую девочку, которую назвали Катей, - как и мечтала старшая сестра.

2 октября 1978 года.

… Давненько я не притрагивалась к этой тетрадочке… и не знаю, буду ли писать дальше, - ни сил не хватает, ни времени. Катька болеет всё время, мама сердится на меня, что я её бросаю на неё, а я хочу чуть-чуть работать.

Катька красивая – Марина бы порадовалась.

Вчера пошли с Юлькой, Маринкиной подружкой, в бар: тут, на «Соколе», открыли настоящий маленький бар. Там и коктейли есть, и курить можно, и музыка неплохая играет. Пошли вместе с её другом. А с ним – ещё его друг, спортсмен, сказал – футболист. Наверное, точно спортсмен, ни капли коктейля не выпил – только сок и кофе. Сергей. Он весь вечер всё шутил со мной, смотрел на меня – я ему понравилась, это точно.

Мы договорились встретиться завтра – он в кино позвал. Вот не знаю, как ему про Катьку сказать. Не говорить же, что она чужой ребенок. Какая же она чужая? А если мы с ним поженимся, как же он её полюбит?..

Мне иногда кажется, что я её сама родила. Мне даже кажется, что я уже не боюсь быть с мужчиной, я не очень представляю себе, как это. Юлька говорит, что это совсем не страшно, только сначала чуть больно, а потом даже очень нормально. Я боюсь, что могу испугаться раздеться при нем…

«Не отрекаются любя…»

2 февраля 1997 года.

Сегодня (уже вчера, три часа ночи) мне девятнадцать. Уже совсем большое число. Хотела отпраздновать с Нинкой, но вечером вытащили на заказ. А послезавтра – платить за квартиру. Всё равно – домой не вернусь. Мамке все равно – с её новым хахалем, а бабушка ворчит и ругается, а иногда просто плачет – и всё. Мне там тошно.

Сегодня хотели отпраздновать, купили вина французского, Нинка спит, а я одна пью, вкусно, наверное.

С днём рождения тебя, милая моя!

15 марта 1997 года.

Потом этот толстый заставил меня раздеться и стал напяливать на меня разные вещи. То нарядил в какой-то халат, заставил полотенцем обмотаться. Потом в чулках и в рубашке – какая-то его рубашка, большая, рукава длинные. Ничего такой видик.

А потом достал старый китель, военный, очень колючий, и они с другим стали хохотать, меняя разные одежды на мне. Сначала было весело, они шампанское достали, вкусное. Потом что-то мутить стало, я даже подумала, что отравилась. Потом совсем тошно стало. Уж лучше бы сразу трахать стали.

Ирка, с которой я теперь работаю, меня отругала, они у неё постоянные клиенты. «Чего ты, сказала, они же не били, не делали чего-то, чего ты выёбывалась?» А я не выёбывалась, мне просто грустно было. Ей-то хорошо, она – мамка, она не ездит сама, она только нас посылает.

Когда я вырасту, то тоже стану мамкой: не буду ездить по всяким мудакам, а лучше девчонок посылать. А сама замуж выйду.

А то я с каждого заказа всего по 30 или 35 долларов имею, а ещё такси. Да ещё и на субботник попасть запросто, вон Ирка уже четыре раза попадала, а я, правда всего два.

И ещё какая-то песня всё вертится в голове, никак не могу вспомнить…

Она стояла в автомате, её трясло. – а вокруг понемногу вступал в свои права рассвет. Её трясло от холода и от самой себя. Она больше всего боялась посмотреть на свои руки.

- Это я. Я тебя разбудила?

- Ну, вообще-то…. Ты чего это, с утра пораньше?

- Я н-ничег-го… Я, кажется, замерзла…

- А ты где?

- В автомате.

- Каком?

- Телефонном…

- А чего тогда на улице шастаешь, если замерзла?

- Андрюш, я, кажется, человека убила. Что мне делать?

- Какого человека?

- Обыкновенного. Даже двух.

- Зачем?

- Не знаю. Они меня били.

- Что случилось, Кать?

- Не знаю…

- Не реви, подожди, говори, что случилось.

Почему-то с отчетливостью сна показалось, что телефон уже прослушивается. Только бы она ничего не сказала больше!

- Ты говорила, что давно не была у бабушки. Да?

- Да.

- Быстро езжай к ней. Только никуда не заходи по дороге.

- А зачем?

- Я тебе говорю: езжай. Деньги на дорогу есть?

- Нет.

- Значит, зайцем поедешь. Поняла?

- Да…. А зачем?

- Езжай и ни о чем не спрашивай. Приедешь, скажешь бабушке, что заболела, что простудилась, что с матерью поругалась… Что угодно. Поняла?

- Да…

- Никуда не заходи, никуда! Сразу на электричку!

- Хорошо.

- Недели две-три сиди, не вылезай. Потом мне позвонишь, ладно?

- Конечно.

- Всё, езжай быстро!

Больше она не позвонила.

Две-три песни.

ОТРЫВОК

...Едва Владимир проехал околицу, сердце его забилось. Справа от дороги его встретила церковь, знакомая с детства. Когда-то, каждым летом, когда его привозили в Москву, бабушка непременно заставляла его креститься на эту смешную маковку, под сенью которой в незапамятные времена произошло ее венчание. Сад Куракиных? Алтуфьево?.. Или я его уже проехал?..

Слева тянулись бесконечные владыкинские рощи, справа на Владимира глядели маленькие избы, вросшие в землю грибами своих крыш. Солнце клонилось к закату, а до Москвы оставалось не менее пятнадцати верст.

Кто-то явно наблюдал за ним - с лёгкой хрустальной улыбкой, - но Владимир не обращал на это никакого внимания, и лишь ветер шумел в его ушах. Оранжевый шар солнца уже готов был скатиться за край леса, но, казалось, боялся уколоться о верхушки елей и старался незаметно, бочком, протиснуться между ними.

Стало холодно, и Владимир пришпорил коня. Он спешил на бал: по средам Долгорукие собирают у себя весьма приятную компанию.

Улетев в своих мыслях в предстоящий вечер, он не заметил, как подъехал к Бутырской заставе. Отсюда, от ворот, начиналась прямая дорога, выводившая его через Малую Дмитровскую слободу прямо к роскошному особняку Долгорукого-младшего.

На небе между тем уже взошла луна, под которой россыпью светлячков сверкали оконца Слободы.

Луна смотрела на молодого армейского прапорщика и улыбалась - как будто хитро склонив голову набок.

«Что ты смеешься? Тебе весело? Или ты смеешься надо мной? Ты думаешь, я опять еду попасть ей на глаза? Да мне все равно, как она на меня смотрит!.. Что ты молчишь?!»

Луна отвечала: «Я любуюсь тобой! Только жалко, что ты не понимаешь моего молчаливого языка...»

Вот и Дмитровка. Владимир кинул поводья выскочившему лакею и устремился навстречу музыке, в которой угадывались свечи, шартрез, танцы, обмен записками. Сегодняшний вечер был предназначен ему и только ему, он это чувствовал и радостно спешил навстречу судьбе.

Через мгновение на пороге зала его подхватил вихрь света и музыки.

Маше показалось, что одна нотка спрыгнула с пюпитра и побежала гулять по паркету. Она с трудом уворачивалась от ног танцующих, несколько раз её подхватывал - как волной, - шлейф платья, но вот, наконец, ей удалось выскочить на лестницу. Оттуда - бегом, прыжками, скачками - вниз, к выходу. И вот она уже скачет по булыжнику, выскальзывает на улицу, чудом увернувшись от ног первого встречного прохожего.

Горошинка-нота убежала от своего крючочка-паузы, от своих подруг-горошинок, променяв уютные линейки на новое и неизвестное. Визг шин прервал Машины мысли, - она стояла у светофора. Пора было расставаться. Восьмым уроком в тот день была литература, на которой, как и на всех остальных, их натаскивали на предстоящие экзамены.

- Пока! До завтра! - приветственные взмахи руками, воздушные поцелуи, и толпа одноклассников рассыпалась.

Я шёл за нею всю улицу: меня привлекла сначала ее походка, затем - когда она повернула голову, - заворожил профиль. А теперь - еще и глаза.

Я купил у бабушки в переходе букетик ландышей и побежал догонять очаровательную незнакомку вниз по эскалатору. Настиг я её в тот момент, когда она сходила с последней ступеньки лестницы.

Я вдохнул терпкий запах ландышей и окликнул её:

- Барышня, Вы позволите?..

И букет был преподнесен. Маленькие колокольчики ландыша, как хрустальные висюльки люстры, беззвучно качались, стукались друг о друга. Они не издавали звука, они думали о нём.

Пепельная головка обернулась через плечо и с удивлением посмотрела на меня. Взгляд - удивление. Глаза вспыхивают, потом гаснут. Она что-то показывает мне руками: я ничего не понимаю. И только узнаваемое шевеление губ приводит меня в испуг: она глухонемая!

Господи, как нехорошо получилось!..

Мама рассказывала, как давно, когда я был маленький, она привязала в автобусе воздушный шарик какому-то мальчугану к пуговице пальто, а тот оказался карликом... Теперь этот карлик встал у меня перед глазами...

Я выхватываю из кармана ворох каких-то бумаг, вскрытый конверт и на чистом обороте пишу:

«Это – Вам».

Она смотрит недоверчиво, потом улыбается, движение губ и рук: она берёт букетик - ландыши задрожали, издали свое воспоминание о звуке. Затем она берёт мою бумажку и пишет в ответ:

«Спасибо».

«Вы очень красивая, я пол-дороги за Вами следил».

«Спасибо».

«Я правду говорю».

«Спасибо".

И - улыбка в глазах. Мне показалось, что я услышал её смех - звонкий и очень легкий. Намёк на смех. Или - напоминание о смехе...

Людской поток, вываливаемый с эскалатора на маленькую площадку, раздваивался: кто на «Пушкинскую», кто на «Чеховскую»... Так бабушка в детстве учила меня перебирать крупу.

«Как Вас зовут?»

«"Маша».

«"Красиво».

«Спасибо».

Смех в глазах - уже не скрываемый;

А вас? - это она не написала, а спросила - глазами, плечами.

«Володя».

«Я так и думала».

«Почему?».

«Не скажу».

Чистые поля на конверте кончились, надо было искать другое средство общения. Я полез в сумку и вытащил одну из тетрадей, оказавшейся лекциями по статфизике.

Я начал писать. Она заглянула в тетрадь. На странице крупно было написано только: «Идеальный газ», подчёркнуто двумя чертами, а затем несколько раз обведено. Дальше шла белоснежная гладь листа.

Лукавый взгляд: что это? Да так, ничего, это неважно... Я пишу и заслоняю ладонью лист. Она ждет.

«Маша, можно я Вас поцелую?»

Тетрадь переходит к ней в руки. Она вертит её, не поднимая глаз. Передо мной вновь возникает карлик, становится холодно спине. Маша смотрит в тетрадь, ресницы её дёрнулись, но тут же опустились вновь. Рука поправляет застежку на куртке.

Она поднимает глаза. Взгляды встречаются. Ландыши - бархатным звоном, маленькие люстры...

Он целует её тихо-тихо в губы, боясь нарушить тишину.

«Маша, я не хочу Вас отпускать».

«Не отпускайте».

Смеется? Или нет?..

«Поедем ко мне в гости?» (Крупными и смелыми буквами. Буква «г» не удалась, стала похожа на «ч»...)

«Маша, я Вас очень прошу, не бойтесь ничего».

«Мне еще семнадцать лет».

«Я же Вас не в армию призываю».

Засмеялась. Взяла его за рукав, оторвала от стенки и потащила вперёд. Вестибюль заполнился ландышным смехом. Посередине зала она остановилась, взяла у него из рук тетрадку и написала крупно:

«Пойдёмте».

Прислонившись к надписи «Не прислоняться», они стояли в самом уголке вагона, несшего их через гул и темноту тоннеля. Тетрадка трубочкой была втиснута между ними.

«А Вы умеете читать по губам?»

«Да».

«А что я сейчас говорю?»

И он прошептал ей: «Я в тебя влюбился!»

«Не скажу!»

Теперь уже смеются оба. Маша нюхает ландыши, зарывается в них по самые глаза, Володя ныряет туда же.

«А ты научишь меня говорить по-своему?»

«Если захочешь».

«А скажи что-нибудь».

Она шепчет беззвучно, руки рисуют в воздухе какую-то мелодию.

«Что ты сказала?»

«Не скажу!»

«Что ты любишь есть на ужин?»

«То, что быстро готовить».

«А что мы будем пить? Шампанское, коньяк, шартрез?»

«Что такое шартрез?"

«Вино. Какое-то вино. Что-то из литературы».

«Будем пить шартрез, ладно?»

«Будем. Если найдем».

Поезд дальше не пойдет. Просьба выйти из вагонов. Дальше они шли пешком.

Сбоку подхромала и облаяла маленькая злючая чёрная собачонка. Она лаяла так злобно, так неистово и так обречённо, что мгновенный испуг сменился глубоким выдохом.

«Я покажу тебе солнце».

«Я видела солнце, я часто в него смотрю».

«Я покажу тебе своё солнце».

И они полезли на крышу башни-двенадцатиэтажки. Тихо притворив за собою дверь, пройдя какой-то ничей балкон, затем ещё марш лестницы, они оказались в полутёмном вонючем загончике. Пыльная ржавая дверь поддалась, и над головами открылась голубизна неба. Подсадить Машу, затем подтянуться на руках, опираясь на стенки маленькой шахты, было уже совсем лёгким занятием. Выше них были только провода, тянущиеся к соседнему дому. А впереди, прямо перед ними, катился в зеленые холмы олимпийского велотрека огненный диск солнца, немного неровный - как леденец, чуть облизанный с одной стороны.

То ли от оранжевой краски, то ли от быстро синеющего неба, то ли от ветра - холод сковал их обоих. И только гул в ушах - страшный гул ветра. Первый звук, услышанный мною за всю нашу дорогу.

До дома добирались молча. То есть - не переписывались. Было о чём помолчать. Окрестные дома приветствовали их мягко вспыхивающим салютом - гроздьями зажигались жёлтые, голубые, зеленоватые, оранжевые окна комнат, кухонь и подъездов.

«Я чищу картошку, а за тобой – шартрез».

Опять смеётся? Глаза лукавые, но добрые.

Ужин с шартрезом - это картина для двоих. Двое её видели и запомнили. И лёгкое игристое вместо крепкого ликёра. Вкуса этого ужина нам всё равно не попробовать.

Свечка на столе - оранжевая. Бокаоы. Тарелки, чашки и прочее. Разрезанное яблоко. И - тетрадка с ручкой.

«Мне надо ехать домой, уже поздно».

«Посидим ещё»

«Мама будет волноваться».

«А ты позвони»

«Я не звоню. Я не могу говорить по телефону».

Господи, господи!.. Дурацкий карлик выпорхнул перед глазами и захохотал, съедая привязанный к пальто воздушный шарик. Он жевал уже воротник пальто, раздуваясь всё толще и толще, и дико хохотал.

Маша тихонько положила ему палец на губы. Он впился поцелуем в этот палец, схватив всю руку и прижав её к себе.

Милая моя, девочка моя... Ты прости меня, прости!.. Я забыл, я совсем забыл...

Ты не переживай! Давай ты будешь относиться ко мне так, будто я все могу, ладно? Я не хочу быть инвалидом - это так обидно, когда есть что-то в жизни, что тебе недоступно... Жалко, что ты не понимаешь моего языка, я бы многое тебе рассказала. Мне впервые хочется кому-то рассказывать и рассказывать о себе!.. А писать - это очень долго и трудно... Как я хотела выброситься из окна, когда мама решила оформить мне третью группу...

«Давай отправим телеграмму».

«Она к утру придет. Надо ехать».

«Где ты живешь?»

«В Бибирево».

«Давай мы кого-нибудь пошлем к тебе домой?»

«Как?»

...Сейчас-сейчас, я только вспомню, кто там живёт. Ещё не поздно, если Сережка дома, он съездит обязательно... Ты напишешь записку, я ему её прочту по телефону, и он отнесёт... Или расскажет...

«А мама твоя слышит?» - кивок головы.

- Так чего же я глупости порю?! Давай я ей позвоню, а? - и он схватился за тетрадку, но Маша уже кивнула - сначала нерешительно, а потом упрямо и твердо.

- А что ей сказать? - Маша пожала плечами, взяла ручку и, уцепившись зубами за колпачок, раскрыла тетрадку.

- Что, а ты тоже меня слышишь?!

Кивок, пепельная челка закрывает глаза, и Маша кончиком ручки сдвигает её в сторону.

- А что же ты раньше не говорила?! Взгляд.

- Ой, что это я говорю!.. Прости меня, Машенька!..

В тетрадке было написано:

«Мама, это от меня. У меня всё в порядке, - ты ведь веришь своей Артемизе? Буду завтра после школы. Ц.М.»

Последние две буквы были подчёркнуты.

- Это что? - Володя показал на них. Маша написала:

«Ц.М. - это наш код. Целую-Маша».

«А как маму зовут?»

«Наталья Николаевна».

- Я звоню? - Володя взял трубку. - А какой у тебя телефон? Странно, так непривычно разговаривать!..

Маша набрала номер и передала ему трубку. Длинные гудки: четыре, пять, на часах - без пятнадцати двенадцать. Наконец, трубка поднята.

- Алло!

- Наталья Николаевна?

- Да...

- Добрый вечер.

- Добрый вечер...

- Это говорит Володя, Вы меня не знаете... Тс-с!.. (Это относилось уже к готовившейся прыснуть своим беззвучно-хрустальным смехом Маше.) Я звоню от Маши. То есть, она от меня.

- Подождите, я ничего не понимаю. Кто это?

- Володя. Вы меня не знаете. Маша сейчас у меня, и я Вам от неё передаю... Давайте я лучше прочитаю...

- Что прочитаете?

- Записку, она Вам её написала.

- Какую?

- Слушайте: "Мама, это от меня..."

...Господи, как же трудно говорить!.. Как легко смотреть в эти всё понимающие глаза, как просто всё выразить лёгким пожатием руки, одним прикосновением пальца!..

- Володя, а сколько Вам лет?

- Наталья Николаевна, с Машей всё будет в порядке, я Вам обещаю. Я её не обижу, честное слово! Хотите, запишите мой телефон, или адрес...

- И всё-таки, Володя, сколько Вам лет?

- Двадцать шесть.

Пауза была невозможной.

- Вы только помните, что ей намного меньше. И не обижайте её, — это всё, с чем я могу к Вам обратиться. Мне остается только молиться, чтобы Вы оказались порядочным человеком. Она и так перенесла слишком много в жизни...

Я вышел с телефоном в другую комнату:

- Наталья Николаевна, я слишком хорошо отношусь к Вашей дочери, чтобы даже в мыслях своих позволить себе её хоть чем-то обидеть. Поверьте мне!.. Хотите, я завтра вместе с ней к Вам приеду?

Пауза.

- Скажите Маше, чтобы она не проспала контрольную. У Вас будильник есть?

- Да.

- А вы, что, там только вдвоем?

- Да.

- Володя, дайте, пожалуйста, ей трубку.

Я вернулся в кухню, волоча за собой электрический хвост колечками.

- Маша, тебя!

Она схватила трубку. Я вышел из кухни и закрыл плотно дверь, хотя ни одного звука оттуда не доносилось. Дошёл до комнаты, вышел на балкон - в домах напротив чересчур поспешно гасли бывшие гроздья салюта - жёлтые, красные, белые, оранжевые и зеленоватые. Задерживались - словно мерцая и переливаясь на небе, - только лилово-фиолетовые: там смотрели телевизоры.