Czytaj książkę: «Чаща»

Non progredi est regred

Стоило открыть глаза, как ребро снова заныло. Мне снилось, что кто-то пальцем расковыривает рану до самой кости и вытаскивает ее наружу. Ощущение не из приятных, и хотя пуля не смогла пробить кость, наудачу прикрытую вещевым мешком, трещину в ребре и кровоточащую ссадину я заработала.

Все бы ничего, если бы не приходилось, как побитой собаке, удирать через лес от мародеров, грабящих все, что еще не обнесли их предшественники. Они шли на север, к своему лагерю, мне туда идти не стоило, но и обойти их можно было только вдоль реки, расположившейся дальше, к западу от шоссе, через которое пришлось перебежать, чтобы скрыться поглубже в чаще. Я думала, что если идти вдоль нее, у меня всегда будет вода, пища и возможность спрятаться. И потом, рану необходимо было промыть.

Сорвав немного веток горькой брусники в дорогу и дожевывая на ходу вчерашнего жареного дрозда, я отправилась в путь. Вещевой мешок больно оттягивал плечо, и то и дело приходилось перевешивать его на больную сторону, отчего рана начинала снова кровоточить. И угораздило же меня им попасться. Пора было запомнить главное правило: не заходить в заброшенные поселения.

Осенние листья, теперь так похожие на разбросанные лоскутки золотистой ткани в горошек, ласково шуршали под ногами. Время и их не пощадило – они уже начали покрываться черными пятнами разложения. Ковер из листьев, несмотря на естественные осенние процессы, отчего-то напоминал мне о вечерних туалетах. Помню, когда-то у мамы было такое платье. Золотистое в неоднородный горошек. Страшно было подумать, когда еще теперь наступит пора платьев и праздников. Осень закончится, впереди Новый год, который мы всегда встречали всей семьей или у себя, или в гостях, но всегда это была веселая компания, застолье, дети радовались. Где сейчас, интересно, дети? После эвакуации Красным крестом я никого из родных не видела. В городе творились страшные вещи, никогда бы не подумала, что в современном цивилизованном обществе возможны революционные перевороты, способные превращать людей в настоящих животных.

Прошло чуть более полугода с того момента, когда люди поднялись волнами протеста против существующего режима, и, как по книжке, открытая масса все больше и больше разрасталась, пока не настигла своего апогея. Когда танки начали стрелять прямо по людям, гвардия пустила в ход пулеметы, под очередь попадали как взрослые, так и дети, уже невозможно было кого-то остановить. Каждое действие рождало ряд новых и новых событий. То, что еще недавно было оживленной улицей, превратилось в руины, заполненные человеческими останками всего за какой-то час. Никто из протестующих первой волны не выжил. Военные со свойственной им циничностью стреляли, не разбирая мишеней, давили людей техникой, даже не глядя на дорогу.

Но именно первая волна подстегнула последующие события. Жажда отмщения взяла свое, и люди стали подтягиваться в столицу, чтобы устроить самый страшный самосуд в истории человечества. Ни о какой капитуляции правительства и речи быть не могло, как и о суде за бесчисленные преступления, коррупцию, бесконечные подлоги и доведение населения до нищеты.

Теперь, когда я вспоминала события весны, мне казалось, что все это было в какой-то другой жизни и много лет назад. Я и в городах не появлялась с того момента, как нахлынула вторая волна революции. Запустила детей на паром и скрылась в лесах. Взрослых оставили разбираться со своей страной самостоятельно. Никакой помощи со стороны иностранных государств не последовало: никто даже не попытался помочь с подавлением восстания, границы для нас закрыли, здесь же оставаться было невозможно. Люди так обезумели от голода и нищеты, что ни у кого даже и мысли не возникло искать нового лидера или пытаться построить государство заново. Наступила эра мародеров. Поэтому лес для меня отныне был самым желанным местом.

Я шла с трудом разбирая от боли дорогу. Нужно было добраться до реки, пока не наступили сумерки. Если догонят волки, шансов выжить у меня почти не было бы. Маленький охотничий нож – единственное оружие, которым мне удалось обзавестись, но против стаи с ним мне было не выстоять. Я шла быстро настолько, насколько могла, стараясь не сильно шуметь, делая только небольшие остановки, чтобы перевести дыхание, а заодно прислушивалась, не идет ли кто следом. Кострищ в этой стороне не было, талые листья под ногами сменили хвойные иголки, лес стал заметно светлее, а над головой навис настоящий купол из высоких сосен. На такое дерево не заберешься, даже если очень постараться. Пришлось ускориться.

Никакой живности вокруг тоже не было видно, лес будто замер и дышал на меня прелым сладковато-древесным воздухом, обдувая лицо и забираясь под плащ. Старинную отцовскую плащ-палатку, которая сохранилась еще с его службы в армии. Мы оба видели закат государств, при которых росли, и для обоих жизнь резко изменилась в один миг. Только теперь от цивилизации не осталось и следа. Нож, который я то и дело стискивала в необъятном кармане плаща, тоже был очень старый, похож на самодельный, наверное, кто-то дарил деду в свое время. Впрочем, это уже совершенно не имело никакого значения. Теперь вещи – это всего лишь вещи, которые помогают выжить.

Все, что мне удалось унести с собой из старого домика, было на мне: плащ-палатка не по размеру, в полах которой я то и дело запутывалась, нож, большой вещевой мешок из брезента, старая фляга в нем, небольшой походный котелок, несколько обрезков ткани, какие-то неважные мелочи, джутовая веревка, пара безразмерных мужских рубах, проеденный молью спальник, почти пустой пузырек с едким спиртом, свитер из верблюжьей шерсти, которому уже лет сорок, не меньше, зато теплый. Кажется, по мелочи в сумке еще что-то валялось, но, скорее, те вещи, которые я так и не вытряхнула перед побегом. Для увеличения полезных припасов пришлось бы снова делать вылазку, но в жилых поселениях одной нельзя появляться, ведь невозможно предсказать, чем это обернется, а долго прятаться даже в заколоченном доме не представляется возможным. В заброшенных поселениях, как мне уже пришлось убедиться, тоже небезопасно.

Я шла вперед, стараясь отвлекаться от боли разными мыслями, но сосредоточиться на чем-то одном было достаточно сложно. Образы то и дело расползались, как дождевые черви из жестяной банки для рыбной ловли. Тропа под ногами продолжала петлять, огибая поросшие мхом кочки. Высокой травы в этой части леса не было, только аккуратно выложенный настил из лишайников, мхов и редких ростков неизвестной мне лесной травы, больше похожей на маленькие травянистые елочки. Справа, из-за скученно растущих деревьев, послышался шум, я упала на усыпанную пожелтевшими иголками землю и медленно поползла за ближайшее дерево с широким толстым стволом. Может быть, быстрее было добежать до него, но еще одну пулю я не хотела получить. Второй раз могло и не повезти, а расковыривать рану ножом не самое приятное занятие.

То и дело оборачиваясь в сторону шума, я ползла по иголкам, стискивая зубы от невыносимой боли. Я не успела застегнуть плащ, прежде чем упасть на землю, и теперь каждая неудачно сдвинутая телом иголка норовила пробраться в кровоточащее отверстие. Чертыхаясь про себя и сплевывая кислую от боли слюну, я думала только о том, что оставляю слишком много следов для хищников, буквально рисуя им маршрут до большого свежего стейка на ужин.

Еще шорох. Куст, неподалеку от того места, где я упала, угрожающе затрясся. Откуда-то из его глубины на меня выскочил линяющий русак.

– Вот дурачок! Как же ты меня напугал, – процедила я сквозь зубы. – Ну-ка, иди сюда, дружочек, – я с силой протянула перед собой руку, в разжатом кулаке виднелась припасенная в дорогу лещина. – Давай же, дружок, ну, иди сюда… Вот так…

Заяц нерешительно шагнул ко мне.

– Давай, будешь прекрасным обедом на пару дней, а шкурка сойдет под шапку…

Надежды, что осторожный заяц подойдет еще ближе, не было никакой, мне же не хватало проворности, чтобы схватить его за длинные бестолковые уши и забрать с собой.

Русак водил большим носом из стороны в сторону и не двигался с места. Кажется, к лещине он потерял интерес, но и убегать пока не собирался.

– Бестолковое ты животное, – все также с вытянутой рукой я перевернулась на спину. – Дурак какой-то. Ну, что встал?

Я прикрыла глаза, голова кружилась, а вместе с ней деревья вокруг, бестолковый заяц, хвоя и лещина, которая вообще чудом выросла на другом конце леса у бывшей трассы. Было интересно, как долго можно бродить по лесам, когда один переходил в другой, еще не разделенный бесчисленными городами, поселками и дорогами. Сейчас хотя бы машин почти не было. Бензин, видимо, заканчивался. Ездили только редкие группы в военной форме с автоматами. Им лучше не попадаться. Никому лучше не попадаться на глаза. Людей в тот момент я боялась гораздо сильнее диких животных. Самое большее, что они сделают, —

разорвут или съедят. Что сделают люди – даже представить страшно.

Кажется, я на какое-то время потеряла сознание, потому что неожиданно почувствовала, как по моей щеке ползают крошечные муравьи, которые оказались всего лишь вибриссами надоедливого зайца. Я замерла, даже дышать перестала и сквозь прикрытые веки наблюдала за зверьком. Он смешно шевелил большим носом, бестолково вынюхивая что-то у моей шеи. Тихо и осторожно, чтобы не создавать лишних колебаний воздуха, я вдохнула. Русак же только лениво повернул ухо в мою сторону и продолжил обнюхивать лежащее перед ним тело.

– Забавный ты, – одними губами с полуулыбкой прошептала я зайцу. – Жалко тебя, дурака.

Переминаясь с лапы на лапу, ехидна-заяц приблизился к моей ране и стал с любопытством ее обнюхивать. Я же готовилась к тому, чтобы поймать его, навалившись сверху на зверька всем телом. Пока я мучилась угрызениями совести за жизнь зайца, он решительно и смело впился в мою кожу неподалеку от раны. Я взвыла нечеловеческим голосом, распугав пасущихся неподалеку птиц.

– Ах ты тварь! – я бросилась на зайца с ножом в руках.

Не знаю, как мне удалось поймать отскочившего в испуге от своего обеда зайца, но через какой-то миг у меня в руках была его обмякшая тушка без всякого выражения во взгляде. Но я не убийца! Прошлая моя находка – дрозд, он был добыт из чужих силков, и я не убивала его, а теперь… Слезы начали проступать у меня на глазах. Всю жизнь я жила с убеждением, что эти милые пушистые существа совершенно безобидны, и будет абсолютной жестокостью убивать одного из них даже ради спасения собственной жизни. До этого времени я питалась исключительно найденными в чужих домах запасами тушенки, грибами и яйцами лесных птиц. Теперь же я понимала, что в этот день моим ужином, если я удачно доберусь до реки, станет заяц, едва не слопавший меня саму, пока я лежала в полусознательном состоянии и мучилась угрызениями совести.

Локоть, колено, дерево – и вот я снова поднялась на ноги. Добыча безвольно болталась в перемазанной землей и кровью руке. Убирать его в мешок я побоялась: вдруг он все запачкает кровью, так что придется нести его крупную тяжелую тушку в руках.

Солнце начинало опускаться, и я как могла спешила убраться подальше в лес. К моей большой радости, через несколько часов пути, уже к самому закату, я наконец добралась до каменистого берега. Темная вода шумела и бурлила, оголяя огромные валуны, покрывающие ее дно. Я радостно скинула с себя пожитки, устроив привал за небольшим утесом неподалеку от того места, где я вышла из леса. Самое время было развести костер, пока сумерки свинцовой пеленой не легли на землю, даря огню возможность расцвести алым знаменем, привлекая к себе внимание со всех уголков чащи. Оставалась надежда, что я успею обработать раны горячей водой, освежевать и запечь зайца до наступления ночи.

Пользуясь представившейся мне возможностью и не смотря на прохладную осеннюю погоду, я принялась терпеливо обтирать тело мокрой старой кофтой, избавляя его от налипшей за долгое время грязи. Как хотелось ароматного мыла и чистой одежды где-то далеко отсюда в теплом помещении. Пора было об этом забыть. Порой так сложно принимать новую действительность, особенно когда хочется лучшей жизни, особенно когда ожидания на жизнь сильно диссонируют с тем, что сейчас происходит вокруг. Я растерянно вертела зайца в руках, не в силах решиться приступить к одной из самых омерзительных процедур, о которой только могла помыслить.

– Что ж, дружок, совсем недурно, – бормотала я. – Спасибо тебе, и прости меня.

Внутри все сжалось, и я почувствовала, как по стенкам желудка забегали мурашки. Убийство есть убийство, даже ради собственного спасения. Отнимать жизнь всегда тяжело, если в тебе осталась хоть капля человечности.

Я собрала запасы и подсушенные на костре вещи в мешок, уничтожила последние следы своего пребывания под склоном и устроилась на еще горячем камне на ночлег. Над головой среди деревьев мерцали все те же звезды. Тревога внутри понемногу отступала, но в широких складках необъятного плаща рука крепко сжимала нож.

Сон, наполненный метаниями и угрызениями совести, прервал моросящий на рассвете дождь. Нужно было быстро скрыться в лесу и двигаться вдоль течения реки так долго, насколько позволит дождь. Потом, если он не закончится, возвращаться в чащу.

Я собрала заранее подготовленные вещи и отправилась в путь. Холодные капли облепили лицо, в носу появилась вода, сопровождаемая раздражающим шмыганьем, которое никогда не поддается контролю в такую погоду. Идти пришлось быстро, как можно дальше от места ночлега, пока не зарядил сильный дождь. Летние грозы переживались намного легче, однажды даже удалось спрятаться в буреломе под ветками ели. Тогда мне очень повезло, что поблизости не было медведей, а ночные грозы обходили стороной, так что прятаться от ливней приходилось только днем. Летом тепло, и одежда сохнет сама по себе, а теперь наступало время, к которому я не была готова, и необходимо было придумать, где раздобыть еще одежды. Это значило, что рано или поздно мне придется вернуться к деревням, а пока стоит умерить фантазии и довольствоваться сухими листьями в ботинках, спасая ноги от холода.

Полдня без перерыва я шла под мелким дождем, брезентовый плащ напитался влагой и тяжело начал давить на плечи. Я свернула обратно в гущу леса: смертельная усталость брала свое, вся одежда отсырела, листья в ботинках уже перестали удерживать пронизывающий холод. Мне был необходим отдых, и пришло время подсушить вещи. Нельзя было допустить, чтобы одежда промокла насквозь, потому что лекарств нет, а раствором из смолы я могла разве что вылечить больное горло, но не снять жар. Не стоит облегчать хищникам или мародерам охоту. Любое недомогание лишило бы меня возможности идти дальше, поэтому я почти бежала, когда увидела вдалеке раскидистую ель, ветви которой опускались вниз, создавая теплое и сухое укрытие. Единственный его недостаток – сложное для разведения костра место, но если постараться и разжечь аккуратно, то можно избежать пожара. Нырнув в укрытие, я первым делом развесила на ветвях мокрые вещи и, содрогаясь от холода, принялась рыть ямку для будущего очага. Дождь продолжал усиливаться, но густые еловые ветви надежно закрывали меня от непогоды, а настил из хвои на земле послужил дополнительным утеплением, отчего казалось, что здесь, под елью, гораздо теплее, чем за ее пределами.

Пахнуло сыростью. Разрытая холодная и влажная земля сочилась червями. Повезло, что была зайчатина, иначе пришлось бы собирать этих мерзких гадов на ужин. Завалявшимися на дне сумки кусками старой фольги я обложила дно ямки и принялась разжигать костер. Когда пламя начало жадно поглощать брошенные в дар ветки, я смогла наконец устроиться поудобнее и задремать, облокотившись спиной на теплый ствол. От сырости меня бросило в жар, щеки пылали, но согреться никак не удавалось. Так бывает, когда промерзнешь во время долгой прогулки на свежем зимнем воздухе, – в детстве подобное случалось постоянно, стоило только заиграться с соседскими ребятами. Я продолжала вспоминать снежки и снежную бабу своего детства, и как делала ее совсем недавно со своими близкими, уже будучи взрослой. Я вспоминала, а голова неудобно падала то на грудь, то куда-то вбок, от чего я каждый раз вздрагивала и просыпалась в необъяснимой тревоге. Наконец, мне удалось ненадолго заснуть, костер все еще тлел, вещи понемногу высыхали, озноб уменьшался, уступая место спокойствию. Сон продлился недолго: как только скрылся последний луч света и лес погрузился в ночной мрак, где-то совсем близко послышался пронзительный вой. Так громко, что мне показалось, будто источник находится всего лишь в нескольких десятках метров от моего укрытия.

– Волки, – одними губами прошептала я сама себе.

Скорее всего, учуяли заячьи потроха. Я с силой ударила себя по щеке: «Тупица, знала же, что по осени у них нюх острее, чем в любое другое время года, и выпотрошенный заяц лучшая приманка, – как на ужин пригласила». Теперь у дюжины волков есть путеводная нить из запахов от реки до моего укрытия. Если они голодны, то шансов выжить мало: будут загонять, как лесную дичь.

В чаще стояла ночь, темная и холодная, с густыми чернильными тучами, которые, подобно лайнерам, грузно пересекали небесный океан в поисках берега. Я уничтожила остатки костра, свернула одежду. На всякий случай перепроверила карманы – нож все еще при мне. Было бы очень некстати в спешке выронить его, пробираясь через заросли кустарников. Я с силой вжалась спиной в дерево, чтобы никто не напал на меня со спины. Волки – умные социальные животные. Если от одинокого хищника еще удастся сбежать, то от стаи спастись шансов мало. Летом только однажды мне удалось увидеть волка, но издали, я быстро ушла в противоположную сторону, чтобы не тревожить дикого обитателя. Тогда я даже обрадовалась ему, потому что скучала по обществу живых существ. Белки и птицы не доставляли особенной радости, тем более если учитывать их роль на моих ужинах. За все лето мне попался всего один волк, пара лосей да хряк. И самой опасной встречей за месяцы моего скитания стали люди. Не так страшно умереть от зубов диких животных, как попасться в лапы людей. Тем не менее сердце разрывало грудную клетку, готовясь вырваться наружу и удрать вперед меня самой, подальше от приближающихся животных.

Послышался шорох и тихий топот лап, воздух наполнился запахом мокрой псины. Я замерла в ожидании, видя только неясные приближающиеся силуэты. Глубокий вдох, затем – медленный выдох, и вот передо мной уже зависли две пары сверкающих глаз. Белые клыки блеснули в темноте, и я почувствовала тепло волчьего дыхания. Никто из хищников не показывал агрессии, а это значило, что я могу начать пятиться назад. Главное не терять их из виду. Тихие и мягкие шаги я услышала только со стороны реки и ближайшей деревни, а значит, путь позади меня открыт.

Понемногу глаза привыкли к темноте, и я более отчетливо увидела волчьи очертания. Животные вели себя спокойно. Мне казалось, что они принюхиваются. Шаг за шагом я пятилась назад, стараясь не издавать лишнего шума, но под ногой предательски хрустнула ветка. У меня замерло сердце, когда я услышала сдавленное рычание слева, совсем близко от меня. Тяжело дыша, я медленно начала спускать сумку с плеча, развязала верхний карман и достала оттуда жареного зайца. Не сырое мясо, но все-таки что-то. Также медленно и аккуратно я бросила остатки своего пайка в неопределенном направлении и замерла. Недоверчиво повеяв носом, животные потеряли ко мне интерес и направились поедать остатки русака. Не мешкая ни минуты, я начала отходить подальше от волков. Оставалось надеяться, что стая не отправится следом.

Идти через лес ночью – хуже не придумаешь. Заблудиться, свернуть не в ту сторону, не заметить канаву или овраг, попасться диким животным. Ночью человек уязвим, так что далеко уйти нельзя, пришлось искать новое укрытие. Прошлая ель была очень удачным местом, и я стала оглядываться в поисках чего-то похожего, что также могло послужить мне безопасным убежищем. Все время бегства от волков я шла наощупь, ориентируясь только на слух. Полнейшей глупостью было тушить огонь костра, который мог отпугнуть диких животных. В страхе быть съеденной я даже не подумала об этом. Поэтому сейчас первым делом я нащупала толстую ветку, остатки старой ткани, завалявшиеся на дне сумки, сбрызнула их спиртом и соорудила факел. Поджечь его не составило труда: я быстро чиркнула спичкой и подпалила ткань.

Отблески пламени освещали дорогу, а его жар отогревал мое лицо и руки. Дождь перестал лить, и я продолжила идти по черному сырому лесу. Под ногами листья, иголки, труха и мох смешивались в единую черно-коричневую жижу, остатки листьев навязчиво липли к ботинкам. Вскоре после долгих бестолковых метаний я нашла подходящую ель, наломала лапника и устроила теплое ложе под вечнозеленой кроной.

* * *

Под стук моих зубов можно было бы станцевать чечетку. Хорошо, что удалось добыть несколько шкур, они немного спасают от холода, но без дома толку в этом практически нет. Я обдувала коченеющие пальцы рук, в надежде, что получится их отогреть. Костер слабо потрескивал, но выпавший за ночь снег охлаждал воздух гораздо сильнее его пламени.

С трудом превозмогая боль в пальцах, я продолжила складывать и перевязывать ветки для шалаша. Первые заморозки еще не так страшны, как настоящий зимний холод, но и их было вполне достаточно, чтобы начать тревожиться за будущее положение вещей. Только к вечеру мне удалось выстроить плотно сплетенную стену из веток и прутьев. Достаточно плотную, чтобы по крайней мере не пропускать дождь и небольшой ветер. Накануне я сделала еще одну. Теперь у меня была защита с двух сторон от ненастья.

Весь следующий день я провела таким же образом: ломала, связывала, сплетала. На этот раз дело шло быстрее, видно, руки начали привыкать к беспрерывному труду. Связывая ветки пожухлой травой, я то и дело смахивала слезы, навязчиво обжигающие мои щеки. Надо было продолжать идти дальше: я почти у цели, а шалаш и долгий привал отдаляли меня от нее на неопределенное время. «С другой стороны, – то ли рассуждала, то ли уговаривала я себя, – если не обеспечить себе надежное укрытие, можешь и вовсе никуда не добраться, если придется пережидать непогоду, потому что замерзнешь насмерть. Или провалишься куда, – добавлял внутренний голос. – Так что в данной ситуации самое лучшее – переждать первые осадки наступающей зимы».

Под собственные беспрерывные бормотания, которые стали моими постоянными спутниками за время скитания, я закончила четыре деревянные плиты размером с хорошую двуспальную кровать и одну более узкую. Ее я собиралась оставить для стены с входом. Еще полдня ушло на то, чтобы все части «стен» соединить между собой. Крыша оказалась неподъемной. Сил у меня не хватало, а чертыхалась я так громко, что распугала оставшихся зимовать в лесу белок.

Шалаш я выстраивала под елью, вплотную к ее стволу, так же близко, как всегда устраивалась на ночлег. Ель – самое теплое дерево, круглогодичное, пушистое и целебное. Поэтому уже много месяцев я выбирала для укрытия именно ее. И если в теплое время года выбор гораздо более широк, то в межсезонье и зимой вариантов, кроме раскидистых елей с длинными, спадающими к земле лапками, я не придумала. Поэтому и шалаш для дополнительного тепла и защиты я выстроила именно под густыми ветками ели. Так у меня под рукой всегда была смола, свежие ветки, для того чтобы покрывать сырую и холодную землю, и надежная маскировка на случай проходящих мимо незваных гостей.

Я решила затащить блок-крышу наверх с помощью джутовой веревки, которая меня выручала не раз в этом долгом путешествии. Веревку я перекинула через ствол дерева, один конец завязала по центру боковины будущей крыши, свободный конец привязала к одиноко стоящей рядом березке. Длины еле-еле хватило на расстояние между деревьями, но теперь, по крайней мере, блок не будет на меня падать. Я присела, покрепче ухватилась леденеющими руками за нижнюю часть блока и медленно начала подниматься вместе с ним. Удивительно, но мне стало жарко, я чувствовала, как щеки начали пылать, а по пояснице вдоль позвоночника скатились две капли пота. Захотелось скинуть с себя плащ и свитер под ним, но остановиться хотя бы на секунду означало, что потом все придется начинать заново. Слишком тяжело. Мне казалось, что такое небольшое сплетение из веток не может быть очень тяжелым. Но я постаралась от души: добыла прочные ветки, сделала дополнительный слой-плетение из прутьев, и все это, хотя и было очень прочным и надежным, оказалось излишне тяжелым. Возможно, мне стоило подумать о более легкой крыше, но теперь уже деваться некуда. Я слишком устала, запасы еды и воды кончились. Пора было заканчивать со стройкой и отправляться на охоту. Еще одно усилие – спина неприятно заныла, и я вдохнула поглубже. Вдох-выдох-вдох-толчок. И еще раз. Наконец, крыша со скрежетом и хлопком оказалась на месте. Я расплела узлы веревки, аккуратно намотала ее на локоть и отправилась собирать еловые ветви для настила внутри шалаша.

Было уже довольно холодно, но корок льда на мелких лужах не было видно, только легкий снежный налет на лесных тропинках. Трудно было сказать, какой нынче месяц. Листья на некоторых деревьях еще упрямо держались, но вместе с тем животные меняли окрас, а ночи становились с каждым днем все холоднее. И страх не добраться до границы опоясывал грудь все сильнее.

За лето я могла бы давно пройти лес, если бы не встреча с мародерами и необходимость долго выжидать после начала восстания. Не раз за прошедшее время я вспоминала, как люди без разбора начали избивать друг друга до смерти, как летели зажигательные смеси и гранаты, как из рупоров звучали холодные призывы к действию обезумевшей толпы. Нет ничего проще, чем заставить разъяренную массу идти за голосом выдуманного лидера, преследующего утопическую и неконкретную идею простого разоблачения. Но люди шли. Они яростно сражались и даже не задумывались, за что они сражаются, – не во имя, а против. Из-за этого они охотно шли за любым человеком, готовым стать символом переворота и лицом противостояния, без конкретных идей и предложений. Так и получилось, что одна вечная власть, нагнетающая удушающий тоталитарный режим под видом мягкого либерализма, сменилась абсолютной безыдейностью и еще больше возросшей преступностью. Соседние страны первыми прибежали на помощь. Прибежали так быстро, будто давно готовились к тому, что от них потребуется большая гуманитарная миссия. Они забрали детей дошкольного и младшего школьного возраста, а всем оставшимся выдали пайки и пожелали удачи в борьбе за восстановление справедливости. Конечно, за пайки быстро началась драка. Принцип «выживает сильнейший» заработал в полную силу. Я добровольно отдала детей за границу, потому что понимала, что здесь им точно делать нечего, а сама укрылась в лесу, забрав из дома все, что только может понадобиться. В лес, как я, почти никто не пошел. По крайней мере, я видела следы пребывания человека всего два или три раза. Зато при приближении к деревням или городам количество трупов возрастало. Растерзанные голые тела лежали в грязи. Никаких личных вещей рядом не было. Разве что иногда валялось что-то из документов или дырявая сумка, словом, то, что бандитам и мародерам незачем было оставлять при себе. В самом начале я еще пыталась кого-то хоронить из жалости, прикрывать листьями, но потом заметила, что на тела слетаются птицы и приходят животные, а зарытых неглубоко они все равно разрывают, и оставила свои благородные затеи. Иногда я вовсе не совалась в дома, располагавшиеся на территории поселений, возле которых находила тела. В конце концов я просто начала проходить мимо, лишь изредка закрывая глаза тем, кто продолжал с надеждой смотреть в небо, даже после смерти отчаянно цепляясь за жизнь. Так проходили первые несколько недель моего странствия по лесам. Я смутно представляла, куда мне идти: вперед и левее, чтобы пересечь границу в нужном месте. Мне казалось, если постоянно идти, то хватило бы пары месяцев, но без карты, только по памяти, и убегая от мародеров, мой путь увеличился в несколько раз.

Воспоминания о прошлом в моменты монотонной работы все еще имели сильную власть над моим сознанием. Изгонять болезненные воспоминания не так просто, как кажется. Отмахиваясь от неожиданно ярко возникших картин перед глазами, я оглядела свой новый дом: у меня получилось создать довольно крепкие, на первый взгляд, стены и крышу, фасадную стенку с узким проходом внутрь, приятный настил внутри. По сравнению с пространством за стенами шалаша внутри было гораздо теплее, особенно с теплым еловым настилом. Только жилищу, несмотря на настил, все-таки не хватало двери, которая позволила бы сделать шалаш более защищенным от осадков и ветра. Сил у меня почти не осталось. Все эти приготовления выжали меня до последней капли так, что веки готовы были сомкнуться на многие часы вперед, не оставляя шанса продолжать работу. Только дверь или ее подобие совершенно необходима хотя бы для защиты от голодных животных. Не знаю, может ли шалаш удержать медведя или волка, но по крайней мере, мне будет спокойнее, что вокруг меня стены и я не проснусь среди ночи от того, что кто-то пытается мной отужинать. Вобрав побольше холодного воздуха в легкие, я отправилась на поиски новых стройматериалов.

* * *

Впереди сквозь деревья показалось пустое шоссе. Вокруг ни звука, только холодный ветерок обдувал опавшие листья и заросли высокой травы, виднеющейся вдали. Я осторожно направилась в сторону дороги, прислушиваясь к шуму шин, – ничего.

Свежий запах леса постепенно сменился на другой, знакомый, немного солоноватый. Запах доносился из-за высокой травы, виднеющейся за деревьями, откуда по мере приближения за бархатным шуршанием послышался ропот мелких волн. Я направилась вперед, в сторону шума воды, попутно воскрешая в памяти карту, чтобы понять, где я оказалась. Обычно вода помогает мне сориентироваться: это понятная и совершенно конкретная точка на карте в отличие от сплошного лесного массива. За дорогой оказался старый съезд со шлагбаумом. На шлагбауме висела выцветшая табличка с угрожающей надписью: «Свалка мусора запрещена. Штраф 5000 руб.». Обхохочешься, особенно если отвести взгляд немного в сторону, а там растерзанный, полуразложившийся от времени пакет и пустые бутылки, с которых дождями смыло былое величие бренда.

Проход закрыт. Я прошмыгнула под шлагбаумом и направилась по старой колее вперед к зарослям. Это оказалась не трава, а высокий камыш, стеной расположившийся на побережье бескрайнего озера. К воде вели глубокие грязевые полосы, на которых отчетливо виднелся рисунок протектора. Здесь были автомобили, крупные вездеходы. Сложно сказать когда: я не умею определять давность следов. Но то, что это место явно привлекло внимание людей, уже настораживало. Если они здесь были, они могли вернуться. На всякий случай я снова оглянулась вокруг – никого, дорога позади все еще была безмолвна. Из шума только шорох камыша да шепот волн неспокойного озера. Осторожными шагами я направилась вдоль зарослей. Под ногами журчал ручей, я видела его, когда шла по лесу к дороге, и возле шлагбаума из канавы торчала труба. Так этот лесной ручей и попадал в озеро. На его берегу я увидела голубую глину и большой след, явно от волчьей лапы. На всякий случай я решила набрать немного глины. Она никогда не помешает. В конце концов, если не пойдет на лечебные цели, так пригодится для укрепления шалаша.

За ручьем я увидела еле приметные вагончики, стоящие в ряд друг за другом. На одном из них с торца виднелась табличка «Народная ул., 46». Ни одного дома поблизости в этих местах видно не было. Откуда взялась табличка с номером дома – непонятно. Разве что приволокли откуда-то и повесили для красоты. Я однажды видела похожий стиль декорирования: табличку, которую вешают обычно на остановках общественного транспорта. Какой-то умник повесил у себя около участка такую, с расписанием движения троллейбуса №10. Удивительно, как совершенно чужие друг другу люди действуют схожим образом. «Иногда мне кажется, что есть не только разделение людей по типу внешности или национальности, но и по типу мышления. Иначе как объяснить, что одним категориям людей присущ один образ мыслей, а другой условной группе – другой», – думала я, осматривая вагончики. Все они были расписаны граффити, окна плотно закрыты железными листами. Уличный туалет стоял неподалеку с приоткрытой дверцей. Тишина. Вокруг никого не было, и вагончики пустовали.

Сердце в груди тревожно застучало, липкий клокочущий ком подкатил к горлу. Любая возможность присутствия людей рядом вызывала ни с чем

не сравнимое ощущение страха. Беспрерывно оглядываясь по сторонам, я аккуратными шагами приблизилась к приставленной лестнице одного из вагончиков. Плохо приколоченная к дверному проему пластиковая мешковина немного отходила, будто специально для того, чтобы удобно было проходить внутрь, особенно не выпуская тепло. Холодный ком больно давил на горло. Потребовалось время, чтобы решиться переступить порог вагончика. Пахнуло сыростью и грязной шерстью. С улицы проводов не было видно, значит, электричества нет и искать кнопку выключателя бесполезно. Я прислушалась – тихо. По-прежнему доносился только звук камыша и журчание маленького ручья рядом. Уже более решительно я шагнула внутрь.

Тонкая полоска света от входа позволяла видеть очертания предметов. В дальнем углу валялась клетка, вся облепленная перьями, внутри нее лежала бесформенная масса, отдаленно напоминающая птичьи останки. «Голубь», – пронеслось в голове. Уже больше ориентируясь наощупь, нежели на зрение, я прошла в глубину вагончика. Вдоль стен стояли запыленные тумбы – от прикосновений к ним на пальцах оставался неприятный шершавый осадок. Я остановилась у большого старого серванта и, превозмогая чувство страха и омерзения стала выдвигать и ворошить внутри ящиков. В глубине, среди беспорядочных полуистлевших бумажек, гаек и винтиков, пальцы наткнулись на ключ и шкатулку. Не в силах больше терпеть затхлый запах вагончика, я прихватила добычу и выскользнула на свежий воздух.

Легкий ветер дышал мне в волосы. Я набрала побольше влажного воздуха в легкие и села прямо на пороге вагончика. Шкатулка была достаточно большая, размером с хорошую настольную книгу. Красивый узор из темного дерева причудливо играл на свету, отчего казалось, будто по шкатулке растеклась соленая карамель. Замочная скважина из меди от времени покрылась зеленоватыми пятнами, придавая моей находке еще большую таинственность. Что там может быть внутри? Конечно, проку от драгоценностей и от денег никакого, если только не сохранить их на случай встречи с мародерами. Тогда можно было бы откупиться от них. Но в таком случае будет толк только от украшений. Деньги давно потеряли свою ценность. Не представляла, что у них в тот момент происходило в больших городах. Порой казалось, что все прошлое было сном и в городе по-прежнему ездят трамваи, электробусы, выпускаются новые и более совершенные устройства для дома, дети ходят в школу. Дети… Что с ними стало? Я потрясла шкатулку, но ничего не произошло. Я примерила ключ. Не было никаких сомнений, что он открывает именно этот замок. Ключ продолжал поблескивать на раскрытой ладони. Надо было заканчивать с этим и посмотреть, что лежит внутри, но я медлила, продолжая разглядывать свою находку. Внутри все трепетало и содрогалось от волнения. Почти забытое чувство, такое же, как когда ты получаешь подарок на Новый год и внутри сражаются два противоположных желания: насладиться этим моментом таинственности как можно дольше или радостно сорвать обертку, чтобы узнать, что под ней скрывается.

Любое промедление могло привести к беде, если бы по дороге кто-то поехал. Я не успела бы спрятаться. Камыши не скрыли бы меня так быстро, как этого требовал бы случай.

– Что ж, поглядим, что ты скрываешь…

Ключ в замочке с громким щелчком повернулся.

Я приподняла крышку и сердце у меня радостно забилось – внутри на алой бархатной подушечке лежал старинный маузер, а рядом с ним стройными рядами утопали в бархате 28 патронов. Там же лежала деревянная кобура. Аккуратно достав пистолет из коробки и повертев его в руках, я обнаружила небольшую золотую табличку с фамилией и инициалами «Макарову С.М. 2017». «Наградной, – подумала я. – Интересно, кто этот человек и что он сделал». Порядочным человеком был Макаров С.М. или очередным подлизой – неизвестно. Возможно, он был простым армейцем или полицейским, хорошо проявившим себя на службе. В последние годы владельцев наградного оружия было так много, что было бы странным удивляться, откуда люди брали оружие для своей бойни. Я знаю, я смотрела статистику: из тринадцати тысяч владельцев наградного оружия, за исключением случаев самоубийства, свои пистолеты просто и безответственно потеряли почти пятьсот человек. Уже одного этого количества в неправильных руках достаточно, чтобы терроризировать несколько районных администраций или захватить законодательное собрание. Что они и сделали в свое время.

Внутри коробки на верхней крышке была прикреплена обойма и аккуратно свернутый ремень, скорее всего патроллер. Значит, пистолетом уже пользовались. Я еще раз пересчитала пули. Действительно, не все ячейки для них были заняты. Еще раз я огляделась – по-прежнему меня окружал только лес, вода, камыш и пустая дорога. Шкатулка мне ни к чему, хотя ее можно было бы пустить на костер, но я рассудила, что и без нее вокруг дров хватает. Нет нужды брать лишнее. Лучше вернуть ее на место. Я аккуратно вытащила патроны. Часть зарядила в пистолет, другую же аккуратно вставила в патроллер и надела себе на пояс. Теперь у меня было оружие. От мысли об этом на душе становилось светлее. Маузер был билетом в безопасность. Я собрала вещи и надежно пристегнула оружие, затем нырнула обратно в вагончик.

Уже на пороге я услышала шум, доносящийся с улицы. Мозг начал судорожно предлагать идеи побега, но все они были бесполезны: передо мной открытая территория, позади шоссе, камыш не укроет, а добежать до леса я уже не успею. Оставалось только спрятаться где-то внутри и надеяться, что удастся остаться незамеченной.

Превозмогая зловонный аромат помещения, я кинулась в самый темный и дальний угол. Туда, где едва заметно в свете дверного проема отсвечивала клетка с голубиными останками. Только я успела зарыться под гору грязного тряпья, как услышала тяжелый шаг переступающего через порог ботинка. Глаза чесались от застарелой пыли потревоженных вещей. Я слышала, как кто-то ходил по вагончику, его выложенный досками пол стонал и скрипел от каждого движения. От меня таких звуков не было, значит, пришелец явно имеет куда больший вес, нежели бродящая месяцами по лесу женщина.

Неизвестная фигура приблизилась к голубиной клетке. По доносившимся до меня звукам создавалось впечатление, что пришел не хозяин жилища, а такой же бродяга, как и я. Нос и глаза невыносимо чесались, но нельзя было себя выдавать ни единым звуком или движением. Только пальцы все крепче обвивались вокруг рукоятки обретенного маузера.

– Кто здесь?! – рявкнул хриплый голос, неприятно растягивая звуки.

От неожиданности я вздрогнула, а шаги незнакомой фигуры стали беспокойными. Кто-то споткнулся и упал. Послышалась брань на разные голоса, пистолетный выстрел. Постепенно звуки стали отдаляться, и я решила, что настало время бежать обратно к шалашу.

* * *

За время блуждания по лесу я неоднократно встречалась с волками и начала проявлять к ним внимание. Насвистывала короткие мелодии, держась по-

одаль, но в пределах видимости, чтобы они привыкли, приняли за свою. Больше всего меня интересовал вожак. Крупный волк с пронзительно-умным взглядом. Он часто посматривал в мою сторону, не подпускал слишком близко, но как будто не видел во мне угрозы и никогда не нападал. Кажется, мы смирились с существованием друг друга. Иногда он приводил стаю к месту моего ночлега и, как преданный пес, ждал, пока я, обильно обливаясь слезами, разделываю добычу. То ли ради поддержания мира, то ли от одиночества, я постепенно начала подкармливать волков, так что теперь это больше походило на совместную охоту, а я – на члена волчьей стаи. Только обманываться насчет сложившегося порядка не стоило: дикие животные есть дикие животные, и в любой момент звери могли передумать. Поэтому каждую ночь, ложась спать, я крепко сжимала под складками плаща сначала нож, а после своего путешествия к зарослям камыша – маузер.

Первые две ночи после посещения грязного вагончика мой и без того беспокойный сон превратился в нечто совершенно бессмысленное и мучительное. Мне снилось прошлое, такое далекое и такое близкое одновременно. Навязчиво на узорах пасмурного неба вырисовывались искры. Они взмывались ввысь от фейерверка-фонтана в руках у одного из митингующих. Это был третий день после того, как правительство всех заперло по домам, продолжая скидывать экономику в пропасть.

В тот момент я находилась посреди улицы, мимо меня бежали люди, словно не замечая, что я стою у них на пути. Мне все казалось, что я что-то кричу и прошу их одуматься, перестать разрушать город, в котором я родилась и который люблю всем сердцем, но люди продолжали бежать с дымовыми шашками, фейерверками, пневматическим оружием, молотками и битами, и никто меня не слушал. Я упала посреди площади, а раскаленный грязный асфальт впился мне в руки. Люди продолжали бежать, некоторые спотыкались о меня, падали и снова бежали, уничтожая все на своем пути. Лица людей были обезображены до неузнаваемости, так было и в тот день, когда я последний раз их видела: ярость, которая покрыла белой пеленой глаза и исказила человеческие рты, из которых вместе с криками и бранью выплескивалась пена. Я не видела таких глаз у животных ни разу за пять месяцев блуждания по лесу, но с того момента, как началась новая революция, и мир, и люди изменились до неузнаваемости.

Все тело ныло от невыносимой боли, ладони жгло содранной кожей. Меня вновь сковал страх. Резким движением я поднялась с земли и огляделась по сторонам: витрины магазинов и окна ближайшей библиотеки оскалились на улицу острыми стеклянными зубьями. Люди ушли вперед, к площади. В первый день митинг начинался мирным шествием, пока правоохранители не начали разгонять народ дубинами. Под удары попадали все, кто находился с внешних сторон процессии, но даже это не смогло никого остановить. Уже к вечеру людей на улицах становилось все больше, они словно притягивали друг друга магнитом, и подключившиеся на помощь товарищам силовики отступили. Беспорядочная толпа вместо празднования победы, переговоров с представителями власти и установления своих требований просто продолжила дальше громить город, двигаясь по инерции и, казалось, совершенно не отдавая себе отчета в происходящем. Немногие испуганные граждане прятались по домам. На третий день все производства, которые еще каким-то чудом держались на плаву, остановили линии. В городе замерло все, кроме людей, жаждущих освобождения от многолетнего рабства.

Я побежала по большому проспекту, не разбирая дороги в сторону дома, – к тому моменту, как я смогла выбраться из бесконечной давки, все станции метро остановились. Север города был полностью отрезан. Мне пришлось возвращаться домой несколько часов, пока на пороге маленькой квартиры я не встретила две пары широко распахнутых и испуганных глаз. С ними рядом стояла недвижимая фигура пожилой соседки:

– Страх-то какой! – пролепетала женщина. – Я по радио слышала. У меня в телефоне постоянно работает, через наушники, правда. Телевизор весь в помехах! И сирены включали.

– Интересно, кто их включал, если все на улицах, – голос мой прозвучал резко, сопровождаемый неприятным скрипом. – Спасибо, что приглядели за ними, Нина Васильевна. Я думаю, что в городе оставаться не стоит. Нужно собрать необходимые вещи и отправиться пережидать на дачу.

Так мы и поступили. Уже оттуда, со старинного кирпичного вокзала, я через пару недель отправила детей осваивать Европу. Совершеннолетних, старше двадцати лет от роду, в эмиграцию не брали. Мы отправляли детей на свой страх в полную неизвестность, но с гарантией какого-никакого будущего. История замкнулась. «Мы бесконечно топчемся на месте, – твердила я себе, в ужасе оглядываясь на происходящее вокруг. – Меняются только декорации, а мы все те же».

Всего за какое-то десятилетие мир изменился до неузнаваемости. Нарастание перемен ощущалось мелкими мурашками на коже, витало в воздухе и опускалось известковой пылью на одежду. Мы умудрились потерять почти все производство, ввязаться в бессмысленные соревнования с соседними странами, уничтожить систему образования так, что дети едва могли думать самостоятельно, а не под копирку. Мы выдохлись и ссохлись. Глобальная эпидемия, которая поразила весь мир, окончательно разрушила и без того шаткую экономику страны – мы едва сводили концы с концами, потому что продукты стоили заоблачных денег, а вскоре, после того как население поредело из-за болезни, голода и безработицы, началась принудительная вакцинация, без которой тебе и куска хлеба бы не продали в магазине. Мир, казалось, сошел с ума, и люди вместе с ним. Переворот назревал много лет, но выплеснулся, только когда закончилась поставка продуктов первой необходимости из-за границы. Тогда мне пришлось отдать детей незнакомым людям.

* * *

Я открыла глаза с первыми лучами солнца. Ветки деревьев мирно покачивались от теплого ветерка. Рядом никого не было видно, только издалека до моих ушей нежным поглаживанием доносился птичий пересвист.

Почему-то всегда, когда идешь по лесу, он кажется бесконечным, с какой стороны на него ни посмотри. Стоит только немного изменить маршрут – и вокруг уже совершенно незнакомая тропа. Порой, просыпаясь утром и выглядывая из своего шалаша, я терялась даже среди привычных ориентиров. Конечно, за месяцы путешествия я привыкла к лесу и научилась в нем ориентироваться, но ведь я давно уже шла совершенно незнакомым мне маршрутом. А еще я очень устала.

Отряхнув с себя налипший за ночь мелкий сор, я отправилась кругом, стараясь держаться неподалеку от шалаша. Ничего съедобного особенно не попадалось, но зато скопилось приличное количество воды в пакетах, которые я навесила на ветки деревьев накануне.

На обратном пути, гоняя языком молодой еловый побег, отчего во рту распространялся вяжущий смолянистый вкус, я увидела, что дверь в шалаш не задвинута полностью, несмотря на то, что съемную стенку я очень хорошо закрепила. «Неужели животные? – подумала я. – Да нет, глупости. Но если это человек, неизвестно, чего ждать». На цыпочках, стараясь не тревожить ковер из пожухлых листьев, я стала подкрадываться к шалашу с обратной стороны. Есть шанс остаться незамеченной, кем бы ни был мой непрошенный гость.

Маузер, который теперь неизменно был при мне, больно впивался в ладонь. Глубоко дыша, стараясь

не создавать лишнего шума и по возможности задерживать дыхание, чтобы успокоиться, я продвигалась к шалашу. Внутри, казалось, было тихо. Только в углу через выбившиеся из плетения ветки очерчивался неясный силуэт.

– Кто здесь?! Выходи! – крикнула я через сжимающееся от волнение горло. Изо всех сил я старалась придать голосу твердость, но на первых нотах он все равно предательски дрогнул.

Фигура тихо застонала, бормоча что-то себе под нос.

– Я сказала, выходи!

Самым разумным решением, конечно, было бы бегство. Однако фигура агрессии не проявляла, а мне очень нужна еда. Быть может, у незваного гостя что-то найдется. По крайней мере, я очень на это рассчитывала. Уже становилось не так страшно, и я, наконец, взяла себя в руки и зашла в шалаш. Внутри, тяжело прислонившись к стенке, полусидел-полулежал

неизвестный молодой человек. Щеки его пылали, рука с силой сжимала разодранное бедро.

– Ты кто? – удивилась я. – Что тебе здесь нужно?

– П-помощь, п-пожалуйста… – просвистел гость. – За мной погоня.

* * *

Разводить огонь пришлось быстро, используя все возможные ухищрения. Хорошо, что у меня был припасен трутовик. С ним процесс пошел гораздо быстрее. Я вскипятила воду, развела в ней несколько капель смолы и вернулась к пришельцу. Уже с первого взгляда на него было понятно, что человек, сидящий передо мной, корчащийся от боли, не представляет угрозы.

– Значит так, – решительно заявила я. – Ты, мой друг, должен с силой закусить рукав куртки и не разжимать. Рану нужно промыть и продезинфицировать, иначе рискуешь оказаться инвалидом.

– Чем ты дезинфицировать собралась? У тебя лекарства есть? – с надеждой спросил незваный гость.

– Х-ха, – я закашлялась, пытаясь подавить грустный смешок. – Размечтался. Здесь кругом мародеры, только сунь нос из лесу – мало не покажется. Будем промывать раствором со смолой, она должна хоть немного обеззаразить рану, – я наклонилась и осмотрела окровавленную ногу.

Дело плохо.

– Кто это тебя так?

– Все понемногу. Попал в западню. Сначала человек подстрелил, потом волк добавил.

– Тебе повезло, что он один был, – со знанием дела сказала я. – А то они сейчас стаей ходят, могли и задрать. Отбился, видимо. Как выглядел?

– Бог его знает, разглядывал я его, что ли?! – вспыхнул гость. – За мной мародер гнался, из плеча кровь хлещет, а здесь тварь зубастая клыки на меня скалит. У меня палка здоровая была, первым ударом я промахнулся, он меня и тяпнул за ногу, а со второго я его оглушил хорошенько и попытался бежать подальше. Уже теряя сознание увидел шалашик, а он незаметный почти, ну и спрятался. Надеялся только, что мародеров здесь нет.

– А волка ты где оставил? – я задумчиво промывала рану. Гость то и дело вздрагивал от боли, но, надо отдать ему должное, явно старался сдерживаться.

– В часах двух отсюда на юг, – прохрипел гость.

– Знаешь что? Я тебя перевяжу сейчас и сбегаю посмотрю, что с волком стало. Оружие есть какое-нибудь?

– Нет.

– Нож возьми. Лучше, чем ничего, – я протянула ему складной нож, который не так давно нашла в лесу. – Не потеряй только. И еще… Зовут тебя как?

– Егор.

Быстрыми шагами и мелкими перебежками я отправилась в сторону южной половины леса. Нос защипало от характерного запаха сумерек: когда влажность немного увеличивается, а свет уходящего дня постепенно гаснет, появляется едва уловимый аромат надвигающейся ночи, его сложно с чем-то спутать, особенно сейчас, когда в вечернее время обостряются все чувства из-за надвигающейся опасности.

Деревья мелькали и растворялись в приглушенном сером свете. Все ориентиры, которые Егор смог напоследок мне сообщить, уже пройдены, а следов борьбы все еще не было видно. Желудок больно сводило от голода. И я, уже отчаявшись найти тело, устало прислонилась к сосне. Возможно, волк выжил и убежал к сородичам, а может, кто-то уже пустил его на обед. Кости ломило от усталости – если так будет продолжаться, то я просто-напросто не доберусь до границы и мне придется остаться здесь навсегда. Это последний шанс на нормальную жизнь. Нужно успеть до зимы, а значит, сейчас необходимо запастись силами – до границы осталось совсем немного.

Немного поодаль от меня, в кустах, послышался шорох. Я быстрым отточенным движением упала на землю и притаилась. Из кустов, явно что-то заподозрив, показалась лисица. Белый мех на моське был окрашен бурой жижей, лисичка облизнулась и юркнула обратно. Похоже, я нашла свою добычу. Собрав последние силы, кинулась к кусту. Стрелять в рыжую пройдоху я не стала: жалко. За месяцы скитаний я так и не научилась циничной охоте в борьбе за выживание и, где могла, занималась больше собирательством.

Под кустом, среди высокой травы, лежал серый мохнатый клубок. На голове его виднелась запекшаяся кровавая рана, глаза прикрыты, а горло было разгрызено. Удивительно, что животные не добрались до брюха, но мне оно и на руку. Еле сдерживая слезы, я стряхнула наползших на труп мелких жуков и слизней, перебросила волка через спину и медленными шагами отправилась обратно к шалашу. По пути нужно было придумать, где лучше всего разделать тушу, чтобы не набежали мои мохнатые соседи. Предстояло также решить, что делать с Егором. Выхаживать его никак не входило в мои планы, бросать на произвол судьбы достаточно жестоко. И потом, запах его раны привлек бы любопытные носы, а волки, которые сопровождали меня весь последний месяц, не остались бы равнодушны к запаху крови и свежего мяса, которое лежит прямо у них под носом.

Волчатина благоухала у меня из-за спины. Нести его через лес к моему убежищу – то же, что и повесить на шоссе объявление «Добро пожаловать на званый ужин». Оставалось надеяться, что удастся разделить мою добычу поровну между всеми, кто пожелает присоединиться к трапезе. Неподалеку от шалаша я остановилась, сбросила ношу на землю и начала сдирать с волка шкуру острым охотничьим ножом.

– Ты с ума сошла?! Ты собираешься его есть? – Егор стоял, опираясь на самодельный костыль из старой трухлявой ветки.

– А что ты предлагаешь? Выбора у нас не особенно много. Между прочим, в некоторых культурах ели волка, считая, что так получат всю его смелость.

– Воняет же.

– Голод не тетка. Запах такой потому, что волк ест что попало, и пот попадает в жир, и в мясе его много солей. Но другой еды нет, а ты раненый, и толка от тебя нет. Бросить бы… Да совесть не позволяет. Мясо есть мясо, все лучше, чем ничего, и шкура пригодится, – я потянула на себя волчий мех. – Не пропадать же. Ты его убил, так пусть его смерть хоть какую-то пользу принесет. Хоть какое-то тебе оправдание.

Егор недовольно фыркнул и прижал нос тыльной стороной запястья.

Мы начали ужин, когда еще было достаточно светло и дым от костра был почти незаметен на пасмурном осеннем небе.

– Как тебя сюда занесло? – я с трудом пережевывала мясо и наблюдала, как блики костра причудливо пляшут на раскидистом мху.

– Убегал. Мы на даче прятались, как и многие, в городе ведь было небезопасно, если не поддерживаешь все это безобразие. Так мародеры пришли и дом сожгли. Никто не выжил из семьи, я сбежал. Слышал, что через границу можно перебраться, вот и кинулся в лес, а здесь одна беда за другой.

– Где тебя подстрелили?

– В вагончике около озера. Я еду искал, одежду какую-нибудь, но, видно, хозяин домой вернулся, и я попался. Грязно там было – жуть, казалось, что и не живет никто… – Егор глубоко вздохнул. – Но, может, он, как и я, воровать приходил. Только у него пистолет был, а у меня и нет ничего.

Я виновато закусила губу. Сразу было понятно, что вагончик тот самый, в котором я нашла старый маузер. Значит, хозяин, возможно, бродит где-то неподалеку. В шалашике мы провели целый день, и до темноты никто из преследователей не объявился, но по темноте отблески костра как колокольный звон, призывающий всех собираться на службу.

– Согрелся? Туши костер! Сегодня дежурим по очереди, – плащ взмыл вверх, раздувая вокруг себя искры. – Я дежурю первая.

* * *

Я проснулась от того, что подбородок больно ударился о грудину. Костер еле-еле тлел, незваный гость сидел рядом и методично отковыривал мох от корней старого дерева.

– Я пришел дежурить, когда ты уснула. Будить не стал. Спасибо, что не отказала в помощи.

Мне было неспокойно от того, что я потеряла бдительность. Незнакомец мог украсть оружие или оказаться заодно с мародерами. И несмотря на всю внешнюю безобидность, нельзя полностью доверять ему:

– Хорошо,  – я стряхнула налипшие на плащ листья.  – На этом, если ты себя чувствуешь лучше, мы попрощаемся. Я больше не могу здесь оставаться.

Я прихватила волчью шкуру, свою сумку, проверила наличие пистолета в кармане и бегло пересчитала патроны.

– Не оставляй меня здесь,  – Егор захромал в мою сторону.  – Прошу тебя. Мне не справиться сейчас в одиночку. Я хочу жить.

– Зачем? Тебе нравится то, что происходит вокруг? То, каким стал мир?

– Ну ты же живешь ради чего-то? Что заставляет тебя каждый день вставать и идти через лес? Ты движешься в сторону границы, разве нет?

Я долго смотрела в глаза гостю и все пыталась понять, искренен он или притворяется и просто желает разузнать обо мне побольше. Наконец, борьба внутри закончилась:

– Я хочу найти своих детей.

– А я сестру.

– Ты сказал, вся твоя семья погибла из-за налета мародеров.

– Да, но младшую сестру эвакуировали до того, как мы перебрались на дачу. Они забрали ее вместе с другими детьми. Ей десять. Я слишком поздно понял, что нужно идти за ней. Недавно люди стали рассказывать, что есть открытый путь, и я начал планировать побег. Никто из семьи меня бы не поддержал, и я решил отправиться тайно, а потом пришли они.

Раз среди мирных людей пошли слухи, значит, они скоро доберутся и до мародеров, и тогда единственный шанс сбежать становится все более призрачным.

– С тобой мне тоже далеко не уйти. Мародеры скоро перекроют единственный свободный выход из страны. Их новая государственная система вряд ли подразумевает свободу перемещений.

Мои слова цинично и холодно, со стеклянным звоном повисли в воздухе. Егор стоял передо мной как заяц, которого когда-то мне пришлось убить ради хорошего ужина. Оставить его здесь все равно, что обречь на гибель, а взять с собой – подвергнуть риску и себя тоже. И могу ли я ему доверять?

– Ты не сможешь долго идти, – наконец решила я. – Поэтому предлагаю сделать следующим образом, – я набрала в легкие побольше воздуха и уже готова была произнести отказ. – Пригнись!

Всего в нескольких метрах от нас за деревом стоял неизвестный мужчина и целился в нас из ружья. Я схватилась за маузер и спряталась за ближайшую крупную сосну, способную закрыть своим стволом большую часть тела.

– Нет смысла прятаться, – прокаркал незнакомец. – Вышли, и руки за голову.

Надо было мне бежать еще вчера, бросать этого раненого мальчишку и нестись со всех ног через лес. Каждый помогает себе сам. Я перезарядила маузер. Над головой мирно плыли облака, с соседнего дерева перелетела птица. У меня было десять патронов, каждый из которых жалко потерять, но нужно выстрелить. Резко опустившись на колени, я вытянула руки вперед и выстрелила два раза: один чуть выше, другой чуть ниже. Я села и под барабанную дробь в груди облокотилась на сосну. Послышалось ругательство, затем возня, крики. Я выскочила из убежища и побежала было что есть сил, но остановилась.

– Черт! – чувство вины начало душить с каждым пройденным шагом, подкатывая невыносимой тошнотой к самому горлу. Пришлось повернуть обратно.

За деревьями показалась хромающая фигура Егора.

– А, вернулась? Ну, спасибо тебе, – он ухмыльнулся, словно не ожидая от меня ничего большего. – А мы тут беседуем.

Я перевела взгляд с него на небритого мужчину средних лет. Он сидел под деревом, руки его были связаны, на зеленую военную куртку капали плотные капли крови, стекающие с грязной колючей щеки.

– Звать тебя как? – обратилась я к пленнику.

Мужчина осклабился. Видно было, что он не огорчен своим положением, а даже наоборот, лицо его светилось радостным безумием.

– Алексей Иванов, – мужчина сплюнул мне под ноги смесью горловой слизи, слюны и крови. – А тебе чего? Ишь ты, выстрелила и почти не промазала. Чем стреляла?

Я молчала. Последние два дня принесли мне слишком много общения с людьми и встречу с мародером, а я знаю, что это он: я разглядела у него значок на нагрудном кармане, и у меня не было никакого желания продолжать с ним разговор.

– Надо уходить.

– А с ним что? – Егор кивнул в сторону Иванова. – Может, с собой возьмем? Будет нам проводником.

Я покачала головой:

– Ему нельзя доверять.

– А мы друг другу можем? Ты только что меня бросила!

Он прав, я бросила человека в беде. И он также прав насчет проводника. Мародеры знают пути к границе, а еще они прекрасно знают, где можно раздобыть вещи. В их ведомости все деревни, у них есть карты любой местности. Так что Иванов действительно может сослужить нам хорошую службу.

Наконец я сдалась. Мы еще раз тщательно обыскали пленника, покрепче связали ему руки за спиной, обвязали веревкой грудь и плечи и повели Иванова через лес.

* * *

Был самый разгар лосиного гона, а наш путь, к большой неудаче, проходил как раз вдоль лосиных троп, от которых следовало бы держаться подальше. Я думала, что если придется постоянно искать обходные пути, с учетом миграции всех возможных животных, то маршрут может увеличиться в несколько раз, а мое и без того долгое путешествие затянется еще больше. Возможно, скоро все подходы к границе перекроют, и я никогда не выберусь отсюда.

Алексей Иванов только и делал, что оскорблял нас и плевался, чем сильно мне надоедал. К сожалению, заставить его замолчать я не могла, Егор же сам еле-еле шел, бледное лицо его источало синее

болезненное свечение. Я опустила взгляд на его ногу – рана оставляет желать лучшего, и я ничем не могу ему помочь.

– Нам нужны лекарства, теплые вещи и еда, – я остановилась и одернула Иванова. – Где здесь ближайшее поселение?

Он криво улыбнулся:

– Что такое, кушать захотелось? Иди охоться, ловушки расставляй, мне-то что?

– Достаточно, – еле сдерживая раздражение проговорила я. – Пока ты с нами – должен помогать. Нам следует действовать вместе, иначе пропадем. Хотим мы того или нет, но мы сейчас в одной связке, и если будем противиться этому – погибнем все или от голода, или животные разберут нас на обед. Отпустить тебя мы не можем, ты своих на наш след выведешь, так что придется сотрудничать. Показывай дорогу.

– Нам сейчас правее нужно держаться, а не по самой чаще идти. Здесь лосиные следы, продолжим идти здесь – рано или поздно наткнемся на рогатого, и тут уж точно жди беды.

Иванов не вызывал у меня ни доверия, ни какого-

либо другого дружественного чувства, какое рождается в душе, когда перед тобой стоит человек во всех отношениях приятный. Об Иванове даже близко такого сказать не получалось. От него смердело всеми возможными ароматами, какие только способно воспроизводить человеческое тело. Передо мной, со связанными руками, стояло олицетворение всей мерзости мира: мародер, беспринципный, жестокий, жадный, ограниченный и грубый человек, в котором уже давно не осталось ничего человеческого, душевно искалеченный самим же собой. Он смотрел на меня жидким маслянистым взглядом, на поверхности которого играли инстинкты, способные в любой момент заставить его броситься на каждого, кто помешает ему воровать, причинять боль и наслаждаться убийством. Глаза, в глубине которых не было ничего. Это было царство пустоты, гнили и порока. В общем и целом все это, конечно, отразилось на лице: зубы были черны, а черты лица приобрели жесткие складки и желтые морщины, искажающие его человеческий облик. Грязное тело и одежда только подчеркивали это, но даже если бы получилось умыть его и переодеть, общее ощущение грязи все равно сопровождало бы его, куда бы он ни направился. На одно только мгновение я попыталась представить себе Алексея Иванова в той обычной жизни, которая царила в стране несколько месяцев назад. Возможно, тогда он не вершил злодеяний, как сейчас, разве только по мелочи: стащить ложку из общественной столовой, обсчитать продавца в магазине, забрать с работы какие-то вещи домой, может, он прыгал по молодости через турникеты

в метро. Ведь такие поступки и не считаются за воровство или что-то серьезное, так, мелкое хулиганство, которое, впрочем, уже выдает определенные склонности. А может быть, я зря его очерняю, и он жил себе вполне обычной и порядочной жизнью, а когда мир перевернулся, то он просто не нашел другого способа выжить. Сложно сказать наверняка, почему он такой: жизнь сделала, или, возможно, некоторые люди уже по определению рождаются такими, и даже благоприятная среда ничего не смогла бы сделать.

Мы побрели в указанную Ивановым сторону. Егор то и дело натыкался на кочки. Весь его вид и движения производили удручающее впечатление. Оставалась надежда только на то, что Иванов не заманит нас в ловушку. С момента, когда нужно было отстреливаться от нынешнего пленника, я больше ни разу

не доставала из кармана маузер, но постоянно держала руку в кармане, обвивая его пальцами. При каждом шорохе или резком движении пленника, я напряженно вздрагивала и готовилась вытащить пистолет.

После еще двух часов беспрерывной ходьбы, уже к вечеру, мы добрались до опушки леса, за которой начиналось поле. Вдалеке расплывался черный силуэт.

– Что там? – Егор устало ткнул пальцем в сторону поля.

– На наших картах этого места не было. Деревня должна дальше быть. Что это, я не знаю, – Иванов небрежно передернул плечами. – Я слышал об одной усадьбе здесь неподалеку…

Темное неясное пятно в поле оказалось большим старинным домом, очень похожим не то на усадьбу начала XX века, не то на более поздние постройки сталинского ампира. Я не очень разбираюсь в архитектуре, и в тот момент это тем более не играло никакой роли. Со стороны леса послышались выстрелы и грубые невнятные голоса.

– Тебя разыскивают? – бросила я в Иванова.

Мужчина покачал головой:

– Это вряд ли. Но нам надо уходить, – он начал переминаться с ноги на ногу и торопливо тянуть в сторону дома. – Живее, что встали?

Изо всех сил мы кинулись через поле, Иванов полубегом, полупрыжками пытался ускориться, связанные руки ему явно мешали. Егор сильно отставал. Я пыталась понять, от чего Иванов бежит. Если это свои, то он должен был нас сдать, как беженцев, а если он кому-то насолил, то мы тоже находимся под двойным ударом. Я все больше укреплялась в мысли, что при первой же возможности стоит отказаться от такого проводника, как он.

Мы оторвались от преследователей у самого входа в усадьбу с большими деревянными дверьми, украшенными коваными и резными элементами. Иванов замер и тупо уставился в открытое рядом окно.

– Там привидения, – хрипло, еле откашлявшись, сказал проводник.

– Глупости это все, – говорю. – Привидений

не существует.

– А я тебе говорю: привидения. Дом раньше купеческий был. Я вспомнил.

– Пойдемте посмотрим – и дело с концом. Да и вещи там могут быть полезные. Глядишь, и прихватим чего. Ты сам говорил.

– Молчи, Егор, – огрызнулась я. – Нам прятаться нужно, здесь долго задерживаться нельзя, очевидно, что мы в дом полезем, вокруг поле отрытое, надо в лес уходить.

– Вот в доме и спрячемся, – с этими словами он потянул меня в сторону двери.

Мы оказались в большой темной зале с каменной лестницей. Слева и справа вдоль стен стояли нетронутые витрины. Сложно поверить, что сюда никто до нас не заглядывал: создавалось ощущение, будто время в этих стенах замерло.

Егор нащупал фонарь, найденный среди изъятых у Иванова вещей.

– Ну что, куда пойдем?

– Надо найти склад или кухню… – я растерянно оглянулась по сторонам. – Должно быть, аптечка тоже хранится где-то неподалеку от еды.

Я смутно вспоминала, как во всех музеях и библиотеках раз в год обновлялись белые пластиковые чемоданчики, наполненные различными лекарствами на все случаи жизни. Усадьба походила на брошенный музей. Необычное расположение для учреждения культуры. Подобные усадьбы чаще стояли и просто разрушались, никому не нужные, как пережитки прошлого. Зато все больше и больше строились новые особняки и высотки, которые вырастали прямо на месте еще недавно стоявших научно-исследовательских

институтов, заводов и исторических зданий. Такие музеи-усадьбы выживали, как правило, с трудом в последние годы. Перед восстанием волнами закрывались библиотеки, постепенно на протяжении десятилетия до этого преобразованные в культурно-

досуговые и развлекательные центры. Сейчас и культурный досуг оставался невостребованным, когда главное развлечение – охота на людей.

– Вы ведь создали преступное государство, Алексей, – пробормотала я, разглядывая немногие ценности усадьбы.

– Что это вдруг, – Иванов остановился и уставился на меня мелкими буравчиками. – Сама-то чем лучше? Такая же мародерка, как и я, и те, другие, – он мотнул головой в сторону входа. – Сейчас вы заходите в дома и воруете наравне с нами. Когда начались восстания, многие из вас так же, как и мы, брали оружие у террористов, привозивших нам огнестрелку грузовиками,

разбивали витрины и тащили с прилавков все, что могли унести, как и те, кого вы пренебрежительно называете мародерами. Кто после этого больший лжец и негодяй? Законы выживания уравнивают всех. Ваша хваленая мораль забывается по щелчку пальцев, когда есть выгода. Мне без разницы как, главное, что я живу, и никто мне больше не указ. У меня свой закон, свои понятия и правила, и не тебе, двуличная рожа, меня попрекать. Ты сейчас переступила порог этого дома незаконно и читаешь мне нравоучения? Выйди из леса и живи по совести.

Я не нашлась, что возразить, и от досады больно закусила губу:

– Есть большая разница между одними людьми и другими. И нет никакого оправдания насилию.

Иванов обложил меня бранью. Стараясь изо всех сил не останавливаться и не обращать внимания, я забрала у Егора фонарь и отправилась на поиски кухни.

Вокруг было темно и пыльно, отчего очень быстро глаза начали чесаться, а в носу осело неприятное ощущение пыльного налета. Шаги гулким эхом отражались от стен и возвращались ко мне, налипая на меняя новыми пылинками. Я слышала, что мои спутники еле тащатся следом за мной, но значительно отставая. Грохот и улюлюканье с улицы постепенно начали стихать. Похоже, погони нет, и мы остались незамеченными.

Вдоль высоких выцветших стен висели картины, иногда вместо картин со стены грустно смотрели темные прямоугольные пятна с одиноко торчащим гвоздем, отчего сердце в груди тяжело сжималось.

Усадьба была почти не тронута. Сложно поверить в то, что сюда никто не влез и не разворовал. Может быть, дело в отдаленности, а может, здесь ничего нет представляющего ценности для мародеров.

Ни техники, ни денег, ни золота, ни съестных запасов. Последнее сейчас меня волновало больше всего, несмотря на то что внутренне я торжествовала оставленным предметам искусства. Только долго ли они здесь сохранятся в подобных условиях?

Галерея, через которую я шла, уперлась в лестницу на второй этаж и дверь, ведущую куда-то в восточный флигель здания. Там, за закрытой дверью, которая от холода и сырости с трудом поддалась моему весу, я заметила небольшой столик у стены с чайником и вазочкой конфет и печений. У противоположной стены стояли шкафчики: простенький кухонный гарнитур из самой дешевой ДСП-мебели с криво врезанной металлической раковиной.

На кране мерно повисала крупная капля и с методичным грохотом раз за разом срывалась вниз, разлетаясь мелкими брызгами о встречавшую ее твердую поверхность нержавейки. «Если есть кран с водой, значит, где-то неподалеку деревня», – подумалось мне. Я наблюдала, как еще несколько капель, одна чуть меньше, чем предшественница, другая немного больше, срывались друг за другом вниз, чтобы исчезнуть, как тысячи своих собратьев, в неравной борьбе с поверхностью.

В нижних ящиках, вопреки моим ожиданиям, ничего ценного или нужного не оказалось, только пара мотков ниток в забытой пластиковой коробочке, пара вафельных полотенец да пустая салфетница. В подвесных шкафчиках, напротив, меня ожидал приятный сюрприз: несколько закрытых упаковок печенья и сушек, почти полная разного рода лекарств аптечка, полупустая банка дешевого растворимого кофе и рафинад.

Из галереи послышалась брань, звуки ударов и крики. Я спешно покидала свои находки в сумку и вынырнула из кухни, напоследок прихватив со стола небрежно брошенную книгу. Немного не доходя до входа в служебную часть здания в галерее извивались тени моих спутников. Более крупная фигура с силой и большим размахом впечатала соперника в пол. Иванов устроил потасовку и явно пытался добить раненого.

– Разошлись, оба! – я кинулась на помощь. —

Ты что творишь, Иванов?!

Я с силой огрела его по голове рукояткой маузера. Иванов покачнулся и осел на пол.

* * *

Мы спешно покинули усадьбу, как только Иванов пришел в чувство, и отправились обратно в лес. Казалось, вокруг нет ни души, а люди, которых мы видели в поле, давно растаяли между деревьев.

Теперь еле волочил ноги не только Егор, но и проводник. О причинах их потасовки я так ничего не узнала, но, на самом деле, все понятно без слов. Мы совсем недалеко отошли от усадьбы, когда лес снова заволокло сумрачной дымкой и нам пришлось быстро разбивать лагерь в первом показавшимся подходящим месте. Иванова я крепко привязала к сосне и поспешила на помощь Егору, который после драки совсем стал плох. В аптечке нашлись бинты, капсула с порошком из смеси бацитрацина и неомицина, хлоргексидин и какое-

то обезболивающее. Рана была совсем плохая.

– Терпи, дружок, попробую зашить, – дрожащими руками я промыла рану и принялась стягивать рваные края нитками. Подопечный почти кричал от боли так, что от каждого звука в горле все больше нарастал комок, и становилось тяжело дышать.

Кровь текла по его ноге и моим рукам. Мне

не хватило смелости поднять на него глаза, когда я закончила шить. Я только смыла кровь с его ноги, присыпала порошком и забинтовала. Почти сразу бинт немного потемнел, а я, все так же не поднимая на Егора глаз, отправилась к костру.

– Сознание от боли потерял, ничего, очухается, ненадолго, – Иванов ехидно ухмыльнулся. —

Чем займемся? Может, поесть приготовишь?

– Нечего.

– Так иди, найди что-нибудь. Раз уж всех посвязывала и одна свободно ходить можешь, – он сделал паузу, а затем неожиданно спросил. – Чем ты раньше занималась?

– Работала, жила. Пока все это не началось…

– Как сейчас помню их бесконечные локдауны. Как только кто-то выпустил эту химозу, так людей начали душить одного за другим. И где сейчас эта их опасная химоза? Исчезла вместе с властью? – он затрясся от хриплого кашляющего смеха. – Теперь всем свобода. Делай что хочешь.

– Химоза, как Вы говорите, там, где люди. А мы сейчас далеко от скоплений людей, – отрезала я. – И с бывшей властью, как Вы говорите, она не ушла. А свобода – это фантом и химера. То, что вытворяешь ты и тебе подобные, в лучшем случае анархия, в худшем – власть право имеющих. Только вот права у вас никакого нет. Рано или поздно грабить будет нечего и некого. На что тогда перекинетесь? Будете объединяться в племена, чтобы перебить друг друга? Попахивает первобытным обществом. Свобода всегда имеет ограничения, разница только в том, что человек сам эти ограничения выбирает. Идеальный закон – закон совести, но вам он не писан. Вообще, кажется, что все проблемы начались оттого, что люди стали забывать о том, что такое мораль, долг и совесть. Я, я, я – только я и больше никого.

– Есть только моя родина, моя земля, и законы здесь мне устанавливать, вас, умников таких, благо, всегда мало было. Того и гляди, все закончитесь. – Иванов осклабился. Все лицо его выражало то ли скрытое помешательство, то ли безграничную жажду крови.

Егор взвыл от боли.

– А малец, поди, скоро того. И никуда ты не денешься, милочка. Сдам тебя нашим, будешь им харчи стряпать.

Внутри у меня все закипало, да так, что мне и в самом деле стало жарко. Стиснув покрепче зубы, я встала и отправилась в лес, чтобы сгоряча не ударить Иванова. Алексей Иванов принадлежал к нередкому типу людей, простых и часто встречающихся, но от чего-то по своей природе мелочных и неприятных. Я всегда чувствительно реагировала на окружающих, будто внутри сидит особенное чутье. Почти так же, как различать по аромату характер парфюма, сорт сыра или качество вина. Только здесь не служит гарантией ни место происхождения, ни родословная, ни род деятельности или достаток. Так всегда было. Волчье чутье.

В темноте неподалеку послышался треск, я замерла, сердце с силой било меня в грудь изнутри. Ухом я едва улавливала легкое шебуршение с той стороны, с которой послышался шум. Медленно, сначала одну стопу, затем другую, следом корпус, я бесшумно поворачивалась лицом к источнику шума. Деревья вокруг продолжали петь свою тонкоголосую песню, мерно поскрипывая из стороны в сторону. Лес будто оплакивал ушедшее лето и вновь наступающую осень.

Мох под ногами становился все мягче, отчего ноги утопали в нем с каждым днем глубже, там же появлялась и чрезмерная влага. Спасало только то, что смешанный лес значительно поредел, плавно переходя в хвойный, а под ногами место влажного мха начал занимать сухой хвойный настил. Спать осенью гораздо приятнее в сосновом лесу, чем в смешанном, среди опавших полуразложившихся листьев, ароматного, но сырого мха и большого количества ежеминутно осыпающихся кустов.

Я шла и бесцельно пинала попадающиеся мне под ноги коряги. Вокруг была темнота. В такие моменты внутри просыпаются инстинкты, и обостряются органы чувств в попытке заменить бесполезное сейчас зрение и ощутить запахи, звуки, дуновение ветра на коже. Все переходит в самую крайнюю степень чувствительности. Под ноги попалось что-то мягкое, я почувствовала даже через ботинок. Склонившись вниз, я нащупала прохладную, слегка пористую и маслянистую шляпку, а рядом упругую грибную ножку. Аромат мха и лесной сырости подтвердил мою догадку. Я начала бродить кругами от места, где нашла гриб. Они никогда не растут поодиночке. Грибы такие же социальные, как люди, и очень любят жить в группе, объединенные одной большой грибницей. «Настоящая социальная сеть», – подумалось мне.

После долгих хождений кругами мне удалось все-таки насобирать небольшое количество грибов. И потом, у меня было печенье из усадьбы, которое я предусмотрительно взяла с собой. Скудно, но все же лучше, чем ничего.

Я вспоминала, как в очередной раз было объявлено о закрытии границ. Власти ввели запрет на выход из дома и сбор людей больше трех человек. За окном постоянно по почти безлюдной улице перекатывались люди, нагруженные тюками с однообразными товарами первой необходимости. Я то и дело удивленно смотрела на происходящее, но вникать в общую проблему было совершенно некогда, поэтому уклад жизни был практически не нарушен.

А потом пришли террористы. В городе начали появляться газели, груженые самым разнообразным оружием, которое раздавали всем желающим. Достаточно было просто протянуть руку. Никто не спрашивал документы или цель получения: всем было все равно, даже денег никто не просил. И люди брали. Я вспоминала, как к таким автомобилям выстраивалась длинная очередь.

По большому счету, время не значит ровно ничего. Только перемена внешности и цифр на циферблате, не более. Внутри все остается так же, как было, а воспоминания, которые и по сей день живут в голове, оставляют ощущение того, будто время замерло, а события происходили буквально вчера, и не было этих месяцев скитания по лесной чаще.

Поглощенная воспоминаниями, я сидела на валуне, болезненным наростом торчащем из земли, и вертела в руках маузер. Пальцы бегали по тяжелому металлу, выступам и провалам цифр серийного номера, курку и предохранителю рядом с ним. Планку я хранила вместе с патронами в сумке. Тонкий холодный ствол пистолета напоминал клюв болотной птицы, и, кажется, не выражал никакой опасности, а «бурда» под клювом наливалась в ожидании патронов. Ручка пистолета удобно лежала в руке, спусковой крючок так и просил согнуть палец и выстрелить, я нажала. Послышался тихий щелчок, и ничего не произошло. Пистолет был пуст.

Если я хотела быть в безопасности, мне нужно было научиться стрелять как следует, иначе проку от оружия никакого. Пока спутники набирались сил, мне предстояло понять, как действовать дальше, и лучше было просчитать события наперед, в том числе и решить проблему с Ивановым. Рукой на дне сумки я нащупала сверток с патронами, отсчитала десять и один за другим аккуратно вставила в планку. Патроны скользили вниз, вставая ровным рядком в ожидании своего дебюта. Десять маленьких головок поблескивали на свету. Пока еще холодные и безобидные. Я сняла пистолет с предохранителя, взвела курок, потянула на себя хвост и занесла планку над отверстием в пистолете. Руки начинали подрагивать, а в голове вертелась только мысль о том, что в моих руках сейчас находится смерть. Планка ловко встала на свое место, и под легким давлением патроны один за другим соскочили внутрь пистолета так, словно это были вагоны поезда дальнего следования, стремительно несущегося в тоннель. Как только последний патрон проскользнул внутрь, я вытащила планку, и отверстие защелкнулось. Полностью заряженный маузер готов был стрелять. Глубоко вдохнув, я обхватила рукоять обеими ладонями, выпрямила руки и прицелилась в осину, которая стояла от меня метрах в пяти. Маузер оттягивал выпрямленные руки вниз, отчего сложно было держать прицел. Наконец я решилась нажать на спусковой крючок. Пистолет в руках в одну секунду будто весь сжался, подпрыгнул, раздулся и с силой вытолкнул из себя пулю. Гильза взлетела высоко вверх и упала где-то рядом с валуном. По телу пробежала мелкая дрожь, и меня сковало страхом. Я поставила пистолет обратно на предохранитель и бегом направилась к сосне. Я попала. Немного выше, чем целилась, но попала. Пуля застряла в коре дерева и стальным зрачком смотрела куда-то сквозь меня. Стоит потренироваться быть точнее или хотя бы учитывать, что целиться нужно немного ниже, чтобы не промахнуться. Теперь осталось только закрепить полученный результат,

Только спустя несколько часов я вернулась к лагерю. Уже приближаясь к месту нашей стоянки, я услышала голодное рычание и крики. Со всех ног я бросилась туда, где еще недавно алел костер. Иванов верещал не своим голосом, весь его напускной гонор исчез в одно мгновение. Лагерь окружила волчья стая. Я успела как раз вовремя, когда несколько волков бросились на Иванова, щелкая зубами. Егор отмахивался своей палкой. Я крикнула так громко, как только могла. Знакомая морда, покрытая темной шерстью, сверкая глазами, стала медленно приближаться ко мне.

– Пошли вон! Вон!

Я стала доставать аккуратно убранный пистолет, но возилась с ним слишком долго, и волк бросился на меня, щелкая зубами. Мир между мной и хищниками был нарушен, природа и голод взяли свое. Пистолет, так и не снятый с предохранителя, выпал у меня из рук, я упала, пытаясь закрыться руками от клыков, а потом, неожиданно для самой себя, схватила его за косматые щеки. Вокруг все завертелось, предплечья жгло от укусов, когда я почувствовала металлический привкус во рту и шерсть, прилипшую к языку и губам. Волк взвизгнул, перестал кусаться и вырываться, всем своим видом выражая полную покорность. Я победила, и все остались живы.

Волки оставили Иванова в покое, цапнули его не сильно, поскольку мне удалось отвлечь вожака стаи, Егор тоже не получил новых ран. Я отпустила своего лесного соперника, как только поняла, что угроза миновала. Руки болели, рукава одежды промокли и потяжелели, я закусила губу и закатала их. Волк все-таки меня подрал, даже толстый слой свитера и плаща

не спасли меня от зубов хищника. Волк виновато подошел ко мне и принялся обнюхивать мою одежду и руки. «Чует кровь», – подумала я, наблюдая за тем, как высовывается и снова прячется теплый розовый язык. «Дурак какой-то», – пронеслось в голове. Стая собралась кольцом вокруг меня. Если они решат напасть – задерут и не заметят, шансов спастись у меня нет. С момента их первого нападения на меня прошло много времени, и до сегодняшнего дня они всюду меня сопровождали. Наверное, этого следовало ждать, и, возможно, то, что я приняла за сопровождение, было всего-навсего преследованием добычи.

– Смотри, что наделал, – осмелев, я вытянула в сторону вожака руки. – Совсем совесть потерял?

Волк вытянулся передо мной стрелой и положил голову. Стая последовала его примеру.

– Ишь ты, за свою приняли, – у Иванова прорезался голос. – А уснешь, они тебя и прикончат.

Молча я подняла упавший маузер, стряхнула с него иголки, налипшие на корпус и рукоятку, и направила пистолет на Иванова. Его лицо на мгновение приняло выражение глуповатое и отстраненное, но стоило только отщелкнуть предохранитель, как на губах заиграла уже привычная гримаса презрения. Иванов сплюнул в сторону и уставился на меня. С минуту мы смотрели друг на друга не пророня ни слова.

– Ладно, на сегодня достаточно,  – предохранитель встал на место.

Быстрыми шагами я отправилась к Егору, у которого оставила основной запас кипяченой воды. В сумке еще остались лекарства, Егор помог мне достать необходимые и обработать руки. Стая ушла в сторону, но между деревьев еще виднелся

блеск их глаз. Воды осталось не очень много, но раны я все же ополоснула, обработала и перевязала. Бледный и еле живой Егор помогал с перевязью.

Подготовка на ночлег прошла спокойно, больше никто к нашему лагерю не приходил.

– Нам надо следить за костром,  – я обвела взглядом своих соратников.  – Если он погаснет, на нас опять нападут. Животные боятся огня.

– Зато люди его любят,  – голос Егора дрожал.  – Мы привлечем мародеров.

Я покачала головой:

– Выбора практически нет. Надо объединять усилия. Пока жизнь дорога, придется держаться друг за друга,  – мы оба посмотрели на Иванова.  – Придется ему руки развязать.

– Нет!  – Егор запротестовал неожиданно громко.  – Он нападет на нас. Убьет или, еще хуже, сдаст своим.

– Ты сможешь не спать часа четыре сейчас?  – я с сомнением посмотрела на бледное лицо и ногу, переваренной макарониной болтавшуюся где-то внизу.

– Смогу,  – он явно храбрился, но не оставалось ничего другого, кроме как поверить.

– Тогда твоя вахта первая.

* * *

Утро выдалось не из легких. Егор не смог продержаться и четверти часа. В противовес ему я несколько часов не могла сомкнуть глаз и, ежась от холода, пыталась отогнать воспоминания о событиях, которые не так давно перечеркнули жизнь на две неравные части.

Иванов громко храпел, и при каждом резком звуке, который он то и дело издавал, я тревожно обхватывала пальцами рукоятку маузера. На всякий случай я решила не убирать его далеко. Опыт с нападением волков научил меня, что отныне оружие всегда должно быть под рукой. Неважно, от животного придется обороняться или от человека.

Ночью, пока я то и дело ворочалась, к лагерю снова пришли несколько волков и улеглись спать неподалеку, отчего я еще больше начала прислушиваться к каждому доносившемуся до меня звуку.

Мы двигались по лесу нашей небольшой группой. Иванов продолжал изрыгать оскорбления и ругательства, но дорогу тем не менее показывал. С ним, не смотря на тяжелую рану Егора, путь преодолевался гораздо быстрее, чем если бы я шла в одиночку, наугад прощупывая маршрут. Весь путь нового дня, пролегавший через выстроенные рядами сосны, он то и дело он ругался, что я приманиваю волков. Похоже было, что он не на шутку перепугался. Хотя я почти была уверена, что он уже положил глаз на мою поклажу и оружие. К вечеру я увидела, как несколько волков держатся немного поодаль. Я узнала черную мохнатую морду вожака. Следом за ним семенило пять его серых братьев. Я поняла, что снова придется делиться с ними добычей.

– Егор, нам нужно подстрелить зайца или фазана какого-нибудь,  – я догнала своего спутника и кивнула в сторону стаи.

– Их меньше стало,  – озадачено проговорил он.  – С чего бы?

– Видно, эти решили, что объединение с нами обеспечит им сытую жизнь. Они как татаро-монголы:

следуют за нами, чтобы мы им платили, а откажемся – съедят нас.

Иванов, который шел впереди неожиданно остановился и медленно повернулся к нам:

– Дальше будет деревня. Зайдем поживиться?

– Если ты о ней знаешь, значит, вы там уже хозяйничали.

– Я одно время здесь егерем был, оттуда и знаю, – сухие синеватые губы раздвинулись, превратившись в длинную нить. – У них наверняка есть хотя бы

картофель.

Я недоверчиво переглянулась с Егором:

– Хорошо, рискнем.

Сосен, выстроившихся ровными рядами, постепенно становилось меньше, из-за чего открывался хороший вид на большую болотистую равнину. Из-за ветра, который раскачивал деревья, слышался тихий лесной шепот, а неподалеку пара переплетенных сосен свистели, напоминая своим скрипом птичью трель. Красивый чистый лес. В другое время здесь, наверное, часто были отдыхающие с палатками, жгли костры, играли с собаками. Увидят ли эти деревья еще когда-нибудь людей, мирно отдыхающих под лесной кроной?

Мы ушли достаточно далеко от реки, которая служила мне надежным ориентиром, я уже смутно представляла направление, в котором приходилось двигаться. Единственное, в чем я была уверена: ближайший город лежал в сотнях километрах от той стороны леса, где мы находились. Редкие деревни на несколько домов, встречавшиеся на пути, были, скорее, исключением и всегда выходили к какой-нибудь дороге, разрезавшей лес на неравные части.

– Эй, а ты помнишь жизнь до переворота? – Егор аккуратно дернул меня за плечо.

– Смутно. Ощущение, будто прошла уже целая вечность, хотя, кажется, что скоро будет только год, как все случилось. Зато я помню, как оглушающе выли сирены. Незадолго до того, как все началось, их стали запускать все чаще, ради профилактики, помнишь? В городе постоянно их включали последние года два-три: то в качестве напоминания ужасов войны, то ввиду антитеррористической угрозы, то просто плановая проверка. В этот раз тоже казалось, что проверка плановая, если бы не новости. И то я их случайно увидела в интернете. Просто зашла в социальные сети, а там…

– Уже все кричат о бойне… – закончил он за меня.

– Да. Что самое смешное, было столько предпосылок к этому, мы в любой момент могли предотвратить начало беды, если бы только вовремя отвлеклись от самих себя и внимательно посмотрели, что творится вокруг. Границы ведь тоже постепенно начали закрывать, но время выбраться еще было, только никто особенно не старался. Интересно, до сих пор есть люди, которые считают, что все сделали правильно?

– Уверен, что эти вот, – Егор кивнул в сторону Иванова, – так и считают.

Я покачала головой:

– Если они так и считают, то только оттого, что разум затуманен. Никто в здравом уме не пожелает войны, даже во имя высшей цели. Мы все топчемся и топчемся на одном месте: эпидемия, война, голод, переворот. И так из столетия в столетие, как заевшая пластинка. Каждому поколению выпадает своя война. У нас борьба с мародерством. Меня радует, что соседи пришли на помощь и хотя бы детей из этого ужаса вывезли. Среди жестокости и грабежей им не место.

– А что толку, если для нас все закрыто. Как будто каждый причастен к происходящим преступлениям. Мы почти год не можем вырваться из захватившего хаоса, избавиться от мародерства, хотя казалось бы, что красть уже нечего.

– Это вам кажется, что нечего, – Иванов давно поравнялся с нами. – Есть еще много мест, куда попасть не удалось. Не все системы защиты рухнули, даже несмотря на то, что Интернет отключили еще сами власти перед началом наших выступлений, – он окинул нас обоих самодовольным взглядом. – И потом, если бы не наше движение, вы все еще сидели бы под прежним гнетом.

– Ты и правда считаешь, что насилию, которое вы творите, есть оправдание? Новая насильственная власть сменяет старую насильственную власть. Что это дает, кроме полного самоуничтожения? Каждая революция приводит к власти еще более жестокого лидера. У нас большая часть переворотов заканчивалась тем, что толпой начинали управлять манипуляторы и хитрецы, кровавые тираны или тихие захватчики. «Кто придет с мечом, от меча же и погибнет». Иными словами, насилие порождает насилие, от этого никуда не деться. А такие правители боятся толпы, которая вмиг разгорается и становится неуправляемой. Любой образованный политик, понимающий психологию масс, будет стараться не допускать их возникновения. Люди, когда объединяются, становятся страшной движущей силой. Такой силой стали вы, и за вами пошли толпы, потому что уже мало кто действительно мог здраво

оценить всю сложившуюся ситуацию, мало кто задумывался о чем-то, кроме своей собственной

успешности или своем комфорте и благостном состоянии почти отсутствующего духа. О какой духовности можно говорить в ситуации, когда дух как таковой себя исчерпал? О каком построении нового мира можно говорить, когда никто не видит дальше собственного носа и теплого угла?

– Не ты ли собираешься бежать отсюда, не пытаясь нам противостоять? Где твои разумные люди? С чего бы они прячутся по домам и боятся выступать против? Не оттого ли, что твои умники – одиночки до мозга костей, не сумевшие построить хоть какие-

то отношения даже с соседями? Все твои интеллигенты всегда первые, как крысы, бегут с корабля, хоть один бы встал и сказал что-то против.

– Что вам скажешь, если вы понимаете только кулаком по роже? – злость внутри закипала и я еле сдерживала пыл. – А это не методы цивилизованных и разумных людей.

– Кто-то должен делать грязную работу, – Иванов снова осклабился. – Потом спасибо скажешь.

– Люди, воспитываемые воровским государством, и в будущем смогут строить только воровское государство. Не одно поколение понадобится, чтобы исправить дела, которые вы наворотили.

В воздухе над болотами повисла давящая тишина. Мы шли молча несколько часов, время от времени не сговариваясь останавливались для отдыха. В это время я старалась собирать грибы, которые изредка попадались на глаза под какой-нибудь одиноко стоящей березой – сосновая сеть леса подошла к концу, как только мы приблизились к болотам. Во время очередной стоянки я сидела на пне и наблюдала за хищной птицей, кружащей вдалеке в противоположной стороне леса. Вокруг одни деревья, кочки и болота. Деревья, деревья и снова деревья. Я почти не помнила, как выглядит мой город, лица родных, которых я растеряла за последние два года постоянной тряски. От воспоминаний грудь больно стянуло, каждый вдох приходилось делать через силу. Столько боли и непонятно за что. Я всего лишь хотела построить хорошее будущее для своих детей, заниматься честной и любимой работой, спокойно жить и ничего сверх этого. В одно мгновение отняли все: родину, семью, дом. Остался только мешок за плечами и сосущая неизвестность, страх перед людьми и бесконечная чаща, которая оберегает меня от мародеров и дает надежду, что жизнь есть, и ничто не властно над ней.

Деревня показалась из-за деревьев только ближе к середине дня. Издалека, сквозь заросли высокой травы, ее практически не было видно. Мы прошли первую линию заброшенных домов. Оставив Егора смотреть за проводником, я нырнула в тот, где еще не обвалилась крыша. Внутри были брошенные вещи, рассыпанные по полу фотокарточки, забытая одежда, наспех вывернутые шкафы. Весь дом дышал недавним присутствием людей, между тем все покрывал толстый слой пыли. Даже кровати были заправлены наполовину, как будто проснувшийся человек сперва хотел позавтракать, прежде чем приводить постель в порядок. Я проходила из комнаты в комнату и наблюдала за хрупкостью оставленных вещей, за застывшим временем, за лицами в тяжелых рамах, смотрящих на меня со стен. Я шла на носочках, стараясь не потревожить вещи

и не разрушить волшебство замершего мгновения. На полках стояли книги, на их поверхности была легкая аура невесомой пыли, которая обычно так лениво опускается и прилипает к обрезам и переплетам, но с удовольствием оседает на полках вокруг. На корешках значились фамилии Г. Тард, Г. Лебон, Э. Фромм, М. Мамардашвили и многие другие. Такая богатая библиотека, состоящая всего лишь из трех старательно привинченных к стене полок. Я вышла из дома так же аккуратно и тихо, как зашла в него.

– Ну что, было там что-то полезное? Брошенный дом?

– Дом брошенный, но как будто хозяева вот-вот вернутся. Нельзя брать чужие вещи. Это неправильно.

– Они уже никому не нужны.

– Когда-нибудь люди вернутся домой, и мне не хотелось бы, чтобы они не досчитались пледа или книги. Это их дом.

Иванов недовольно закатил глаза, Егор только пожал плечами:

– Дело твое.

Мы прошли между домами через заросли высокой травы, за ней, впереди, появился жилой сектор. Людей вокруг не было видно, но дома совершенно точно были жилые: их выдавало белье, развешенное по старинке на веревках во дворе.

Проходя мимо очередного забора, я заметила неясное движение в окнах дома. Люди. Хорошо, если они поделятся едой и дадут немного воды. Не решаясь подойти к первому дому, мы продолжили идти по маленькой улочке, то и дело оглядываясь по сторонам. Вокруг царила тишина. Во дворах мелькали признаки действующего быта: свежий сруб, наколотые дрова, мокрое белье, блестящие от недавнего использования ведра. Для людей, которые пытаются спрятаться и создать видимость нежилой деревни, они оставили слишком много явных признаков своего присутствия. В некоторых садах на яблонях висели поздние плоды. Яблоки, налитые равномерным темно-алым блеском, без единой зеленоватой или белой прожилки. Для таких яблок еще не время, они поспеют, только когда землю укроет белой пеленой, а до тех пор они будут жадно привлекать к себе внимание всех проходящих мимо людей.

– Хозяева! – слабым голосом, едва откашлявшись, неловко крикнула я. – Добрый день!

Никто не ответил. Участки по-прежнему оставались безлюдными и производили угнетающее впечатление.

– Пожалуйста, нам нужна помощь, – я взмолилась. Не может быть, чтобы люди прятались от нашей маленькой компании, состоящей из двух полукалек и девушки.

Сзади открылась дверь:

– Что вам нужно? – в провале окна, между покосившихся и выцветших от времени ставень, ухмылялся мужчина неопределенного пожилого возраста.

– Нам бы передохнуть у вас, если можно. Мы много дней идем. Еды нет, вода закончилась. Может быть, вы нам поможете? – я старалась как могла сдерживать отчаяние в голосе. – Мы будем вам очень признательны!

– Почем знать, что вы на хвосте мародеров не привели? У нас деревня далеко, сюда и в мирное-то время никто особенно не приезжал. Богом забытое место. Нет добра от чужаков.

– Правильно, вон пошли! Я видела, как она шарилась по Красинскому дому! – со стороны ближайшего участка на нас надвигалась тучная женщина, в руках она держала ружье. – Не надо вам здесь быть. Уходите. Не будет от вас добра.

Дед в окне оживился с появлением неизвестной:

– Правда, что шарилась?

– Я была внутри, но ничего не трогала, – как-то неожиданно мне стало стыдно, что я вообще зашла в чужой дом.

– Заходите, – он махнул рукой. – Не слушайте никого. Заходите, поговорим.

Женщина осталась стоять на улице, недовольно переминаясь с ноги на ногу.

В доме было тепло: деревянные дома долго держат натопленное тепло. Наверное, с утра держится, подумала я.

– Располагайтесь, – старик с улыбкой махнул рукой в сторону стоящего у окна небольшого обеденного стола, окруженного тремя стульями.

Вечером мы сели ужинать. Иванов грозно сидел за столом и жевал испеченную в печи овсяную лепешку. Старик сидел у печи и вырезал свистульку из дерева в виде крохотной птички. Я сидела рядом с Егором и наслаждалась стенами и потолком вокруг. Так непривычно спустя много месяцев есть печеную лепешку и тушеную свеклу у очага, а вокруг настоящие стены.

– Вы сюда когда перебрались? – я оторвалась от захвативших меня мыслей и обратилась к старику.

– Дык я всегда здесь жил. Сколько себя помню. Это мой дом. Мы и не сразу узнали, что в городах беда творится. Здесь и интренетов ваших толком-то никогда не было. Внуки, когда к соседке приезжали, все время жаловались, что ничего не работает. Радио только да телевизор. Да и не смотрел никогда, там муть какая-

то была все время, – он зажал свистульку между зубами и с силой дунул. Послышался неприятный булькающий звук. – Эй, не. Не то. К нам только эти стали захаживать, ну так мы им охоту-то и отбили. Так что теперь совсем никто не приезжает. Тут и дорога ближайшая километрах в сорока к югу. А сюда только по заросшей проселке добирались. Коли не знаешь, куда поворачивать, так и не доедешь никогда. К усадьбе еще ездили когда-то, так к ней отдельная дорога ведет. Так что мы тут со своим добром сами.

– А магазины?

Старик усмехнулся и сверкнул на Егора мелкими глазками:

– Есть тут базар, был, вернее. По дороге если ехать – там село большое есть и поселок даже, вот там на площади и базар был. Дык мы не суемся. Бог его знает, что там творится. У меня соседка Марья Кирилловна без конца новости слушала по радио, там вроде тоже этих… много… – старик задумчиво повертел руках деревянную птичку. – Да ну что там. У нас свой порядок. Одни старики остались. А когда надо было кому что – всегда или в поселок, или в город ездили. Так-то все свое. Птенцов на базаре брали, аптека там была. И надобности-то нету в город соваться. К реке всю жизнь хожу рыбу удить, – он кивнул на Иванова. – А друг-то твой не из этих случайно?

– Мародер. Он на нас в лесу напал, мы его и прихватили, чтобы дорогу показывал. Мы к границе идем. Все закрыто. Все закрыто, а у нас там родные, кого успели эвакуировать. Здесь невозможно оставаться, податься некуда.

– Так кто ж вас выпустит. Таможня везде. Мы в молодости тоже пытались, когда все закрыто было, да многих потом посадили. Уж разумно ли. По нынешним временам. Глядишь, и устаканится все. Эти-то рано или поздно устанут все разворовывать, да кто-нибудь и возьмёт ситуацию в свои руки. А то, что вы ихнего сюда привели, нехорошо. Не будет добра от него. Они как клопы: один появится – жди остальных.

– Нет у меня никакой надежды, – я слушала старика и ковыряла лепешку. – Я жить хочу, знать, что с близкими все в порядке, работать хочу, картины свои писать, а не давать уроки выживания случайным попутчикам, – я старалась сдерживать в голосе раздражение на собственную слабость. – Мне жаль, что вы опять переживаете в своей жизни беды.

– Да кто их не переживает. Времена всегда тяжелые. То война, то стройка, то голод, потом бандиты… Каждое поколение свое возьмет. На каждое поколение человечества приходится ряд испытаний, не говоря уже о том, что каждому из нас в своей судьбе предначертано. У Таисии вон сын спился, а она всю деревню руками своими лечила. Тут судьба, не иначе. Дар у нее необычный. Лечит все, кроме того, что ниточкой судьбы вышито. Может, покажешь ей парня? Глядишь, и рана быстрее заживет.

Ногтем я выдавливала мелкие круги на оставшемся кусочке лепешки. Егор молчал. Краем глаза я видела, как он наблюдает за моими действиями. Старик опять дунул в птичий хвостик. Комнату заполнил тонкий свист.

– Еще надо подправить. Тогда она петь начнет. Прямо как живая, – довольно сказал он. – Это меня мой дед научил. Он такие птички всем в подарок делал, считал, что они счастье своим пением кликают.

Старик улыбнулся с таким же хитрым прищуром, каким он встретил нас, выглядывая из окна несколькими часами ранее. Я не удержалась и улыбнулась в ответ. Губы нехотя задрожали: я уже совсем забыла, как это делается.

Кое-как мы устроились на ночлег. Мне, как женщине, разрешили спать на хозяйской кровати, Егор устроился на полу возле очага, а Иванов полусидел-

полулежал в красном углу. Через узкую щель приоткрытой двери было хорошо видно его и ступни Егора, выходящие за пределы старого ватного паласа. В эту ночь я долго сопротивлялась сну и крепко прижимала к груди узел из своих вещей.

Наутро было решено отправиться к целительнице Таисии Кирилловне. Она жила через дом

от старика. Иванова решили оставить под его

присмотром, чтобы лишний раз не запоминал жителей деревни.

– Добрый день, – я неловко поздоровалась с хозяйкой. Сухонькая и маленькая, она тем не менее производила впечатление человека очень волевого и энергичного.

Таисия Кириловна дружественно закивала, пропуская нас за порог старого домика с резными узорами по всем окнам, дверям и крыше.

– Ваш сосед порекомендовал показать вам раны, говорит, что вы людей на ноги ставите быстро.

Почти не проронив ни единого слова, старушка осмотрела ногу Егора и после долгого молчания запричитала:

– И как он еще досюда смог добраться? Вы его через весь лес тащили! Надо ж было так напороться, – Таисия Кирилловна забегала по избе, собирая в охапку какие-то склянки и травы. – Рассказывай давай, что делала. Вижу, что заштопано кое-как – и слава богу. Гноя особенно нет. Но воспаление держится.

– Смолой промывала, порошком аптечным сыпала, антибиотик не нашла.

– Да и не нужен он. Сейчас глину с травами намешаем, воспаление уйдет. Только, Егорка, ты уж потерпи, лист вот этот на, подержи во рту, – не дожидаясь его ответа, Таисия Кирилловна сунула ему в рот иссушенное до неузнаваемости растение.

Когда старушка закончила с примочками для Егора, она вдруг спросила:

– А сама-то не хочешь показаться? – глаза ее сощурились, как у старой кошки. – Рукой работать нормально не можешь. Поднять больно?

– Терпимо, – я всеми силами старалась забыть про старую рану.

– Ничего, это поправимо, – она засунула руку в маленький мешочек на поясе. – Вот, пригодится. Снимет боль и долечит, что само не прошло. Знаешь, девочка, ты не тревожься, всякое бывает. Судьба – она такая. Я ведь всю жизнь в деревне почти прожила. Помню войну. Мать нас одна воспитывала, меня и брата. Сама она была необразованная, но работящая. Работала без конца, так мы ее почти и не видели. Что свет, так в школу бежали, я чем могла с братом, тем ей и помогала. Я же все научилась сама делать: и готовить, и шить, и табуретки сколачивать. Только лет в шестнадцать я из деревни уехала, совсем одна – в чужую страну из нашей-то республики. Тяжело было, никого не знала, и никто мне не помогал. Получилось в техникум поступить, два года отучилась и пошла строителем в городе работать. Даже прорабом предлагали стать, так хорошо я работала, а работники-то ничего не знали, и тут я с образованием. Я же и паспорт сама получать ходила, и на работу устраивалась. А судьба у меня – падать. Я свой крест знаю, и от чего и когда умру – тоже знаю, так что нечего тут кручиниться. Я же, когда на стройке работала, падала с третьего этажа и потом сразу на ноги – и дальше работать. Или в детстве как было. Однажды дети разорили осиное гнездо. А я гуляла с теткой, она, кстати, тоже всех лечила, была ведуньей, как у нас в роду по женской линии пошло. Козы с нами были, так осы покусали одну козу, та и издохла.. А меня как облепили, я вся распухшая была. Думали, умру, а я сама себя исцелила, потому что сила эта изнутри идет. У нас ведь раньше и врачей-то никаких не было… В деревне ведуньи всегда были, и люди ходили к ним и поправлялись же, и никаких лекарств не нужно было порой.

Дар этот у меня от бабки. Я ее и не помню совсем, но мама моя мне рассказывала, как та умирала. Несколько дней не могла дух испустить, мужикам на крышу лезть пришлось. Только когда они дыру в крыше прорезали, тогда бабка моя и умерла, душа у нее со свистом через дыру эту и вылетела. А ведь к ней все подойти боялись, так страшно она умирала. Ты себя, девочка, слушай, дар этот у всех на самом деле есть, и каждый сам может про себя все узнать, только не слышат у нас люди этого дара, а надо-то всего лишь прислушаться. Есть это знание внутри. И смерть, следующую по пятам, безошибочно угадать можем, и болезни вылечить, и в будущее заглянуть. Это глаз божий. Чтобы смотреть им, надо его, как и всякий другой, отворить.

– Вы действительно считаете, что такой дар у всех есть? – рассказ Таисии Кириловны показался мне не очень правдоподобным.

– Себя слушать надо, а не шум вокруг, тогда поймешь, о чем я тебе толкую. Забирай парня, готов! – Совсем на пороге она замялась. – Ты ведь дальше, через чащу пойдешь?

– Да, мы вместе идем к границе.

– Иди прямехонько, не слушай никого.

Мы вернулись обратно к дому старика. Егор шел значительно бодрее, чем накануне, и почти не отставал. Иванов сидел на прежнем месте, томно прислонившись к стене.

– Ну наконец, явились, что дальше делать будем? Может, приберем что в дорогу у старика?

– Мы наберем воды из колодца и отправимся дальше. Ты понимаешь, где мы находимся? Сможешь вспомнить, куда нам лучше идти?

Дверь отворилась. В дом зашел старик, неся перед собой охапку свежеколотых дров.

– Вас пока не было, я хозяйством занялся. Этот-то далеко не уйдет, даже если из дома выберется.

– Черт с ним, – сказала я. – Вы нам позволите воды в дорогу набрать? Мы не можем долго у вас задерживаться. Небезопасно.

– Да, берите. И вот еще что, – он пошарился в кармане своей куртки. – На вот, – собирая пальцами

налипшую грязь, он сунул мне в руки свистульку, которую старательно вырезал накануне. – На удачу.

* * *

Тяжелый неприятный голос бесконечно повторял одно и тоже: «В связи с увеличением пассажиропотока равномерно заполняйте левую и правую стороны эскалатора. На ступени становитесь по двое и не задерживайтесь при входе на эскалатор». Монотонность голоса еще более нагнетала сложившуюся обстановку. Люди ехали на работу, каждый думал о чем-то своем, но все думали об одном и том же. Некоторые упрямо смотрели в светящиеся экраны мобильных устройств в надежде, что появится связь или выход в интернет, а кто-то тупо уставился на носки ботинок или в затылок соседа. Над эскалаторами нависла пелена молчаливого страха. Единственный вопрос, который объединял всех людей вокруг: как теперь быть. К событиям подобного уровня никогда нельзя подготовиться и заранее продумать план действий. Как правило, они застают тебя врасплох, когда меньше всего ожидаешь. В тот самый момент, когда кажется, что скоро жизнь наладится и хуже, чем есть, уже точно не может быть. Но, как оказалось, может. И это время настало.

Повсюду были развешаны плакаты с патриотическими призывами отчаянно любить свою родину и гордиться успехами своей страны: лица выдающихся спортсменов и политических деятелей, но ни одного лица поэта или художника, как будто в этой области гордиться стране нечем или попросту незачем. Каждый день эти плакаты мелькали мимо проезжающих вниз и вверх людей. Когда-то давно на этих местах висела реклама бытовой техники, новых лекарств или премьерных кинофильмов, но постепенно их заменили плакатами с государственной символикой и изображениями героев современности. А ведь еще накануне представитель правления выступил по телевизору с просьбой не следовать призывам «деструктивных лиц, заинтересованных в подрыве единства общества», обозначил цели и задачи правительства, главной из которых было не допустить дальнейшей эскалации насилия и радикализма. Наверное, только благодаря этим словам большая часть людей так и осталась сидеть дома, страшась выйти на улицы. Но толпа людей, которые потеряли работу и всякую надежду, на этот раз оказалась больше.

Даже здесь, под землей, на станциях подземки, был слышен грохот танковых выстрелов. Вход в метро надежно законсервировали своими заботливыми руками сотрудники полиции, так часто дежурившие в обычное время на разных станциях. Все ради безопасности граждан. Чудом попавшие на станцию беспокойно оглядывались по сторонам, боясь столкнуться взглядом с соседом.

Сотовая связь обрушилась в одно мгновение, в то самое, когда прогремел первый выстрел. На военном парадном плацу, неподалеку от главной площади города, бушевала толпа. Весь плац был заполнен людьми. Отчаянными людьми, которые стекались на улицы в попытках выразить свою антигосударственную позицию, а по крышам уже бегали люди с оружием и обстреливали с высоты тех, кто находился внизу. Солдаты приехали позже, уже после начала массовой давки, драки и общей потасовки, которые последовали за непродолжительным мирным протестом.

Центральные каналы прекратили свое вещание, когда тысячи безработных людей, которые потеряли все из-за сложившегося кризиса, вышли на площади по всей стране с требованием отставки правительства. В тот самый момент, когда военная техника всего за несколько минут уничтожила несколько сотен тысяч людей, собравшихся на парадном плацу города.

Так прошла первая волна народного восстания в столице. В других городах войска не успели вовремя среагировать, а прибывших на разгон протеста полицейских беспощадная неконтролируемая масса уничтожила на месте. Тогда люди начали стекаться в столицу, чтобы положить конец существующему режиму. Развязалась настоящая гражданская война, больше похожая на кровавую бойню без шансов на выживание.

Я проснулась. Страшные события, потрясающие своей жестокостью, движение массы, которая нивелирует все благородное и индивидуальное в человеке, уничтожающая все на своем пути, и лица людей, искаженные, обезумевшие от голода, страха и жажды разрушения, продолжали стоять передо мной даже спустя месяцы одиноких скитаний в лесу. Я отключилась, когда разжигала костер на ночь. Тепло огня, так ласково растекающееся по телу, совершенно меня разморило, от чего я начала клевать носом, а затем и вовсе задремала.

Егор сидел рядом и что-то вычерчивал на земле. Засыпать так перед костром очень опасно: в него случайно может съехать нога или кусок плаща, и я попросту сгорю заживо. От мыслей о боли, причиняемой пламенем костра, меня передернуло, и, чтобы не уснуть, я решила поговорить с попутчиком.

– Как твоя нога? – немного неуклюже, еще слегка охрипшим голосом начала я.

– Спасибо, хорошо. Удачно, что мы к этой бабке сходили. Чудаковатая она правда, – Егор усмехнулся. – Страсти какие-то нарассказывала про глистов, которые у нее в детстве ртом шли, и как осы покусали. Сила, говорит, у нее. Смешно.

– А что, ты не веришь в такие способности? Ногу-

то она тебе подлечила.

– А ты веришь? – он с сомнением посмотрел на меня. – Обычная народная мудрость. Лечились же люди как-то раньше без врачей, вот она знания эти и сохранила. Полезные знания, надо сказать. Поди еще пойми, какая трава из тех, что у тебя под ногами растет, не просто сорняк, да и в каких количествах ее жевать, чтобы не откинуться.

– Она мне сказала на прощание, чтобы я себя слушала больше, потому что в каждом из нас дар такой есть. Некоторая уникальность.

– Ну так в целом каждый человек уникален по своей сути. Ты ни на кого не похожа, потому что ты – такая одна, со своими знаниями и талантами.

– Ой, ну нет, это другой совсем разговор. И я совершенно не согласна с тобой. Вернее, и да, и нет, – я прыснула со смеху. – С одной стороны, каждый из нас обладает неповторимым сознанием, потому что абсолютно одинаковых людей нет. Ну, например,

когда ты пытаешься стать лучше кого-то, выделиться среди коллег, как понять, кто лучше? Ведь твой жизненный опыт уникален и неповторим. Уровень знаний, даже если эти же люди учились с тобой в одной среде и вы примерно из одного социального пласта. Среда оказывает огромное значение для формирования личности, а сопоставить все так, чтобы сошлись все базовые формирующие, и присовокупить к этому навык для конкретного соревнования… Неужели ты думаешь, что это будет равное состязание? Нет, потому что уникальный жизненный опыт, образование, социальный статус и степень владения навыком все равно индивидуальны, то есть некий багаж, который каждый человек несет с собой через жизнь.

– Мыслишь оригинально.

– Тебе так кажется, потому что круг общения, видимо, всегда был ограничен только единомышленниками. Но все же я, вообще-то, считаю, что нет в человеке чего-то индивидуального и неповторимого. Все вариации внешности, талантов или мышления встречаются довольно часто в человеческом обществе. Отсюда заблуждение, что есть родственные души. На деле мы просто наконец находим кого-то из своей группы признаков.

– Ты же говоришь, что жизненный опыт у каждого человека свой, а значит, не может быть двух одинаковых людей априори? И потом, как же великие люди? Уникальные единицы.

– Ну так на то они и великие. Белые вороны человеческого общества. Ты вспомни. Последние годы какой бум был на раскрытие в себе индивидуальности, творческого потенциала, на то, что каждый имеет право творить и все такие неповторимые. Куда все делось? Те, кто больше всех высказывался, пошли на баррикады воевать за правду, там их и смели. Трусы и прогнозисты вроде меня побежали спасать семьи и думать, как выживать. Ты вот чем занимался во время первой волны?

– Был на баррикадах, боролся за свободу.

– Успешно?

– Как видишь.

Я нетерпеливо смахнула каплю пота со лба:

– И как? Стоило оно того? Ваши топорные методы в лоб сработали как надо?

– Нет, все обнулилось, – Егор усмехнулся. – И в верхушке теперь все то же самое.

– Да, и это повторяется все время. Каждый раз, снова и снова. А все потому, что на баррикады идут те, кто горазд махать кулаками, а не думать, – губы совсем ссохлись от жара костра, и я как можно незаметнее их облизнула. – И лидеры выдвигаются именно такие, которые делают упор на кулачную силу.

– А индивидуальность? Ты начала с того, что не веришь, будто каждый человек неповторим.

– Не совсем. И да, и нет. С одной стороны, в природе ничего не повторяется со стопроцентной точностью, а с другой – есть ограниченное количество комбинаций. Как и определенное количество разбиений для каждого целого числа в математике, понимаешь? Генетику в школе изучал? X-, Y-хромосомы, аминокислоты, ДНК, РНК. Человек – ходячий биологический код. Из определенных связующих элементов, которые не преобразовываются во что-то новое от человека к человеку, а только комбинируются – иначе каждый из семи миллиардов людей был бы отдельным биологическим видом. Поэтому есть характерные типы внешности, на которых играют стилисты, игры в «на какую звезду кино я похожа», двойники этих самых кинозвезд и так далее.

Я убеждена в том, что и с мышлением так, и с творчеством. Все подчиняется законам математики.

– И с историей?

– Да, и с историей. Чтобы все двинулось с мертвой точки и перестало повторяться снова и снова, как какое-то чертово наказание всему человечеству, должны пройти еще тысячи лет эволюции, а люди должны перестать упрямо биться головой о стену. Пока действуешь проверенным методом, дубиной по голове, никогда не сдвинешься с места, и по-новому ничего не произойдет. Не появится общество, которое мыслит и действует без насильственного воздействия, не изменятся системы правления. И, к сожалению, одним махом не получится взять и дружно перестроить свое сознание. Пока мы думаем, что «клин клином вышибает», «чем хуже, тем лучше», «на каждую силу найдется еще большая сила», так и будем продолжать. Ну, вот сейчас эти мародеры построят

новую государственную систему, полностью закрытую и автономную, но ведь какого-то прогресса за этим не последует? Просто продолжение существования. И что самое смешное, я уверена, что эта проблема общемировая, потому что пока мы классифицируем друг друга, пока соревнуемся за превосходство только с помощью силы или запугивания, мы как вид обречены. Это же тупиковая ветвь развития.

– Я другого мнения, ты очень пессимистично настроена. Я уверен, что за этой смутой наконец настанет настоящая жизнь. Потому что так или иначе все перемены ведут к лучшему, потому что за свободу нужно бороться.

– Я, наверное, тебя удивлю, Егор, но та жизнь, которая происходит прямо сейчас, настоящая. И никуда ты уже от нее не денешься. То светлое будущее, к которому каждый, – я обвела пальцев воображаемую толпу, – каждый из нас шел в личном и глобальном смысле, не наступит. Другой жизни не будет. У тебя есть только сегодняшнее утро. Ты знаешь, сколько времени я так живу? Уже скоро девять месяцев будет. Я не ходила на ваши баррикады, потому что это бестолковое занятие, особенно учитывая, какое безобразие там творилось. Что толку перед быками тряпкой махать и себя на заклание отправлять? Если ты не опытный матадор – станешь решетом. Если тебе нечего предложить взамен, то что ты возникаешь на площадях? Только ради того, чтобы быть причастным к общему небезразличному собранию? Чтобы потом заявить, что оказывал сопротивление и боролся за правду? А какая она, твоя правда? Кроме той, которую транслировала толпа, к которой ты присоединился?

Егор ворошил костер своей палкой и молча хмурился. Наконец, он прервал молчание и очень строго посмотрел мне в глаза. Это был первый такой прямой и долгий взгляд за все время нашего знакомства:

– Ты рассуждаешь, как типичная трусиха, которая первым делом беспокоится только за свою частную жизнь, не задаваясь вопросами более глобальными. А как же люди, которые страдали столько времени под гнетом несправедливости? Которые умирали от голода? Те, от которых отвернулась система? Каждый должен бороться… Ты что, хотела бы жить так, как мы все жили?

– Нет, но и к такой жизни как сейчас мы пришли только благодаря вашим доисторическим методам наведения порядка. Я только надеюсь, что когда-нибудь веским аргументом для решения любых вопросов будет слово, а не пуля или кулак.

– Мы хоть что-то сделали, пусть многие и погибли, но погибли они за свободу и правое дело. Мы свернули эту шайку правительственную.

– Послушай, что я хочу тебе сказать, Егор, власть, которая пришла к управлению насилием, с помощью переворота и благодаря насильственным методам, точно так же и закончится. Я еще раз говорю, что одними и теми же методами нового результата не получить. Сдается мне, ты боролся не ради того, чтобы сейчас прятаться по лесам, в то время как в стране устанавливаются мародерские порядки.

На этом наш разговор был закончен, остатки мяса я кинула волкам, лежавшим поблизости и не отходившим от нашего лагеря ни на шаг, достала свой изъеденный молью спальник, накинула его на еловые ветки, соорудила из сумки плотную подушку. Изрядно поживший маузер, вытащенный из старого вагончика, достала и положила внутрь спальника рядом с подушкой. Волки, наевшись досыта, улеглись вокруг. К моему удивлению, большой волк подошел ко мне и устроился рядом, положив на меня свою голову. Точь-в-точь собака. Черная голова, добрый взгляд. Даже не верится, что только несколько дней назад он с остервенением пытался разорвать на части Иванова. Мне надо быть осторожнее, хотя с маузером тоже было неспокойно. Тонкое зеленое дуло норовило пристрелить меня ночью, и я очень боялась с непривычки дернуть его во сне.

Попутчики устроились неподалеку. Ночь была долгой и беспокойной, время от времени я открывала глаза и смотрела на темное небо, нависающее над деревьями, звезд почти не было видно за едва уловимым движением свинцовых облаков. Они тяжелым балдахином нависали над чащей, от чего не было видно даже малейшего силуэта, только раздавались звуки гулящего холодного ветра на ветках деревьев и тонкий стон, который они то и дело издавали. Я подмерзала у едва тлеющих углей костра. Стоило ускориться или найти еще одну свободную деревню, где можно переждать подступающие холода. Сколько шансов на то, что удастся добраться до границы до заморозков и первого снега? Очень мало. Дрожащими пальцами я нащупала пистолет под подушкой, холодная сталь, казалось, в нетерпении ждала своего часа, но внутренняя тревога не угасала, все чувства разом бурлили, и я дрожала, не то от холода, не то от какого-то неведомого мне нетерпения.

Время шло очень медленно, я то закрывала глаза, то открывала их, и вновь смотрела на тяжелые облака, цепляющие верхушки деревьев. Я слышала тяжелое с присвистыванием дыхание Иванова, и то, как глубоко во сне дышит Егор. Надо относиться к людям добрее, в какой момент я утратила в себе это качество? Когда-то я старалась понять каждого человека, с которым сталкивала меня жизнь, посмотреть на вещи его глазами, почувствовать его боль, помочь исправиться и пробудить в себе лучшее. Я была школьным учителем, занималась тем, что просто любила детей и рассказывала им о том, какой удивительный мир их окружает. В моей жизни не было места гневу или жестокости, только удивительный мир детей, наполненный такой трогательной заботой о голодных птицах зимой или найденных в парадной котятах. В любые самые сложные времена я видела надежду, которой теперь не было. Каждый день я открывала глаза, лежа на еловых ветках и в старом изъеденном молью спальном мешке, и не знала, сколько километров мне еще пройти, где мои дети, и что ждет меня вечером. Все в один момент превратилось в обычную борьбу и бесконечный путь в неизвестность. Каждый день отдалял меня все больше от жизни, которая была до переворота, в воспоминаниях постепенно стирались лица даже дорогих сердцу людей. Я снова закрыла глаза, и на этот раз мне удалось провалиться в глубокий сон. Снился какой-то город, толстая красная змея, обвившая мне шею, кто-то сносил дома частного сектора и возводил уродливые многоэтажки. Затем я перенеслась в свой старенький автомобиль, на котором пыталась вскарабкаться в горку. Асфальт был засыпан песком, отчего колеса неприятно прокручивались, а вдалеке виднелось море.

Что-то мокрое и холодное крупными каплями падало мне на щеки. Веки склеились и не сразу поддались, чтобы я могла их открыть. Тело было невыносимо тяжелым, находясь одновременно в сознании и во сне, я не могла пошевелить тяжелыми от свинца пальцами и открыть веки. Тело было таким тяжелым, что казалось, будто я замурована в гигантскую цементную плиту, которую, как в моем сне, пустят на стройку уродливой многоэтажки. Я слизнула следующую каплю, упавшую на уголок губы, с силой разлепила глаза. Волков рядом не было, хмурое небо цвета обожженной стали понемногу изрыгало из себя дождь.

– Просыпайтесь, – я расстегнула спальник и пыталась выпутаться из плаща, который из-за своих необъятных размеров облепил во сне ноги. – Начинается дождь, надо искать укрытие, пока не начался ливень.

Словно в подтверждение моим словам, где-то вдалеке послышался тяжелый раскат грома.

– Вы слышите? Подъем, пора идти.

Наспех мы свернули лагерь и выдвинулись в путь.

Лес постепенно становился светлее, несмотря на мрачную погоду, валунов и небольших скалистых уступов появлялось все больше. Эти места казались мне знакомыми по фотографиям, которые в той, прошлой жизни, я видела в интернете. В двух шагах от нас как раз располагалось удобное углубление в скале, где, немного потеснившись, можно было переждать дождь.

– У меня до сих пор стоят эти картины перед глазами, – Егор вырисовывал мелким камушком на валуне объемные фигуры. – Все эти ужасы, которые творили такие, как вы, – не отрываясь от своего занятия, он даже не посмотрел в сторону Иванова, к которому обращался. – Все эти налеты, похуже чем в фильмах с исторической реконструкцией. Дома, конечно, не жгли, зато несколько человек на моих глазах сгорели заживо. Я никогда не забуду эти крики, наверное, это самое страшное, что я когда-либо слышал в своей жизни. Мы жили в обычном дачном поселке, который разросся так сильно, что полностью слился с деревней. Она стояла там лет двести точно, и мы уже просто стали называть дачу деревней. Ты знаешь, удивительно, но никакого противостояния не было, как это часто бывает между дачниками и деревенскими. Только этот переворот все изменил, и, когда пришли мародеры, никакая дружба с соседями уже не помогала – каждый сам за себя. Я видел, как мою соседку волокли за волосы по земле, а затем подожгли и смеялись, когда она с криками бегала и пыталась сбить пламя. Бежала до тех пор, пока не потеряла сознание от боли. Все мародеры уже начали надевать военную форму, только видно было, что это та, которая осталась от прежней армии, только знаки отличия были ободраны, а на рукавах их повязки, ну такие, знаешь, с кружком…

– Приказ был, – Иванов впервые за долгое время подал голос. – Всех, кто не вступает в наши ряды, уничтожать.

– А вступать в ваши ряды – это, простите, как? Бегать по деревням и грабить людей?

– В деревнях все и попрятались, несогласные. Надо мочить всех, кто не согласен с новым режимом, чтобы нового переворота избежать. Про баб не знаю, но наши специальные отряды выискивали тех, кто при прежнем порядке занимал любые высокие должности: директора, заведующие, главы муниципалитетов, министры там всякие и прочие.

– К мародерству можно по-разному относиться. Ты знаешь, я где-то читала, что это правило военного времени, что-то вроде трофея за мучения войны. Может, не было бы у нас такой бедности, так и мародеров не развелось бы так много, – я внимательно следила за тем, как методично Егор штрихует камешком начерченную сферу. – Если у тебя все есть, ты чужого брать не будешь. Вороватое поведение, насилие – все это только желание отыграться за свои беды и лишения. Кому больно и паршиво, тот первый и лезет в драку.

– Ну знаешь, некоторые и с жиру беситься начинают. От безделья, от скуки, когда не знаешь, к чему еще стремиться.

– Это от недостатка воображения.

– От недостатка воображения, – Иванов состроил

гримасу и передразнил меня. – Рассуждаешь тут, как самая умная, а сама жизни не понимаешь. Это

свобода. И потом, я не возьму, так возьмет кто-то другой, я что, дурак, свое из рук выпускать. Если ничейное, то станет моим.

Егор отвлекся от своего занятия и медленно покачал головой:

– Я, когда только убегал из своей деревни, наткнулся на кладбище, которое располагалось неподалеку, вдоль шоссе. Большая часть могил была раскопана и осквернена… Наверное, искали золото, кольца, серьги, с которыми так часто хоронят покойных. До чего, конечно, доходит… Ведь некоторые своих любимых хоронят так, с обручальными кольцами. Если только их не кремировали, там-то все добро у сотрудников крематория остается… Обогащаются за счет горя других. И что, ты хочешь сказать, что это «ничейное, значит, мое»? При каком раскладе это вообще допустимо?

– При таком раскладе, когда власть не дает народу зарабатывать, а все себе забирает. А значит, я добываю себе на жизнь любым способом. Им можно, а мне нельзя? Давали бы честно зарабатывать, управляли бы честно страной, то и проблем не было бы. А покойникам эти побрякушки и даром не нужны. Мертвым все равно, да и земле от железяк этих никакого проку, а мне они еще службу сослужат.

– А то, что в крематориях обкрадывают, тоже норма? – Егор вспыхнул. – Это норма, когда человека в последний путь пытаются проводить со всеми важными, может, для него вещами?

– Как можно считать воровством, если берешь у покойника? Он же умер, а значит, и собственности у него нет никакой.

Егор крепко выругался, отчего внутри у меня возникло неприятное волнение. Брань, даже сказанная в пылу и по делу, всегда вызывала где-то в глубине чувство приближающейся опасности. Чувство, которое легко спутать с кишечной коликой.

– Дуракам закон не писан, – пробормотала я себе под нос. – И ничего тут не поделаешь.

– Такие моралисты, как вы, вообще любите без дела лясы точить, – Иванов пропустил мое замечание мимо ушей. – Все неймется, нет, чтобы делом заняться, то кризисы себе выдумываете, то морали, все обмусоливаете, что правильно, а что неправильно. Живите себе, будьте проще, что вы все выдумываете. Стройте себе новое государство, как все остальные, чтоб всем вот хорошо было, деньги там зарабатывайте, а вы ерунду балякаете.

Я только пожала плечами. Дождь уже заканчивался, и мне не терпелось уйти, чтобы прекратить этот бесконечный бессмысленный разговор. Возможно, это было следствием моего долгого скитания, но меня не покидало навязчивое ощущение, что все эти разговоры лишние и никогда ни к чему толковому не приведут. Как же все поменялось с тех пор, когда я считала, что через других людей мы открываем в себе новые стороны, расширяем кругозор и становимся ближе к истине. Сегодня все чаще кажется, будто все это потеряло свой сакральный смысл, а разговоры теперь только лишний раз сотрясают воздух, и истина с каждым таким разговором становится все дальше.

Я поднялась с земли и, не говоря ни слова, выбралась из убежища. Дождь продолжал вяло накапывать, так ни на что не решаясь: то ли зарядить с новыми силами после небольшого перекура, то ли прекратиться совсем. Ленивые капли ударялись о ветки и мелкими брызгами орошали раскидистые листья папоротника внизу. В воздухе витало необычайное ощущение свежести. Каждый раз лес после дождя наполняется особенным ароматом, который невозможно спутать с чем-либо еще: едва уловимый тягучий запах хвои, влажного мха и прелых, напитанных дождем листьев постепенно наполняет лес, холодным туманчиком поднимаясь с самого низа к верхушкам деревьев.

Мы шли несколько часов почти без остановки, и меня уже начала мучить жажда. Мы с Егором, не сговариваясь, полезли в сумки проверять фляги и бутылки, которыми удалось запастись в деревне:

– У нас закончилась вода, где здесь река?

– Нет реки, малыш. Нужно было экономнее расходовать запасы, – Иванов продолжал глумиться при каждом подходящем случае.

Я долго смотрела на проводника, сдерживая в себе желание от души ударить его, но вдруг меня осенило:

– Постойте! Был дождь. Влага еще наверняка не ушла глубоко в землю. Мы можем выжимать мокрый мох.

– Грязь и антисанитария, – проводник с силой плюнул себе под ноги. – Ссанина заячья. Лучше уж с деревьев слизывать или из канавы пить.

– Как раз в канаве самая антисанитария. Мох обладает дезинфицирующими свойствами, так что вряд ли вода из него будет содержать бактерии. Егор, помоги мне, – мы стали отрывать набухшие от воды мхи с ближайших кочек. – По крайней мере, когда-то в детстве, когда мы ходили в походы, и у нас заканчивалась вода, мы добывали воду подобным способом.

Иванов прыснул, однако не стал ничего говорить, продолжая стоять неподалеку, праздно облокотившись плечом на дерево. Мы нацедили от силы одну флягу: пришлось много раз переливать полученную воду через сложенный в несколько слоев бинт.

– Пить будешь? – Я протянула флягу Иванову. Тот в ответ только скорчил гримасу:

– Я до реки потерплю, она неподалеку – метки нашел на дереве егерские.

Егор с сомнением посмотрел на меня, взял флягу и сделал два нерешительных глотка. Река там впереди или нет, нужны силы, чтобы идти вперед, а без воды шансов добраться хоть куда-то практически нет.

Мы спустились ниже по уступу. Внизу торчали из земли головы валунов, словно сложенные здесь в кучу специально в ожидании масштабного строительства.

– Ландшафт меняется, мы почти преодолели большую часть маршрута.

Иванов шел немного впереди, за ним Егор, а я замыкала процессию, заодно наблюдая за ними обоими. Мне все еще было не по себе от общества, в котором я оказалась волей случая. Мне нравилось продолжать путь в тишине: никакой пустой болтовни и желчных высказываний проводника. Можно идти и наслаждаться красотой окружающего меня леса. Мы шли через бурелом – деревья торчали обломками в разные стороны. Видно было, что лежат они здесь давно: мох сделал свое дело и почти поглотил поваленные на землю стволы.

– Послушай, я тут вспомнил одну вещь, – Егор невзначай обернулся в мою сторону и немного замедлил шаг. – Как можно было получить социальную помощь во время трудных периодов… Выдавали же продовольственные корзины, гречку там всякую клали, сахар, макарошки такие серые, – он усмехнулся – сгущеночку и очень странное печенье. Все это сестре в детском саду давали. Долго мы это ели всей семьей.

– Да, и такое помню, – я ответила, превозмогая свое нежелание снова начинать беседу. – Не знаю, в курсе ты или нет. В общем, у меня подруга уехала еще до всего этого учиться, мы общались только через Интернет, и она рассказывала, как в нашу страну начали собирать гуманитарную помощь, когда еще не все окончательно рухнуло, но уже начинало.

– Я не слышал об этом, – Егор удивленно вскинул брови. – Мой отец и мать остались без работы, они отлавливали информацию о любых подачках и льготах, и всегда были в курсе всего, но про гуманитарную помощь не говорили и даже не писали ни в каких новостях.

– Были передачки, – колосок метнулся из одного уголка рта в другой. – Их погранцы принимали. Часть оставляли себе, а часть сжигали целыми мешками, – Иванов затрясся от хриплого смеха. – Да… Полыхало так, что видно было за десятки километров.

– И зачем же так делать?!

– Да чтоб таких желаний, как у тебя, не возникало. Кому вы там за границей нужны. Прислугой разве что работать пойдете. Ни на одну нормальную работу вас там не примут, что ты там забыла? Свободное общество? Гражданские права? Забудь, все это не для таких, как мы с тобой.

– Там мои дети, – я вспыхнула, сердце забилось чаще от возмущения. – Да и потом, там хотя бы людей не убивают. Что толку, если я и здесь никто, и там буду никем? Только здесь меня такие сволочи окружают, как ты и тебе подобные, которые жгут гуманитарную помощь, которую всем миром собирали для людей, тех, кто хоть как-то пытается выжить в стране, которую вы развалили.

Иванов безразличным взглядом оглядел меня с головы до ног:

– Дальше-то что? У нас постоянно все разваливается. Стабильности никакой. Просто очередность должна быть. Эти уж слишком долго засиделись, теперь народ пусть создает государство. На этот раз у нас получится создать по-настоящему народное государство, без всех этих уклонов и течений.

– Да, именно за это мы и боролись, – Егор встрял в разговор. – Только вот ваше мародерство все попортило. Вместо порядочных людей, которые могли бы что-нибудь предложить, вы захватили все. И теперь придется сражаться с вами, будет новая волна, потому что насилию и войне этой должен прийти конец.

– Кишка тонка, – Иванов сплюнул травинку себе под ноги и провел языком по зубам, желая выковырять застрявшую в зубной щели веточку. – Фигня это все на постном масле, вы историю не знаете, ни хера не понимаете. Начитались своих книжек заумных, насмотрелись на заграницу и решили всю эту ересь к нам нести, а толку-то? Что вы можете? Ничего вы не можете. Мародерство – закон военного времени. Мы возьмем все, что нам полагается за все годы этого треклятого террора, когда нам зарабатывать как людям не давали. Где твои оппозиционеры? Мхом поросли да по углам зассали. И вы хороши. Советы раздаете, а сами также из домов чужих вещи таскаете да из чащи пытаетесь выбраться на ту сторону, будет вам.

Я покачала головой. Бесполезно что-то объяснять человеку, который кроме своего собственного мнения ничего вокруг не видит. Если смотреть на мир вокруг, как на сговорившуюся вражескую общину, то враг будет мерещиться в каждом встречном человеке, и доказать обратное просто не представится возможным.

– Вон река, я же говорил, что скоро дойдем, – мы снова погрузились в молчание.

* * *

Ужасно хотелось есть. Печенье из музея давно закончилось, как и запасы, которыми с нами любезно поделился старик из деревни. Я сидела на большом валуне, а напротив меня устроились мои четвероногие сопровождающие. Черноголовый волк смотрел на меня в упор.

– Ну, что ты смотришь на меня? Иди сам ищи себе еду, ты же не собака, чтобы от меня миску с едой два раза в день получать. Зайцев вон лови. Их много тут должно быть.

Зверь не тронулся с места. Я махнула на него рукой и бессмысленно уставилась на воду. Река текла оживленным звенящим потоком, то и дело ударяясь с силой о большие валуны, накиданные как попало по всему ее руслу. Судя по шуму, доносившемуся с севера, где река делает резкий поворот вправо, дальше по течению располагается порог. Здесь же, где я сидела, явно был перекат такой, что видно рыб, стремительно проносящихся куда-то дальше по течению.

– Да, дружок, хорошо бы выловить кого-нибудь.

Из-за скорости течения не видно было, что за рыба проплывает. Если я правильно понимала наше местоположение, река была богатая на самые разнообразные виды рыб, от миноги и озерного лосося, который изредка попадает в русло реки, до палии, ручье-

вой форели и сига. Скорее всего там также было много лещей, и, возможно, могла попасться щука. Фауна так многообразна, а река соединяла большие пресные бассейны, благодаря чему наверняка можно было встретить самые неожиданные плавники. По крайней мере, я на это искренне надеялась. Был бы телефон с интернетом, можно было бы прямо на месте найти по видео или фотографии того или иного представителя рыбоголовых. К сожалению, переворот уничтожил все, а я даже и не помнила, когда в последний раз держала в руках смартфон. Наверное, уже и печатать разучилась, хотя раньше по восемь часов в день проводила за компьютером.

– Полное обнуление всего, – буркнула я сама себе в каком-то бессознательном состоянии. Долгие скитания выработали привычку постоянно бурчать, комментировать свои действия, разговаривать с животными, которые все равно не могут понять или ответить. Тем не менее это казалось даже неплохой идеей, чтобы окончательно не забыть человеческий язык. Так что время от времени я отпускала сама себе разного рода комментарии или попросту тихонько рассуждала вслух. С появлением попутчиков привычка немного нивелировалась, и я больше уставала от произнесения каких-либо слов. Но впервые

за несколько дней, которым уже потерян счет, я снова осталась наедине с собой. Егор и Алексей Иванов отправились на поиски грибов, Иванов обещал расставить силки, чтобы поймать птиц и, может, какого-

нибудь зайца. Идея с подобного рода охотой меня совершенно не привлекала, и я отказалась участвовать в этом мероприятии. Лагерь разводить было рано, до сумерек много времени, так что, возможно, получилось бы пройти еще несколько километров, прежде чем нам понадобились бы костер и готовая еда. Тем не менее, пока мы стояли на перекате, имело смысл попытаться выловить хотя бы рыбу, которая уж точно не будет лишней.

Я медленно подергивала ногой в такт течению. Одна за другой стремительно мелькали рыбьи спинки, переливаясь, как рассыпанные по паркету ртутные шарики. Наблюдать за ними доставляло большое удовольствие, но, помимо этого, само движение их было равномерно монотонным, и взглядом я все больше проваливалась в рыбью гущу. Из задумчивости меня неожиданно вырвал резкий всплеск. Черная голова взметнулась вверх, зажимая в острых зубах толстую рыбеху. Два внимательных острых глаза смотрели на меня в упор.

– Не знала, что ты так умеешь, – я с трудом сдерживала чувства. – Я-то думала, что ты белок да зайцев ловишь.

Волк продолжал буравить меня взглядом, мало обращая внимание на нетерпеливость стоящих поблизости братьев. В конце концов, один особенно крупный волчий соплеменник кинулся атаковать воду, оглушительно щелкая зубами. Мой мохнатый приятель же принялся с аппетитом жевать свою добычу. Я жадно ловила каждое его движение, даже то, как он рвал рыбьи потроха и проглатывал с громким чавканьем большие куски.

У меня продолжало неприятно сосать под ложечкой. Новая порция воды еще не нацедилась через самодельный фильтр, ее еще предстояло хорошо вскипятить, прежде чем начинать пить. Без воды и еды сейчас не было сил даже охотиться. В животе забурчало с новой силой. Волк отвлекся от своей трапезы и, облизнувшись, уставился на меня. Если он хочет мной поживиться, то ничего у него не выйдет, решила я про себя и кинула в реку, недалеко от него, палку, лежащую у меня под боком. Большая черная голова не двинулась с места, затем, немного погодя, волк отправился следом, спокойным и уверенным шагом измеряя расстояние от берега. Он ступал в воду очень аккуратно, крадучись и насторожив как следует уши. На несколько секунд он снова замер, опустив голову поближе к воде, всматриваясь в поток, а потом произошло невероятное: точным, почти ювелирным движением зверь стремительно нырнул головой под воду, крепко сомкнул челюсти и снова вынырнул с крупной рыбой в зубах. Чтобы отвлечься от зрелища, которое не предвещало ничего значительного, помимо обеда, которого я, скорее всего, не увижу в ближайшее время, я начала в очередной раз ворошить сумку с вещами в надежде, что там волшебным образом материализуется удочка или кусочек сети. Конечно, ничего такого у меня с собой не было, а куски ткани я почти все израсходовала на обработку и перевязывание ран. Я рыскала по своей сумке все с большим энтузиазмом, изо всех сил стараясь не смотреть на реку. Вдруг стало очень тихо, и я заметила, как черная голова выпустила из хищной пасти здоровую рыбу прямо возле моих ног. Я смотрела на волка – волк смотрел на меня. Где-то внутри, глубоко настолько, что постепенно нарастающее чувство даже по началу не было заметно, холодком по позвонкам ко мне подступал страх. В мыслях то и дело проносились ужасающие картины с изуродованными лицами, покусанными и растерзанными конечностями тел неосторожных путников после туристического сезона. Порой новости, которые показывали по телевизору, были гораздо страшнее любого фильма ужасов, которые я когда-либо смотрела. «Нельзя показывать страх, – я старалась проговаривать это себе как можно четче. – В собаку, что ли, решил поиграть?» От этой мысли на душе как-то потеплело, и страх немного отступил. Волк выжидающе смотрел на меня и не двигался.

– Спасибо, дружище, – тихо выдавила я.

Рыба лежала передо мной, в нерешительных попытках подрагивая хвостом, жабры раздувались все реже, тело постепенно отпускала последняя судорога. Я завороженно продолжала смотреть на принесенную волком рыбу. Когда-то много лет назад так бросал передо мной рыбу проводник туристического похода: леща да щук. Я в экзальтированно-радостных

попытках помочь и не просто так сидеть в походе и ничего не делать решила найти себе занятие, полезное для остального лагеря. Этим занятием, к счастью или сожалению, случилась рыбалка, а поскольку меня не особенно допускали следить за движениями удочки, единственное занятие, которое я себе нашла, – глушить рыбу о ближайшие сосны. Проводник был не особенно против, мне даже казалось, что ему приятен интерес к его деятельности, но все оказалось совсем иначе. Впрочем, кто знает доподлинно, мешалась я в тот самый момент или действительно была полезной.

Детские воспоминания сменялись перед глазами, как картинки на кинопленке через плохо протертую линзу. Самое удивительное, что они казались гораздо более близкими и настоящими, чем последние взрослые воспоминания о жизни до беспорядков. Язык не поворачивался даже мыслено назвать всеобщий крах каким-то другим словом. Полное уничтожение.

От мыслей об этом сводило позвоночник. Я то и дело задавала себе вопрос, как жить дальше, что ждет там, впереди, и в это же мгновение отмахивалась от них, не находя хоть какого-нибудь ответа. На сегодняшний день меня устроил бы любой – лишь бы стало немного понятнее.

– Это что это, зверюга тебе сига принес? – Иванов навис надо мной, похожий на облезлого шакала.

– Да, наверное, – я передернула плечами и нехотя выдавила из себя еще пару слов. – Говорят, волки рыболовы хорошие. Никогда не видела подтверждения этому.

– Некоторое могут, если прижмет. Вон как жрать захотелось. Даже с тобой поделился. Хотя на его месте было бы разумнее дать тебе ослабнуть и потом слопать тебя, – он гоготнул. – Шучу я, не обижайся, пойдем костер делать, приготовим твоего сига. Не знал, что они досюда доплывают.

– А кто здесь должен водиться? – мне стало любопытно.

– Да много кто, наверное, – Иванов запнулся. – Например, минога речная или озерный лосось, а может, и осетр даже. Вверх по течению мне пару месяцев назад попалась речная форель и хариус, но вот сига здесь впервые вижу.

– Как ты их различаешь?

– Ну вот у хариуса, например, гребень характерный… Да что там… Тебе-то зачем? Тебе что дадут, то и кашеварить будешь. Не женское это дело – в рыбе разбираться.

Последние слова прозвучали грубо, так, будто крупной наждачной бумагой начали тереть прямо по позвоночнику. Я старалась изо всех сил не вникать в смысл сказанного, не делать поспешных выводов, да и вообще не думать о сказанном, и не принимать на свой счет. Иванов стал полноценным членом группы, хотя все еще и не заслуживал доверия. У нас случился союз только благодаря вынужденным обстоятельствам.

Мы развели костер и принялись жарить улов. Я старалась не смотреть, как Иванов разделывает зайца пойманного в силки – над его лицом нависла тень, глаза как-то неприятно потемнели, дыхание участилось. Весь его вид в этот момент вызывал у меня волну отвращения и неясного страха. Волки спали неподалеку. Мой рыболов примостился у валуна и мирно дремал, опрокинув голову на лапы.

– Сегодня на ночлег не остаемся, – сказала я, покосившись на заячьи потроха, небрежно сваленные в кучу рядом с костром. – Время не ждет. А ночью будет холодно.

Спутники ничего не ответили, но это и хорошо, потому что я бы никак не смогла объяснить, откуда взялась такая уверенность. Сложно передать словами этот неуловимый запах надвигающегося дождя или заморозков, запах грозы и по-особенному разряженного воздуха перед большой бурей. Не знаю, отчего одни это замечают, в то время как все остальные утверждают, что все обойдется. Какое-то внутреннее чутье, сродни животным инстинктам. Хотелось верить, что я достаточно близка к природе, чтобы можно было полагаться на свои внутренние предчувствия. Егор внимательно следил за каждым движением Иванова. Ходил он уже гораздо увереннее, чем несколько дней назад, а значит, рана уже заживала. За трапезой было тихо, каждый сидел, погруженный в свои мысли, и медленно жевал добычу. Я то и дело переводила взгляд с одного спутника на другого, а думами витала далеко от берега реки и уж тем более далеко от чащи. Это место – мой дом, именно здесь я чувствую себя более-менее в безопасности. Я так привыкла выживать в чаще, что мало представляла себе другую жизнь. Жизнь вне постоянного выживания или страха перед преступниками и власть имущими. Теперь нельзя было с точностью сказать, кто из людей таит в себе угрозу, поэтому я столько времени остерегалась любых контактов. Большой ошибкой было наткнуться на мародеров, за что я и поплатилась раной в ребре. Нельзя доверять мародерам. Я снова посмотрела на Иванова: он жадно впивался в заячью ногу так, что по подбородку стекал жир и падал тяжелыми каплями прямо ему на брюки. С громким чавканьем он отрывал куски мяса и проглатывал их почти не жуя и не закрывая рта. Он всасывал капли, которые еще текли по ножке, с громким хлюпающим звуком, отчего у меня в горле образовался огромный ком, мешающий мне есть. В довершение он обсосал косточку и отгрыз хрящик. Не в силах более выносить это зрелище, я поднялась с места со своей рыбиной и отправилась ближе к реке. Здесь и на месте стоянки было так темно, что казалось, близится ночь, хотя времени до сумерек было еще много: на макушках деревьев чащи лежали тяжелые облака, нагоняя на лес мрак.

Я приютилась за валуном, с которого наблюдала за рыбной ловлей волков. Рыба, запеченная на костре, получилась очень нежной и ароматной. В былые времена можно было бы ее полить лимонным соком, хотя это больше отцовские были предпочтения, чем мои. Пресноводная рыба никогда не бывает солоноватой, зато приятно растворяется на языке и обладает очень нежным мясом. Здесь, за валуном, почти не чувствовалось дуновение ветра, я сильнее закуталась в свою плащ-палатку, поджала ноги. Щеки немного пылали и шелушились от прошедшего утром дождя, ветра и костра. Я уже не особенно помнила, как выгляжу. Отражение в реке не самое точное зеркало. Какого цвета у меня глаза? За эти месяцы совершенно пропало какое-либо самоощущение, был только голод, жажда, боль в ногах от ходьбы через буреломы и болота, в остальном – пустота и крохи стирающихся воспоминаний. Когда-то было время на размышления о своем месте в мире, тревоги насчет работы, какие-

то выдуманные обязательства. Теперь была только чаща, а я – ее часть. Порой мне казалось, что вокруг ничего больше и нет, а Егор и Иванов только кошмарная иллюзия, которая возникла из-за долгого одиночества. Чаща поглощает и подчиняет своим законам. Здесь остаешься только ты и твои инстинкты, главный из которых – выживание. Я медленно раскачивалась взад и вперед и пыталась вспомнить стихотворения, которые учила в школе – ничего не приходило в голову. Только фамилии, но ни одного полного четверостишья вспомнить не удалось. Что от меня осталось? Наверное, ничего, точно так же, как и от мира, в котором я жила до всего происходящего. Вот метро я помнила, длинные вереницы эскалаторов, напуганных людей, а еще – выстрелы, танки и как все бежали. Мы обсуждали что-то из воспоминаний с Егором, но все это было как описание кошмарного сна. Я даже не помнила лица своих детей, к которым я так отчаянно пыталась добраться. Чаща не отпускает.

Я прикрыла веки и пыталась вспомнить хоть что-то, что было до, но перед глазами стояли только события краха. Ни почему так произошло, ни надежды на будущее потом. Только сам момент ужасающей катастрофы, которая произошла из-за концентрации ненависти, глупости и некомпетентности правительства. Когда большой гниющий нарыв лопнул, и кажется, будто вот сейчас он заживет, и болячка пройдет, но гной попал в кровеносную систему глубже, и теперь гниет вся рука, а вместе с ней отравляется весь организм. Тут даже ампутация не спасет. Наверное, это конец.

* * *

Ночную тишину разорвал пронзительный вой. Где-то за деревьями раздавались беспорядочные крики и треск лопающейся древесины. Я приподнялась на локтях в поисках своих спутников, но никого не обнаружила: я уснула там, где обедала, под большим валуном на берегу реки. Вокруг не было никого, я снова оказалась совершенно одна в лесу. Встревоженная доносившимися до меня звуками я несколько раз окликнула мужчин, но ответа не последовало.

Спина задубела от холода – я с трудом смогла подняться на ноги и разогнуться. Тело сковало из-за неудобного положения во время сна. Сколько я потеряла времени, непонятно. Небо одинаково серое и тяжелое вне зависимости от времени суток, отчего

не было возможности ориентироваться по солнцу или звездам. Ночью же чаща погружается в густой мрак, в котором, если вытянуть вперед руку, не видно даже собственных кончиков пальцев, поэтому идти нужно днем и как можно быстрее. По ощущениям сумерки только наползали на лес, расстилаясь густой слизью между деревьями. Послышался едва уловимый запах гари, череда криков разрывала воздух вокруг. Теперь, окончательно проснувшись, я поняла, что где-то неподалеку люди, и, возможно, им нужна помощь. Судьба Егора осталась неизвестной, в какие неприятности мог втянуть его Иванов, страшно было даже предположить.

Я вернулась на камень. Необдуманно и опрометчиво было с моей стороны бежать на крики. Что, если там орудуют мародеры? У них может быть оружие, а я одна и ничего не смогу сделать. Правильнее всего было бы все бросить и отправиться скорее дальше, но я беспокоилась за Егора. За время нашего недолгого путешествия я привыкла к нему, и, надо признать, благодаря ему начала спокойнее спать ночью. Я еще раз выкрикнула в лесную пустоту его имя. По-прежнему никакого ответа не последовало. Только гулкое эхо вернуло обратно произнесенные звуки. Моя старая сумка, сопровождавшая меня в пути, бесформенным комком лежала на прежнем месте, из нее вываливались катушки с нитками, веревка и старый фонарь – явные признаки того, что кто-то пытался найти ценные вещи. Опустив руки в карманы, я содрогнулась от ужаса – маузер тоже пропал. Не видя перед собой ничего, я побрела подальше от разбитого нами лагеря. Дым от костра, разведенного несколько часов назад, нежно окутывал не прогоревшие до конца головешки. Толстые корни деревьев, разрывающие чрево земли, то и дело вынуждали меня с усилием поднимать тяжелые ноги. Небо все больше

затягивали густые темные облака, отчего за каждым впереди стоящим деревом мерещился неясный силуэт. Я растеряно продолжала брести по лесу, стараясь не приближаться к крикам, доносящимся до меня издали. Нос щипало от влажного прелого запаха мха и хвои. Ноги сами вывели меня на широкую тропу, и, потеряв всякую осторожность, я отправилась по ней в ту сторону, куда мы должны были идти группой. Время от времени ветер доносил до меня запах гари, настойчиво перебивающий ароматы осеннего леса. Вокруг не было слышно ни единого звука: одинокий дятел, сопровождавший меня на протяжении последнего километра своим настойчивым стуком по высокой сосне, улетел, и мир вокруг погрузился в сумрачную тишину. Как эта бестолковая птица только не заработала себе сотрясение мозга?

Блуждая среди деревьев, я продолжала держаться реки, чье течение становилось все более бурным после искривления русла. Ландшафт значительно изменился, и теперь вместо мха и настила из сосновых иголок под ногами через россыпь лесного мусора виднелись проплешины больших валунов, оставшихся здесь со времен ледникового периода. Передо мной был уже совершенно другой лес, полностью растущий из скалистой породы.

Русло снова сделало петлю и вывело меня к старому мосту, который был частью шоссе – длинной асфальтовой артерии, по которой когда-то носились несостоявшиеся караванеры, дальнобойщики, везущие груз в другой город, или незадачливые дачники, которым в наследство достался грустный участок земли далеко от города. На противоположной стороне дороги виднелся насыпной холм, из него в разные стороны торчали сухие огрызки борщевика. Из холма торжественно выглядывал полинявший полосатый столбик с числовыми обозначениями. Чаще всего такие столбцы расставляли для обозначения энергетически важных объектов, например газа. В любом случае, что бы под землей ни было протянуто – оно не работало. Все подстанции давно прекратили свою работу.

Река пересекала дорогу, и мне ничего не оставалось, кроме как перейти через шоссе. От бессилья я сникла вниз и прислушалась: сильный ветер, поднявшийся так некстати, не доносил ни одного звука, даже если бы рядом гудел работающий двигатель – никаких шансов его услышать не было. Сам ветер дышал с такой силой, что тяжелая масса воды беспощадно переливалась по руслу так, как если бы шаловливый ребенок болтал крепкий чай в фарфоровом блюдце. Немного переведя дух, я все-таки собралась с силами, осторожно на одном дыхании перебежала шоссе и, как опытный плавец, нырнула с головой в лес. Слева и справа по дороге никого

не было, подстертая от времени разделительная полоса прерывистым пунктиром разделяла дорогу на равные части. Ветер гнул молодые деревья вдоль обочины и подгонял тяжелые низкие облака на вечернем небе. День стремительно подходил к концу, и пора было уже убраться подальше от дороги.

Река резко уходила вниз, отчего я оказалась на высоком каменистом склоне, заросшем со всех сторон скользким зеленым мхом. Насколько я помнила карту и разговоры с Ивановым, через два часа пути нужно было перебраться через реку, потому что дальше она вливается в большое озеро, огибать которое надо не один день, из-за чего я не успела бы вовремя добраться до места назначения. Небо продолжало хмуриться, навевая неприятное ощущение надвигающегося дождя. Я передернула плечами от сырого воздуха и ускорила шаг. Удивительно, но за последние полтора-два часа пути мне не встретилось ни одного животного, ни птицы, ни даже следов жизнедеятельности кабанов, которых много в местных лесах. Краем глаза на противоположном берегу я увидела кучу сваленных к воде веток. Когда-то давно, в одно из моих летних путешествий, отец моей приятельницы сказал, что такой свал веток —

бобровая хатка. Я тогда гостила у нее на даче, отец ее был заядлым рыбаком и хорошо знал окрестности их участка. Благодаря этой встрече я многое узнала о рыбе, обитателях местных рек и озер, об искусстве растопки самовара, в который надо вставлять длинную трубу с крышечкой и отбирать для которого нужно самые пушистые шишки. Это была одна из немногих поездок в мое последнее спокойное лето, хотя по тем временам спокойным оно мне никак не представлялось.

Впереди показался маленький пролесок, заросший сухими деревьями и выжженными от солнца кочками старой брусники. И мох, и кусты, и деревья здесь представляли собой печальное зрелище иссушенных на солнце скелетов, бывших некогда цветущими представителями местной флоры. Я шла, аккуратно ступая на кочки, где еще могли прятаться отправившиеся на ночлег змеи, как вдруг в двух шагах от меня что-то заблестело. Я немного пригнулась и, потеряв всякую осторожность, опустилась на колени.

* * *

Я очнулась от шума бранной речи и призывных лозунгов. Тело неприятно ныло, кости ломило так сильно, что казалось, будто каждая мелкая косточка моего тела решила напомнить о своем существовании. Я буквально повисла на локтях в чьих-то руках. В ноздри ударил резкий запах затхлой тины и нестираных носков. Справа и слева от меня доносились дискуссионные реплики, звуки общей суеты, чьи-то болезненные крики, работа двуручной пилы. Взгляд тяжело фокусировался, из-за чего голова кружилась все сильнее, и сложно было сосредоточиться на происходящем вокруг. Лиц, говоривших рядом со мной, я не различала. Они оживленно переговаривались, сливаясь в общей какофонии звуков.

– Мы должны… Чистку… Пытается уничтожить… Родину! – с трудом пытаясь собрать свое сознание по маленьким кусочкам, я уловила обрывки фраз. Шум свернулся улиткой у меня в ушах.

Человек, держащий меня за руки, рывком поставил меня на ноги и встряхнул, как старую тряпку для пыли.

– Ты слышишь?

Я уронила голову на бок, все еще не в силах в полной мере просчитать всю сложность положения, в котором я оказалась.

– Ал-ле!

Безвольно опущенная голова с силой отнялась от плеча и выдавила из себя всего одно слово: «Отвали!». Голос был мне незнаком, звучал как-то далеко и неправдоподобно, хотя каждый звук стоил мне огромных усилий.

– Ну ничего себе раскладик, – прыснул кто-то прямо мне в ухо. – От таких, как ты, надо избавляться в первую очередь. Что ты забыла в лесу, а? Сколько ты уже там шатаешься? Что ж не пошла на передовую защищать идеи либерализма и так называемого гуманизма?

– Надо – так избавляйтесь, – прошипела я. – Только кто там с вами город восстанавливает? Не осталось почти граждан, вы всех извели, – я выдохнула эти слова с паузами, постепенно набирая силу в голосе. – Сколько вас, мародеров? В каждом городе по доброй сотне человек, все остальные либо прячутся, либо убиты вами, либо от голода умерли. Я постоянно натыкаюсь на пустые дома, где уже никого не осталось. Закон военного времени? А это военное время теперь закончится когда-нибудь? Скоро обворовывать придется самих себя.

– Всех, кто не понимает, что надо было защищаться, мы отправили туда, где им самое место. Наш суверенитет постоянно раскачивали, на нас давили экономикой, у нас отняли работу и не давали нам развиваться, но, несмотря на все это, мы сохраняли свое величие, пока эти сволочи не начали расшатывать все изнутри. Такие мрази, как ты, – он пренебрежительно плюнул в мою сторону. Немного не долетев до моих ботинок, серо-зеленая жижа вязко сползла по воздуху и упала на россыпь старых иголок.  – Ты и вся эта школота, которые кричали за высокие идеи, где они все? Нету их, как до дела дошло, так все исчезли. Эти вон приехали со своими автобусами и детей всех забрали, когда у нас кипиш поднялся.

Сборище мучителей гоготало. Краем глаза я заметила в толпе знакомое обветренное от долгой жизни на улице лицо. Иванов стоял среди них и посмеивался.

– Ну что, деточка, где твое место, ты хоть понимаешь? От таких предателей нужно избавляться!

Ты отравлена пропагандой и пытаешься, трусливо поджав хвост, сбежать к ним, только тебя там никто не ждет, – мужчина медленно облизал ссохшиеся губы. – Будешь такой же подстилкой, как и здесь.

Гнев вперемешку со страхом бурлили в грудной клетке. Бить или бежать. Бить или бежать. Ни то, ни другое не представляется возможным. Мужчина, удерживающий меня сзади, то и дело игриво водил ножом по моей шее. От внутренней паники путалось в голове. Надо успокоиться и придумать стратегию. Взгляд метался из стороны в сторону так, что сложно было фокусироваться на чем-то одном. Все краски и отблески смешивались, превращаясь в одно сплошное боке. И тут я увидела Егора. Двое неизвестных волокли его под локти, ноги мальчишки болтались в неестественных изгибах, одежда была перепачкана кровью. От этой картины меня затрясло мелкой дрожью.

– Что трясешься? Испугалась? – просвистело надо моим ухом. – Сама выбирай свою участь: остаться на исправление у нас или умереть, как другие подобные тебе скоты.

Горло сжалось, а во рту появился кисловатый привкус. Так бывает, когда сдерживаешь рыдания и изо всех сил стараешься не издать ни звука. Господи, как же тошно и страшно. Стоило колоссальных усилий собраться с силами и крикнуть:

– Егор!

За криком последовал удар в живот. На мгновение мне перехватило дыхание. Я не могла разогнуться от боли.

Оставалась еще маленькая надежда на то, что он жив. В тот момент как никогда за многие месяцы мне нужна была помощь. Ответа не последовало. Люди в форме, которые его волокли, остановились и обернулись на крик:

– Чего это она у вас раскричалась? Палыч, прирежь ее, да и дело с концом, – мужчина остановился и брезгливо кивнул в мою сторону. – Нечего их жалеть, они ж мешают только.

– Убийцы! – больше одного слова за раз я не могла из себя выдавить, а складной нож все сильнее впивался в шею.

Я заметила, как безвольно свисающая от локтя рука Егора дрогнула.

– Мы строим новое государство, а для этого нужно уничтожить все нежелательные элементы. Мы оставляем тех, кто, как и мы, стоит за правду.

Перед глазами всплывали картины из далекого прошлого, когда по телевизору показывали праздничные шествия. В такие дни дома изрыгали толпы людей на площади, все размахивали флагами, запускали салюты, наряжали детей в лучшие платья. Праздник. Где теперь эти праздники, которые так нужны людям? Праздники всегда отвлекают от череды страшных дней, наверное, поэтому их стало так много за последние несколько лет. Людям гораздо легче пережить лишения, когда надо готовиться к празднику: он всегда дарит надежду на то, что еще не все потеряно, что все еще будет хорошо.

Цветные салюты, яркими узорами мелькавшие у меня перед глазами, наконец отступили. Передо мной стоял Иванов.

– Послушай, границы все закрыты, – он подошел ко мне почти вплотную. – Оставайся с нами, ты неплохой следопыт, да и молодая еще. Идти тебе некуда, там ты точно никому не нужна.

– Лучше быть ненужной, но свободной там, чем жить с вами в мире жестокости и иллюзий.

– Дура, – Иванов криво ухмыльнулся. – Это значит твердая, если ты не знала. Ты как раз такая, негибкая и глупая. Так свою жалкую жизнь и закончишь.

Новый удар. В ушах от него зазвенело, а во рту появился металлический привкус. Что-то разбилось, но чувства

боли за ударом как будто не последовало. Я обмякла в руках надзирателя, голова завалилась на бок, и я снова

увидела Егора. Мучители бросили его в нескольких метрах от меня. Он лежал, облокотившись спиной к старой телеге, заваленной какими-то тюками и мешками. С такого расстояния сложно было определить, жив он или нет. Раскинутые в разные стороны руки и ноги, голова, клином подбородка впивающаяся в грудь, взъерошенные запачканные кровью светлые волосы.

– Егор! – я окликнула его снова.

Тишина. Липкий ком с новой силой подступил к горлу.

– Егор!

В ответ не последовало ни одного звука.

– Ты посмотри на нее, зовет своего дружка, – зло ухмыльнулся кто-то. – Пора бы отправить ее туда же.

На меня снова посыпались удары. Я лежала на земле, стараясь закрывать голову руками. Тело снова и снова пронзала боль. Кажется, будто кто-то что-то кричал, но в ушах зазвенело, и я больше не различала звуков вокруг. Еще один удар в бок. Я начала задыхаться от резкой боли в груди. Среди поднявшейся пыли я уже не различала возможных путей для бегства. Мучители плотным кольцом стояли вокруг меня, по очереди нанося удар за ударом, будто испытывая и без того ослабевшее тело на прочность.

– Хватит, – прошептала я одними губами, не в силах выдавить ни звука. – Отстаньте.

Не имея больше возможности удерживаться, я завалилась на бок, из последних сил закрывая живот коленями, а лицо локтями. «Боже, неужели это все?» – пронеслось в голове после того, как тяжелый сапог в очередной раз уткнулся мне в спину.

Неожиданно толпа вокруг меня перестала улюлюкать, и привычная череда ударов прекратилась. На всякий случай и не имея возможности разогнуться от боли, я продолжала лежать в надежде, что они решили, будто я умерла, и пришло время оставить меня в покое. Лишь через несколько мгновений я поняла в чем дело: здание, около которого почти вплотную стояла телега с тюками, где полулежал Егор, загорелось. Все с разных концов поселения, включая моих мучителей, бросились к зданию. Я аккуратно подняла голову и огляделась: вокруг все были заняты пожаром, и я медленно поползла к Егору.

– Ты жив? – еле-еле я дотронулась до его плеча. Лицо парня дрогнуло.

– Пока да, – просвистел он. – Беги отсюда, пока они отвлеклись.

– Это ты устроил пожар, да?

– Да как я бы смог, – он попытался усмехнуться. – Не теряй времени, беги, – едва дыша одними губами, произнес Егор. – Ты единственная из нас можешь выбраться.

– Прости меня.

Держась одной рукой за воз, другой облокотившись на стоящий рядом столб, я, дрожа всем телом, поднялась на ноги и, не разбирая дороги, рванула в сторону леса. Надеясь только на то, что пожар, начавшийся так удачно, задержит их. Едва дыша, почти не чувствуя ног, без возможности нормально сфокусировать зрение я полубегом ковыляла вперед, наощупь продвигаясь среди деревьев. Позади слышались крики и суета, казалось, что про меня забыли. Ноги слушались все хуже и хуже, заплетаясь немыслимыми узлами. Больше не было сил. Носком ботинка я зацепилась за корягу, коварно торчащую из подушки мха, и растянулась между деревьями. От нового головокружительного вихря боли я закусила губу и с силой зажмурила глаза так, что перед ними в темноте завертелись маленькие колбочки. Говорят, незрячие часто давят себе на глаза, чтобы увидеть хотя бы эти разноцветные пятнышки, потому что это единственная возможность увидеть хоть что-нибудь.

Последним усилием воли я заставила себя сесть, облокотившись на дерево, и обернулась: до падения мне удалось убежать за первую линию леса достаточно далеко, чтобы при первом приближении к нему меня никто не обнаружил. Свежий сырой воздух понемногу приводил меня в чувство, и, несмотря на невыносимую боль во всем теле, я с новой силой бросилась бежать через лес.

* * *

Задыхаясь, я выбежала на край леса, сердце колотилось так, что больно было даже грудине. Казалось, что оно вот-вот пробьет брешь в кости. Впереди, через болото, что-то поблескивало на солнце. И я поняла: забор. Бесконечной блестящей линией он тянулся влево и вправо куда-то вдаль, так, что его конца и не видно. Впереди сплошной забор, увитый колючей проволокой, под напряжением – висят знаки и слышен гул, исходящий от него, даже у кромки леса, метрах в шестистах от меня. Позвоночник невидимой холодной рукой сжало так сильно, что пошевелиться было невозможно.

Я стояла и старалась изо всех сил смотреть прямо перед собой. Я тяжело огляделась. На берегу реки среди разбросанных хаотично булыжников виднелись два пограничных столба. В этом месте забор, увитый ржавой проволокой, прерывался, превращаясь в обычную пешеходную тропу. Никого вокруг не было видно. Нет дороги с патрулирующими выезд из страны автомобилями, набитыми мародерами сверх максимально допустимой нагрузки автомобиля, с самодельным оружием, мотыгами и еще оставшимися со времен переворота ружьями. Не было видно и будок контроля, где строгие пограничники в красивых форменных фуражках проверяют документы у желающих пересечь границу соседей. Тишина повисла густым туманом, будто весь мир забыл о существовании этого спасительного прохода. Много километров, что я бежала сломя голову, пробираясь сквозь густо заросший лес, выкорчеванные с корнем могучие сосны и торчащие где ни попадя гигантские лысины валунов, я не видела даже малейшего следа человеческого присутствия. Сильный порывистый ветер сбивал с ног и волновал реку так, что она в приступе паники билась о скалы, силясь выбраться из берегов и укрыться в лесу точно так же, как это сделала я весной. Сил бежать дальше не было, и я лбом уперлась в ствол стоящей рядом сосны. Кора больно врезалась в разгоряченный от бега лоб. Снова и снова вдыхая воздух, я чувствовала, как он обжигает и царапает трахею, протискиваясь по ней к легким. Сердце продолжало судорожно стучать, в глазах темнело, и я не могла сдвинуться с места.

Левой ладонью я держалась за ствол, чтобы не упасть на остывшую осеннюю землю, мозг больно пульсировал глубоко внутри. Я попыталась сконцентрироваться на жилках и углублениях коры. Запах, исходящий от дерева, придавал сил и успокаивал, обещая защиту и опору перед последним рывком. Блуждающим взглядом я рассматривала, как одна древесная морщинка перетекает в другую, и заметила сочащуюся каплю золотистой смолы. Когда-нибудь она превратится в прекраснейший драгоценный янтарь, но пока эти древесные слезы я расценила как знак прощания. В голове вспыхнуло осознание, что я добралась, наконец добралась. Спустя месяцы, которые у меня занял маршрут нескольких недель, месяцы скитаний, отчаяния и отсутствия веры в будущее. Последний раз набрав в легкие раздирающего мои внутренности холодного воздуха, я рванула бежать что есть сил, на ходу смахивая назойливые слезы.

Я выбралась из чащи. Надо мной, разнося мелкие порывы ветра, пролетела горлица.