Czytaj książkę: «Дама за стеклом»
Пролог
23 января 2026 года, 19:15–22:45
К половине восьмого ветер над Галерной стих. С Невы ещё тянуло холодом, и по ступеням временами бежала сухая снежная пыль, но перед парадной уже не мело. Один за другим останавливались автомобили: паромобиль Веденина выдохнул облако пара, за ним почти бесшумно подкатило электрическое ландо. Лакеи распахивали дверцы, принимали меха, докладывали распорядителю о прибывших; из вестибюля в гостиную вместе с морозным воздухом тянуло влажной шерстью, табаком и горячим металлом.
Князь Александр Сергеевич Оболенский встречал гостей при свете двух люстр и был благодарен привычному ритуалу хозяина дома: пока нужно было помнить, чья жена болела осенью, у кого сын поступил в Институт путей сообщения и кто ждал благодарности за пожертвование Фонду, можно было не думать о завтрашнем утре.
— Ваше сиятельство, — сказал Пётр Веденин, снимая перчатку. Под мышкой он держал кожаный портфель. — Ведомость всё-таки привёз, но до утра не открою.
— Пётр, если откроете её до ужина, велю Дорохову запереть в библиотеке и ведомость, и вас.
— Сурово.
— Зато надёжно.
Веденин усмехнулся и отошёл к Ольге Дмитриевне Белецкой. На несколько секунд Александр остался без собеседника и посмотрел через библиотеку в сторону стеклянной галереи.
Ежегодный январский вечер собирали в пользу Фонда памяти княжны Варвары Сергеевны Оболенской — младшей сестры Александра. За восемнадцать лет её имя успело стать для большинства гостей названием благотворительного дела; для семьи оно оставалось именем.
Зимний сад тянулся вдоль внутреннего двора. Новые металлические переплёты соседствовали там со старыми секциями, которые отец Александра когда-то наотрез отказался менять. Новое стекло отражало зал ясно, почти без искажений; в старом серебрёном стекле та же комната казалась глубже и темнее. По нижним панелям ползли дорожки конденсата. С утра садовник поливал растения, паровое отопление поддерживало в галерее тепло, за стенами стоял мороз; позже придётся приоткрыть верхние фрамуги. Александр задержал взгляд на одной из старых панелей и отвернулся.
— Ты опять считаешь гостей.
Его младший брат, князь Сергей Сергеевич Оболенский, подошёл слева; сюртук сидел безукоризненно, но галстук он затянул чуть туже обычного — так бывало всякий раз, когда Сергей сдерживал раздражение.
— Кто-то же должен считать. Ты, кажется, занят тем, что их пугаешь своим лицом.
— Я надеялся, ты передумаешь.
— Зря.
Сергей несколько секунд смотрел на брата, прежде чем спросить:
— Утром бумаги уходят?
— Да.
— И акции Фонду?
— Да, Сергей.
У рояля рассаживались музыканты, неподалёку разговаривали Веденин и двое попечителей. Александр отвёл брата к окну, в тень за тяжёлой портьерой.
— До понедельника, Саша. Два дня.
— Мы это уже обсуждали.
— Нет. Ты сообщил решение. Завтра старое дело ляжет на стол чиновникам, банки начнут задавать вопросы раньше, чем правление успеет собраться. Половина нынешних директоров в глаза не видела людей, чьи подписи там стоят, а отвечать будут они.
— Совет переживёт.
— А завод? Там тысячи работников.
Александр несколько секунд молча смотрел на брата.
— В две тысячи седьмом на заводе погибли одиннадцать человек.
Сергей отвёл глаза. В этот момент за портьерой квартет взял первые аккорды.
— Я помню, сколько их было.
— Тогда не проси меня снова ждать подходящего времени.
— Я прошу дать совету два дня. Ты решил рассказать правду — рассказывай. Но почему ты заодно решаешь, когда должны отвечать остальные и сколько должна отдать семья? Ты и покаяние превратил в заседание правления.
— Потому что моя подпись там тоже стоит.
— Именно. Твоя. А расплачиваться будут все.
— Восемнадцать лет расплачиваются не те, кто должен, Сергей.
— До понедельника, — повторил Сергей.
— Нет.
— Хорошо.
— Наконец-то вы перестали объяснять друг другу очевидное.
Княжна Наталья Александровна Оболенская, единственная дочь Александра, стояла у края портьеры с бокалом шампанского. Сергей хмыкнул и ушёл к распорядителю.
— Давно слушаешь? — спросил Александр.
— Достаточно. И нет, я не подслушивала. Хочешь тайный разговор — выбирай кабинет.
— Ты тоже хочешь попросить до понедельника?
— Нет. Мне интересно, почему последнее слово обязательно должно быть твоим.
— Потому что решение моё.
— Вот именно. Ты уже решил, что отдать Фонду, что оставить семье, какие бумаги увидят власти первыми, какие потом. Даже раскаяние у тебя идёт по порядку.
— Не говори глупостей.
— Я видела проект передачи акций.
— Откуда?
— Я полгода участвую в подготовке новой структуры управления. Эти бумаги всё равно легли бы мне на стол.
— Значит, ты знаешь, что Фонд получит не символический пакет.
— Знаю. И вижу, что ты опять пытаешься всё решить сам: в чём признаться, что отдать, кому и когда рассказать. Даже собственную вину ты оформляешь по пунктам.
Под левой ключицей кольнуло, и боль потянулась под лопатку. Александр невольно прижал локоть к боку.
— Опять плечо? — сразу спросила Наталья.
— Пустяки.
— Конечно. — Она поставила бокал на поднос проходившего лакея. — Сегодня всё-таки вечер тёти Варвары. Спорить будем завтра.
Наталья ушла к попечителям, а Александр несколько раз медленно сжал пальцы левой руки и уже собирался поправить манжету, когда рядом появился многолетний семейный врач Матвей Борисович Левин.
— Если проверяете чувствительность, Александр Сергеевич, манжетой меня не обманете.
Врач встал между Александром и гостиной, заслонив его от любопытных взглядов.
— Плечо ноет. Не более.
— Куда отдаёт?
— Под лопатку.
— В руку?
— Нет.
— Поднимите.
Александр без труда поднял руку до уровня плеча, но выше боль сразу стала острее.
— Хватит. После выступления один цикл в кресле.
— Здесь гости.
— Они переживут четверть часа без хозяина.
— А если не переживут?
— Тогда у меня появится работа интереснее вашей невралгии.
Александр усмехнулся и опустил руку.
— Сергей успел пожаловаться и вам?
— Сергей мне не пациент. А вам я советую сегодня хотя бы несколько часов поспать. Не ради него — ради себя.
— Я принял это решение не сегодня.
— Я знаю.
— Тогда к чему разговор?
Левин слегка пожал плечами.
— Даже давно принятые решения иногда меняют.
— Это уже не медицина.
— В нашем возрасте граница между медициной и здравым смыслом становится досадно тонкой.
От камина его окликнула Белецкая. Левин извинился и отошёл; через минуту он уже слушал её, чуть склонив голову, и ничем не выделялся среди старых знакомых семьи.
Вечер тем временем шёл своим порядком: прочитали отчёт Фонда, объявили сумму новых пожертвований, квартет сменил программу. Когда часы над камином показали четверть одиннадцатого, распорядитель попросил гостей перейти ближе к музыкальной гостиной.
Он дождался, пока стихнут последние разговоры.
— Господа, обещанный салонный опыт проведёт Ирина Николаевна Зарецкая.
Зарецкая вышла к гостям без траурной вуали, свечей и прочего реквизита, который Александр ожидал увидеть на подобном сеансе. Тёмно-синее платье с высоким воротом скорее подошло бы вдове на камерном концерте, чем медиуму, а говорила она так спокойно, словно собиралась представить очередной номер квартета.
— Я не прошу вас верить в мёртвых. Для начала достаточно поверить собственной памяти. Она обманывает нас куда убедительнее любого медиума.
Кто-то негромко рассмеялся. Зарецкая дождалась тишины, попросила приглушить лампы и отступила в сторону.
Библиотека потемнела. За ней, в стеклянной галерее, виднелись лишь золотистые отражения и тёмные стволы пальм, которые в вечернем свете казались толще и выше. Александр видел зимний сад почти целиком и потому первым заметил светлое пятно между двумя кадками.
Светлое пятно возникло не сразу. Сначала на стекле словно задержался отблеск люстры, потом обозначились плечо, светлое платье и тёмные волосы.
В гостиной смолкли даже те, кто до сих пор шептался.
Женщина повернула голову, и несколько секунд Александр просто смотрел.
Фотографии Варвары стояли в доме повсюду: в кабинете, в комнате матери, в помещении Фонда. По ним нетрудно было воспроизвести и причёску, и линию воротника, и то, как Варвара собирала волосы низко на затылке.
Но что-то всё равно не совпадало.
Поворот головы был слишком медленным. Рука поднялась ровно тогда, когда в гостиной окончательно стихли голоса. Женщина будто чувствовала, с какой стороны на неё смотрят.
У камина кто-то перекрестился.
— Господи… Варвара…
Александр посмотрел на Сергея и увидел, что брат возле рояля почему-то смотрит не на стекло, а на него.
Фигура в галерее побледнела, распалась в отражениях и исчезла.
Сергей оказался рядом прежде, чем гости снова заговорили.
— Саша, сядь.
— Зачем?
— На тебя смотрят.
— Пусть смотрят.
Сергей взял его под локоть. Александр высвободил руку.
— Ты знал, что она это устроит?
Лицо Сергея осталось неподвижным, но пальцы, которыми он поправлял манжету, на мгновение замерли.
— Сейчас не время.
— Очень удобный ответ.
— Посмотри на попечителей.
Александр не посмотрел.
— Завтра утром они увидят бумаги, а не меня.
— После сегодняшнего вечера они увидят и то и другое.
— Значит, придётся пережить.
Сергей хотел что-то сказать, но Александр уже отвернулся.
Боль под лопаткой становилась назойливее и при каждом неловком движении отдавала в плечо; собственное тело раздражало Александра почти больше, чем шёпот, вновь поднявшийся в гостиной.
— Для меня представление окончено.
Зарецкая обернулась.
— Ваше сиятельство, опыт ещё продолжается.
— Продолжайте.
— Но…
— Без меня.
Александр прошёл через библиотеку.
У двери галереи он на мгновение задержался. Левин оставался у камина рядом с Ведениным и Белецкой; она что-то рассказывала, а врач слушал, слегка склонив голову. Сергей не двинулся следом. Зарецкая снова обращалась к гостям.
Громов открыл дверь зимнего сада.
— Я ненадолго в лечебной нише, — сказал Александр. — Если спросят, скажите, что скоро вернусь. Никого не впускайте.
— Слушаюсь, ваше сиятельство.
Александр вошёл, прикрыл тяжёлую створку и задвинул внутренний латунный засов.
Засов вошёл в гнездо с сухим щелчком.
Через узкую стеклянную вставку ещё несколько секунд было видно лицо Громова. Лакей задержался у двери, глядя, как латунный стержень вошёл в скобу, и лишь затем отошёл.
Шум гостиной сразу сделался далёким. Из-за двери ещё доносились приглушённые голоса, но здесь слышались совсем другие звуки: капля сорвалась с листа и ударилась о каменный бортик, в отопительной трубе глухо шумел пар, где-то высоко дрогнуло стекло под порывом ветра.
В галерее пахло влажной землёй, нагретым камнем и зимней зеленью.
Александр снял пиджак, повесил его на спинку стула, расстегнул ворот рубашки и освободил левое плечо.
Кресло стояло в нише между двумя лаврами. За четыре года Александр привык к нему настолько, что тёмная кожа, латунный обод подлокотника и небольшая эмалевая панель уже не казались чужеродными среди растений. Красотой кресло не отличалось, зато избавляло его от лишних поездок в лечебницу.
Он сел и откинулся на спинку.
Рукоять запуска поддалась с привычным сопротивлением.
Где-то внутри щёлкнул клапан. В маленьком окошке механического счётчика сменилась цифра, но Александр смотрел уже в потолок.
Под лопаткой разошлось тепло. Через несколько секунд появилось знакомое давление, затем внутри кресла коротко зашипел воздух, и струйный инъектор коротко ударил в кожу плеча.
Ощущение было неприятным, но привычным; Александр прикрыл глаза, ожидая, когда отпустит мышцу.
Через несколько минут он вернётся в гостиную. Сергей сделает вид, будто ничего не произошло, Наталья будет разговаривать с кем-нибудь у камина и старательно не смотреть на отца, а утром на стол всё равно лягут документы.
Вместо папки с бумагами почему-то вспомнился другой лист — тот, который Веденин приносил осенью для расчёта будущих выплат. В списке значились одиннадцать фамилий, и несколько из них Александр уже не мог назвать по памяти; эта мысль оказалась неприятнее всего остального.
Когда музыка за стеной оборвалась, Александр открыл глаза.
В дальнем конце галереи снова проступил бледный свет.
С его места представление выглядело иначе. Светлая женщина приблизилась к одной из рам, подняла руку и задержала её чуть дольше, чем требовало само движение. Из-за двери, ведущей в библиотеку, донёсся приглушённый возглас.
Александр следил уже не за лицом, а за светом: белое платье на секунду оказывалось между тёмными стволами, а поднятая рука была отчётливо видна именно из гостиной.
Он почти улыбнулся, но в этот момент сердце вдруг сбилось с ритма: один тяжёлый удар, короткая пустота — и два быстрых подряд.
Александр нахмурился. Механизм кресла уже затих, тепло под накладкой слабело.
Он провёл ладонью по кожаному подлокотнику. Кожаная поверхность ощущалась словно через тонкую перчатку. Александр сжал пальцы, разжал — онемение не прошло.
Он сделал глубокий вдох. Воздуха хватило, однако почти сразу пришлось вдохнуть снова.
За дверью раздались редкие аплодисменты и тут же стихли. Светлая женщина исчезла. В стекле остались лампы, листья и тёмные силуэты гостей.
Александр положил руку на подлокотник и поднялся.
На мгновение Александру показалось, будто вся галерея качнулась вправо. Он удержался за кресло и подождал, пока перед глазами перестанут двигаться тёмные точки.
Левин был совсем рядом: достаточно было открыть дверь.
Александр сделал шаг.
Наверху негромко звякнул привод, и одна из фрамуг медленно приоткрылась. В галерею потянуло холодным воздухом; высокие стёкла почти сразу начали мутнеть, на них проступили новые дорожки конденсата.
Александр машинально посмотрел в сторону приоткрытой фрамуги и увидел движение — совсем не там, где только что появлялась светлая женщина.
Старая серебрёная панель находилась напротив лечебной ниши, между двумя более новыми секциями. На неё не падал направленный свет; на стекле не проступало белое пятно. В тёмной поверхности смешивались листья, лампы и размытое отражение самого Александра.
И всё же в этой глубине кто-то стоял.
Он не сразу понял, что видит женщину. Сначала различил подол, потом босую ступню.
Женщина сделала два небольших шага и подошла к раме.
Александр не шевельнулся.
Лица он почти не видел; причёска и платье были другими, однако что-то в фигуре болезненно напоминало Варвару. Что именно — Александр не смог бы назвать.
Женщина подняла руку и положила ладонь на тёмный металл рамы. Потом повернула голову — влево, чуть вверх, мимо двери и мимо самого Александра.
Он невольно посмотрел туда же. Там были только мокрые листья и отражённый свет.
Когда Александр шевельнулся, женщина не вздрогнула и не перевела взгляда. Она по-прежнему смотрела мимо него, будто ни его, ни освещённой галереи, ни дома вокруг не существовало.
Сердце снова сбилось с ритма, и на этот раз удар отдался в горле.
Александр развернулся к двери. До засова оставалось несколько шагов.
Он сделал шаг и задел бедром столик. Тяжёлая ваза качнулась, сдвинулась и глухо ударилась о стену.
За дверью сразу послышался голос Громова:
— Ваше сиятельство?
Александр открыл рот, но вместо ответа вырвался лишь короткий хрип.
— Ваше сиятельство? — повторил Громов громче.
Левая рука почти не слушалась. Александр поднял её к засову, но пальцы не дотянулись, и рука тяжело опустилась. Он сделал ещё шаг.
Краем глаза он увидел, что у старой панели снова кто-то движется.
Александр остановился.
Женщина была уже не у рамы. Она стояла дальше — именно там, где появилась в первый раз.
Она сделала первый шаг, затем второй; подол качнулся точно так же, и босая ступня показалась в том же месте. Женщина приблизилась к раме, подняла руку и положила пальцы на металл.
Голова снова начала поворачиваться влево, и Александр уже знал, где остановится этот поворот.
За дверью застучали.
— Александр Сергеевич! — крикнул Сергей.
Женщина у стекла закончила движение и исчезла среди отражений.
Александр дёрнулся к двери. В ногах разом пропала сила, а левая ладонь скользнула по деревянной панели, не достав до засова.
Ему удалось сделать ещё полшага.
Галерея качнулась и медленно поплыла набок. Свет люстр вытянулся длинными золотистыми полосами, тёмные стволы слились в расплывчатое пятно, а стук за дверью вдруг стал очень далёким.
Александр ещё пытался удержаться, когда в серебрёном стекле снова возникло светлое пятно.
Там, в глубине отражения, женщина сделала первый шаг.
Второго он уже не увидел.
_______________________________________
Пояснения к прологу
Ваше сиятельство — официальная форма обращения к князю или графу; в Прологе так обращаются к князю Александру Сергеевичу Оболенскому.
Паро-мобиль — автомобиль с компактной паровой силовой установкой; один из обычных видов личного транспорта в мире книги.
Электрическое ландо — закрытый или полуоткрытый пассажирский экипаж автомобильного типа с электрической тягой; сохраняет традиционное кузовное название «ландо».
Струйный инъектор — медицинское устройство, вводящее препарат через кожу тонкой струёй под давлением без обычной иглы.
Глава 1
Запертаядверь
23 января 2026 года, 23:25 — 24 января 01:00
Телефон зазвонил в двадцать три двадцать пять, когда Николай уже успел снять сюртук и поставить на плиту маленький чайник. В квартире на Захарьевской было тихо: за двойными рамами по улице шуршал сухой снег, изредка хлопала дверь в парадной, а по трубам отопления проходил слабый металлический гул. Николай раскрыл папку с незавершённой сводкой по делу о складских кражах и рассчитывал хотя бы полчаса разобрать её в тишине, когда звонок повторился — длинный, служебный, без той паузы, которую обычно оставляли знакомые.
Он снял трубку и, не садясь, ответил:
— Вересов слушает.
— Ваше благородие, дежурный Управления уголовного сыска. Срочный выезд. Галерная улица, дом князей Оболенских.
Николай машинально посмотрел на часы над книжной полкой. Секундная стрелка как раз пересекла половину циферблата.
— Что произошло?
— Князь Александр Сергеевич Оболенский. Внезапная смерть в доме. Помещение было заперто изнутри, дверь вскрывали. Патруль уже на месте, врач тоже. Судебный следователь уведомлён.
— Кто вызывает сыск: пристав или следователь?
— Пристав Адмиралтейской части. И Борис Андреевич просил соединить вас с ним, если застанем дома.
В трубке щёлкнуло; дежурный оборвался на полуслове, и на линии появился другой голос.
— Вересов?
— Да, Борис Андреевич.
Невзоров не тратил времени на приветствия даже днём, а после одиннадцати вечера считал их расточительством.
— Оболенский умер после закрытого благотворительного вечера. Фамилия вам известна, объяснять не стану. К утру у парадной будут газетчики, к завтраку — люди из градоначальства, к полудню — те, кто уверит нас, что знал покойного лучше семьи. Это не основание искать убийство там, где его нет, и не основание объявлять несчастный случай до осмотра. Понятно?
— Более чем.
— Лебедев едет. Процессуальное руководство — за ним. На вас сыск: люди, время, доступ, ложь. Не путайте полномочия только потому, что фамилия громкая.
— Не собирался.
На другом конце линии на секунду стало тихо.
— И ещё. Там уже говорят о привидении.
Николай на секунду прикрыл глаза, прежде чем спросить:
— Кто говорит?
— Пока все сразу, а значит — никто надёжный. Разберётесь на месте. Машину я вам не дам: от Шпалерной она доберётся дольше, чем моторный извозчик с вашей улицы. Дежурный заказал экипаж. Через пять минут будет у парадной.
— Принял.
— Вересов.
— Да?
— Мне нужен нормальный осмотр, а не красивое дело. Всё.
Линия оборвалась, и почти сразу засвистел чайник. Николай выключил нагрев, не наливая воды, вернулся в спальню и за две минуты снова оделся. Хорошее тёмное пальто было старше его нынешней должности и пережило две смены подкладки; Николай застегнул его доверху, сунул в карман перчатки, удостоверение и маленький складной фонарь, а перед выходом задержался у зеркала лишь затем, чтобы проверить галстук. Ранняя седина у правого виска при электрическом свете казалась заметнее обычного. Он пригладил волосы ладонью и тут же рассердился на себя за ненужное движение.
Внизу, в парадной, пахло камнем, воском и холодом. Сонный швейцар уже распахивал наружную дверь. У поребрика, чуть дальше фонаря, стоял тёмный автомобиль моторного извозчика с медной табличкой городской службы заказов. Водитель, услышав адрес, присвистнул и обернулся через плечо:
— К Оболенским? Там нынче половина Адмиралтейской части, ваше благородие.
— Значит, вторую половину постарайтесь не собрать по дороге.
Водитель покосился на него в зеркало и тронул машину.
Ночной Петербург в сухой мороз становился резче, будто его чертили заново тонким стальным пером. Снег не прятал гранит, а подчёркивал ступени, карнизы и чёрные пролёты арок. Пар от редких автомобилей и городских теплопроводов задерживался у фонарей отдельными белыми облаками. На Литейном ещё шёл транспорт, но уже без дневной тесноты; один поздний трамвай звякнул на перекрёстке и ушёл к Невскому почти пустым. По мере того как они удалялись от Литейной части, улицы становились тише; за крышами на мгновение показался освещённый купол Исаакиевского собора, потом его заслонил ряд домов, и машина свернула к Адмиралтейской части.
Николай не пытался заранее выстроить версию. Из слов дежурного пока следовало немного: человек умер; комната была заперта; дверь вскрывали; свидетелей было много; ещё до приезда сыска кто-то успел назвать увиденное привидением. Последнее можно было отложить до тех пор, пока не станет понятно, кто именно что видел и откуда. Коллективное свидетельство редко бывало коллективным фактом: десять человек могли поклясться в одной и той же детали, если успели обсудить её до первого опроса.
Намного важнее было другое: запертая изнутри дверь либо действительно была заперта изнутри, либо кто-то очень хотел, чтобы все так думали. Между этими двумя утверждениями помещалось почти любое убийство, которое потом называли невозможным.
У особняка на Галерной водитель сбросил ход сам, ещё прежде чем Николай попросил. Перед парадной стоял автомобиль скорой помощи с белым медицинским гербом, рядом — полицейская машина и два частных экипажа, которые, по-видимому, ещё не успели выехать со двора. У ворот переминались несколько слуг, двое городовых не подпускали к дому любопытных, а дальше, на другой стороне улицы, уже маячил человек в меховой шапке с блокнотом в руке.
— Рано начали, — пробормотал водитель.
— Газеты не спят по служебному расписанию.
Николай расплатился, показал удостоверение старшему городовому и прошёл внутрь.
Тёплый воздух парадной ударил запахом мокрых мехов, воска и лекарств. До полуночи, судя по большим часам над лестницей, оставалась четверть часа. На длинной скамье сидела пожилая дама в вечернем платье, укрытая чужой шалью; рядом молодая женщина беззвучно плакала, сжимая обеими руками перчатки. Дальше городовой переписывал из книги гостей имена прибывших, а слуга держал перед ним раскрытый том. Никого не отпускали, и это по крайней мере было сделано правильно.
— Николай Арсеньевич Вересов?
К нему подошёл высокий седоватый человек лет шестидесяти, без сюртука, но в безупречно застёгнутом жилете. Лицо у него было серым от усталости, однако сам он держался с той выученной ровностью, которая за долгие годы становится второй натурой хорошего управляющего.
— Андрей Савельевич Дорохов, управляющий домом. Старший городовой велел ждать сотрудников сыска.
— Кто сейчас в галерее?
— Никого, кроме городового у входа. После того как врач бригады… — Дорохов на мгновение запнулся, — после того как смерть подтвердили, всех вывели. Тело осталось там. Больше, насколько мне известно, ничего не трогали.
— До приезда патруля трогали?
— Реанимация. Матвей Борисович начал сразу после вскрытия двери. Потом приехала бригада. Столик сдвинули, князя переложили на спину. Ещё, кажется, вазу отодвинули из-под ног; городовой велел оставить её у стены и больше не касаться.
Николай кивнул. Жилой дом редко сохранял место происшествия нетронутым, особенно когда человека ещё пытались спасти. Теперь важно было точно отделить изменения, сделанные при реанимации, от того, что произошло раньше.
— Кто вскрывал дверь?
— Громов, наш лакей. Князь Сергей Сергеевич помогал. Потом ещё двое слуг.
— Громов где?
— В библиотеке. Его не отпускают.
— И правильно. Кто из семьи здесь?
— Князь Сергей Сергеевич в музыкальной гостиной. Княжна Наталья Александровна там же. Доктор Левин — с ними. Госпожа Зарецкая… — Дорохов поморщился, будто имя имело неприятный вкус. — В малой гостиной под надзором городового.
— Почему отдельно?
— Она пыталась уйти к служебной части. Говорит, хотела забрать вещи.
Николай отметил это про себя и не стал комментировать: причина могла оказаться как важной, так и совершенно бытовой.
Со стороны парадной снова хлопнула дверь. В дом вошёл Семён Петрович Лебедев, стряхивая снег с воротника. Он был на тринадцать лет старше Николая, плотнее, чуть ниже ростом; смотрел спокойно и долго, так что многие свидетели начинали уточнять собственные слова ещё до следующего вопроса. Голос Лебедев почти никогда не повышал.
— Николай Арсеньевич.
— Семён Петрович.
После короткого рукопожатия Лебедев спросил:
— Давно здесь?
— Минуты три. Патруль никого не выпустил, галерею закрыли после констатации смерти. До того была реанимация.
— Значит, сначала фиксируем всё, что успели изменить, потом осмотр. Кто из местных ведёт первичную запись?
К ним подошёл старший городовой и назвался. Лебедев выслушал краткий доклад, уточнил время звонка, прибытия патруля и медицинской бригады, затем попросил никого не выпускать без отдельного распоряжения. Слова «задержаны» Лебедев не употреблял: пока требовалось лишь установить, кто где находился и что видел, и не дать свидетелям разъехаться раньше первичного опроса.
— Господин следователь, — начал Дорохов, — семья, разумеется, окажет всё содействие…
— Благодарю, Андрей Савельевич. Тогда первым содействием будет отсутствие самостоятельных распоряжений внутри той части дома, которую мы осматриваем. Даже если распоряжение кажется вам совершенно безобидным.
— Понимаю.
— И ещё. Никому не обсуждать между собой, кто что видел в галерее. Поздновато для идеальных условий, но хуже сделать ещё успеем.
Дорохов поклонился и ушёл к слугам.
Николай повернулся к Лебедеву:
— Невзоров уже успел позвонить вам?
— Конечно. Предупредил, что фамилия громкая.
— Мне сообщил то же самое и добавил, что красивого дела ему не нужно.
— Значит, ночь началась удачно: начальство требует от нас ровно то, что и положено делать.
В голосе Лебедева не было насмешки, только сухая констатация. Он снял перчатки, убрал их в карман и спросил:
— Пойдём смотреть дверь?
В библиотеке пахло старой кожей переплётов, древесным лаком и холодной влагой, тянувшей из дальней галереи. У входа стоял молодой городовой и держался от повреждённого косяка так, словно тот мог оставить след даже на рукаве. Дверь уже не закрывалась: правый косяк был расколот, декоративная накладка сорвана, а латунный засов остался в ответной скобе вместе с выломанным куском дерева.
Николай остановился, не переступая порога, и несколько секунд рассматривал расколотую раму.
— Вот это мне нравится больше рассказов о привидениях.
Лебедев проследил за его взглядом:
— Сломанная дверь?
— Засов.
Николай наклонился, не касаясь дерева. Засов был простым, тяжёлым, без пружины и скрытого привода. При ударе створка ушла внутрь, а латунный стержень, оставаясь в скобе, вырвал из косяка длинную щепу. Если картину не исказили уже после вскрытия, первый удар действительно пришёлся по запертой двери; проверить это предстояло по показаниям тех, кто стоял рядом.
— Кто это видел до взлома? — спросил Николай.
— Громов утверждает, что слышал, как князь задвинул засов изнутри, — ответил старший городовой. — И потом несколько раз сам пробовал открыть створку: не подалась. Когда хозяин перестал отвечать, позвали князя Сергея Сергеевича и управляющего. Взламывали при шести или семи людях.
— Запишите всех поимённо, кто видел первый удар по двери и её состояние до него. Не «гости», не «слуги», а каждого.
— Уже начал, ваше благородие.
— Хорошо.
Лебедев жестом остановил Николая у порога.
— Пока только глазами. Полноценную съёмку начнём, как приедет криминалист.
— Согласен.
Из библиотеки галерея казалась вытянутой полосой полумрака и стекла. Основные лампы горели, но несколько светильников, видимо, погасили после вечера. Ближе к двери на полу лежало тело Александра Оболенского. Рубашка была расстёгнута у груди после реанимации, под голову подложили сложенное медицинское покрывало, рядом стоял раскрытый футляр скорой помощи. Чуть дальше виднелось лечебное кресло, возле него — небольшой столик и тяжёлая ваза, поставленная к стене. По стеклянным панелям медленно стекала влага; одна верхняя фрамуга оставалась приоткрыта.
Николай перевёл взгляд выше. Даже без измерений было ясно: взрослый человек через такую фрамугу не пролезет, да и находилась она почти под потолком. Но невозможность пролезть самому ещё не означала, что через щель нельзя было что-нибудь просунуть; это предстояло проверить технически.
— Окна проверяли? — спросил Лебедев у городового.
— Только снаружи глазами, ваше высокоблагородие. Не трогали. Нижние секции закрыты. Одна верхняя открыта — слуги говорят, так и было до смерти, после номера проветривали.
— Кто открывал?
— Пока выясняем.
Лебедев кивнул городовому:
— Правильно. Не закрывать.
Из соседней комнаты донёсся сначала приглушённый женский голос, затем мужской. Николай обернулся:
— Гости все ещё вместе?
— Развели по разным комнатам, насколько позволял дом, — ответил городовой. — Но до нашего прибытия они минут двадцать были в одной гостиной. Некоторые успели поговорить.
— Значит, они уже успели повлиять друг на друга, — сказал Николай. — Особенно в том, что касается Дамы.
— О Даме? — переспросил Лебедев.
— Невзоров предупредил.
Старший городовой неловко кашлянул, прежде чем ответить:
— Они все о ней говорят, господа. Будто покойная княжна появилась за стеклом. Дважды. У половины гостей уже одна и та же история.
— Тем полезнее завтра спросить каждого отдельно, — ответил Лебедев. — Сегодня нас интересует не семейная легенда, а последовательность действий после того, как хозяин ушёл сюда.
Николай снова посмотрел на тело. На часах было без пяти полночь; теперь время переставало быть фоном и становилось тем, что предстояло восстанавливать по минутам.
— Громова приведите сюда, — попросил он.
Через минуту вошёл молодой лакей лет двадцати пяти — двадцати шести. Он был бледен, на нижней губе темнела свежая ссадина. Лакей остановился перед Лебедевым и Николаем, не понимая, кому отвечать первым.
