Czytaj książkę: «Проклятие Пелопа (сборник)»

© Шендерович А. C., 2015.

© ПРОБЕЛ-2000, 2015.

Эссе

Преданный простак

 
…шут твой – преданный простак
Тебя он не оставит.
Лукавый попадет впросак,
Но глупый не слукавит.
 

В. Шекспир. «Король Лир». (Перевод Б. Пастернака.)

Слова шута, приведенные в эпиграфе, не были пи шуткой, ни лукавством. Шут ко роля Лира и в самом деле не покинул своею господина, когда к нему пришла беда. Но, согласитесь, простаком его назвать трудно. Да и в глупости шута тоже не заподозришь, настолько очевидными оказываются его прозорливость и знание людей. «Простодушный», «дурачок» – не более чем маски, которыми прикрывались люди, избравшие для себя ремесло шута или назначенные исполнять эту роль. Маски эти настолько прочно вошли в шутовской обиход, что стали его неотъемлемым атрибутом. Об этом говорит про другого шекспировского шута – Виола, героиня комедии «Двенадцатая ночь, или Что угодно»:

 
«Он хорошо играет дурака.
Такую роль глупец не одолеет:
Ведь тех, над кем смеешься, надо знать,
И разбираться в нравах и привычках,
И налету хватать, как дикий сокол,
Свою добычу. Нужно много сметки,
Чтобы искусством этим овладеть».
 

(Перевод Э. Линецкой.)

Если бы эти слова нуждались в подтверждении, то можно было бы привести мнение нашего непререкаемого авторитета Владимира Даля, писавшего в своем «Толковом словаре живот великорусского языка»: «Шут, шутиха – человек, промышляющий шутовством, шутками, остротами и дурачеством…; шут обычно прикидывается дурачком… и чудит, и острит под этой миной». «Пора шутов и шутих миновала, – пишет далее автор „Толкового словаря“, – но до этого века они находили приют у каждого вельможи».

К этой последней фразе Владимира Даля нам еще предстоит вернуться. Пока же следует отметить, что В. Даль раскрывает еще одно значение слова шут: паяц, клоун, потешник. У шу тов этой категории тоже есть свой «вельможа», свой повелитель: толпа. Толпа, собирающаяся повеселиться у балагана на ярмарочной площади. Среди шутов, развлекающих толпу, маски «простодушного», «дурачка» пользовались не меньшим успехом, чем среди шутов при дворах вельмож. Но здесь отношения «властелин и шут» носили другой характер. Балаганный паяц только развлекал. Шут при дворе тоже умел повеселить. Еще один из многочисленных шекспировских шутов – гамлетовский Йорик – сам не появляется в пьесе, на сцене извлекают из могилы лишь его череп. Но Гамлет хорошо помнит королевского скомороха: «Это был человек бесконечного остроумия, неистощимый на выдумки». «Где теперь твои каламбуры, твои смешные выходки, твои куплеты? – спрашивает принц, обращаясь к черепу шута. – Где взрывы заразительного веселья, когда со смеху покатывался весь стол?»

Однако придворный шут не только развлекал, его обязанности нередко выходили далеко за рамки остроумца и шутника. А порой весьма далеко. В королевских покоях среди слуг и лакеев всякого рода и звания, среди всевозможных дворецких и камергеров, фрейлин и камеристок шут стоял особняком. Зачастую alter ego своею властелина, порой его наперсник, соглядатай и сводник, шут мог позволить себе то, что никому другому не дозволялось.

О некоторых из них, оставивших свой след в истории, и пойдет речь.

Король забавляется

Пожалуй, самое известное нашему современнику имя шута – Риголетто. И вот почему.

История сохранила для нас имена тех, кто вершил ее: королей и императоров, князей и герцогов, Собственно говоря, сама История – до того, как бородатые основоположники марксизма строго указали историкам на их легкомысленное преувеличение роли личности и историческом процессе, – писалась, главным образом, как деяния тех, кто был у руля власти. Даже если исторический труд назывался не «Жизнь двенадцати цезарей», как у Гая Светония, а «История франков», как у Григория Турского, – все равно такой трактат повествовал о цезарях, будь то цезари из династии меровингов, каролингов или какой-нибудь другой. Естественно, их имени вошли в учебники, энциклопедии и, следовательно, в нашу память.

А имена их шутов?

Историки не баловали их, упоминали через пятое-десятое или того реже. Хотя хорошо известно: от великого до смешного – один шаг. Этот шаг (но здесь в прямом смысле приближения) сделали писатели, живописцы, композиторы – люди с открытым для чувств сердцем и обостренным пониманием справедливости. Среди слуг, одетых в нелепые разноцветные одежды, в маски и колпаки с бубенчиками, развлекающих своих господ грубыми шутками, дурацкими выходками, комическими ужимками, они увидели людей, а в их искаженных шутовской улыбкой лицах – попранную справедливость.

Одним из таких художников был Виктор Гюго. В 1832 году, когда парижане в очередной раз стали выворачивать из мостовой булыжники, на сей раз протестуя против режима Июльской монархии, Виктор Гюго написал драму «Король забавляется». В драме говорилось о распутном короле Франциске I и о трагедии, которой обернулись распутные похождении короля для его шута Трибуле – личности вполне реальной.

В предисловии к своему сочинению автор писал: «Трибуле – урод, Трибуле – немощен, Трибуле – придворный шут: тройное несчастье, которое его озлобило. Трибуле ненавидит короля за то, что он король, вельмож – за то, что они вельможи, людей – за то. что не у всех горб на спине. Его единственное развлечение – беспрерывно стал кивать вельмож с королем, ломая более слабого о более сильного. Он развращает короля… разжигает в нем низменные чувства; он толкает его к тирании, невежеству, пороку… Король – лишь паяц в руках Трибуле, всемогущий паяц, и шут дергает его за ниточку».

В подталкивании короля к пороку Трибуле преуспел. В том, что называют изящным эвфемизмом «амурные приключения», Франциск I действительно был неутомим. О его похождениях написано предостаточно – начиная от Маргариты Наваррской, родной сестры короля, которая в своем сборнике новелл «Гептамерон» под именем «одного принца» вывела своего венценосного братца, и кончая Ги Бретоном, чья многотомная истории Франции под общим названием «Женщины и короли», повествующая об альковных деяниях французских монархов и их приближенных, сейчас издается и в России.

Что же до невежества, к которому якобы толкал своего господина Трибуле, то здесь картина была иной: Франциск I известен как покровитель искусств, под его патронажем творили Маргарита Наваррская и Клеман Моро, Франсуа Рабле и Бенвенуто Челлини…

В. Гюго не мог не знать этого. Но не мнимое невежество короля, не действительное его сластолюбие были главными мишенями писателя. Гюго обличал тиранию.

Пьеса была поставлена и после первого же представления запрещена цензурой. Цензоров, надо полагать, не очень заботили забавы короля, жившего тремя столетиями раньше. Они, безусловно, поняли, в какую цель метил автор пьесы. Время же было тревожное: не успели французы свергнуть одного Бурбона, Карла X, как на трон забрался его кузен, герцог-буржуа Луи Филипп. Трон сто ял не очень устойчиво. Цензоры обязаны были глядеть в оба.

Тщетная предосторожность. Монархия во Франции приказала долго жить. Пьесу Гюго вскоре забыли – высокими художественными достоинствами она не отличалась, злободневность же ее пропала. А вместе с пьесой канул снова в Лету ненадолго извлеченный из нее романтиком Гюго придворный шут Франциска 1 бедняга Трибуле.

Но тут вмешалась сама судьба в лице великого Джузеппе Верди. Пьеса попалась на глаза композитору, сюжет сам просился в оперу. Ф. Пьяве, либреттист Верди, уже заканчивал работу, когда на сцене вновь по явилась цензура. На сей раз итальянская. Она потребовала немногого: перенести место действия и изменить имена действующих лиц.

Вмешательство цензоров оказалось к вящей славе искусства. Французские цензоры погубили достаточно ходульную пьесу. Итальянские цензоры спасли шедевр мировой оперной классики – оперу «Риголетто». Действие оперы происходит в итальянском городе Мантуе, где герцог Мантуанский совращает дочь шута, а помогает ему в этом (сам того не ведая) несчастный отец, придворный шут Риголетто, горбатый и хромой. Едва закончилось интрижка с дочерью шуга, как на глаза герцогу попадается новая красотка. Увлеченный ею, оперный герцог, словно оправдывая собственное легкомыслие, поет о легкомыслии женщин: «Сердце красавицы склонно к измене…»

Опера имела громадный успех, а песенку герцога на следующий день после премьеры пела «вся страна». Ее поют – и с удовольствием слушают – и по сей день, и не только в Италии. Вот почему можно предположить: среди шутов самый известный для нас остается Риголетто – оперный двойник несчастного Трибуле.

Карьера настоящего Трибуле началась еще до восшествия на престол Франциска I, при дворе его предшественника Людовика XII, которому Франциск приходился двоюродным племянником. Здесь, при дворе Людовика XII, Трибуле поручили должность шута, заменив им умершего в 1514 году Кайета и дав прозвище Трибуле (настоящее имя его – Ферналь). С этим прозвищем он и вошел в историю. Современник Рабле, «глупомудрый Трибуле» вскоре оказался на страницах его знаменитого романа «Гаргантюа и Пантагрюэль».

Трибуле умер в 1536 году. Его трагедия разыгралась при дворе любвеобильного Франциска I, когда у Трибуле подросла дочь. (Хотя вполне могла произойти и раньше – Людовик XII был сластолюбив не меньше своего племянника). Кто знает, может быть, слепой рок избрал Франциска для того, что бы с его помощью покарать несчастного шута за потворство распутным похождениям своего властелина.

Последняя шутка

Во Франции, пишет Ги Бретон, мода на шу тов восходит еще ко временам первых Каролингов. Они появились уже при дворе Людовика Благочестивого (IX век), сына Карла Великого. По большей чисти это были карлики, горбуны и обладатели других уродств, которые одним своим внешним видом давали повод повеселиться придворной челяди и вельможам короля. Отсутствие природных недостатков шуты компенсировали «уродством» одежды. Красочное описание шутовского наряда можно найти и романе Вальтера Скотта «Айвенго», в котором весьма важную роль играет шут Вамба:

«Его куртка была выкрашена и ярко-пурпурный цвет, a на ней намалеваны какие-то пестрые и безобразные узоры. Поверх куртки был накинут… короткий плащ из малинового сукна, отороченный ярко-желтой каймой… На руках этого человека были серебряные браслеты, а на шее – серебряный ошейник с надписью „Вамба, сын Безмозглого, раб Седрика Роттервудского“. К его шапке были прикреплены колокольчики… По шапке с колокольчиками, да и по самой форме ее, а также по придурковатому и в то же время хитрому выражению лица Вамбы можно было догадаться, что он один из тех клоунов или шутов, которых богатые люди дер жали для потехи…».

Для потехи в дело шло все что угодно.

Придворный шут герцога Феррары Гонелла держал необыкновенно худую клячу, которая сама по себе была предметом нескончаемых шуток. Слава об этой кляче перешагнула границы Италии, о ней прослышал Сервантес. Так лошадь придворного шута феррарского герцога стала прототипом знаменитого Росинанта, на котором совершал свои бессмертные подвиги славный рыцарь Дон Кихот.

Один из придворных шутов французского короля Карла V Мудрого и его супруги Жанны Бурбонской, Тевенен де Сен-Лежье, от природы был «наделен» классическим шутовским набором: горбатый и хромой карлик, он был остроумен и дерзок. Но, как и множество его собратьев по цеху, он так и остался бы в безвестности, если бы не его необыкновенные способности, пригодные для услады женщин. Придворные дамы, отвергавшие притязания прекрасных рыцарей, мечтали провести с этим карликом хотя бы одну ночь. И шут Тевенен де Сен-Лежье не разочаровал ни одну из придворных дам Карла V.

Шло время, и на смену горбатым карликам в шутовскую гильдию стали попадать стройные красавцы, не только остроумные, но и хорошо владевшие шпагой. Одним из них был Антуан д'Англерэ.

Французский дворянин, гасконец, лейтенант, он служил в качестве шута двум французским монархам: последнему Валуа – Генриху III и первому Бурбону – Генриху IV. Имя этого шута вряд ли что-нибудь говорит читателю. Но если назвать его прозвище – Шико, многие сразу же вспомнят верного слугу Генриха III из романа Александра Дюма «Графиня де Монсоро» и постоянного спутника Генриха IV из романа Генриха Манна «Зрелые годы короля Генриха IV».

Те, кто читал «Графиню де Монсоро», по мнят, разумеется, что Шико не столько развлекал Генриха III, сколько опекал, наставлял и предостерегал своего патрона. Он открывал королю глаза на истинные мотивы поступков людей из королевского окружения, он видел коварство недругов короля. Но, несмотря на все старания, уберечь своего патрона Шико не сумел. Генриха III настигает кинжал убийцы: короля, идущего на уступки протестантам, убивает фанатичный католик, доминиканский монах Жан Клеман.

Смерть последнего Валуа не привела к торжеству руководителей Католической лиги, направлявших руку убийцы. К власти при шел гугенот Генрих IV Бурбон, решивший, что «Париж стоит мессы», и провозгласивший веротерпимость. Шико, словно повторяя путь Трибуле, переходит на службу к новому монарху. Впрочем, этим сходство и кончается. Шико остается Шико. Это подтверждают и слова Генриха Манна: «Шико имел право высказывать все, о чем другие помалкивали, а по тому назывался шутом короля и, обладая не заурядным умом иронического склада, создал себе из этого должность. Король делал вид, будто и вправду утвердил его в такой должности, и временами пору чал дворянину, носившему звание шута, распространять истины, в которых сам не хотел еще признаться. Новые истины прежде всего разрешены шуту».

Столь незаурядная личность, Шико, однако, стал жертвой самой заурядной своей шутки. Во время одного из многочисленных сражений, которые вел Генрих IV, храбрый гасконец, неизменно сопровождавший в походах своего короля, взял в плен графа де Шалиньи. Представляя пленника Генриху IV, Шико сказал, что доставил пленника в качестве подарка. Оскорбленный шуткой, граф ударил Шико по голове рукояткой шпаги. Удар оказался смертельным, а шутка – последней шуткой знаменитого шута.

Всешутейший собор

Гегель говорил: «Ничто великое не совершается без страсти». Великий преобразователь России со страстью делал все: строил и воевал, учился и учил, рубил головы и стриг бороды. Со страстью Петр I предавался и всевозможным увеселениям, которых сам же был великий выдумщик. Сподвижников в этой его страсти у царя было предостаточно – и добровольных, и тех, кто и не рад был собственному шутовству.

В петровские времена знатные люди увеселялись болтовней карлиц и попугаев.

С. М. Соловьев, рассказывая об этом в своей «Истории России», приводит фразу из письма Меншикова своей жене: «Послал я к вам ныне в презент двух шляхтенок-девок, из которых одна маленькая, может вам за попу гая быть; такая словесница,… может вас больше увеселить, нежели попутай». И такие шуты были необходимой принадлежностью двора и знатных домов.

Но Петру этого было мало. Он организовал при дворе «всешутейший собор» во главе со «всешутейшим патриархом» Никитой Зотовым. В этом соборе, где сам Петр числился простым «дьяконом» обязана была принимать участие и петровская знать. Никакие чины и звания не давали право устраниться от царских забав.

Об одной из таких забав – со слов современника – пишет С. М. Соловьев: «В январе 1694 года женился шут Яков Тургенев на дьячей жене; а за ним в поезду были бояре, окольничие, думные и всех чинов палатные люди; а ехали они на быках, на козлах, на свиньях, на собаках, а в платьях смешных: кулях мочальных, в шляпах лычных, в крашенинных кафтанах… А Тургенев сам ехал с женою в государской лучшей бархатной карете; а за ним шли Трубецкие, Шереметевы, Голицыны, Гагарины в бархатных кафтанах, женился он, Яков, в шатрах на поле между Преображенским и Семеновским, и тут был банкет великий три дня».

В 1830 году К. А. Полевой издал «Собрание анекдотов Балакирева», известного петровского шута. Позднее это собрание aнекдотов, дополненное анекдотами других авторов петровского времени, было переиздано. Так появилась книга «Шут Балакирев. Собрание исторических анекдотов, шуток, острот знаменитого шута и других», вышедшая в Санкт-Петербурге в начале нашего столетия.

Следует заметить, что авторство Балакирева и его коллег подвергалось сомнению. В «Русской старине» за 1873 год известный тогда популяризатор истории С. Н. Шубинский писал, что эти анекдоты скорое всего приписываются шутам Петра I. Аргументируя свою точку зрения, историк отмечал, что современные Петру Великому писатели, рассказывая о царских забавах и шутах, даже не упоминают имени Балакирева. Между тем в этой же статье С. Н. Шубинский довольно обстоятельно рассказывает как о самом Балакиреве, так и еще о двух шутах той поры – д'Акосте и Педрилло.

Иван Емельянович Балакирев родился в 1699 году. Сын бедного дворянина, он в 1718 году, вместе с другими дворянскими отпрысками был вызван в Петербург на службу и определен «к инженерному учению». Инженерное учение, видимо, но сильно захватило веселого и быстрого на язык молодого человека. Вскоре он познакомился с камергером Монсом, который пользовался благорасположением Екатерины I, и таким образом оказался при дворе в должности шута. Несколько лет спустя обнаружилось еще одно свойство обладателя остроумного языка: он был нечист на руку. Балакирев был уличен по взятках, бит батогами и отправлен на три года в ссылку. Вот выдержка из приговора, зачитанного провинившемуся шуту: «Понеже ты, отбывая от службы и от инженерного учении, принял на себя шутовство и чрез то Вилимом Монсом добился ко двору его императорского величества…» Иными словами, шутовство его были нечто вроде альтернативной службы.

Шутовская карьера Ивана Балакирева на этом, однако, не кончилась. После воцарения Анны Иоанновны он был возвращен ко двору и снова стал придворным шутом.

Другой шут, анекдоты которого представлены в «Собрании исторических анекдотов», был выходцем из Португалии – Ян д'Акоста (современники прозывали его Лакостой). Некоторое время он носил звание главного петровского шута. Петр благоволил к Лакосте: кроме остроумия и смешной фигуры, шут отличался еще способностью разговаривать на многих европейских языках и поражал окружающих превосходным знанием Священного писания. Влияние Лакосты было столь велико, что имевший неосторожность ухаживать за его дочкой знаменитый впоследствии лекарь Лесток был по просьбе шута сослан в Казань. За усердную шутовскую службу, кроме прочего, Петр даровал Лакосте титул «самоедского короля».

Еще один «автор» анекдотов из сборника «Шут Балакирев» – Педрилло (на самом деле итальянец Пьетро Мира) приехал в Россию уже после смерти Петра I, в царствование Анны Иоанновны. Появившись в Петербурге как музыкант, он быстро оценил обстановку при дворе императрицы: шутовство показалось ему делом гораздо более прибыльным, чем музыка. Педрилло определился в шуты.

Вот образчик анекдотов из сборника «Шут Балакирев», относящийся к Педрилло: «Граф Братислав, цесарский посол при русском дворе, любил кичиться своими предками. Заметив это, Педрилло сказал ему в присутствии большого общества:

– Тот, кто хвастается только одними предками, уподобляет себя картофелю, которого все лучшее погребено в земле».

Разные люди составляли архитектуру петровского «всешутейного собора». Знаток старины М. И. Семевский в книге «Слово и дело!» (1884 г.) привел такую историю: камер-фрейлину двора Марию Даниловну Гамильтон, которая убила своего незаконнорожденного младенца (отцом младенца, как полагали, был Петр I), приговорили к смертной казни через отсечение головы. Привел приговор в исполнение умерший в 1722 году обер-кнутмейстер Петра I, палач, исправлявший одновременно и должность придворного шута…

Король-притворщик

Во второй половине XVI века во Франции вышел коллективный сборник «Необычайных историй, извлеченных из многих знаменитых авторов». Две из пяти книг этого сборника принадлежали перу Франсуа де Бельфоре, писателя, как мы сказали бы сегодня, школы Маргариты Наваррской. Одна из «Необычайных историй», написанных Бельфоре, – история третья – была не более чем переработкой рассказа о Гамлете известного хрониста XII века Саксона Грамматика, сочинение которого под названием «Деяния датчан» незадолго до того было опубликовано во Франции. Эта история в изложении Бельфоре была использована Вильямом Шекспиром при создании знаменитой трагедии о Гамлете, принце датском. Шекспир весьма вольно обошелся с материалом, почерпнутым у Бельфоре. Но нам здесь важно не то, что принц Гамлет вовсе не погиб на дуэли, уколотый шпагой с отравленным клинком, а стал королем Дании и только уже потом пал па поле брани. Для нашей темы важно другое: удивительное умение Гамлета притворяться, его склонность к актерству и шутовству. Собственно говоря, вся история, пересказанная Бельфоре, – об этом. В традициях, идущих от писателей раннего Воз рождения, предварять каждый рассказ или новеллу кратким резюме, и Бельфоре так представляет читателю свою историю: «История третья – о том, какую хитрость задумал Гамлет, в будущем король Датский, что бы отомстить за своего отца Хорввендила, убитого его родным братом Фангоном, и о других событиях его жизни».

Какую же хитрость задумал принц Гам лет?

Он притворился помешанным. «Но Гам лет был хитер и предусмотрителен и опасался выдать себя, неосторожно заведя с королевой серьезный разговор, – пишет Бель форе. – И потому, войдя в комнату, он на первых порах продолжал свои глупые выходки: закукарекал, захлопал руками, точно пе тух крыльями…»

Шутовство? Безусловно. Шутовство, свойственное натуре и поведению многих сильных мира сего. Это и Иван Грозный, истово, хотя и зловеще, играющий роль смиренного инока и посадивший – ненадолго – на трон Симеона Бекбулатовича. Это и Петр Великий, о шутовских игрищах которого мы уже вспоминали, и многие другие. Читатели «Графини де Монсоро» помнят, что Генрих III время от времени менялся с Шико местами, и шут важно восседал на троне. Безымянный византийский историк, которого называют «Продолжатель Феофана», оставил для потомков описание шутовских выходок императора Михаила III, последнего из аморейской династии. Михаил устраивал шутовские спектакли, нечто вроде «всешутейного собора» Петра, в которых «патриарх» выбирался из окружения императора, а сам он брал себе роль подчиненного.

Повествуя о хитростях Гамлета, Бельфоре видел в поведении датского принца определенную традицию: «…Под прикрытием безумия он утаил свои замыслы… В этом он по шел по стопам одного знатного юноши-римлянина, который тоже выдавал себя за сумасшедшего, за что и получил прозвище „Брут“. Бельфоре вспоминает в связи с этим „царя Давида, который притворялся безумным, чтобы обмануть палестинских царьков и уцелеть“».

Говоря о шутовстве «вельможном» и о шутовстве вообще, следует, видимо, при вести еще одну цитату из третьей истории Ф. Бельфоре:

«…Сомнения грызли Фангона; ему и раньше сдавалось, что юродивый сыграет с ним когда-нибудь скверную шутку, и он давно убрал бы его со своей дороги, если бы не страх прогневить деда его Рорика и оскорбить королеву-мать этого шуга».

Дядя Гамлета – Фангон (а скорее всего, автор этой истории Ф. Бельфоре) не различает эти два понятия – «шут» и «юродивый» Мы и сегодня сплошь и рядом употребляем эти слова как синонимы. «Не юродствуй, Илья!» – строго выговаривает физик Гусев (А. Баталов) физику Куликову (И. Смоктуновский) в фильме «9 дней одного года» – после очередной шутки последнего.

Впрочем, можно найти и примеры обратного. В упомянутом выше многотомном труде Ги Бретона «Женщины и короли» автор пишет: «Карл Мудрый был первым королем, который „завел“ при дворе не только шутов, но и юродивых».

Здесь нет возможности разбирать различия между ними. Желающих можно отослать к сравнительно недавно вышедшей у нас уникальной в своем роде книге С. А. Иванова «Византийское юродство», которая не оставляет сомнений в принципиальном различии этих явлений – юродсгва и шутовства.

«Не нужны ли вам артисты?»

Настало время выполнить обещание и вернуться к словам Владимира Даля, в которых он высказал уверенность, что «пора шутов и шутих миновала».

В этих словах – весьма характерное заблуждение, свойственное просветительскому умонастроению вообще. По прошествии нескольких веков раскрепощения человеческого разума – от раннего Возрождения до вольнодумного XVIII века – просвещенное общество окончательно уверилось в преобразующей силе разума, в прогрессе самого homo sapiens и спешило расстаться со всеми атрибутами «мрачного Средневековья» и пережитками других формаций, неуместными в век просвещения.

Увы. Ничего такого не произошли. Изменились технологии. Изменились одежды. Но человек не изменился. Об этом, между прочим, и говорил физик Куликов физику Гусеву. Говорил в шутливой форме, за что и «схлопотал» обвинение в юродстве.

«Но нужны ли вам артисты? Буквально 5–6 человек, для праздника?» – спрашивал герой знаменитого монолога Михаила Жванецкого, начинавшегося словами: «Министр мясной и молочной промышленности есть и очень хорошо выглядит».

Сегодня никто, кроме нескольких европейских монархов – и то в очень торжественных случаях, не носит корон. И никто не обряжается в шутовские одежды. Но люди, которые «очень хорошо выглядят», есть по-прежнему. И артисты им нужны. Не только и не столько в театре. А в более узком и интимном кругу. Для праздника жизни. Для веселья. Для потехи. Еще свежо в памяти время, когда таких людей называли номенклатурой. Вспоминая об этом времени, Спартак Мишулин писал: «Мы ведь шутами при них были, в баню нас брали. Хорошо кормили. Общались…»

Пора шутов миновала?

Ничуть. Жизнь продолжается.

«Наука и жизнь», 1996, № 7.

(Из цикла «Исторические миниатюры»)

И плывет корабль дураков…

 
Цель жизни нашей для него
Была заманчивой загадкой,
Над ней он голову ломал
И чудеса подозревал.
 

А. Пушкин. «Евгений Онегин».

В многотомной «Истории России…» знаменитый наш историк Сергей Михайлович Соловьев приводит прелюбопытнейший факт:

«В 1771 году уфимский воевода Борисов донес оренбургскому губернатору, а тот – Сенату, что в городе Уфе при соборной церкви слышан был многократно происходящий с высоты невидимо колокольный звон. Сенат приказали: как вышеописанный колокольный звон какую ни есть простую и натуральную причину имеет, то оренбургскому губернатору, выбрав какого-либо надежного человека, препоручить ему изыскать ту причину…»

Что же здесь любопытного? А вот что.

Уфимские горожане-прихожане неоднократно слышат раздающийся неизвестно откуда колокольный звон и, видимо, встревожены этим: к чему бы это? Не знамение ли? Если знамение, то чего? Городской воевода Борисов, похоже, разделяет тревоги горожан и считает своим долгом донести о происходящем оренбургскому губернатору: всякие слухи (а не дай Бог, и волнения) ему ни к чему. Оренбургский губернатор, вероятно, просто по долгу службы, но совершен но очевидно – не желая вникать (на то начальство есть!), доносит тревожную весть до Сената.

На что Сенат «приказали»: вышеозначенный колокольный звон какую ни есть простую и натуральную причину имеет; оренбургскому губернатору, выбрав какого-либо надежного человека, препоручить ему изыскать ту причину… Обратим внимание на дату происходящего: 1771 год. Два с четвертью века назад. Никакой мистики. В основе непонятного для горожан явления наверняка имеется простая и натуральная причина – Сенату это ясно.

Двести лет спустя

Подойдем к любому книжному или газетно-журнальному развалу, что на каждом углу. Перед глазами – десятки изданий, рассчитанных на тех, кто не способен или не хочет (этих – больше) видеть естественные («натуральные», по терминологии двухсотлетней давности) причины явлений, сопровождающих нашу жизнь. С обложек и разворотов на нас смотрят ясновидящие и маги, как черные, так, разумеется, и белые, колдуны тех же расцветок, астрологи всяческих категорий, шаманы и просто гадалки. Они могут всё! Гадать. Снимать вредные зависимости. Создавать энергетические щиты – амулеты, оберегающие от порч и сглазов. Снимать синдромы типа «неудач ник». Управлять энергетикой денег (!), а так же привлекать их. (Заметим: привлекать деньги в свои карманы они действительно умеют.)

Тут не просто книжки или брошюрки. Тут – энциклопедии, антологии, справочники по мистике, астрологии, оккультизму, нумерологии, а также экстрасенсорике, уфологии, йетике (от йети – снежный чело век; не путать с этикой) и т. п. Авторы – академики всевозможных Академий, в край нем случае – профессора…

Заманчиво перейти здесь к вечной теме упадка нравов, заката цивилизации и наступления столь давно ожидаемого конца света. Однако будем справедливы: сетованиям та кого рода столько же времени, сколько и самой человеческой цивилизации. Человек с тех пор, как он вышел из кроманьонской пещеры, мало изменился. Конечно, другими стали его одежда, жилище и питание. Принципиально изменились различные технологии, которыми теперь он пользуется. С помощью «высоких» технологий человек изменил среду обитания, причем в худшую для себя сторону и в катастрофических масштабах. Именно это обстоятельство, пожалуй, единственное, дает повод ученым всерьез обсуждать проблемы выживаемости вида homo sapiens. Карл Линней, создавая свою классификацию, присвоил нам имя homo sapiens, то есть человек разумный. Сегодня, спустя более чем два с половиной столетия, все более очевидно, что великий ученый несколько погорячился. Мы этого звания не заслужили…

Неизменность человеческой природы – тема старая. Она, в частности, привела когда-то Никколо Макиавелли к любопытной мысли: раз исправить человеческую при роду нельзя, надо принимать ее как данность, и этим руководствоваться в своих действиях. Так родилось его знаменитое наставление для правителей – книга «Государь» (она была написана в 1513 году, опубликована в 1532), а с ней – и недобрая слава автора этой книги, в концентрированном виде выраженная одним словом – «макиавеллизм».

На эту «неизменность» человеческой природы можно смотреть по-разному. Меньше всего мне хотелось бы лишний раз побрюзжать по поводу нынешней экспансии всякого рода магий. Более продуктивным представляется напомнить читателю, что всегда были люди, которые смотрели на вещи здраво и таким образом противостояли изначально присущей человечеству, окруженному со всех сторон грозными силами природы, вере в чудеса. Но сначала – два эпизода.

Звезды и короны

С давних времен звезды и планеты – главные атрибуты для любых предсказателей. Люди сверяли свою жизнь с указаниями астрологов, свято верили в них, как и в другие предшественницы современных наук – алхимию, каббалистику и т. п. По истине непререкаемый авторитет в астрологии сумел создать себе живший в XVI веке знаменитый французский врач, маг и пред сказатель Мишель Нострадамус. Он был, несомненно, умным человеком. Его так называемые «Центурии» написаны столь искус но и туманно, что вот уже несколько столетий в них заглядывают как в справочник и находят «точные указания» относительно не только событий, но и имен, попавших в средства массовой информации.

Пьер Шевалье, современный автор одной из многочисленных биографий французского короля Генриха III, рассказал о примечательном эпизоде из жизни последних Валуа, связанном со знаменитым пророком. В октябре 1564 года недавно взошедший на престол молодой король Карл IX совершал длительное турне по Франции. Сопровождавшая сына королева-мать Екатерина Медичи была инициатором его встречи со знаменитым магом и пророком Мишелем Нострадамусом. Король и прорицатель долго беседовали. Нострадамус сообщил, что Карлу IX отмерено 90 лет жизни (в те времена мало кто доживал до столь почтенного возраста). Екатерина Медичи осталась очень довольна пророчеством, в знак благодарности подарила магу 200 экю и назначила его королевским советником и врачом.

Карл IX умер в 24 года. Историк не рас сказывает, как реагировала Екатерина Медичи на столь сильный конфуз знаменитого астролога. Судя по тому, что известно о Нострадамусе в наше время, ему не привелось испытать какие-либо преследования в связи с неудачным предсказанием. Скорее всего, королеве-матери было не до него.

Незадолго до смерти Карла IX она правда ми и неправдами добилась, чтобы младший брат короля Генрих был избран на польский трон. И вот теперь надо было спешно отзывать его из Польши, чтобы трон Франции остался в семействе Валуа, то есть достался ее любимому Генриху. Новоиспеченный король Польши тайно бежал от своих верноподданных и, добравшись до родины, был коронован под именем Генриха III. Так что у королевы-матери хватало забот и без злосчастного предсказателя.

Впрочем, Мишель Нострадамус был, очевидно, хорошим психологом и прекрасно знал человеческую натуру: предсказывать титулованной особе близкую смерть было бы край не недальновидно. Не исключено, что он знал об одном подобном предсказании, сделанном полтора века до того миланскому герцогу Джан Галеаццо Висконти. Некий предсказатель напророчил герцогу близкую смерть. Герцог, который, чтобы стать властителем Милана, не дрогнув, отправил на тот свет своего дядю, спросил бедолагу-астролога: «Как ты узнал об этом?». «По звездам, тайны которых открыты мне», – ответил тот. «А сам ты долго проживешь?» – задал вопрос герцог. «Моя планета сулит мне долгую жизнь», – ответствовал ничего не заподозривший прорицатель. «Ну так не верь своей планете, – вскричал герцог, – ты умрешь сейчас же!» Астролога повесили без промедления.

Венгерский писатель Иштван Рат-Вег в своей «Истории человеческой глупости» приводит еще один пример не совсем удачного предсказания коронованной особе. Речь идет об английском короле Эдуарде VIII, получившем трон в начале 1936 года. В гороскопе, который был составлен специально для Эдуарда, среди прочего указывалась и точная дата его коронации. Однако до коронации дело не дошло: он отрекся от престола в пользу своего брата, предпочтя королевскому титулу женитьбу на Уоллис Симпсон. Эту женщину он горячо любил, но не мог, будучи королем, вступить с ней в брак: она не принадлежала к аристократическому кругу. Еще до наступления назначенной астрологом даты бывший король – а теперь герцог Виндзорский – жил со своей избранницей как частное лицо.

Эти попадания пальцем в небо, усыпанное звездами, – следствие попыток астрологов выражаться не туманно, не намеками, а вполне определенно. К чему при водят такие попытки, хорошо известно. Не зря еще Гораций писал:

 
Никто не может знать и предчувствовать,
Когда какой беречься опасности.
 

О вечности здравого смысла

Примеры, о которых шла речь, достаточно известны и говорят сами за себя. Они вряд ли переубедят тех, кому трудно опираться на собственные силы и кто уповает на помощь экстрасенсов и колдунов, магов и предсказателей. Не зря мы теперь иногда говорим о ренессансе средневековья. Но ведь «Средние века – понятие не столько хронологическое, сколько содержательное», – писал советский историк А. Я. Гуревич. Как в наши дни многие мыслят средневековыми категориями, так и в средние века – и даже гораздо раньше – хватало людей, которые смотрели на вещи здраво и не спешили объяснять непонятные, а то и наводящие страх явления природы неблагоприятным расположением звезд или кознями дьявола. Историк Флоренции Джованни Виллани, младший современник Данте, упоминая о повторном основании города римлянами, который ими же был некогда разрушен, говорил: римляне «сохраняли некоторые предрассудки по обычаю язычников, так что во всех своих начинаниях они следовали указаниям звезд». «Древние считали, – писал Виллани, – будто невозможно от строить Флоренцию, пока не будет найдена и поднята со дна Арно мраморная статуя… Мы не хотим утверждать и не можем даже поверить, чтобы каменный истукан имел такое действие, потому что так могут думать язычники и авгуры, притом люди скорее наивные, а не разумные… Но мы не разделяем их мнения, потому что расположение планет не предполагает неотвратимости событий и не может пересилить свободную волю людей…» Оценки Дж. Виллани полностью совпадают с точкой зрения его великого современника Данте Алигьери:

 
Вы для всего причиной признаете
Одно лишь небо, словно все дела
Оно вершит в своем круговороте.
 
 
Будь это так, то в вас бы не была
Свободной воля, правды бы не стало
В награде за добро, в отмщенье зла.
 

«Божественная комедия». «Чистилище», XVI, ст. 67–72. (Перевод М. Лозинского.)

Столь же трезвый взгляд демонстрирует средневековый хронист и в других случаях. Например, огненный столб, который однажды «видели своими глазами» жители Авиньона, он истолковывает как радугу. Очевидно, он неплохо знал психологию человека и его слабости: люди видят то, что хотят видеть, и слышат то, что ожидают услышать.

Среди тех, кто предлагал и по-прежнему предлагает людям свои услуги, значительное место занимают толкователи снов. Ведь будущее человека написано не только на небе: «специалист» может рассказать вам о нем и по вашим снам. Но для этого надо быть действительно специалистом, каковым и был Артемидор (II век до н. э.), знаменитый греческий предсказатель и толкователь снов, автор одного из первых дошедших до нас сонников – «Oneirocritica». Откровенные и поучительные рассуждения Артемидора представляют нам автора как человека вполне здравомыслящего, который пре красно понимает цену всем этим толкованиям. «Быть толкователем снов, – пишет Артемидор, – не легко. Надо самым тщательным образом расспросить того, кому приснился сон, в каких условиях он живет? В чем призвание его жизни? Какова его семейная жизнь? Каково телосложение?… И если все детали сна известны, не обходим еще врожденный талант, чтобы остроумными обобщениями найти верное толкование».

Вот одно из наставлений для толкователей снов из книги Артемидора, которое при водится в уже упомянутой «Истории человеческой глупости»:

«Кому-то снится младенец. Значение это го сна меняется в зависимости от того, кому он снится. Предсказания могут быть самыми разнообразными, иногда даже диаметрально противоположного смысла. Для бедного человека этот сон означает, что вскоре найдется кто-то, кто позаботится о нем, потому что о младенце ведь тоже надо заботиться. Но если этот сон приснится ремесленнику, будет беда: его мастерская за чахнет, потому что руки у младенца не свободны, что символически означает, что он не в состоянии поднять инструмент. Богатый человек должен приготовиться к тому, что хозяином в его доме станет другой, ибо младенца не спрашивают, что он хочет, а распоряжаются им по своему усмотрению…» Знаменитый немецкий поэт Себастиан Брант в своей сатирической поэме «Корабль дураков» (1494 год) писал:

 
С прискорбием гляжу теперь я,
Как расплодились суеверья:
Толкуют тот или иной
Крик птицы в тишине ночной,
И сны берутся толковать,
И прорицать, и колдовать,
Тщась от Луны добиться ясной
Того, что просят днем напрасно…
Они не только бег планет
Истолковать дерзают, – нет! —
По ходу звезд хотят исчислить,
О чем способна муха мыслить
И приговор судьбы грядущей:
Кому привалит куш большущий,
Кто будет счастлив, кто умрет.
Морочат чепухой народ!
 

(Перевод Л. Пеньковского.)

Книга Себастиана Бранта пользовалась большим успехом. Но… Через сто лет после появления «Корабля дураков» Мишель Нострадамус спокойно создавал свои «Центурии». Еще через четыреста лет мы, обитатели этого корабля, с тревогой вчитываемся в нарочито туманные строки «Центурий», пытаемся понять их и все толкуем о конце света…

Бог против астрологов

В противостоянии здравого смысла и человеческой глупости, олицетворяемой потребителями всяческого шаманства, церковь оказалась на стороне здравого смысла. Кому-то это может показаться странным, однако в позиции церкви есть своя железная логика, кратко выражаемая четкой латинской формулой: «Credo, quia absurdum» – «Верую, потому что нелепо». Менее вызывающе и гораздо более понятно та же мысль звучит в хорошо всем известном постулате: «Все в руках Божьих».

В самом деле. Если все в воле Божьей – а иначе нет церкви! – то никакому шаманству, колдовству, предсказательству просто не должно быть места. Наша православная церковь называет всевозможные проявления суеверия кратко и сильно: бесовщина. И здесь позиции человеческого разума и слепого следования церковному вероучению парадоксальным образом сходятся. И (да простится автору небольшое злоупотребление латынью) – volens nolens – церкви приходилось бороться с различными суевериями и всевозможными прислужниками нечистой силы – колдунами, ведьмами и т. п. Последних в свое время усердно сжигали, костры пылали по всей Европе, но даже инквизиция понимала: костры – не решение вопроса. И в то время, когда монахи-доминиканцы, монахи-инквизиторы, профессора теологии Я. Шпренгер и Г. Инститорис сочиняли (во второй половине XV века) свой знаменитый трактат «Молот ведьм», где «исследовались» всевозможные действия нечистой силы и способы борьбы с ней, другие деятели церкви старались апеллировать к здравому смыслу и стремились донести до верующих натуральные причины происходящего. Далеко не все и не всегда были озабочены этой проблемой, но наиболее просвещенные и наименее фанатичные служители церкви старались отвратить паству от пагубы волшебства именно таким способом.

Жан Фруассар, хронист и поэт XIV века, рассказал о случае, происшедшем с одним гасконским дворянином, который совершил полет в сопровождении некоего духа по имени Хортон. Не вдаваясь в объяснения, Фруассар отнес этот случай к заблуждению. Однако по-другому посмотрел на «полет» гасконского дворянина французский теолог, канцлер Парижского университета Жан Жерсон, который постарался найти ему вполне естественные причины. Многие суеверия, говорит он, порождаются единственно лишь игрою воображения и меланхолическими мечтаниями; в тысячах случаев это болезненные отклонения фантазии, возможные, например, вследствие каких-то внутренних поражений мозга.

Подобного же взгляда, достаточно просвещенного (значительное место в суевериях занимают языческие пережитки и игра воображения) придерживался и кардинал Николай Кузанский (XV век), знаменитый философ и теолог, веривший в могущество человеческого разума.

В борьбе с суевериями церковь старалась не пропустить ничего, что могло бы хоть на минуту дать людям повод доверить свои проблемы кому бы то ни было, кроме Господа Бога. «Не обращался ли ты к искусству гадания или магии, начиная какое-нибудь дело, вместо того, чтобы призвать имя Божье?» – вопрошал прихожанина средневековый исповедник, следуя прямым указаниям пенитенциалиев («покаянных книг»). Так назывались специальные пособия для исповедников, которые содержали перечни грехов и устанавливали епитимьи за них.

Нимб святого

Среди тех, кто искал и находил естественные и натуральные причины всего, что окружало человека, следует назвать выдающегося художника эпохи Возрождения Леонардо да Винчи. Собственно говоря, худож ником его называют лишь потому, что материальные следы его трудов воплощены для большинства в живописных творениях, таких, как «Джоконда» или «Тайная вечеря». Круг его интересов был неимоверно широк, сфера его деятельности необычайно многогранна: живопись, архитектура, скульптура, анатомия, ботаника, оптика, астрономия, философия… Перечислять можно еще и еще. Он изобретал летательные машины и под водные лодки, строил фортификационные сооружения и дамбы… Последние годы жизни провел во Франции, куда прибыл по личному приглашению боготворившего его ко роля Франциска I. Другой знаменитый художник Возрождения, скульптор и ювелир Бенвенуто Челлини писал в своем «Жизнеописании, им самим составленном»: король не верил, «что на земле когда-либо жил чело век столь обширных знаний, как Леонардо…» «Человек столь обширных знаний» по определению не мог искать таинственные, противоестественные причины каких-либо явлений, с проявлением которых он сталкивался на протяжении своей долгой жизни. Итальянский архитектор и художник, больше про славившийся как историк искусства, Джорд же Вазари в «Жизнеописаниях художников» утверждал, что «у Леонардо был настолько еретический склад ума, что он не исповедовал ни одной религии и верил, что, наверное, лучше быть философом, чем христианином». Многие отмечали, что Вазари не всегда был точен в созданных им «Жизнеописаниях», но этот отзыв о Леонардо подтверждается всем творчеством великого деятеля Возрождения, о котором сказано: «Он проснулся очень рано, когда весь мир еще спал».

Борясь с кознями дьявола и происками сатаны, церковь не решалась оставить свою паству совсем без чудес, прекрасно понимая, что, оставив верующих без надежды на чудо, она не удержит их в своем лоне. Чудеса совершали святые, канонизированные церковью. Они всегда изображались – и на русских иконах, и на картинах художников Воз рождения – с нимбом вокруг головы. Труд но сказать, когда и почему возникла эта традиция. Вот одна из версий, предложенная Стендалем, человеком, скептический ум которого, кажется, был создан для поиска простых и натуральных причин сущего. «Нимб святых, – писал Стендаль в „Прогулках по Риму“, – может быть просто изображение электрического явления, которое заметил какой-нибудь послушник, поднявшись до рассвета, чтобы разбудить к заутрене почтенного старца, укрытого шерстяным одеялом».

Закончить эти заметки мне хотелось бы мудрым советом древнегреческого историка Полибия, жившего во II веке до нашей эры, тогда, когда и люди, и их боги были язычниками:

«В тех случаях, когда можно найти при чину происходящего, не следует обращаться за помощью к богам».

«Наука и жизнь», 1999, № 12.

(Из цикла «Исторические миниатюры»)

Шесть этюдов из Данте

 
Я в преисподней был и в третьей сфере,
Куда воображением проник —
С намереньем последнею из книг
Развлечь потомков и наставить в вере.
 

Джованни Боккаччо. «Мне имя Данте…»

В июле (на самом деле – 14 сентября. – А. Ш.) 1321 года в романской Равенне скончался флорентиец Данте Алигьери по возвращении из поездки в Венецию, порученной ему синьорами да Полента, у которых он жил. Был похоронен в Равенне у врат кафедрального собора с большими почестями, подобающими поэту и великому философу. Он умер изгнанником флорентийской коммуны в возрасте пятидесяти шести лет. Так писал в своей «Новой хронике, или Истории Флоренции» Джованни Виллани, современник и первый биограф великого поэта, ненамного его переживший и умерший во время страшной чумы 1348 года.

В отличие от биографа знаменитый поэт в своей великой «Комедии» («Божественной» ее назвали поклонники Данте спустя три с лишним столетия) не писал историю Италии, хотя его труд содержит бездну исторических (и мифологических тоже) реалий – имен и событий. Он не излагал их в хронологической последовательности, как это сделал бы историк, и не использовал их для создания каких-либо концепций, как поступил бы философ истории. В своем художественном произведении Данте рассказал о людях (даже когда повествовал о мифических персонажах) и дал им нравственную оценку. Впрочем, нет.

Оценки людям и их деяниям давал, конечно же, Всевышний. А Данте (и в этом еще одно оправдание, помимо чисто литературного, названия поэмы – «Комедия») вместе со своим проводником и наставником Вергилием лишь получил возможность воочию увидеть результаты того, как судил Всевышний. При этом создатель «Комедии», подобно Пушкину (помните: «Ай да Татьяна, какую штуку выкинула – замуж вышла за генерала»), порой удивлялся, когда встречал кого-нибудь не там, где ожидал увидеть, не в том кругу Ада или Чистилища.

Не нам судить о справедливости или несправедливости решений Всевышнего по размещению персонажей Данте в кругах Ада, Чистилища или Рая. Наша задача много скромнее: дать читателю возможность познакомиться с некоторыми персонажами книги поближе, чем позволяют обычные комментарии к «Божественной комедии». Для этого были выбраны всего лишь шесть персонажей, те, кто, как и Данте, жил в основном в XIII веке и деяния которых непосредственно отразились на его жизни.

Гвельфы и Гибеллины

 
Уже меня окликнул мой вожатый;
Я молвил духу, что я речь прерву,
Но знать хочу, кто с ним в земле проклятой.
И он: «Здесь больше тысячи во рву;
И Фредерик второй лег в яму эту…»
 

Ад, Песнь 10, строфы 115–119. (Здесь и далее – перевод М. Лозинского.)

Дух, с которым у раскаленных могил беседовал Данте, был Фарината дель Уберти, глава флорентийских гибеллинов – с ними когда-то враждовали предки поэта, принадлежавшие к партии гвельфов. А Фредерик второй – это Фридрих II, император Священной Римской империи, попавший в Ад в 1250 году.

Начиная с Карла Великого, те, кто претендовал на титул императора – империя называлась то Римской, то Священной, пока в XII веке не утвердилось название Священной Римской империи, – короновались в Риме. Императоры избирались курфюрстами: тремя архиепископами – Кельна, Майнца и Трира и четырьмя светскими правителями – Бранденбурга, Саксонии, Богемии и Рейнской марки. Последние сто – сто пятьдесят лет до рождения Данте в 1265 году императорами избирались главным образом представители династии Гогенштауфенов: Фридрих I Барбаросса, его сын Генрих VI и внук Фридрих II, тот самый, о котором в Аду, среди разверстых пылающих могил поведал несчастный Фарината.

Но на императорском троне до Фридриха II был представитель другой могущественной германской династии – Вельфов – Оттон IV. Эти два рода – давние соперники, и в раздробленной Италии у каждого из них были свои сторонники: гибеллины (по искаженному названию родового замка Гогенштауфенов Вайблинген) и гвельфы (по названию династии Вельфов). Папская область в то время – всего лишь одно из небольших государств на территории, разрушенной варварами империи Древнего Рима, государств, которые враждовали и воевали друг с другом. Римские понтифики возлагали короны на головы могучих пришельцев с севера чаще всего с одной целью – чтобы императорская армия, выражаясь сегодняшним языком, служила им «крышей». Императоры должны были защищать папу, но делали это совсем не бескорыстно. И проблема заключалась не только в том, что они беззастенчиво грабили страну. Многие из них – и в этом особенно преуспел Фридрих II – были настоящими безбожниками.

Известный историк советский академик Е. В. Тарле писал: «Фридрих II – лицо поистине замечательное в европейской истории;

это вполне человек переходной эпохи, эмансипированный от старых верований, не заменивший их никакими новыми…» Чего только стоят приписываемые ему слова: «Будда, Христос и Магомет – три великих обманщика»! Чрезвычайно одаренный, умный, широко образованный, покровительствовавший наукам и искусствам (это он основал в Неаполе старейший в Европе университет, в котором могли учиться не только христиане, но и магометане, и последователи иудаизма), Фридрих II был вместе с тем прекрасным дипломатом и практичным политиком. Он вел совершенно свободный, эпикурейский образ жизни, не считаясь ни с какими условностями, что вызывало в Ватикане особенно сильные чувства.

До Фридриха II претенденты приходили в Рим, чтобы получить из рук папы императорскую корону, пообещать всемерную помощь и защиту и немного пограбить страну. Его дед Фридрих I Барбаросса (Рыжебородый), бесстрашный рыцарь и крестоносец, мог прийти в непокорный Милан, разграбить его, сравнять с землей и уйти в свою сумрачную Германию. Фридрих II никуда из Италии не ушел. И не только потому, что кроме императорского титула обладал еще титулом короля Сицилии, которую получил в наследство от матери, Констанции Сицилийской, последней представительницы сицилийских королей, принадлежавших к норманнской династии. Фридриху нравилось в Италии. Отсюда он правил своей империей и совершенно не обращал внимания на многочисленные проклятия, сыпавшиеся на его голову из Ватикана. С тех пор, как в 1220 году он всеми правдами и неправдами вынудил папу Гонория III короновать его, римские понтифики (а их сменилось немало за 30 лет владычества Фридриха II) не раз пытались отлучить его от церкви и однажды даже довели дело до конца.

Но Ватикану нужен был этот безбожник. Его периодически посылали в Крестовые походы, он собирал армии, возвращался с полпути, вновь отправлялся, заключал с мусульманами почетный мир вместо того, чтобы покорить неверных. После такого позора папа

Григорий IX решил сам организовать крестовый поход, но против… Фридриха II.

Фридрих II пережил и этого понтифика. Однако его непримиримая позиция к церкви вызывала неприятие даже в его собственной семье. Старший сын Фридриха II, Генрих Хромой, заподозренный отцом в папистском заговоре, был заключен в тюрьму, где и умер.

Анжуйцы

 
Карл сел в Италии…
Я вижу время, близок срок ему, —
И новый Карл его поход повторит…
 

Чистилище, Песнь 20, строфы 67, 70, 71.

Еще при жизни Фридриха II папа Иннокентий IV пытался найти замену еретику и клятвопреступнику, сидящему на императорском троне. Попытка следовала за попыткой, поиски и выбор подходящей кандидатуры продолжались и после смерти Фридриха II – все неудачно. Однако выборы выборами, но до тех пор, пока папа не возлагал на голову избранника императорскую корону, он довольствовался лишь титулом Римского короля. Забегая вперед, скажем, что лишь с избранием в 1271 году Рудольфа Габсбурга императорское междуцарствие закончилось.

А пока время Габсбургов еще не пришло, и Ватикану срочно нужна была подходящая кандидатура для борьбы с Гогенштауфенами (или просто Штауфенами) – потомками ненавистного Фридриха II. И он обратил свои взоры к Франции, где «пропадал» человек, давно созревший для самых авантюрных предприятий. Это был Карл, граф Анжуйский, младший брат французского короля Людовика IX Святого.

Французский писатель аббат де Брантом в своей известной книге «Галантные дамы» писал: «Четвертая дочь графа Прованского, тестя Людовика Святого, – женщина властная и честолюбивая, – не находила себе места оттого, что была простою графиней Анжуйской и Прованской, не имея иных титулов (тогда как из ее сестер две были королевами, а третья – императрицей). Она же именовалась лишь дамой и графиней, а потому без устали тормошила своего супруга, всеми средствами изводила его, побуждая добиться хоть какого-нибудь королевства. Она достигла своего: супруги были возведены папой Урбаном IV на трон Обеих Сицилий, а затем сделались повелителями Иерусалима и Неаполя, коими овладели позднее благодаря отваге Карла, но и не без помощи богатств его жены, продавшей все свои перстни и иные украшения, чтобы ему достало на военные расходы…»

Читатель, несомненно, уже понял, что Брантом описал супругу того самого Карла Анжуйского, на которого возлагал столь большие надежды папа римский.

Побуждаемый папой римским, нетерпеливой супругой и собственными честолюбивыми замыслами, Карл Анжуйский собрал армию и отправился на Аппенинский полуостров – завоевывать себе и своей супруге корону.

В «Божественной комедии» Данте упоминает и другого Карла – Карла Валуа, который приходился Анжуйскому внучатым племянником. В своих походах будущий основатель династии Валуа был не столь удачлив, как Карл Анжуйский, тем не менее он внес свою лепту в междоусобную борьбу итальянских государств. Спустя почти полвека после похода Карла Анжуйского «новый Карл» по призыву папы Бонифация VIII пришел на Аппенины, вмешался в смуту во Флоренции, неожиданно для многих встал на сторону противников партии, к которой принадлежал Данте, что и привело в конечном итоге к изгнанию великого поэта из родного города.

Благородный рыцарь

 
И я свой взгляд остановил на нем;
Он русый был, красивый, взором светел,
Но бровь была рассечена рубцом.
«Смотри!» – сказал он, и смертельный след
Я против сердца у него заметил.
И он сказал с улыбкой: «Я Манфред,
Родимый внук Констанци величавой…»
 

Чистилище, Песнь 3, строфы 106 и далее.

Лишь на смертном одре Фридрих II признал Манфреда своим законным сыном, сделал его князем Тарентским и поручил управление королевством до той поры, пока бразды правления не возьмет в свои руки второй сын императора, король Германии Конрад IV. Последний не заставил себя долго ждать. Он пришел в Италию с большим войском, и Неаполь, который так и не покорился Манфреду, склонил голову перед его братом. Но судьба отвела Конраду IV не так много времени. В 1254 году он умирает, оставив наследником единственного двухлетнего сына Конрада, Конрадина. Манфред становится регентом.

Папа Иннокентий IV не мог примириться с таким поворотом событий. Незаконнорожденный Манфред, когда-то рожденный любовницей императора, красавицей Бланкой Ланчия, стал фактически королем Сицилии и регентом, который однажды, когда придет время, вполне мог привести к власти законного наследника императорского престола Конрадина. К тому же по своему характеру, воззрениям и образу жизни Манфред мало чем отличался от своего отца, что вызывало у римского папы сильнейшее неприятие и еще больше укрепляло его в стремлении покончить с ненавистными Гогенштауфенами.

Попытка Иннокентия IV самому решить проблему Манфреда силой оружия провалилась. Призвав на помощь мусульман, Манфред разгромил папское войско и вновь стал хозяином территорий, принадлежащих Гогенштауфенам. В довершение ко всему Манфред выдал свою дочь Констанцию за короля Арагона Педро III. Рим не мог не понимать, что таким образом Манфред и его сторонники укрепляли тылы.

И тогда папа Урбан IV, сменивший Иннокентия IV, призвал на помощь Карла Анжуйского. Деньги, которыми располагал Карл, помогли ему не только собрать армию и флот. Деньги, как известно, делают предателей. И они не замедлили явиться в стане Манфреда. Одни просто перешли на сторону французов. Другие указали воинам Карла Анжуйского кратчайший путь к лагерю Манфреда под Беневенто и открыли дороги, по мнению сицилийского короля, надежно защищенные. Битва произошла 26 февраля 1266 года. Армия Манфреда потерпела поражение, а сам король погиб.

Создатель «Новой хроники» Виллани оставил обстоятельное описание гибели Манфреда. Но мы приведем более краткий рассказ другого автора, Рикардино Малеспини, им пользовался и Виллани:

«Манфред, оставшись с немногими сторонниками, повел себя как истинный дворянин, предпочитая смерть в бою позорному бегству. Надевая шлем с серебряным орлом наверху, он вдруг увидел этого орла упавшим на свое седло. Заметив это, он опечалился и сказал на латыни находившимся рядом с ним баронам: „Hos est signum Dei“ („Это знак Божий“). Но он не пал духом и пошел на битву, как и все его бароны, без всяких королевских регалий, дабы не узнали его. Битва продолжалась недолго, и сам он пал. К ночи войска короля Карла заняли город Беневенто. И многие из баронов Манфреда были взяты в плен, и Карл отослал их в Прованс, где повелел казнить их в тюрьме. И еще многих германцев предали смерти войска Карла. А через несколько дней Карл захватил жену и детей Манфреда, и сестру его, которые также в тюрьме были лишены жизни. И еще три дня искали Манфреда, ибо не знали, пленен он, убит или скрылся. Позднее среди убитых по личным приметам узнал его один из его сторонников. Взгромоздя тело Манфреда на осла, он стал кричать: „Кто хочет купить Манфреда?“, за что был бит палками. Карл повелел баронам опознать тело. И после того, как они опознали Манфреда, велел похоронить его не на освященной земле, а у моста на Беневенто: „… чтобы всякий из войска бросил на могилу его камень и получился бы большой холм“. Но повелением папы епископ Козенцы вынул тело из могилы и выслал за пределы королевства. И был он похоронен у реки Верде на границе королевства и Кампаньи. Битва сия была в пятницу, последний день февраля в одна тысяча двести шестьдесят пятый».

Текст хрониста следует поправить лишь в одном: это был 1266 год.

Последний Штауфен

 
Карл сел в Италии; во искупленье
Зарезал Куррадина…
 

Чистилище, Песнь 20, строфы 67, 68.

Начало этих строф Данте мы уже приводили, рассказывая об анжуйцах. Пришло время процитировать их дальше…

Итак, с Манфредом было покончено. Но оставался еще Конрадин, или Куррадин – в транскрипции Данте. 14-летний юноша, почти мальчик, единственный сын умершего 12 лет назад Конрада IV и внук Фридриха II – постоянная угроза Ватикану со стороны не единожды проклятого папой дома Гогенштауфенов. То, что опасения Ватикана отнюдь не беспочвенны, выяснилось очень скоро. Гибеллинов в Италии было предостаточно, об этом прекрасно знал понтифик, в этом не сомневались в окружении Конрадина и на помощь гибеллинов рассчитывали. Штауфены по-прежнему рассматривали потерю своих итальянских владений как нечто преходящее. Собрав армию, Конрадин выступил в поход. Но увы. В Италии ему противостояли не только папские войска и поддерживающие их гвельфы. Главным противником юного Конрадина стал теперь многоопытный Карл Анжуйский, жена которого Беатриса дождалась наконец, что ее именовали не просто дамой и графиней, а королевой Неаполя и Сицилии.

Через два года после разгрома Манфреда, в 1268 году, у крепости Тальякоццо Карл Анжуйский, ныне Карло I, король Обеих Сицилий, нанес сокрушительное поражение армии последнего Гогенштауфена. Конрадин успел бежать, но скоро его обнаружили в Сицилии и доставили в Неаполь. Здесь вместе с сподвижниками его заключили в крепость Кастель делль Уово. Карл повелел судить Конрадина.

Весть о предстоящем суде взволновала многих. Знаменитый юрист Гвидо де Сузарио обратился к королю с просьбой о помиловании Конрадина. Просьба была отклонена. Меньше всего Карла заботила справедливость. Ему требовалась голова юного соперника. Тех, кто выступал за оправдательный приговор, ждала смерть. Такая участь постигла одного из судей, который решился зачитать оправдательный приговор: зять Карла, граф Роберт Фландрский собственноручно убил судью…

Страсти, кипевшие вокруг суда, казалось, меньше всего волновали обвиняемого. Когда другой судья, Роберт Барийский, пришел в Кастель делль Уово, чтобы объявить смертный приговор, Конрадин играл в шахматы со своим товарищем по несчастью Фредериком Австрийским. «Раб, – сказал он судье, – ты осмеливаешься объявить преступником сына и наследника королей? Словно не знаешь, что твой хозяин ровня, но не судья мне! Я смертен и должен умереть; и все же спросите королей земных, преступен ли принц, стремящийся вернуть наследный трон своих предков? Если же прощения мне нет, простите верных соратников моих; если же они должны умереть, то убейте меня первым, чтобы мне не видеть их смерти».

Последние слова Конрадина, когда его голова уже лежала на плахе: «Мама! Как сильна будет печаль твоя при таком известии!»

Так 29 октября 1268 года на эшафоте на площади Неаполя казнили Конрадина – последнего представителя династии Штауфенов.

Смерть у алтаря

 
Потом мы подошли к неотдаленной
Толпе людей, где каждый был покрыт
По горло этой влагой раскаленной.
Мы видели – один вдали стоит.
Несс молвил: «Он пронзил под божьей сенью
То сердце, что над Темзой кровь точит».
 

Ад, Песнь 12, строфы 115–120.

Среди тех, кто встал под знамена Карла Анжуйского, чтобы помочь папе римскому справиться с еретиками Штауфенами, был видный французский дворянин, граф Ги де Монфор. В то время как сам Карл направился на Аппенины морем, на галерах, Ги де Монфор повел конницу по суше, через Ломбардию, после чего и соединился с основными силами французов. Ближайший сподвижник Карла Монфор стал после победы над Штауфенами наместником нового короля и участником важнейших событий, в которых действовал бывший граф Анжуйский. Так он оказался в небольшом городке Витербо недалеко от Рима, где в 1271 году собрались сильные мира сего – король Обеих Сицилий Карло I, король Франции Филипп III и другие, – чтобы «помочь» кардиналам избрать нужного папу. Здесь и случилось то, о чем потом, в Аду, кентавр Несс сказал Вергилию и его спутнику Данте: «Он пронзил под божьей сенью то сердце, что над Темзой кровь точит».

«Он» – это граф Ги де Монфор (сын знаменитого Симона де Монфора, графа Лейстера), это он убил в церкви города Витербо своего кузена Генриха, сына Ричарда, графа Корнуэльского. Двойное злодеяние: убийство, причем убийство в храме («под божьей сенью») считалось смертным грехом. Здание церкви всегда и везде служило убежищем, где можно было спастись от преследования, не бояться мести врагов. Почему же пошел на это Ги де Монфор?

В то время как римские понтифики боролись со Штауфенами, английские бароны во главе с Симоном де Монфором отстаивали свои права в борьбе с королем Англии Генрихом III. Симон де Монфор – заметная фигура английской (да и не только английской) истории. Знатный французский дворянин, он приехал в Англию, чтобы вступить в права наследства графством Лейстер. Вскоре обвенчался с младшей сестрой короля Элеонорой, а еще через некоторое время стал активным участником движения баронов за ограничение королевской власти. Требования баронов были сформулированы в так называемых «Оксфордских провизиях». Слабохарактерный Генрих III сначала принял их, затем отказался выполнять, в результате чего в 1263 году вспыхнула настоящая гражданская война, окончившаяся победой баронов. Генриха III вместе с наследным принцем Эдуардом взяли в плен. В начале 1265 года Симон де Монфор созвал в Лондоне собрание представителей сословий, которое явилось предшественником английского парламента, «матери всех парламентов».

Но затем фортуна отвернулась от Симона де Монфора. Принц Эдуард не в пример отцу имел характер смелый и решительный, он бежал из плена, собрал армию и 4 августа 1265 года при Ившеме разгромил войска баронов. В битве погиб и Симон де Монфор.

Ги де Монфор, сын погибшего, поклялся отомстить убийцам отца, к которым он относил всех членов королевской фамилии. Случай представился лишь шесть лет спустя, когда в Витербо оказался его кузен Генрих, сын Ричарда Корнуэльского, брата короля Англии. Узнав о грозящей опасности, Генрих пытался найти убежище в церкви Сан-Сильвестро, но его преследователя это не остановило. Проникнув в церковь, Ги де Монфор настиг Генриха у алтаря и заколол его.

«Тело принца, – писал Барлоу в „Исследовании о Данте“, – было переправлено в Англию, где было похоронено в Хейлсском аббатстве, в Глочестершире. А его сердце было помещено в золотой вазе в руках статуи Эдуарда Исповедника в Вестминстерском аббатстве».

Данте и Франческа

 
В досужий час читали мы однажды
О Ланчелоте сладостный рассказ;
Одни мы были, был беспечен каждый.
 
 
Над книжкой взоры встретились не раз,
И мы бледнели с тайным содроганьем;
Но дальше повесть победила нас.
 
 
Чуть мы прочли о том, как он лобзаньем
Прильнул к улыбке дорогого рта,
Тот, с кем навек я скована терзаньем,
 
 
Поцеловал, дрожа, мои уста.
И книга стала нашим Галеотом!
Никто из нас не дочитал листа.
 

Ад, Песнь 5, строфы 127–137.

Среди иллюстраций Гюстава Доре к дантовской «Божественной комедии» есть рисунок, сам по себе способный поразить воображение читателя: сидящие рядом Франческа и Паоло, он целует ее; раскрытая книга выпадает из ее рук; выглядывающая из-за высокой спинки кресла ничего не подозревающих любовников зловещая безобразная фигура Джанчотто Малатесты с кинжалом в руке. Что последует дальше, вообразить нетрудно: обманутый муж пронзит кинжалом и жену, и ее любовника, своего брата.

Так все и было. Рассказ Франчески услышал Данте от нее самой в одном из кругов Ада. Все это читатель «Комедии» может воспринимать как очередную назидательную повесть о каре за прелюбодеяние. Если бы не одно обстоятельство. Данте хорошо знал Франческу. Ее отец – тот самый Гвидо да Полента, правитель Равенны, у которого нашел пристанище поэт, изгнанный из Флоренции, и в доме которого в основном и была написана «Комедия». Английский мыслитель и историк Томас Карлейль писал: «Странно, когда подумаешь: Данте был другом отца этой бедной Франчески; сама Франческа, невинный прелестный ребенок, сидела, быть может, не раз на коленях у поэта. Бесконечное сострадание и вместе с тем столь же бесконечная суровость закона: так создана природа, такой она представлялась духовному взору Данте».

Трагическая история любви Франчески и Паоло известна нам по «Божественной комедии», такой она вошла в наше сознание, такой ее воспели художники, поэты, композиторы других эпох. Впрочем, на самом деле все могло быть иначе: прежде чем совершила грех Франческа, жестоко обманули ее саму. Вот что думал по этому поводу Джованни Боккаччо в своих «Комментариях к „Историям из итальянских поэтов“»:

«Надобно вам знать, что дама эта, мадонна Франческа, была дочь мессера Гвидо старшего, повелителя Равенны и Червии, и что у него была давняя вражда с семейством Малатеста, повелителей Римини. При посредничестве и после долгих переговоров [между ними] был заключен мирный договор. И для укрепления этого мира мессер Гвидо согласился отдать свою молодую и невинную дочь за Джанчотто, сына мессера Малатесты. Про то прознали друзья мессера Гвидо, и один из них сказал: „Будь осторожен, ибо скандалом завершится все, если не с той стороны взяться. Ты знаешь, какова дочь твоя и как крепок дух ее; и ежели она узрит Джанчотто до брачных уз, то ни тебе, ни кому другому не достанет силы принудить ее к браку с ним; не Джанчотто должен стать мужем, а под его именем один из его братьев“.

Джанчотто был честолюбив, крепок духом и после смерти отца намеревался быть правителем Римини. И хотя вида он был безобразного и калека, мессер Гвидо только его одного желал сделать мужем своей дочери, больше, чем кого-либо из его братьев. И мессер Гвидо поступил по данному ему совету: в назначенный день для свадьбы с мадонной Франческой в Равенну прибыл Паоло, брат Джанчотто, мужчина красивый, вежливый и обходительный.

Дама, которая знала Паоло, указала на него Франческе, сказав: „Вот он станет тебе мужем“. Бедная женщина поверила этому и уехала в Римини, полюбив Паоло, а об обмане не знала до утра, когда с ее ложа встал Джанчотто. Но Франческа только сильнее укрепилась в любви к Паоло. А чтобы до измены дошло, что весьма возможно, о том я не слыхал, разве только у этого Данте. Хотя я принимаю его слова за выдумку, а не за то, что известно доподлинно…»

Кто здесь прав, кто и о чем знает «доподлинно», сказать трудно. Доподлинно известно другое – свой последний приют изгнанник Данте нашел у племянника бедной Франчески, нового сеньора Равенны Гвидо Новелло да Полента.

«Наука и жизнь», 2001, № 8.

(Из цикла «Исторические миниатюры»)

От любви до ненависти

Текст под этим названием был опубликован мной в 2008 году в журнале «Знамя» (№ 11). Тема неувядающая, и я решил снова вернуться к ней, сделав лишь незначительные поправки.

В начале шестидесятых я, тогда молодой инженер, ехал в командировку в Воронеж. Хмурое февральское утро. Поезд уже подъезжал к городу, но почему-то замедлил ход; пассажиры, готовые к выходу, высыпали из своих купе в коридорчик вагона и тоскливо посматривали в окна, за которыми виднелся бескрайний снежный покров с кромкой чернеющего на горизонте леса. По снегу шел мальчик. Он с трудом вытаскивал ногу из снежной целины, высоко поднимал ее, делал шаг, по пояс проваливаясь в снег, потом вытаскивал из снега другую ногу… «Бедняжка!» – вздохнула какая-то женщина, стоявшая рядом со мной, и тут же я услышал с гордостью сказанные слова: «Вот это снег так снег! Нигде в России нет такого снега, как у нас!».

Я оглянулся. Чуть позади стоял дородный мужчина в накинутом поверх тренировочного костюма пиджаке. Он гордо улыбался. Несомненно, это был настоящий патриот города Воронежа. А может быть, и всей Воронежской области…

Настоящий – не настоящий

Вот уже в течение нескольких столетий, с тех пор, как в Россию пришло слово «патриотизм» – по свидетельству Этимологического словаря Фасмера, впервые упоминается в документах Петра Первого, – не прекращаются ожесточенные споры по поводу этого понятия. Не столько по поводу самого понятия, сколько в связи с его использованием. Любая критика законов и порядков в родном отечестве, любые указания на нелепые, если не дикие обычаи, царящие на его просторах, немедленно вызывают отпор со стороны его, отечества, ревнителей, называющих себя патриотами: ведь они любят свою родину и не могут принять никаких обвинений в ее адрес. Критики тоже любят родину, но они хотят сделать жизнь своих соотечественников лучше, потому и критикуют. И те, и другие называют себя подлинными патриотами, в отличие от своих оппонентов, видимо, патриотов не подлинных.

Вечное перетягивание каната:

Настоящий – не настоящий;

Подлинный – не подлинный;

Истинный – ложный;

Извращенный – не извращенный;

Фальшивый – искренний.

Этими антитезами переполнены нескончаемые (и, как правило, бесплодные) дискуссии о патриотизме, одна из которых однажды – на радио «Эхо Москвы» – закончилась едва ли не отчаянным восклицанием Светланы Сорокиной: «Так что же такое патриотизм?!».

На этот вопрос сложно дать однозначный ответ. Правда, существуют словари, и они практически единодушно толкуют патриотизм как преданность и любовь к своему отечеству:

«Патриотизм… Преданность и любовь к своему отечеству, к своему народу». С. И. Ожегов и Н. Ю. Шведова. Толковый словарь русского языка.

«Патриотизм [< гр. patris – родина, отечество] – любовь к родине, преданность своему отечеству, своему народу». Словарь иностранных слов.

На самом деле все не так просто. Соединенные союзом «и», эти два слова – «преданность» и «любовь» – выглядят здесь едва ли не синонимами, словно они одинаковы в своем отношении к Родине-матери. Как хорошая пара гнедых, они дружно несутся в одной упряжке патриотизма…

Дружно ли?

Любовь бескорыстна и безоглядна, она любит Отчизну такой, какая она есть, со всей ее неустроенностью, от которой так хочется избавиться.

Преданность ревнива и воинственна, она недоброжелательно косится на соседей и во всем, в том числе и в ее неустроенности, видит происки врагов, направленные против любимой Родины.

Им непросто в одной упряжке патриотизма, этой паре гнедых, – у них в головах разное представление о пути, по которому они скачут.

Разное представление и у нас, граждан своей Родины.

Не так давно в одной статье в «Независимой газете» была сделана очередная попытка проследить, «когда и почему слово „патриот“, казалось бы, не подразумевающее негативной эмоциональной окраски, такую окраску обретает». Статья называлась «Патриотическая анатомия» – не очень удачное название, замечу, так как авторы, очевидно, хотели показать анатомию патриотизма, а не патриотическую анатомию, каковая, к слову сказать, и в самом деле существовала как составная часть расовой теории нацистов…

Свой исторический экскурс авторы начали с XVII века, когда стало возможным появление либеральной оппозиции (Англия); до этого в сословном государстве понятия «отечество» и «государство» отождествлялись, причем символом государства был монарх. С возникновением оппозиции понятие «патриотизм» актуализировалось, им стали пользоваться и власть, и ее антагонисты. Выражаясь современным языком, и те, и другие «тянули одеяло патриотизма на себя», что не могло не повредить самой ткани этого «одеяла». С этого времени ткань «одеяла» стала ветшать и расползаться, а дотоле почти безупречный статус патриотизма начал заметно снижаться.

Однако в массовом сознании понятие «патриотизм» оставалось намертво спаянным со словами «любовь к родине». Поэтому слово «патриотизм» воспринимается массами безусловно с положительным знаком, представляя собой, таким образом, огромную силу.

Власть по достоинству оценила это ставшее огромной влиятельной силой слово и всегда старалась поставить его на службу своим интересам. Любую критику, любое выступление против власти всегда можно представить антипатриотичными, а следовательно, – выступлениями против Родины, проще говоря – предательством.

Марк Твен – устами своего героя, янки из Коннектикута, – убедительно показал циничность апелляции власти к патриотизму:

«…я понимаю верность как верность родине, а не ее учреждениям и правителям. Родина – это истинное, прочное, вечное; родину нужно беречь, надо любить ее, нужно быть ей верным; учреждения же – нечто внешнее, вроде одежды, а одежда может износиться, порваться, сделаться неудобной, перестать защищать тело от холода, болезни и смерти. Быть верным тряпкам, прославлять тряпки, преклоняться перед тряпками, умирать за тряпки – это глупая верность, животная верность…».

Но граждане, которые видят, что политические одежды его страны износились, и хотят их обновить, как правило, оказываются в меньшинстве. Тем легче задача власти: опираясь на легко манипулируемый патриотический слой общества, она без труда расправляется со своими оппонентами.

Сэмюэль Джонсон и его «негодяи»

С тех пор как в результате перестройки на книжных прилавках оказалась масса недоступной прежде литературы, известная ранее (используя метафору Жванецкого) «тонкому слою интеллигенции» знаменитая фраза Сэмюэля Джонсона: «Патриотизм – последнее прибежище негодяя» – пошла, как говорится, в массы, и теперь ее не цитирует разве что только ленивый. Да и в «тонком слое» фразу эту кому только не приписывали. В основном Льву Толстому, известному своим непримиримым отношением к патриотизму. Толстой даже внес это изречение в свой «Круг чтения». Так что с легкой руки Сэмюэля Джонсона негативная эмоциональная окраска патриотизма упала до самой низкой отметки: в глазах многих из тех, кто чужд охранительному складу мышления, слова «патриот» и «негодяй» стали почти синонимами.

Но, разумеется, такая синонимичность устраивала далеко не всех. Один филолог патриотического, скажем так, умонастроения решил прочитать статью с этой фразой в подлиннике. После многотрудных поисков он обнаружил нечто для себя поразительное (прошу прощения за пространную цитату):

«Высказывание (о патриотизме как последнем прибежище негодяя. – А. Ш.) принадлежит английскому критику, лексикографу, эссеисту и поэту Сэмюэлю Джонсону, жившему в XVIII веке. В подлиннике оно звучит так: „Patriotism is the last refuge of a scoundrel“… Вот в чем смысл фразы: не все пропало даже у самого пропащего человека, отвергнутого друзьями и обществом, если в его душе сохраняется чувство Родины, в ней его последняя надежда и спасение. Добавлю к этому, что английское слово „refuge“ (прибежище, пристанище) имеет ряд значений, пропадающих при переводе на русский язык, а именно: спасение, утешение. То есть не просто прибежище, а спасительное прибежище. Кстати, отсюда идет и другое английское слово „refugee“ – беженец, эмигрант».

К сказанному следует добавить, что статья Сэмюэля Джонсона, написанная в 1774 году, называлась «Патриот», а подзаголовок ее гласил: «Обращение к избирателям Великобритании». Пафос же всей статьи заключался в том, что в парламенте страны должны заседать только патриоты, ибо только они могут по-настоящему заботиться о гражданах Великобритании и представлять их в высшем законодательном органе…

Вот так! То-есть, торжествовал филолог, решительно ничего из того, что мы повторяем на все лады, из текста писателя не следовало.

Обычная вещь. Даже в разговоре с близким человеком мы то и дело восклицаем: «Да нет же, я имел в виду совсем другое!». Что уж говорить о написанных текстах, за которыми огромным шлейфом тянутся порой самые немыслимые интерпретации.

Замечательные разыскания эти вдохновили многих. Одна молодая поэтесса призналась, что после них «словно камень с души упал». Думаю, не только у нее.

Знаменитый эссеист и лексикограф Сэмюэль Джонсон и его «негодяи» в глазах людей патриотического склада, казалось, были реабилитированы.

Однако вскоре сама эта интерпретация слов Сэмюэля Джонсона стала предметом новой дискуссии. Его оппоненты упрекали исследователя за пристрастный взгляд на смысл фразы, за лирико-поэтический парафраз, который он сделал из чеканной формулы Джонсона…

Не вдаваясь в детали интерпретации филолога, я готов согласиться с его точкой зрения, коль скоро она согласуется со всем контекстом статьи Джонсона. Готов даже допустить, что знаменитый лексикограф Сэмюэль Джонсон именно это имел в виду.

Но слова имеют свою судьбу. «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется».

Прошло небольшое время, земная ось еще немного наклонилась, произошло множество событий в разных странах и на континентах, человечество одолело еще несколько ступеней своего драматического пути, и… фраза Джонсона приобрела другой смысл. Парадокс – может быть, неправильно прочитанная (или неправильно понятая, что одно и то же) фраза вошла, что называется, без зазоров, в сознание многих людей как нечто само собой разумеющееся. В краткой и афористичной формуле Джонсона многие увидели именно то, о чем они размышляли и что их тревожило. Именно в этом смысле ее не раз цитировали, в том числе и Лев Толстой, и Гюстав Флобер, и даже Марк Твен, тоже неплохо знавший английский язык.

Очень скоро, оказавшись на другой почве, «неправильно» прочитанная фраза стала весьма злободневной и актуальной. Она зажила своею собственной жизнью и – в ее «искаженном» смысле, увы – стала подтверждаться практикой. Достаточно вспомнить, что на своей ранней стадии вхождения во власть немецкие «наци» цинично опирались на болезненно переживавшие поражение страны люмпенизированные слои населения Германии, разоренной после Веймарского мира. Апелляция к патриотическим чувствам, к тем, для кого патриотизм стал последним прибежищем, сделала свое дело. «Делаю ставку на негодяя», прямо говорил один из главарей нацистов Герман Геринг. Расчет нацистов – жизнь подтвердила это – оказался верен.

«Образованные» люди

20 апреля 1832 года либеральный российский цензор Александр Васильевич Никитенко записал в своем дневнике:

«В настоящее время у нас в России есть, так сказать, средний род умов. Это люди образованные и патриоты. Они составляют род союза против иностранцев, и преимущественно немцев. Я называю их средними потому, что они и довольно благородны и довольно просвещенны: по крайней мере они уже вырвались из тесной сферы эгоизма. Но они сами себе не умеют дать отчета: хорошо ли безусловное отвержение немцев? Они односторонни и, действуя по страсти, разумеется, увлекаются дальше надлежащих границ. Большая часть людей этих из ученого сословия.

Немцы знают, что такая партия существует. Поэтому они стараются сколь возможно теснее сплотиться, поддерживают все немецкое и действуют столь же методически, сколько неуклонно. Притом деятельность их не состоит, как большею частью у нас, из одних возгласов и воззваний, но в мерах. Эта борьба может при случае иметь вредные последствия. Она будет у нас не между сословиями и партиями, как во Франции, сражающимися за идеи, а будет племенная, что всего хуже для России многоплеменной».

Следует напомнить о непосредственной причине подобных умонастроений, о которых писал Никитенко. В самом начале 30-х годов XIX века в Европе, и в России в том числе, свирепствовала холера. Въезд в обе столицы был воспрещен. Любители Пушкина и пушкинисты знают об этой эпидемии хотя бы потому, что из-за холерного карантина поэт просидел в Болдине всю осень, благодаря чему появились на свет многие замечательные его произведения.

Но что русскому (по крайней мере, любителю пушкинского творчества) здорово, то немцу смерть. В данном случае поговорка оказалась, увы, не пустой фразой. Вспыхнули холерные бунты. Были они и в столичном Петербурге. Темные толпы громили больницы, избивая врачей, которых народ обвинял больше всего, считая их разносчиками болезни. Среди врачей, естественно, было много инородцев. И, прежде всего – немцев…

Эти и связанные с ними события и побудили Никитенко сделать приведенную выше запись.

На мой взгляд, эта запись достойна того, чтобы прочитать ее внимательно, слово за словом: она отвечает на многие вопросы, которые и сегодня волнуют нас и которые стали предметом данной статьи.

Слово «патриот», как уже отмечалось выше, было в ходу в России уже более века, со времен Петра Первого. И уже успело приобрести если не негативную, то ироническую, едва ли не язвительную окраску («К военным людям так и льнут, – говорит грибоедовский Фамусов о женщинах. – А потому, что патриотки»).

Взгляд Никитенко серьезен и озабочен. Ведь эти патриоты, составляющие род союза против иностранцев, образованны, да к тому же по большей части из ученого сословия. И, тем не менее, они – средний род умов: они односторонни и не умеют дать отчета – хорошо ли то, что они намерены делать. И борьба с инородцами (в частности – с немцами) может вылиться в борьбу племенную, «что всего хуже для России многоплеменной».

Как с очевидностью следует из слов Никитенко, он судил здраво и видел очень далеко. Почти два века спустя его предостережения по поводу действий патриотов звучат более чем актуально. Межплеменная рознь, называемая сегодня межэтническими конфликтами, не только не угасла, но вовсю полыхает, усердно раздуваемая патриотическими сотрясениями воздуха.

Мне хочется обратить внимание еще на одно слово из записи нашего замечательного цензора (оно хотя и выделено у автора курсивом, но взгляд читателя при беглом прочтении мог не зацепиться за него) – средний род ума патриота, образованного и довольно просвещенного человека.

Не уверен, что мы сегодня адекватно понимаем хотя бы половину написанного полтора-два века назад текста: язык живет своей, самостоятельной жизнью, слова теряют старые смыслы и приобретают новые (фраза Джонсона лишний тому пример). Вот почему я не могу с уверенностью говорить о том, что именно подразумевал Никитенко под словами «средний род умов». Могу сказать лишь, что, размышляя над этим словосочетанием, я невольно вспомнил слово «образованщина». И всё стало на свои места – подумалось, что именно такого рода людей имел в виду Никитенко.

Слово это пущено в оборот Солженицыным. Очень меткое слово. На мой взгляд, оно как нельзя лучше характеризует человека, получившего образование, даже высшее, пускай даже не одно, но чаще всего не очень глубокое, а самое главное – лишенное каких-то нравственных оснований, совершенно необходимых в человеческом общежитии. В своих «Опытах» Монтень писал: «Тому, кто не постиг науки добра, всякая иная наука приносит лишь вред». Мне кажется, что образованщина – это как раз те, кто не постиг науки добра. Это и есть люди «среднего рода ума».

Их особенно много среди политиков – или политиканов, если угодно.

Их очень много и среди так называемой творческой интеллигенции.

На просторах распадающейся советской империи и всего восточного блока образованщина выдвинулась на авансцену истории, неутомимо внося в массы идеи патриотизма и национального самосознания, которые – где в большей степени, где в меньшей – привели к кровопролитию, продолжающемуся и по сей день.