Czytaj książkę: «Девять кругов»

Сказка первая. Изба, что ждет невесту.

Тёмное славянское фэнтези

Глава первая. Босые следы

В ночь, когда пропала Марфа, в Выселках не лаяли собаки.

Они сидели у конур, поджав хвосты, и смотрели на Чернолесье. Даже старый Полкан, бросавшийся на всякого, кто проходил мимо кузницы, забился под крыльцо и скулил во сне. А за околицей кто-то всю ночь прял. Веретено поскрипывало среди елей, и тонкая нить тянулась между деревьями, хотя никто её не видел.

Степан проснулся до первых петухов. Печь остыла. Марфина половина лавки была пуста, а на смятой подушке лежала горсть хвои. Он позвал жену, заглянул в сенцы, поднялся на чердак. В доме никого не было.

У порога ровно стояли её валенки. На гвозде висел овчинный тулуп. Марфа ушла в одной белой рубахе, в которой легла спать.

На внутренней стороне двери чернел знак: круг, перечёркнутый тремя кривыми чертами. Он был выведен сажей, но не размазывался под пальцами. Казалось, знак проступил из самой сосновой доски.

Степан распахнул дверь.

От крыльца к калитке тянулись босые следы. Маленькие, с узкой пяткой — Марфины. Снег вокруг каждого отпечатка подтаял и почернел. Следы пересекали улицу и уходили к лесу.

— Марфа!

Из соседних изб выглянули люди. Никто не спросил, что случилось. Бабы крестились, мужики отводили глаза. Староста Тихон уже стоял у плетня, одетый, с посохом в руке, будто ждал крика.

Степан выбежал за калитку без шапки. Мороз обжёг виски. У околицы он увидел, что ворота остальных дворов перевязаны красными поясами. Только на его калитке висела чёрная шерстяная нить.

Он сорвал её. Нить дрогнула и сама обвилась вокруг запястья. Узел затянулся на пульсе. Степан попробовал разорвать шерсть зубами, но она оказалась крепче конского волоса.

— Не трогай, — сказал Тихон.

Староста подошёл бесшумно. Вырезанные на его посохе охранные знаки почернели, словно дерево держали над огнём.

— Где моя жена?

— Ушла.

— Босая? В мороз?

Тихон посмотрел на следы.

— Значит, позвали.

Степан схватил его за ворот.

— Кто позвал?

От старосты пахло дымом и можжевельником — так в Выселках окуривали покойников перед тем, как вынести из дома.

— Не произноси её имени возле леса.

— Яга?

По деревне прошёл порыв ветра. Зазвенели заледеневшие ставни. Собаки разом прижались к земле.

Тихон побледнел.

— Дурак.

Из Чернолесья донёсся женский голос:

— Стёпа.

Степан отпустил старосту и бросился к оврагу. Тихон ударил посохом под колени. Степан упал в снег и уже занёс кулак, когда увидел на лице старика настоящий страх.

— Это не она зовёт, — прошептал Тихон. — Пока не она.

К рассвету собрались двенадцать мужчин. Взяли топоры, рогатины и смоляные факелы. Пелагея, волхвова вдова, посыпала им плечи четверговой солью и велела не откликаться на знакомые голоса.

Искали до темноты. Лес не пустил их дальше старой громовой сосны, расколотой пополам. За ней тропы поворачивали назад. Сколько бы мужики ни шли, снова выходили к оврагу.

На второй день из чащи вернулся один из поисковых псов. Вместо ошейника на шее у него была чёрная нить. Пёс лёг у Степановых ног, раскрыл пасть, и из глотки донёсся Марфин голос:

— Не ищи меня после девятого заката.

Потом пёс издох. Из его пасти посыпалась сухая хвоя.

В тот вечер Степан пришёл к Тихону с топором. Староста сидел в пустой избе. Иконы были сняты, а на полке стоял деревянный чур с женским лицом и птичьими лапами. Перед ним дымилась миска с кровью.

— Ты знал.

Тихон не стал отпираться.

— Знал, что однажды придёт срок.

— Какой срок?

— Двадцать семь зим минуло. Она забирает невесту на двадцать восьмую.

Степан ударил обухом по столу.

— Почему Марфу?

— Потому что ты построил дом из леса, который тебе не принадлежал. Потому что под первой матицей не оставил требу. Потому что Марфа переступила новый порог первой, в свадебном венце. Старые силы находят причину, когда приходит время.

— Ты отдал её.

— Я перевязал остальные ворота. Деревня должна жить.

— Покажи дорогу.

Тихон помолчал, затем объяснил: за громовой сосной идти туда, куда падает тень; на развилке не наступать во встречные следы; у мёртвого ручья оставить крест. С крестом изба Яги не примет пришедшего.

— А обратно?

— Обратной дороги Яга не держит.

Староста протянул мешочек. Внутри лежали три ржаных зерна, щепоть соли и молочный зуб.

— Чей зуб?

— Моей сестры. Её забрали в прошлый срок.

— Она вернулась?

Тихон посмотрел на деревянный чур.

— Иногда слышу, как ходит под полом.

Перед рассветом Степан затянул пояс, взял топор, хлеб и свечу из ярового воска. Когда он вышел за околицу, босые следы снова проступили на снегу. Рядом с Марфиными тянулись другие — узкие, длинные, с пятками, вывернутыми вперёд.

Глава вторая. За громовой сосной

До расколотой сосны Степан добрался к полудню. За ней лес изменился. Снег исчез. Под ногами лежала чёрная прошлогодняя листва, мокрая и тёплая. С еловых ветвей свисали конские черепа; в пустых глазницах тлели синие огоньки. Меж корней попадались глиняные куклы без лиц, перевязанные чёрными нитями.

Степан шёл за собственной тенью. Солнце оставалось за спиной, но тень ползла впереди, то вытягивалась между стволами, то вставала на четвереньки. Несколько раз она пыталась свернуть в чащу. Чёрная нить на запястье натягивалась и удерживала Степана на тропе.

На развилке появились встречные следы. Они проступали на мокрой листве один за другим, словно невидимый человек шёл прямо к нему.

Степан отступил. Следы остановились.

Из-за елей вышла Марфа. Босая, в ночной рубахе. Волосы смерзлись тёмными прядями. На щеке зияла длинная рана, но крови не было.

— Ты всё-таки пришёл.

Степан шагнул к ней и вспомнил слова Тихона. Ступни в следах были повёрнуты пятками к Марфе.

— Назови место, где мы впервые поцеловались.

— У мельницы.

Они никогда не целовались у мельницы. В ту весну мельника нашли в жерновах, и к реке полгода никто не ходил.

Степан поднял топор. Рана на щеке женщины раскрылась вторым ртом. Существо захохотало голосами деревенских баб и попятилось в чащу, не поворачиваясь. Следы остановились у сапог Степана. Он перепрыгнул через них и пошёл дальше.

К сумеркам показался мёртвый ручей. Вода стояла под тонкой коркой льда. Посреди ручья лежал плоский камень, усыпанный крестами и человеческими зубами.

Степан снял свой медный крест. Мать надела его на сына, когда ему исполнилось семь; он не расставался с ним ни в поле, ни на войне, ни в брачную ночь. Теперь металл обжёг ладонь.

Он положил крест на камень.

Подо льдом открылись глаза. Их было множество. Они следили за Степаном, пока тот переходил ручей. Уже у берега рука пробила корку и схватила его за сапог. Степан рубанул топором. Пальцы рассыпались мокрой глиной, а из проруби донёсся детский плач.

За ручьём темнела поляна. Посреди неё стояла изба на четырёх курьих ногах. Крыша поросла мхом, труба загибалась, как гусиная шея. Забор был сложен из человеческих рёбер. На кольях сидели вороны и шептали:

— Жених пришёл.

На крыльце пряла старуха. Один её глаз был мутным, другой — чёрным, как лесное озеро. Нос почти касался подбородка. Костяная нога лежала отдельно на поленнице; сама старуха сидела на двух босых ступнях.

В правой руке она держала веретено, в левой — клубок чёрной шерсти. Нить тянулась к Степанову запястью.

— Долго шёл, плотник. Я уж думала, не люба тебе жена.

— Где Марфа?

— В избе. Где же невесте быть перед свадьбой?

— Чьей свадьбой?

Старуха оскалилась мелкими железными зубами.

— Кто доживёт до девятого заката, тот узнает.

Степан поднялся на крыльцо. Изба переступила с ноги на ногу. Внутри что-то тяжёлое ударилось о стену.

— Отдай её.

— Исполни три работы — поведёшь Марфу домой.

— Клянись.

Старуха перестала прясть. Вороны замолчали.

— Клянётся тот, кто боится нарушить слово. Мне бояться некого.

— Тогда зачем мне верить?

— Тебе не из чего выбирать.

Дверь распахнулась. За ней не было ни сеней, ни горницы — только темнота. Оттуда пахнуло парным молоком, могильной землёй и Марфиными волосами.

— Первая работа, — сказала Яга. — Переночуй под моей крышей. До третьих петухов не открывай красную дверь. Кто бы ни просил. Что бы ни обещал.

— И всё?

— Для первой ночи довольно.

Степан вошёл. Дверь захлопнулась за спиной.

— Да смотри не перепутай, плотник, — донёсся голос Яги. — Красная всегда та, за которой плачет любимый человек.

Глава третья. Красная дверь

Изнутри изба оказалась больше, чем снаружи. Стены уходили вверх и терялись во мраке. Под потолком висели связки трав, высохшие змеи и детские рубашки. В углу горела печь без трубы. Пламя было зелёным, а на шестке лежали белые камни с вырезанными именами.

На столе дымились щи, лежал каравай и стояла чарка мёда. В щах плавались ногти. Каравай при каждом вдохе поднимался, как грудь спящего. Степан не притронулся к еде.

В дальней стене было девять дверей: восемь серых и одна красная. Из-за красной доносился плач.

— Стёпа, — позвала Марфа. — Я здесь.

На досках проступили царапины.

— Не разговаривай с ней! — крикнул другой Марфин голос из-под пола. — Настоящая я внизу!

Третий зашептал из печи:

— Они лгут. Разбей заслонку.

Степан сел у стола, положил топор на колени и стал ждать.

За первой серой дверью заплакала мать. Она умерла двенадцать лет назад. За второй стонал младший брат Федька, погибший в княжеской дружине. За третьей говорил голос ещё не рождённого ребёнка:

— Отец, здесь темно.

В полночь изба зашагала. Пол накренился, посуда посыпалась со стола. За стенами хрустели деревья. В маленьком окне Степан увидел, как курьи ноги несут избу через овраги. Меж ними бежали мертвецы и ловили ртами комья земли, осыпавшиеся с корней.

Красная дверь задрожала.

— Стёпа, она хочет надеть на меня свою кожу. Открой!

Чёрная нить сжала запястье. Под кожей выступила кровь.

— Скажи, что я подарил тебе после свадьбы.

— Гребень. Берёзовый, с двумя голубями.

Ответ был верным.

— Где он теперь?

За дверью наступила тишина.

— В сундуке.

— Я сломал его прошлой весной. Ты бросила половинки в печь.

С той стороны заскрежетали железные зубы.

— Открой, — произнёс уже не Марфин голос. — Я дам тебе жену лучше. Послушную. Она никогда не постареет.

Степан отступил. Цвет пополз по стенам: серые двери одна за другой становились красными. Голоса смешались. Мать молила, брат ругался, нерождённый сын захлёбывался плачем.

Под утро дверь приоткрылась сама. В щели показалась женская рука. На безымянном пальце блеснуло медное кольцо Марфы.

— Я не открывал, — сказал Степан.

— Я сама. Помоги.

Пальцы нащупали его рукав. Они были тёплыми.

Степан ударил топором. Лезвие рассекло запястье. Вместо крови из раны посыпалось просо. Кисть упала на пол, пробежала на пальцах и скрылась под печью.

Дверь захлопнулась. Снаружи прокричал петух. Второй крик донёсся из печи, третий — из груди Степана.

Восемь серых дверей исчезли. На пороге стояла Яга.

— Не пожалел любимую руку. Хороший из тебя выйдет хозяин.

— Я выполнил работу.

— Выполнил.

Она бросила ему кольцо. Степан узнал вырезанные внутри буквы — С и М.

— Где ты его взяла?

— Невеста отдала. Кольцу на новой руке тесно будет.

Степан схватил Ягу за горло. Под сухой кожей не оказалось плоти — только корни и жуки. Старуха рассмеялась и выдохнула ему в лицо могильную пыль.

Он очнулся на полу. Топор лежал у печи, обросший мхом. Яга ела щи; в миске плавала отрубленная кисть.

— Вторая работа труднее. На Гнилом болоте стоит святилище Велеса. Под камнем тлеет огонь, зажжённый до появления людей. Принеси мне уголь до заката.

Она подала ему глиняный горшок.

— Болото попросит плату. Не давай крови: она запомнит дорогу к твоему роду. Не давай дыхания: станешь навьим слугой. Отдай то, без чего сумеешь жить.

— А если не принесу?

Яга разгрызла палец отрубленной кисти.

— Тогда Марфа станет моей до ночи. А ты увидишь как.

Глава четвёртая. Велесов огонь

На Гнилое болото вела дорога из костей. По обе стороны из чёрной воды поднимались берёзы без коры. На ветвях висели перевёрнутые горшки; из каждого доносился шёпот.

Дорога оборвалась у трясины. Из воды торчали спутанные волосы утопленников. На первой кочке сидел седой пастух и играл на свирели из бедренной кости. Рядом лежали три чёрных пса: у одного было человеческое лицо, у другого — детские руки вместо передних лап, у третьего не было головы.

— К огню идёшь? — спросил пастух.

— Иду.

— Плата есть?

Степан показал мешочек Тихона.

— Это плата старосты. Болото ждёт твою.

Из воды поднялась женщина в венке из белых кувшинок. Живот её был распорот и зашит осокой. Она держала деревянную колыбель.

— Дай кровь. Одну каплю. Согрею ею дитя.

В колыбели пискнул комок тины, обмотанный пуповиной. Он открыл рот, полный рыбьих зубов.

— Дай дыхание, — попросила утопленница.

Степан зажал рот рукавом.

— Отдай то, без чего проживёшь, — сказал пастух.

— Возьми мою тень.

Пастух перестал играть.

— Без неё всякая навь увидит тебя издалека.

— Бери.

Тень отделилась от ног и легла на воду. Утопленница свернула её, как полотно, положила в колыбель. Существо внутри зачмокало. Из трясины поднялась узкая гать.

Степан прошёл к островку, где стоял каменный идол рогатого хозяина зверей и мёртвых. Перед ним тлел один красный уголёк.

Из-за камня вышел упырь. На голове у него сохранился венец из волчьих клыков, грудь была распахнута, а между рёбрами горел второй уголёк.

— Кто послал?

— Та, что живёт на курьих ногах.

— Она уже брала огонь девять раз. Хочет сжечь своё старое имя, чтобы освободить место новому.

— Я пришёл за женой.

— А несёшь огонь для её погребального костра.

Упырь приблизился. Степан поднял топор, но мертвец сбил его и навалился на грудь. Степан нащупал у пояса мешочек Тихона, сорвал завязку и швырнул соль упырю в лицо.

Мертвец дёрнулся, словно его ударили раскалённым железом. Кожа вокруг рта задымилась. Степан оттолкнул его, схватил горшок и забрал уголёк из каменной чаши.

Земля раскололась. Под островком зашевелились тысячи костей. Черепа поворачивались к похитителю огня, а из болота поднималось многорукое тело.

Степан побежал по гати. Она ушла под воду, и упырь провалился вместе с ней. Его рука ещё долго скребла по берегу, пока трясина не втянула последние пальцы.

Солнце касалось леса, когда Степан увидел поляну. Яга ждала у забора. Рядом стояла Марфа в красной рубахе, расшитой чёрными птицами. Её волосы были заплетены в две девичьи косы.

— Стёпа, — сказала она.

Он бросился к ней. Рёбра забора сомкнулись, не пуская его.

— Ты ли это?

Марфа посмотрела ему под ноги.

— Где твоя тень?

— Отдал болоту.

Её лицо исказилось.

— Тогда чем я узнаю тебя, если тебя подменят?

Яга взяла горшок и проглотила уголёк. Красный свет прошёл по её горлу и загорелся под рёбрами. На миг старуха выпрямилась и стала молодой, но кожа тут же снова обвисла.

— Вторая работа исполнена. Осталась последняя: принеси костяное веретено со дна Навьего колодца. Его сторожат те, кого забыли живые. До полуночи успеешь — получишь жену.

Марфа вцепилась в рёбра забора.

— Не ходи! Ей нужно, чтобы ты закончил обряд!

Яга дёрнула нить. Губы Марфы срослись, будто их зашили.

— Невестам перед венчанием положено молчать.

Глава пятая. Навий колодец

Колодец стоял там, где лес никогда не видел солнца. К нему вела тропа между каменными бабами. У ног каждой лежали мотки пряжи: белой — для умерших своей смертью, красной — для убитых, чёрной — для тех, чьи имена стёрли.

Степан шёл без тени, и лес видел его. Из дупел выглядывали бледные лица. За стволами мелькали женщины с птичьими ногами. Пауки размером с ладонь пытались вплести свои нити в узел на его запястье.

Колодец был сложен из мельничных жерновов. Над ним стоял журавль, к длинному концу которого привязали человеческую косу. Вода отражала ночное небо, хотя над лесом ещё тлел вечер.

Степан закрепил волосы, которые Яга дала вместо верёвки, и начал спускаться. На стенках были вырезаны имена: сестра Тихона Агафья, кузнец Родион, близнецы Ольша и Дарёна. Ниже вместо букв шли царапины.

— Кто ты? — спросили из камня.

Степан молчал.

— Сын чей? Муж чей? Отец чей?

Он спускался дальше. Они с Марфой прожили три года, но детей у них не было. Летом она призналась, что потеряла ребёнка, пока Степан был на ярмарке. Больше они об этом не говорили.

Из глубины донёсся младенческий плач.

— Отец чей?

Степан стиснул зубы и полез ниже.

Вода оказалась густой и холодной. На дне лежали гребни, кольца, ножи, молочные зубы. В центре торчало костяное веретено. Намотанная на него чёрная нить уходила в глубину.

Степан взял веретено. Под водой лежала Марфа с открытыми глазами, прижимая к груди мёртвого младенца.

— Не отдавай ей, — произнесла она беззвучно. — Сломай.

Сверху донёсся голос Яги:

— Сломаешь — оборвёшь и Марфину жизнь. На веретене её нить.

— Лжёт, — сказала женщина под водой. — Я уже мертва.

Мертвецы схватили Степана за колени. Он сунул веретено за пояс и стал подниматься. Они цеплялись за сапоги, тянули вниз и спрашивали, кто он. Волосы над головой натянулись до звона.

Из стены вышла мать Степана — маленькая, седая, в красном платке.

— Назовись, сынок. Я помогу.

Она коснулась его щеки. Ладонь была тёплой и шершавой.

— Помню, как ты выглядел, — сказал Степан. — Только у матери на правой руке не хватало мизинца.

Женщина спрятала руку слишком поздно. Все пальцы были целы. Она раскрыла рот до ушей. Из глотки вылезло чёрное веретено и метнулось к глазу Степана. Он ударил крюком. Лицо треснуло, изнутри посыпались дохлые пчёлы.

Степан перевалился через край. Мертвецы остались в колодце. Волосы лопнули, и вода сомкнулась без всплеска.

На камне лежала Пелагея. Её руки и грудь покрывали порезы. Рядом валялся сломанный посох Тихона.

— Староста послал меня, — прохрипела она. — Сказал, если тебя не остановить, погибнут Выселки.

— Он сам отдал Марфу.

— Нет. Хуже. Он купил внучке жизнь Марфиной.

Степан сжал веретено.

— Что ему нужно?

— Новая изба. Яге нужны руки живого мастера, огонь нижнего бога и нить, связывающая миры. Она обещала вернуть Марфу. Старые силы держат слово так, что лучше бы лгали.

Пелагея достала кремнёвый нож.

— Разруби нить на запястье. Пока веретено у тебя, узел ослаб.

Из леса донёсся крик Марфы. Не приманка — тот самый крик, которым она вскрикнула, когда однажды опрокинула на себя котёл с кипятком.

— Если перережем, я смогу её забрать?

Пелагея не ответила.

Степан отдёрнул руку и побежал к поляне. Вслед ему закричала вдова. Потом её голос оборвался. Из колодца поднялась длинная чёрная рука и утащила её вниз. Кремнёвый нож остался на камне.

Глава шестая. Дерево помнит топор

На поляне горел свадебный костёр. Вокруг него водили хоровод мертвецы — мужчины в истлевших кафтанах, женщины в почерневших венцах, дети с землёй во рту. С каждым кругом их становилось больше.

Марфа лежала на длинном столе. Четыре старухи с ситами вместо лиц расчёсывали ей волосы костяными гребнями. Сквозь дырочки сит сочился дым.

Яга сидела у костра в белой свадебной рубахе. Теперь она выглядела моложе, хотя руки оставались старческими.

— Веретено принёс?

— Сначала Марфа.

— Третью работу ещё не закончил.

— Ты велела принести веретено.

— Принести мало. Вставь его в новую матицу. Укрепи балку огнём — и заберёшь жену.

За старой избой стоял новый сруб. Свежие брёвна сочились красным соком. В сучках моргали человеческие глаза. Под крышей не хватало главной балки.

У сруба работала Степанова тень. Она забивала клин каменным молотом. Лица у неё не было, но Степан чувствовал усталость своих рук.

— Пока ты шёл по лесу, тень строила, — сказала Яга. — Хорошую плату ты отдал болоту. Тень мастера помнит всё, чему обучены руки.

— Для кого эта изба?

— Для новой хозяйки.

Марфа открыла глаза. Изо рта у неё тянулась чёрная нить, намотанная на палец одной из безликих старух.

— Не делай, — выговорила она. — Я сама пришла сюда.

— Зачем?

— Вспомни лето. Ребёнка.

Степан побледнел.

— Ты сказала, что потеряла его.

— Он родился мёртвым. Тихон велел закопать без имени за оградой. Ночью Яга пришла ко мне во сне и обещала вернуть его за девять лет службы. Я была одна. Слышала, как он плачет под землёй.

Марфа сглотнула.

— То, что она вернула, ходило под полом и звало меня матерью. Я кормила его кровью. Потом оно попросило впустить бабушку. Я заперла его в старой бане и сожгла. Думала, уговор кончился.

— Ты нарушила слово, — сказала Яга. — Теперь платишь домом, именем и родом.

— Ты сказала, девять лет.

— Ты сожгла моего внука. Я беру замену.

Над лесом поднималась луна.

— Закончишь сруб, жена пойдёт с тобой домой, — сказала Яга. — Не закончишь — костёр догорит, и она ляжет в него живой.

Степан посмотрел на Марфу, на веретено, на новую избу. Затем развернулся и ударил Ягу топором.

Она отшатнулась. Лезвие задело отдельно лежавшую костяную ногу. Раздался сухой треск. Топор отскочил, будто ударился о камень.

Мертвецы бросились на Степана. Он рубил руки и лица, пробивался к столу. Из рассечённых тел сыпалась земля и выползали белые черви. Марфа скатилась на землю. Степан перерубил нить у неё на губах и поднял жену.

— К мёртвому ручью, — прошептала она. — Если перейдём до полуночи, она потеряет власть.

Изба дёрнулась и ринулась следом. Курьи ноги проламывали молодой лес, ломали кусты и тонкие сосны. Яга вцепилась в трубу на крыше.

Её молодое лицо покрылось трещинами. Гладкая кожа отслаивалась, как размокшая береста. Под ней проступило иссохшее лицо с проваленными глазницами и жёлтой костью на скулах.

Лес хватал беглецов корнями и ветками. Степан рубил дорогу топором, Марфа держалась за его пояс. Впереди блестел лёд ручья.

— На камне твой крест, — прохрипела Марфа. — Надень его. Она не перейдёт.

Они выбежали к воде. На камне лежали десятки крестов. Степан схватил первый и надел. Медь раскалилась; на груди проступило чужое имя — Анисим. Из-подо льда поднялся утопленник и обнял его за ноги.

Степан сорвал крест. Второй заставил его услышать женский смех, третий — почувствовать, будто живот наполняется холодной водой.

— Они все ложные, — понял он.

Яга приближалась. Марфа выхватила костяное веретено.

— Значит, сломаем.

Она упёрла его в камень и ударила. По кости пробежала трещина, но веретено не сломалось. Из трещины выскользнула чёрная нить, обвила запястье Марфы и метнулась к горлу.

Марфа захрипела. Нить впилась в кожу и затягивалась. Степан бросился к ней и схватил веретено. Нить натянулась между ними. Он рванул на себя — волокно истончилось, лопнуло. Марфа рухнула на камни, хватая ртом воздух. На шее осталась багровая полоса.

Веретено дрожало у Степана в руке.

— Не ломай его больше, — сказал он.

Марфа посмотрела на него. Он не знал, жив ли это знак или новая ловушка. Степан сунул веретено за пояс.

— Прости.

Он поднял жену и побежал вдоль ручья, надеясь найти переход. Позади Яга перестала кричать.

Она смеялась.

Глава седьмая. Возвращение

Лес отпустил их перед рассветом. За громовой сосной показались знакомый овраг и белые крыши Выселок. Позади не было ни избы, ни погони. Чёрная нить на запястье ослабла.

Марфа едва держалась на ногах. Степан завернул её в тулуп и понёс к деревне. У околицы их встретил Тихон. За старостой стояли мужики с вилами и факелами. Ворота дворов по-прежнему были перевязаны красными поясами.

— Остановись, — сказал Тихон.

— Позови Пелагею. Марфа истекает кровью.

Староста опустил глаза.

— Пелагея не вернулась.

— Ты послал её следом, а сам спрятался здесь.

— Я защищал деревню.

Степан положил Марфу на снег и достал топор. Мужики подняли вилы, но не приблизились.

— Сними нить, — потребовал Тихон. — Оставь веретено за околицей. Тогда войдёте.

— Ты знаешь, для чего оно.

— Знаю только часть. Старая клятва запрещает Яге входить в Выселки без приглашения. Пока её веретено снаружи, мы в безопасности.

Марфа застонала. Из ближайшей избы выглянула внучка Тихона, Оленка. На шее девочки висел красный пояс. Степан понял, кому староста пытался купить жизнь.

— Ты выбрал Марфу вместо неё, — сказал Тихон.

— Ты выбрал Марфу за неё.

Степан бросил веретено к ногам старосты.

Тихон отшатнулся. Нить поползла по снегу и коснулась его сапога. Староста закричал. Швы проступили у него на лице; невидимая игла сшивала губы и веки. Мужики бросились помочь, но нить перекинулась на их руки. Красные пояса на воротах один за другим лопались.

Из леса донёсся скрип курьих ног.

Степан поднял Марфу и побежал по улице. Их изба стояла с распахнутой дверью. Он внёс жену, положил на лавку и задвинул засов. На двери всё ещё чернел знак из круга и трёх кривых черт.

— Зачем ты принёс веретено к деревне? — спросила Марфа.

— Я думал, Тихон знает, как уничтожить его.

— Он знал только, как передать долг другому.

Под полом кто-то заскрёбся.

— Это то, что ты сожгла в бане?

— Оно никогда не уходило.

Из-под лавки донёсся детский голос:

— Мама вернулась.

Половица приподнялась. Из щели показались маленькие чёрные пальцы. Степан прижал доску сапогом.

— Чем его убить?

— Ничем. У него нет тела, пока мы не дадим ему имя.

Снаружи ударили в дверь. Тихон не мог говорить — его рот был зашит, но староста умолял впустить его прямо в голове Степана. За ним шумела деревня: кто-то рубил стены, кто-то молился, кто-то смеялся голосом Яги.

Степан попытался разжечь печь. Дрова покрылись инеем.

— Почему она не входит? — спросил он.

Марфа посмотрела на знак.

— Ждёт приглашения.

— Мы не пригласим.

— Ты пригласил, когда построил дом из её деревьев. Я пригласила, когда попросила вернуть ребёнка. Остался порог.

Стена лопнула. В щель вошла курья лапа и раздвинула брёвна. Крыша поднялась. Над домом показалась нижняя часть другой избы — огромной, чёрной. Пол заходил ходуном. Углы Степанова дома вытянулись вниз, превращаясь в птичьи ноги.

— Новая изба, — прошептала Марфа. — Ты всё-таки закончил её.

Костяное веретено само влетело в окно и вошло в матицу. Из трещины вырвалась нить, прошила брёвна. Печь вспыхнула Велесовым огнём.

Дом поднялся над землёй. За окном деревня стала маленькой. Курьи ноги переступали через крыши и давили плетни. К каждой калитке тянулась чёрная нить.

На печи сидела Яга.

— Три работы исполнены. Изба выстояла ночь, огонь горит, веретено держит матицу.

— Ты обещала вернуть Марфу.