Czytaj książkę: «Лýна»

Глава 1

Дорогие читатели! Я вижу, что многие добавили "Лýну" в избранное — спасибо вам, это безумно приятно! Сейчас книга находится на этапе черновика, и мне очень не хватает ваших живых мнений и оценок в комментариях, чтобы понять, в правильном ли направлении движется история. Ваши отзывы — моя главная мотивация писать дальше. Черкните пару слов, это станет сильным инструментом для написания! Заранее благодарю каждого!

Темное фэнтези.

В покосившейся хижине пахло пылью, мокрым камнем и застарелым страхом.

Пятеро сидели вокруг стола, сбитого из досок. Огонь в плошке еле дышал и дрожал; от этого лица были еле видны, а тени на них трепетали и скользили, как живые вуали, то обнажая резкие скулы, то снова пряча их в полумрак. Это был не сброд, а мужественные и воинственные боги, не знавшие пощады в бою; каждый из них был одержим победой.

— Никто из них не знал, что или кто находится под сводами тёмной башни, но это тёмное, превосходящее могущество ощущалось и без того.

Посреди стола лежал свиток. На нём был вручную расчерчен план подземных сводов тёмной башни. Карта детально передаёт все жилы подземных этажей, несущих колоннад и опор, уходящих в провал. Интересно было то, что внизу, под самой золотой ареной, выведен круглый зал. Ни окон. Ни дверей. Ни одной щели, через которую внутрь протиснулся бы свет. Оттуда доносились жуткие звуки и скрежет по стенам, будто что-то пытается вырваться на свободу.

— Вот, — Таркен воткнул клинок в карту так, что пергамент лопнул. — Пять ярусов вниз — склеп или что-то вроде тюрьмы.

— Что внутри такой огромной темницы можно сдерживать? — Велдор даже не повернул головы.

— Поговаривают, что тройка верховных богов там заперла саму смерть. Я слышал, имя ей — Атраморс. И держат её не просто так! Тварь вроде что-то сторожит! — тихо сказал Сеттан.

— Не смеши меня, — с насмешкой сказал Таркен. — Неужели вы действительно верите в существо за стеной? Я считаю, что это какие-то фокусы, которыми нас пытаются запугать и запудрить мозги, а мы все повелись, как дети, на этот трюк.

— Боги лгать не станут! — сказал Сеттан. — Эту тварь Готис кормит богами: она кормится плотью наших братьев и сестёр! — повышая голос, продолжил Сеттан.

В этот момент Ройгар подался телом вперёд, опираясь локтями о стол, и сказал, глядя на боевых товарищей:

— Братья мои, мы не знаем, что там скрыто от глаз наших. Будь там магия или чудовище — неважно! Мы знаем, что от него исходит опасность! Посмотрите, во что превращается Голдаран: тьма пропитывает его изнутри, всё кругом умирает. Наша звезда гаснет, братья. И если не мы, то кто его защитит? Я предлагаю вам, как в старые добрые времена, разнести эту мерзость вместе с этой башней!

В глазах остальных поселилась надежда.

Ассия, единственный воинженщина среди этой пятёрки, возразила:

— Это лишь глупые мечтания! У нас нет хорошего плана, а без него ничего не получится!

— Согласен, — сказал Велдор. Он вновь взял карту и с умноизучающим взглядом начал её сверлить.

Сеттан резко отнял карту и положил её на стол.

— Я знаю, что нужно делать, — сказал он. — Посмотрите вот сюда, — указал пальцем на карте.

В этот момент все поближе пододвинулись и внимательно смотрели и слушали Сеттана.

— Колонны! Слабые места башни — это несущие колонны! Я думаю, если мы их разрушим, то башня просто уйдёт в бездну. Она должна расплющить эту тварь! Никто бы не выжил после такого!

— Я согласна, — сказала Ассия. — Но и мы уйдём вместе с той тварью!

Велдор повернулся к Ассии и сказал:

— А что, если…

— Что, если что? — нахмурившись, ответила ему Ассия.

— Что, если ты нас вытащишь? — договорил он, задумывая чтото. — Ты единственная из нас с божественной силой, а мы — пустые! Силы нам не занимать: колонны сломим, будто ветви сухого древа, и затем твой дар перенесёт нас обратно на поверхность!

Все разом закивали, соглашаясь с каждым словом, за исключением Ассии.

— Я не в силах переместить всех разом! — расстроенно сказала она.

— Я… я просто не успею, — задумавшись, с грустью сказала она.

— Значит, так тому и быть! — с улыбкой на лице сказал Ройгар, протягивая руку в центр стола.

— За Голдаран! — в один голос сказали остальные и положили свои руки так же на руку Ройгара.

Только Ассия снова погрузилась в раздумья, но её товарищи быстро вернули её в реальность, спросив:

— Ты с нами, Ассия? Нам без тебя — одна судьба, — сказал Сеттан.

— Смерть да погибель ждёт нас, если ты, прекрасная богиня, не станешь биться за нас! — продолжил Велдор.

— Я за любого из вас готова отдать жизнь без раздумья! — сказала богиня и положила свою руку в стопку рук своих братьев по духу.

— Но вы поступаете со мной нечестно, — продолжила разговор богиня. — Вы заставляете меня выбирать, кого спасти, а кого я должна оставить и дать погибнуть!

Таркен поспешил утешить Ассию:

— Ты не думай об этом. Когда настанет тот час, ты поймёшь, что нужно делать! Я хочу, чтобы ты знала: сражаться бок о бок с тобой — великая честь для нас!

— Главное — освободить Голдаран от порождения тьмы и вдохнуть в него жизнь, как и было прежде, — с мягкой улыбкой сказал Сеттан.

За заколоченным окном была глубокая ночь; даже виднелись тусклые звёзды в небе — обычно небо было затянуто тучами. Безмятежный шум лёгкого ветерка нарушили тяжёлые шаги огромного существа. Оно приблизилось к хижине незаметно для тех, кто в ней почти праздновал победу!

Зверь выдохнул из ноздрей; под дверь хижины задул дрожащий огонёк свечи, стоящей на столе. И голоса, которые суетливо прерывали тишину, затихли: их взгляды приковала дверь. Полную тишину нарушила разлетевшаяся в щепы стена этой хижины.

В ту ночь Голдаран впервые узнал, что такое Атраморс. И узнал — на свою беду — всего на миг.

Готис зашёл в хижину, шагая по куче обломков, с ехидной улыбкой. За ним проявился силуэт — шестиметровая тень, которая заполняет собой комнату: громадный волк чудовищных масштабов, пожиратель богов, живое воплощение наказания, которого боится даже сама ткань реальности.

— Горстка ничтожных пустышек! Вы настолько глупы, что поверили в самих себя! — грозно прокричал им Готис, затем зловеще рассмеялся над ними.

— Я раздавлю вас, как давят надоедливое насекомое, буду отрывать ваши лапки по очереди, наслаждаясь криками и мольбами о помощи! Это так доставляет удовольствие и ласкает мой слух! — Готис продолжал говорить, стиснув зубы; его глаза всё больше наливались чернотой, казалось, будто он наращивал силы перед битвой.

Ассия решила не медлить и спасти своих товарищей. Она растворилась в воздухе и вновь явилась возле своих друзей. Четверо коснулись её руками. Она хотела перенести их, но тьма оказалась быстрее! Из рук Готиса высвободилась тьма, которая окутала её тело и резко потянула к его ногам, волоча по обломкам хижины тело богини.

Ассия пыталась переместиться, но тьма, окутавшая её, лишила силы; все попытки испариться были напрасны. Разозлённые и настроившиеся на битву боги обнажили оружие.

— Тихо, тихо, тихо… — спокойно, с улыбкой на лице, сказал Готис. — Вы же не хотите, чтобы она подохла вот так, валяясь в грязи, как жалкое животное? А?

Он взял её за волосы и поднял голову так, чтобы все видели ободранное лицо с выступающей кровью. Глаза Ассии налились слезами, а дыхание стало прерывистым, будто не хватало воздуха.

— Что ты хочешь? — спросил Ройгар.

— Дать вам возможность спасти эту девку! Вам всего лишь надо одолеть Атраморса! Всё просто! Если победите вы, то вы свободны, все без исключения, и ваша девка тоже! Если победит Атраморс, вы все — его!

— У нас нет выбора! Мы должны освободить Ассию! — сказал Сеттан, крепче сжимая рукоять секиры, сделанной из обломка алмазной звезды.

Они смотрели на волка, обнажающего клыки в свирепом оскале.

Тьма, послушная воле Готиса, рванулась вперёд и, словно чёрные длинные пальцы, схватила Ассию. Одним небрежным движением он усадил её на колени — не как пленницу, а как зрителя на почётном месте.

— Смотри, будет интересно, — тихо, почти ласково произнёс он; и в этом спокойствии было слышно то, что страшнее любой ярости.

Ассия пыталась вырваться, переместиться. Собрала силы и направила в свой дар, аж закричав от боли или бессилия. Ассия мерцала в попытках исчезнуть, но тьма держала крепко, не давая даже шевельнуться и отвернуться. Перед её глазами, в считаных шагах, Атраморс распахнул пасть, и мир сжался до этого чудовищного зёва.

Крики богов слились в один сплошной, невыносимый звук, который, казалось, разрывал саму ткань реальности. Ассия кричала вместе с ними — беззвучно, внутри себя, потому что тьма сковала и голос.

Атраморс не просто убивал — он заглатывал мятежников целиком, едва перемалывая плоть мощными челюстями. Его тёмная сущность была проклята: каждый проглоченный бог лишь разжигал пламя неутолимого голода в его чреве. Зверь жил в вечной ненастной пытке, и этот голод делал его идеальным оружием.

Покончив с последним заговорщиком, волк принялся обнюхивать руины. Тяжёлый влажный нос расталкивал обломки в поисках пищи.

Когда всё стихло, Готис шагнул вперёд и поднял её за волосы.

— Избавь меня от этой мерзости, — сказал он волку, швыряя Ассию прямо к его пасти. И, не оборачиваясь, пошёл прочь, будто только что стряхнул с рукава надоедливую пылинку.

Пасть волка распахнулась у самого лица Ассии. Тьма отступила, и она успела раствориться в воздухе до того, как пасть захлопнулась с сухим, оглушительным стуком, и зубы лязгнули, словно железные клинья ударились друг о друга.

Готис замер, обернувшись; он заметил, что Ассии нет. Внезапно перед ним вспыхнул силуэт; в руке Ассии мелькнуло остриё кинжала.

Хладнокровно и почти мгновенно Готис схватил её за горло мёртвой хваткой, перекрыв дыхание. Ассия резко махнула рукой, в которой был кинжал. Лезвие скользнуло по лицу, рассекая кожу от брови до щеки. Рана была не смертельной, но отняла левый глаз. Готис даже не дёрнулся — только на миг стиснул зубы, будто смиряя вспышку боли.

Тьма вокруг него колыхнулась и тут же сомкнулась плотнее. Когда он снова поднял взгляд, в его единственном зрячем глазу виднелся всплеск ярости. Он провёл ладонью по щеке, и пальцы окрасились чёрным, будто сама тьма сочилась из раны. Рука сдавила шею так, что её глаза закатились за веки, обнажая белки глаз, а рот открылся в попытке сделать вдох. По его руке пополз чёрный туман: он проникал в её тело через рот и ноздри, стирая разум. Затем он швырнул её бездыханное тело к ногам Атраморса.

Волк схватил её своей огромной пастью за голову и начал трепать, мотая гигантской мордой из стороны в сторону, пока не оторвал ей голову, потом жадно заглотил её тело.

Выживших не осталось. Атраморс покорно лёг у ног Готиса. Тёмный бог взошёл на спину зверя, словно на трон, и они вихрем помчались в сторону тёмной башни. Волк привычно растворился в черноте огромных зеркальных врат.

На рассвете Голдаран привычно просыпался — но теперь это пробуждение всё чаще оборачивалось шоком. Боги исчезали. Не умирали, не падали в бою, не уходили в дальние миры — просто пропадали. Иногда находили руины, будто ктото стёр само место, где жили боги.

Слухи ползли по планете, как трещины по стеклу. Одни шептались, что видели гигантскую тень, скользящую над хребтами гор, — она не касалась земли, но там, где она проходила, трава чернела и рассыпалась в пыль. Другие клялись, что слышали утробный вой, от которого стыла кровь и гасли звёзды. Третьи уверяли, что это просто паника и старые сказки и что боги сами навлекают на себя беду, нарушая древние законы. Но никто не знал правды.

Атраморс оставался лишь именем, которое произносили шёпотом, боясь, что само слово притянет беду. Для большинства он был не существом, а воплощением страха — тенью, которой пугали молодых богов: «Не нарушай закон, иначе придёт он». И чем чаще пропадали боги, тем громче звучали эти шёпоты, пока не слились в единый гул, похожий на отдалённый раскат грома.

Небо Голдарана тем временем становилось всё тяжелее. Лазурь выцвела, и её сменил плотный свинцовый покров, будто сама планета надела траур. Даже ветры, прежде лёгкие и звонкие, теперь несли запах гари и холодной золы. Птицы не пели — они прятались, а звери уходили с привычных троп, оставляя за собой лишь следы, которые быстро заметал чёрный пепел. Он появлялся от деревьев и растений, которых коснулась тьма: они рассыпались буквально на глазах, разнося свой прах по ветру.

И вот тогда ударил гром. Он не был похож на обычный раскат. Он шёл изнутри земли, прокатываясь по хребтам и долинам, заставляя скалы вибрировать, а воду в озёрах — вставать стеной. Казалось, сама планета вскрикнула от боли. Это был призыв богов явиться на трибуны золотой арены.

Небо Голдарана захлебнулось свинцом в одно мгновение. Лазурь выцвела, сменившись грозовым маревом, которое для каждого жителя планеты звучало громче погребального колокола.

Готис замер в центре золотой арены. Под его ногами, под тяжёлыми плитами с выгравированными картами созвездий, в камере без окон и дверей бесновалось нечто древнее — Атраморс. Пожиратель богов чувствовал гнев хозяина: его угольночёрная шерсть сочилась едким дымом, а когти скрежетали по камню, высекая искры.

Готис воздел руки к небесам. Архитектурное величие Тёмной Башни — её гладкие чёрные стены и арена — в этот миг казалось лишь декорацией к кошмару. Чёрная воронка облаков, пронзённая вспышками молний, устремилась вниз, прямо к нему, скручиваясь в спираль.

Тьма не просто коснулась бога — она начала всасываться в его распахнутый рот и пустые глазницы. Тело Готиса выгнулось, содрогаясь от запредельной силы: кожа натянулась до белизны, а из зеркального портала у основания башни пахнуло абсолютной пустотой и ледяным, нечеловеческим взглядом.

Готис разжал кулак, выпуская чёрный туман, и зеркало ожило. Он выдохнул накопленную ярость в зеркальную гладь. Стекло поддалось, пошло тяжёлыми маслянистыми кругами, словно в стоячую воду швырнули камень. Граница истончилась. Тьма впитывалась в портал, и по ту сторону начал проступать силуэт. Атраморс ждал.

Когда обряд завершился, зверь ступил на золотые плиты. Огромные лапы коснулись гравировки созвездий, и волк склонил голову, обдавая сапоги бога едким дымом из пасти. Готис медленно провёл рукой по жёсткой, как проволока, чёрной шерсти. В бездне волчьих глаз он увидел свою цель — того, чьё сердце уже сочилось страхом.

Собрав всю информацию до малейшей крупицы, Готис не стал тратить слова. Он подошёл к Омнису вплотную, так близко, что между ними не осталось даже дыхания. Потом он взял лицо Омниса обеими руками — не грубо, а твёрдо, будто фиксировал его, не давая отвернуться.

В тот же миг голос Готиса сошёлся в демонический рык, низкий и вибрирующий, от которого дрожали камни под ногами. Из его рта и глаз вырвались плотные, волокнистые струи тьмы. Они не были просто дымом. Они двигались, как живые нити, извиваясь и сплетаясь, будто искали вход.

Эти живые потоки тьмы ворвались в глаза и рот Омниса одновременно. На миг мир для него погас. Вместо звуков он слышал эхо чужих мыслей, вместо запахов — вкус чужой крови. Перед внутренним взором пронеслись обрывки: дрожащие пальцы, сжимающие трепещущее сердце, тёмный зал, где Пустой бог нарушал древний запрет, и точное место, где он сейчас прятался. Это знание не было рассказом — оно было вживлено в него потоком видений.

Тело Омниса выгнуло и покоробило, будто по нему пропустили разряд молний. Мышцы на секунду стали чужими, а потом вдруг обрели чудовищную чёткость и силу. Он дёрнулся, разрывая контакт, и отшатнулся, тяжело дыша. Его зрачки стали тёмной сферой, в которых не отражался свет.

— Я знаю, я вижу, я ощущаю его, — хрипло выдохнул он. — И я знаю, где искать.

Не дожидаясь приказа, он метнулся вперёд — не бегом, а как треск молнии. Тьма, напитавшая его, тянула его к преступнику, как магнит тянет железо.

В центре, на грубо обтёсанном алтаре, лежал бог — ещё живой, но в глазах угасала его суть. Над ним склонился Пустой бог: руки по локоть в крови, пальцы впиваются в грудь, вытягивая сердце и с ним мерцающие нити силы. Он с жадностью поглощал плоть в надежде обрести силу.

Пустой запрокинул голову, глотая эту божественность; радужка глаз засияла тем же красивым мерцанием.

Омнис бесшумно просочился в зал сквозняком, и из тени проявился его силуэт позади Пустого бога. Широкая, нездоровая улыбка. Белые зубы, испачканные чернотой, сочившейся изнутри. Вокруг глаз — плотная тёмная завеса, изза которой взгляд казался глубже и холоднее, чем положено живому.

Омнис хлопнул обеими руками по плечам Пустого бога, будто играя:— Поймал, — выдохнул Омнис почти радостно, будто наконецто оказался там, где должен быть. — Фууу… Ты правда жрёшь это? Да ты и вправду мерзкий тип!

Пустой бог резко обернулся, всё ещё сжимая в пальцах трепещущие нити силы. В его глазах мелькнуло то, чего он давно не чувствовал, — страх. Не перед силой, а перед этой весёлой, хищной уверенностью, перед тем, как легко тьма приняла Омниса и сделала его своим клинком.

Шаг вперёд — и пол под ногой пошёл рябью, будто камень стал жидким.— Ты думал, никто не заметит? — Омнис шепнул на ухо Пустому. — Я не узнаю? Я не приду? И всё же я здесь! Пришёл по твою грязную душонку!

Задумчиво, с некой загадкой в интонации, говорил Омнис, будто ещё думал о чёмто:— Ты думал, это можно спрятать? Скрыть свои мерзкие делишки, мысли?

Омнис не стал тратить время на угрозы.

Пустой бог вскочил на алтарь и что есть силы побежал прочь, надеясь скрыться от безумного бога.— Некуда бежать, — прошептал Омнис с хищной улыбкой.

Растворившись в тени, Омнис явился прямо перед Пустым богом, перекрывая любой путь к отступлению. Схватив Пустого за запястье мёртвой хваткой, Омнис с леденящим смехом сказал:— Теперь ты — тот, кого будут есть.— А теперь пойдём. Нас уже заждались.

И с той же немыслимой скоростью Омнис рванул на арену, всё ещё держа Пустого за запястье.

— Сегодняшняя жертва будет особенной, — сказал Готис.

На центр арены подоспел Омнис; он швырнул Пустого.

Безумец, лишённый искры созидания, стоял на коленях. Он пытался вырастить её в себе сам, вырывая и заглатывая ещё тёплые, бьющиеся сердца своих братьев.

Готис подошёл к нему. Сердце Пустого колотилось с бешеной скоростью. Он осматривал Готиса жалостливо, будто прося пощады.

Сильная, пропитанная тьмой рука, облачённая в чёрную кожаную перчатку, приблизилась к лицу Пустого. Готис, не церемонясь, насильно распахнул рот обвиняемого, накачивая его тьмой. Она обвила его полностью и проникла в голову. Тело стоящего на коленях бога выгнуло от боли: в его голове рылась сила, причиняющая жуткую боль. Судороги сводили тело всё сильнее и сильнее. Ещё миг — и он резко замер. Глаза распахнулись неестественно широко; их белки скрыла тьма. Вены на шее вздулись. Рот медленно открывался; из него источался густой клубящийся чёрный туман, который, закручиваясь в вихре, вливался в тёмное зеркало башни.

Зеркалопортал безжалостно транслировало его грех: толпа видела, как он вгрызается в сырую плоть, как кровь стекает по его подбородку, пока он ищет силу там, где её никогда не было.

Казнь в Голдаране не требовала глашатаев — за тысячи лет никто не ушёл с золотой арены живым.

Атраморс, учуяв сладковатый запах страха, замер. Его зрачки расширились, выплеснулись за края радужки и затопили глазницы абсолютной чернотой. Рык зверя ударил в трибуны физической волной. Когти рванули золото плит, вырывая драгоценный металл с мясом камня, и волк сорвался в бросок.

Осуждённый вскочил. Его крики, полные животного ужаса, захлёбывались в монотонном, жадном гуле толпы. Он бежал, спотыкаясь и оглядываясь, но видел лишь приближающуюся тень. Смерть была быстрее. Одним рывком Атраморс смял жертву. Золотой пол арены исчез, скрытый под багровым, окропляющим потоком божественной крови. Секунда — и хруст костей заглушил стоны.

Суд был окончен.

Волк поднял окровавленную морду. В его пустых глазах не было насыщения — лишь вечный, сводящий с ума голод. Зверь метнулся по арене, выискивая новую плоть, но закон был неумолим. По приказу верховного бога зеркальные врата башни распахнулись, втягивая чудовище обратно. Как только тьма поглотила последний клок чёрной шерсти, поверхность портала начала застывать. Ледяная корка с треском поползла от краёв к центру, превращая живой хаос в безмолвный чёрный монолит.

В наступившей тишине голос Готиса прозвучал как удар:— Плата за нарушение закона всегда одна.

Хакс, стоявший по правую руку на парящем мосту, обвёл толпу ледяным взглядом:— Быть разорванным и съеденным заживо — вот финал для любого, кто возомнит себя выше наших правил.

Многие жители с трудом переносили подобное зрелище. Видеть вживую, как рвут на части бессмертного бога, — испытание не для слабых духом.

Так было не всегда. Раньше боги вольно творили чудеса, по своей воле распоряжались силой и без страха даровали жизнь детям, не боясь, что те будут растерзаны клыками волка. Они помогали друг другу, воздвигая циклопические сооружения и взращивая сады, чья красота завораживала разум.

Но судьба распорядилась иначе. В одно обычное утро бог по имени Зион, наделённый даром видеть нити грядущего, принёс весть божественному совету. Его предсказания всегда сбывались, предвещая перемены, способные пошатнуть гармонию их мира. Свою весть он принёс в зеркальную башню, которая в те времена была иной — главной достопримечательностью мира богов.

Она была высечена из белого полупрозрачного камня, светлее которого не сыщешь во всей вселенной. Стены её прорезали золотые узоры с россыпью драгоценных камней, а парящий мост, отороченный по краям крупными бриллиантами, казался дорогой в само небо. Башня обладала удивительным свойством: она одновременно впитывала и отражала солнечный свет, отчего временами становилась почти прозрачной, растворяясь в сиянии дня.

Зион почти бежал. Поднимаясь к вершине, он едва не столкнулся с Готисом и Омнисом, спускавшимися навстречу.— Что стряслось, Зион? — окликнули они его, поражённые его видом.— Ничего, — бросил он на ходу и, не замедляя шага, скрылся в арках верхнего яруса.

Готис и Омнис поспешили прочь, пряча пергамент, который обронил Зион, в складках одежд. Они не проронили ни слова, но липкий страх уже отравил их взгляды.

Именно в тот день мир надломился. Вскоре Зион и двое старейшин Совета исчезли бесследно. Те, кто мог пролить свет на их судьбу, сковали уста вечным молчанием.

С их исчезновением башня начала умирать. День за днём сияющий камень серел, тускнел, наливаясь тяжестью, пока окончательно не превратился в монолит из чёрного стекла.

Тьма, рождённая в стенах Башни, выплеснулась наружу. Дивные сады, ещё вчера благоухавшие нектаром, за несколько недель обратились в хрупкий серый прах. Звери бежали из города, словно чуя приближение великого голода, а пение райских птиц сменилось мёртвой тишиной. Голдаран остыл. Город богов превратился в их общую могилу, над которой теперь возвышалось лишь чёрное зеркало Башни.

Трое оставшихся богов медленно затягивали петлю. Столетия выцветали, превращаясь в затяжной кошмар, пока мрак не стал единственной реальностью.

Но в самом сердце остывшего города любовь двоих богов оказалась сильнее страха.

На свет явилась Лýна.

Первого крика не было. Это был свет — белый, густой, как сияние древних и ярких звёзд. Яркий поток поднялся от крыши дома, образуя купол, расходящийся в стороны и ввысь, касаясь свинцового неба. Волна на время исцелила небо: грозные тучи отступили, и тусклый звёздный свет коснулся земли. Город, уже забывший, как это, содрогнулся. Это было похоже на глоток свежего воздуха в пыльном склепе.

Волну почувствовали и верховные боги. Это ощущалось так, словно во тьме, из которой всё было соткано, ктото посторонний зажёг огонь. Он бил по глазам, он был так чист, что от него болело то, что у бога заменяет душу.

Они не знали сам источник струящегося света, но поняли, что время пришло. Они чуяли эту силу, и она росла на глазах. Чувствовали место, из которого вырвалась безудержная энергия.

Мост, выступавший из башни, дрожал под их шагами. Не тратя времени на предположения и споры, Готис шагнул за край. Распахнутый плащ взметнулся, как крыло, и он рухнул вниз, закручиваясь в вихревом порыве. Ещё в полёте он начал растворяться в чёрном тумане, пока не стал клубящейся тенью. С тяжёлым глухим звуком эта тень ударилась о пол арены и расплылась плотным кольцом. Но почти сразу туман потянулся назад, собирая тело заново.

Готис выпрямился и, тяжело вдохнув полной грудью, подошёл к порталу — к монолитному чёрному стеклу высотой в шесть метров, влитому в арку башни. Готис прислонил тёплую ладонь к стеклянному монолиту — и чёрная зеркальная гладь вздрогнула.

По поверхности побежали круговые волны, монолит потерял твёрдость и стал жидким. Густая тёмная дымка затянула поверхность — не просто туман, а сама тень собралась в плотную пелену, скрывая всё, что было по ту сторону. Сквозь неё медленно проступили отблески огромных глаз: в них не было тепла, только древняя, равнодушная тяжесть, которая давит стеной страха, заставляя сделать шаг назад.

Затем выдвинулся здоровый чёрный влажный нос, блестящий, будто покрытый каплями чужой ночи. За ним проступила морда — свирепая, резкая. Белые клыки, длинные и безупречно острые.

Сначала из портала вышла лапа — тяжёлая, с изогнутыми когтями, которые цеплялись за воздух, как за уступ. Камень под ней заметно напрягался, даже реальность не выдерживала этой тяжести.

Медленно из тёмной пелены шагнул и весь Атраморс. Его силуэт не вписывался в очертания портала: переходя в реальность, казалось, что он становился больше, чем позволяло пространство, что сама дверь растягивается, чтобы его пропустить, а стены слегка отступают, признавая тёмное величие.

Шерсть на нём была не просто чёрной — она поглощала свет, делая контуры зверя размытыми, словно он состоял не из плоти, а из сгущённой темноты.

Готис стоял неподвижно. В его голове крутились отрывки строк из пророчества Зиона; он понял, что оно начало свой ход. И вот теперь в мёртвом квартале вспухло то, о чём веками умалчивал свиток.

Готис шагнул в дымящуюся гриву, как в седло, и они ушли в ночь: Атраморс чувствовал направление, его лапы неслись к той стороне, откуда тянулся свет.

В доме на краю мёртвого сада Хелена уже стояла на коленях у корзины. Она почувствовала это раньше, чем услышала: тьма под башней проснулась и устремляется к её обители. Она понимала, что времени почти нет, медлить нельзя.

Хелена развела руки и начала ломать пространство. Пальцы вычерчивали в воздухе узоры; воздух дрогнул, пошёл рябью, преломляя и без того скудный свет. Реальность свернулась зыбким коконом, пространством между мирами, в котором можно стоять у себя в комнате и одновременно не существовать в реальности.

Внутри стало пусто. Тишину нарушил Атраморс, небрежно распахнув двери огромной мордой, запуская хозяина, затем и сам заполнил собой всё пространство коридора. Зверь втянул воздух; ноздри затрепетали.

Он чуял. Чуял мгновение назад — вспышку, ослепительную, как боль, и уже тогда извергающую сияние. Теперь от неё оставался только холодный след, и след утекал сквозь пальцы, как вода.

Готис сделал шаг. Потом ещё один. Он шёл ровно туда, где стояла Хелена, — в самую середину комнаты. Пройдя сквозь неё.

Для него это был просто пустой воздух. Ни тепла, ни дыхания, ни дрожи пола под чужой ногой. Только пыль, лежащая ровным слоем, и тишина, которую он не хотел принимать за правду.

А для Хелены это было как удар ледяной волной. Она почувствовала, как его присутствие пронеслось сквозь неё — не касаясь, но оставляя после себя холод, от которого волоски на коже встали дыбом. Ей казалось, что её магия вотвот сорвётся от этого вторжения, что невидимая стена между мирами треснет, и он наконец увидит её глаза — прямо перед своим лицом.

Она втянула воздух и тут же заставила себя выдохнуть бесшумно. Её пальцы впились в ладони, ногти врезались в кожу, и эта боль помогала ей не шевелиться. «Не дыши. Не дрожи. Пусть он думает, что здесь никого нет» — эти мысли крутились в её голове.

Готис остановился ровно там, где только что стояла Хелена. Он медленно повернул голову, сканируя комнату, и снова прищурился. Его взгляд сверлил то место, где она пряталась, и на секунду задержался, будто чтото уловив.— Чтото здесь не так, — тихо произнёс он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Атраморс фыркнул, обходя комнату по кругу, царапая когтями пол, принюхивался и, ничего не найдя, заскулил. Тихо, пощенячьи, и от этого звука стены стали тоньше.

Недолго ещё он рыскал под окнами.

Хелена слышала его хриплое влажное дыхание и скрежет когтей по камню: волк терзал воздух, пытаясь вырвать из него хоть каплю запаха. Но измерение полностью скрыло их следы. И для этого мира Лýна перестала существовать.

Готис провёл ладонью по воздуху перед собой, сканируя пространство. Ничего не заметив, он опустил руку и отвернулся, переводя взгляд в другую часть дома. Собираясь уходить, Готис задержался ещё на секунду, ещё раз окинул комнату долгим, пронизывающим взглядом. И наконец шагнул вслед за зверем.

Массивные двери за ними закрылись с тихим, будничным стуком. И только тогда Хелена позволила себе выдохнуть. Плечи у неё опустились, и дрожь, которую она сдерживала, наконец прорвалась, сотрясая всё тело.

Мирдан осторожно положил руку ей на плечо.— Он прошёл сквозь нас, — прошептал он.

Хелена лишь кивнула головой, не в силах ответить. Она всё ещё чувствовала на себе этот взгляд — холодный и беспощадный, который смотрел прямо в её душу, но видел только пустоту.

Свет шёл из дочери, как вода из пробитого русла, — чистыми, тяжёлыми потоками эта энергия становилась всё могущественней. Лýна не знала, что она делает. Она просто лежала в своей корзине и тихонько спала.

Хелена сдерживала её силу без труда, но ощущала её быстрый рост в полной мере. К рассвету, когда первые серые сумерки коснулись угольных стен Башни, Атраморс сдался. Глухое утробное рычание, полное бессильной злобы, начало удаляться. Зверь ушёл, но тишина, оставшаяся после него, была тяжелее, чем он сам.

Хелена не разжимала рук. Она знала: ослабь волю хоть на миг — ткань измерения может разрушиться, и свет Лýны вспыхнет в этой тьме маяком для палачей.

Сон накрыл их внезапно, тяжёлый и вязкий, как сырая земля.

Хелена открыла глаза, но над ней не было сводов дома. Золото Арены Правосудия жгло колени. Справа, в кровавом месиве, стонал избитый Мирдан. Она попыталась дотянуться до него, но руки и ноги были впаяны в живую, пульсирующую тьму.

Сквозь пелену слёз она увидела корзину. К ней, смакуя каждый дюйм, приближался Атраморс. Морда зверя разошлась в свирепом оскале, обнажая клыки — десятки костяных клинков, с которых капал чёрный яд. Волк не просто убивал, он наслаждался.