Czytaj książkę: «Тишина между нотами»

Часть

I

. Гаммы

Глава 1

Будильник должен был прозвенеть в половине шестого, но Лёва открыл глаза за несколько секунд до звонка. Так случалось почти каждое утро. Организм давно выучил расписание лучше него самого.

Он лежал неподвижно и слушал квартиру.

За стеной молчала кухня. В трубах едва слышно шла вода. На стене напротив кровати темнел портрет Паганини в узкой раме. В раннем свете лицо скрипача казалось особенно суровым. Когда Лёва был младше, ему чудилось, что портрет следит за ним. Теперь он придумал для этого взгляда простое объяснение: «Можно лучше».

Будильник пискнул. Лёва выключил его сразу, чтобы звук не успел разбудить отца. Встал, заправил кровать - уголок к уголку, расправил складку на покрывале, потом ещё раз провёл ладонью по ткани. В ванной умылся холодной водой. От неё ломило скулы, зато сон исчезал мгновенно.

Форма лежала на стуле. Мать погладила её вечером и оставила сверху записку: «Не забудь про гаммы. Мама».

Лёва прочитал, хотя и так знал каждое слово. Сложил бумажку вчетверо и сунул в карман брюк. Выбросить было проще, но почему-то не выбросил.

Гаммы занимали тридцать минут. Мажор, минор, арпеджио. Вверх и вниз, будто по лестнице, у которой никогда не бывает последней ступеньки. Светлана Витальевна любила повторять, что техника - фундамент. Без неё талант ничего не стоит. Лёва не спорил. В доме вообще редко спорили: здесь существовали правильные вещи и неправильные, полезные и вредные, сделанные хорошо и сделанные недостаточно хорошо.

Он открыл футляр. Скрипка лежала на синем бархате. Потёртость возле подбородника, тонкая царапина на обечайке - Лёва знал каждую отметину. Инструмент подарили ему на десятый день рождения. Тогда он впервые положил подбородок на деку, неловко провёл смычком и услышал грубый, почти смешной звук. Но внутри что-то отозвалось так точно, что он даже испугался.

Не «нравится». Не «хочу научиться». Просто: вот.

Он настроил струны и начал с до мажора. Медленно. Потом быстрее. Сначала пальцы подчинялись голове, затем голова отступила. Комната перестала существовать. Исчезли кровать, шкаф, холодное окно, Паганини. Осталась вибрация под подушечками пальцев и тонкий упругий волос смычка, который будто вытягивал звук прямо из дерева. На последних нотах Лёва прикрыл глаза.

Звук угас. Несколько секунд после него были важнее самой гаммы. Воздух как будто ещё помнил ноту.

- Лёва, - позвала мать из кухни. Голос был ровный. - Завтрак через пять минут.

Он вздрогнул и опустил смычок.

- Иду.

Кухня была белой почти до стерильности: шкафы, стол, чашки, занавески. Светлана Витальевна стояла у плиты в бежевом свитере и серой юбке. Волосы собраны аккуратно, ни одной выбившейся пряди. На столе лежала овсянка. Без сахара, без масла.

- Садись.

Лёва сел.

Мать отпила чай и посмотрела на него поверх чашки.

- Вчерашнюю математику проверила. Всё правильно.

- Спасибо.

- Сегодня после школы сразу домой. В музыкальной школе в четыре - Виктор Андреевич. Потом дополнительное занятие в шесть. В восемь ужин, дальше уроки. В десять спать.

- Хорошо.

Она помолчала.

- Лёва, посмотри на меня.

Он поднял глаза.

- Ты понимаешь, зачем всё это?

Он знал ответ.

- Чтобы хорошо учиться. Чтобы хорошо играть.

- Не просто хорошо.

Она поставила чашку. На мгновение в её лице появилось что-то незнакомое - не строгость, а тревога, быстро прикрытая привычным выражением.

- Мир не будет тебя жалеть. Чем раньше ты это поймёшь, тем легче тебе будет. Если умеешь что-то - умей лучше других. Тогда у тебя будет выбор.

Лёва кивнул.

Слова про выбор всегда звучали странно. Его собственный день был расписан с половины шестого до десяти вечера.

- Ешь, - сказала мать.

Он взял ложку.

Отец появился в половине седьмого. Серый костюм, синий галстук в мелкую точку, портфель. Борис Николаевич работал в банке и почти всегда выглядел так, будто уже одевается туда, даже когда ещё сидел дома. Светлана Витальевна поставила перед ним кофе. Он раскрыл газету.

- Доброе утро, - сказал он, не поднимая глаз.

- Доброе утро, папа.

Лёва ждал ещё чего-нибудь: вопроса про школу, про конкурс, про музыку. Отец перевернул страницу.

Шелест бумаги, тихий стук ложки о чашку.

- Я пошёл, - сказал Лёва.

- В половине четвёртого дома, - напомнила мать.

- Да.

Он надел пальто, взял рюкзак и футляр. За дверью квартиры начинался мир, где никто не требовал от него быть лучшим. Там его тоже не особенно ждали, но это было даже легче. Можно было хотя бы быть незаметным.

На лестничной площадке Валентина Петровна пыталась попасть ключом в замочную скважину. Руки у неё дрожали. Услышав шаги, она обернулась.

- Лёвушка, доброе утро.

- Доброе утро, Валентина Петровна.

- Опять ни свет ни заря?

- Гаммы.

Она улыбнулась.

- Я слышала.

Лёва сразу напрягся.

- Простите, если мешаю.

- Мешаешь? - Она даже возмутилась. - Я, между прочим, специально чай не включаю, пока ты играешь.

- Чай?

- Радио, - засмеялась она. - Старость. Слова путаются, а слух пока на месте.

Она наконец открыла дверь, но не вошла.

- Знаешь, что интересно? Ты утром гаммы играешь, а всё равно будто что-то рассказываешь. Даже в гамме.

Лёва не нашёл, что ответить.

Взрослые обычно говорили ему про чистоту интонации, темп, дисциплину, оценки. Никто не говорил, что он что-то рассказывает.

- Правда?

- А зачем мне врать?

Она полезла в карман халата и достала карамельку в смятой обёртке.

- Держи. В школу.

- Спасибо.

Конфета была тёплая от её ладони. Лёва сунул её в карман рядом с материнской запиской.

- Беги, - сказала Валентина Петровна. - А то твоя мама меня за опоздание тоже построит.

Лёва улыбнулся и пошёл вниз.