Czytaj książkę: «Сказания о ёкаях»

Красочные иллюстрации hagu

* * *

© Гор А., текст, 2026

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Сказание четвёртое. Убийства в весёлом квартале Симабара

С тех пор как в весёлом квартале Симабаре зажглись первые огни, хотя бы один фонарь где-нибудь на здешних улицах да горел. Красный, золотой, розовый или медовый, но не случалось такого, чтобы в комнату с окнами не проникал луч пёстрого света и чтобы было настолько темно, что ничего не увидеть за шёлковой ширмой.

Должно быть, от чего-то другого тот бокка¹ был слеп. Возможно, от голода, потому что за целый год не тратил на себя ни монеты. Носил по домам рис, рыбу и вино, но ни к чему из этого не прикасался. Спал на соломенной циновке, чтобы однажды заснуть и проснуться на бархате; считал жалованье по ночам, перекладывая медные моны из руки в руку, чтобы однажды перебирать в них нежные изящные пальчики, не пробовавшие тяжёлой работы. Он знал, сколько стоит одно свидание. Знал, как мало свечей догорит к тому моменту, как оно кончится, и сколько жизней ещё придётся работать, чтобы его повторить.

Однако когда наступил заветный вечер и бокка без всяких сожалений расстался с накопленным, за ширмой его ждало что-то другое.

Бокка ему поклонился. Оно поклонилось в ответ.

Бокка увидел цветы. Оно подарило ему несколько своих лепестков.

Бокка остался в темноте. Впервые все фонари Симабары разом погасли.

На заднем дворе дома, что воспевает любовь, из-под снега пробились цветы, которые обычно цветут на надгробиях. Слуги их тут же вырвали с корнем, фонари снова зажгли, а лепестки подмели и убрали. О том, что здесь поселилась другая богиня, которая не поёт и не играет на биве, – смолчали.

А следующим после бокки был юный влюблённый поэт, и красные цветы на заднем дворе проклюнулись вновь.

I

Сами боги не хотели, чтобы Кёко Хакуро становилась экзорцистом.

Однако следующий год её начался именно так, как начинался у большинства представителей сего ремесла: с погони за мононоке, сбежавшим посередине ритуала изгнания.

А над городом Киото, хорошо припудренным снегом, в это время распускались ханаби – дивной красоты цветы из пёстрых огненных искр, посеянных взрывами летящего пороха². Маленькая и скромная Камиура не знала столь шумных празднеств, и оттого у Кёко, которая провела там всю свою юность, поначалу трещала голова с непривычки, а от каждого выстрела кололо где-то в подреберье. Теперь же этот грохот и ей, и Страннику благоволил: за ним не был слышен рёв, с которым нёсся по крышам охваченный безумием неупокоенный дух. Чёрное хаори реяло в расцветающей ночи, образовывало вдалеке тонкий человеческий силуэт. Взмахивая рукавами, он тем самым дразнил: «Попробуй угнаться!» Кёко боялась, что как бы одеяние духа – вернее, сам дух – не загорелось от реющих вокруг пламенных снопов, сквозь которые они летели, перескакивая с дома на дом, с козырька на козырёк через жилые кварталы.

– Чтоб тебя! – выругалась вконец запыхавшаяся Кёко, хотя не пристало выражаться в первый день года, если, конечно, не хочешь накликать беду на весь оставшийся.

Но кто станет её судить? Холёные горожане только-только выползали из своих тёплых домов, чтобы обменяться с соседями добрыми пожеланиями и горшочками со сладким печёным картофелем. Это не они морозили разутые ступни о покрытую инеем кровлю, глотали колючий мороз, от которого не спасала даже подбитая ватой накидка, и рисковали подхватить лихорадку, лишь бы не допустить беду самую что ни на есть настоящую, страшную, даже скорее трагедию. Ту, что случится, если мононоке улизнёт и унесёт вместе с собой похищенную душу, которую завернул в себя, как в кокон, – и считай, что запер.

– Смотри, мама! Кто это там? На верхушке дома, где мы покупаем рисовые булочки!

– Это же не… люди?!

Кёко снова поскользнулась и чуть не скатилась с покатой крыши ларька, торгующего дагаси³, когда прямо перед ней из небольшого закоулка взвилась пламенно-пурпурная стрела и грохотнула. Кёко отпрянула резко, ноги её, заледеневшие, разъехались, и погоня, которую уже мало-помалу стали замечать любопытные горожане, едва не завершилась раньше срока.

И всё-таки Кёко удержалась на самом краю. Присела, сделала глубокий вдох, чтобы расправить скукожившиеся от нехватки воздуха лёгкие, и перепрыгнула через закоулок и распустившиеся в нём пламенные цветы, порвав его лепестки на части. Даже поранив о черепицу пятку, она всё мчалась дальше, через половину Киото от лавки погребальных дел мастера, где они со Странником мононоке и встретили.

Как ядовитая змея, пригревшаяся на нагретом камне, проклятое хаори прибыло туда на теле одной из жертв, доставленном на куске колотого льда для подготовки к похоронам. Кёко ещё долго не сможет забыть ужас на лице ноканси⁴, когда он, заикаясь, сообщил, что именно в этом хаори похоронил уже семь юных девушек подряд и вот-вот собирается схоронить восьмую. Конечно, Кёко со Странником сразу догадались, что за ней непременно последует девятая, а значит, изгнание нужно провести как можно скорее. Чего они не ожидали, так это того, что подлое одеяние прознает про их планы и сможет их опередить.

Так же, как Кёко не забудет лицо ноканси, она не забудет его протяжный вопль «Моя дочь!», когда та, околдованная злым очарованием хаори, сняла его с покойной, надела на себя и, провыв что-то о возлюбленном, упала навзничь.

Кёко никогда не винила Странника ни в каких оплошностях – было достаточно того, что он сам себя за них бранит. Жестоко и так бессердечно, что ей каждый раз невольно хотелось защитить его перед ним же. Будто, прожив четыреста с лишним лет (если Кёко верно посчитала по его рассказам), он не имел права на ошибку и обязательно должен был знать всё и обо всём на свете. Даже о том, что в тансу спрячется шкодливая, любопытная девчонка, для которой слова «Никому сюда нельзя входить!» звучат как приглашение, а защитные офуда – просто-напросто бумажки и – пф! – ничего не стоят. Почему бы не сорвать?

Теперь в той комнате, где прежде лежал труп, и лежала проклятая дочь ноканси. Лишь талисманы – эти самые глупые бумажки – не давали её телу окончательно остыть, а душе, украденной хаори, – позабыть к нему дорогу, пока Кёко со Странником и то и другое не вернут обратно.

«Цукумогами – опаснейшая форма мононоке», – говорил Кёко её дед, но она бы добавила к этому ещё «И наипротивнейшая!». Непредсказуемая, подлая, совершенно беспринципная, будто вместе смешалось всё дурное, что только бывает в людях. Самое скверное сочетание всех неприятных и потусторонних черт.

«Ещё и такое быстрое… Ах, снова удирает!»

Пожалуй, в следующий раз ей стоит поменяться со Странником местами. Вместо того чтобы бегать кругами за зловредной одеждой, она бы тоже предпочла ходить по домам, расспрашивать о прошлых инцидентах и пытаться узнать Первопричину – последнее, что им осталось из трёх компонентов для обряда. Пока Странник наверняка стучался в очередную дверь и старался казаться милым – конечно, ничуть не суетясь, чтобы не испортить свой любезный образ, – она играла с мононоке в догонялки. И уже израсходовала почти все свои талисманы, чтобы понемногу гнать его туда, куда нужно не ему, а ей. Вещь ведь, может, и с самосознанием, но с интеллектом не шибко выдающимся. Хаори, наверное, даже не заметило, что совершило крюк – убежало от погребальной лавки и вернулось к ней.

«Где же его носит?!»

Она клялась Страннику больше не танцевать – не пробовать упокоить мононоке самостоятельно. И собиралась эту клятву до последнего держать. Не столько ради себя и своего ки – коего, по словам Странника, ни у одного живого человека не было достаточно для подобного искусства, – сколько ради него самого. Чтобы он сам духов изгонял. Чтобы он, упокоив зло, заслужил себе ещё одну красную метку в лозах кумадори⁵, а вместе с ней – ещё одно прощение, которое приблизит его к заветной свободе от проклятия.

Двадцать один. Ему остался двадцать один мононоке. Кёко за его списком следила, как за своим собственным, каждого считала.

И собиралась сегодня округлить это число.

– Как вода по зиме, как воск на затухшей свече, – начала она срывающимся шёпотом, что обращался на морозе в клубы пара. – Как звёзды на небе по велению богов. Замри!

Сколько бы ни упражнялась, а всё равно не могла призывать талисманы мысленно. Но, по крайней мере, теперь Кёко их даже не касалась.

Она вскинула руку, будто пытаясь схватиться за очередную огненно-рыжую хризантему, с грохотом зашипевшую над зубцами крепостных башен. Последняя оставшаяся у неё бумажная лента сама сорвалась с пояса и устремилась вперёд. К этому моменту пальцы на ногах у Кёко уже были синими-синими, а волосы побелели от кружащегося снега, будто она и вправду была юки-онной, которой её дразнили в детстве, – зимним духом, забавы ради обрядившимся в оммёдзи. Одежда Кёко была яркой, красно-жёлтой, как фейерверки, продолжающие пачкать безупречно чёрный небосвод Киото. Она почти слилась с ними и благодаря тому всё же настигла мононоке.

Теперь, когда по истечении одной минуты спадут наложенные офуда чары, ей предстояло драться.

Всячески придумывая, как это делать, по-прежнему имея вместо меча лишь его осколки, она не придала значения тому, что чёрное хаори остановилось слишком быстро, на секунду раньше, чем к его спине приклеился офуда. Зато во вспышках очередных ханаби Кёко разглядела узор из водяных мельниц, вышитый на матовом крепе. Его мягкий рукав почти коснулся её рукава, а сама Кёко – мононоке… Прежде чем нечто пушистое и огромное скатилось откуда-то валуном, сбило её с ног и снесло вниз с крыши.

– Мио!

Кёко визжала и ругалась, даже когда летела кубарем. Очевидно, хранительница Высочайшего ларца императрицы кошек никак не могла расстаться со старой привычкой ронять Кёко с высоты. Мало того, что Кёко смела собой с крыши весь снег, расцарапала щёку о черепицу и опозорилась на глазах у поднявших головы на крик людей, так Мио ещё и разодрала ей весь бок когтями! Не будь кимоно зачарованным, покрытым сверху нитями храмовых шелкопрядов, его бы после такого пришлось нести к швее. А вот утеплённой зимней накидке повезло меньше: ткань с треском порвалась. Каким-то образом в полёте Кёко очутилась не под Мио, а верхом на ней, и даже не поняла, как именно. Наверное, лишь благодаря этому Кёко, сорвавшись с высоты в семь-восемь кэнов⁶, и не свернула себе шею. Звериная шерсть смягчила падение, и Кёко, соскользнув с холки Мио в сугроб, с удивлением обнаружила, что даже почти не ушиблась.

– Зачем ты это сделала?!

– Слепая, что ли?! – прорычала Мио из-под чёрных лап, которыми прикрывала обагрённую и здоровенную, как у медведя, морду. Кёко так растерялась при виде её разбитого блестящего носа, из которого на снежную дорожку хлестала кровь, что даже забыла огрызнуться и напомнить про свой незрячий глаз. – Приглядись, что там наверху за спиной у мононоке! Посмотри, куда ты летела, дура!

«К смерти своей», – осознала Кёко сразу же, как задрала голову, прищурилась и позади развевающегося чёрного хаори, замершего в воздухе из-за чар, различила длинные и острые колья. Недостроенный магазин керамики, обещавший своей вывеской скорое открытие и лучшие изделия, выполненные в технике кутани, оброс ими, как зубами. То было основание крыши, а заодно и возможная могила Кёко, кинься она на зыбкое, тонкое хаори, которое было не чем иным, как покрывалом для ловушки. Хаори бы порвалось, но выжило, а вот Кёко… Кёко – нет. Она любила шашлычки-кушияки, которые жарили на рынке Нишики, но теперь, представив в таком же виде себя, сомневалась, что сможет их есть.

– Ты должна была сопровождать Странника, – выдавила Кёко вместо благодарности, отряхиваясь от снега и жутких фантазий.

– Я ничего ни тебе, ни ему не должна.

От резкого тона Мио слово «Спасибо» окончательно застряло у Кёко в горле и опустилось обратно вниз, туда, где скопился морозный воздух, которого она наглоталась за время погони. Несмотря на то что время уместнее было бы назвать «ранним утром», нежели «поздней ночью», фейерверки всё ещё не закончились. Горький дым тянулся от земли к искрящимся над городом цветам, как стебли, и за рыжими, изумрудными, синими лепестками было уже не видно звёзд. За громовыми раскатами и треском, с которым они распускались, было легко не расслышать предупреждающий звон бронзовых бубенцов на поясе. Когда Мио выбралась из сугроба, обтёрла морду о снег и, оскалившись, приняла вид устрашающий и яростный под стать кайбё, мононоке на крыше стройки уже не было.

– Там! – указала Кёко на навес, из-под которого на них, обняв друг друга, испуганно глазели люди и где вместе с ними спряталось что-то ещё, что оказалось вовсе не таким уж безмозглым, как считала Кёко.

– Осторожнее! – закричала Мио.

Хаори вынырнуло из-за визжащей, разбегающейся толпы. Пускай и мягкое, надетое на эфемерный женский силуэт, оно так резко ринулось на них, что стоявшая у него на пути телега разлетелась в щепки. Кёко едва успела отскочить. Мононоке издал звук, до неприличного похожий на звонкий девичий хохот. Он смеялся и прежде, почти всё время, что бежал от неё. Кёко уже становилось плохо от этого смеха, тот тревожил бубенцы на шнурках вокруг её талии так, что ещё немного, и те бы лопнули. Но ещё хуже Кёко было из-за Мио: та снова мешалась, вцепилась зубами в уцелевший край её накидки и дёрнула назад. Хаори промчалось мимо, узорчатые рукава, подобно лезвиям, со свистом рассекли воздух там, где Кёко стояла мгновением раньше. Она растерянно прижала руку к шее, почувствовала на ней капли и поняла: не сдвинь её Мио с места, сейчас она лежала бы на снегу с перерезанным горлом.

«Ненавижу, когда те, кто меня защищает, делают это не зря!»

– Мои огоньки!

Хуже места для сражения с мононоке, чем улица в центре Киото в разгар трёхдневных праздников, сложно было вообразить. Кёко успела подхватить и унести ребёнка, когда хаори продолжило бушевать и снесло опоры аптекарской лавки, от чего всё здание накренилось и посыпалось на спрятавшуюся под ними семью. Тонкие палочки, скрученные из папиросной бумаги и плюющиеся оранжевыми искрами, выскочили из детских рук. Мио, утаскивающая за шкирку ещё одного ребёнка, обернулась и навострила уши.

– Ой.

Огонь сэнко ханаби зашипел, встретившись с окованной льдом землёй, но не потух и не взорвался, а перекинулся на уличные украшения, будто тоже от мононоке пытался убежать, как толкающие Кёко горожане.

Праздничные кадомацу по традиции плелись из сосны (чтобы в новом году крепким выдалось здоровье), из бамбука (чтобы стойким оставался дух) и веточек умэ (чтобы поскорее пришла весна и снег на дорогах долго не залёживался). Когда Кёко была маленькой, дедушка на них ещё мандариновую кожуру вязал и папоротник – для счастья и для плодовитости рода, надежды на которую, очевидно, до последнего не оставлял. Такие украшения венчали каждый вход, будь то храм, жилой дом или торговая лавка, – и потому насчитывалось их в городах всегда немерено. В Киото, втором по населённости городе всех восьми островов, их было и того больше. Пороховые искры попрыгали на них с папиросных палочек, как дети, и принялись резвиться, пока все украшения не стали такими же горячими и яркими.

Спустя минуту вся улица полыхала огнём.

– Любимый мой, любимый! – затянул нараспев мононоке.

Кёко как могла сбежать ему не давала, оттесняла дух всё ближе к огню, полосой протянувшемуся между конюшней, откуда слышалось ржание запертых внутри лошадей, и столярной мастерской. Мононоке метался туда-сюда, но перескочить через огонь боялся, знал, что будет: пламя уже лизнуло поясок, и к запаху фейерверков с морозом и хвойными листьями примешалась гарь от тлеющего шёлка. Мио, благополучно выпроводив с улицы людей и убедившись, что никто не остался заложником горящих зданий, сторожила остальные возможные пути к отступлению.

Хотя, в отличие от неё, Кёко не была сверху донизу измазана в собственной крови, тело всё равно её подводило: уставшие от бега ноги подкашивались, дыхание сбилось, и в глазах начинало двоиться. Поэтому новый бой закончился быстро, почти сразу же, как мононоке, вновь обожжённый разгулявшимися искрами пожара, взревел и в отчаянии обрушился на неё сверху. Тогда на долю секунды он явил лицо страшное и уродливое, совсем не похожее на лицо дочки ноканси. То, должно быть, был лик самой смерти от неразделённой любви: голод, которым все надевшие хаори девицы себя морили, отражался во впалых щеках; сладкие фантазии, которыми они бредили перед смертью, – в искривлённой линии губ; надежда – в глазах, завалившихся в череп, и лихорадка, в которой они умирали, – на пергаментной коже.

Когда в Киото забили колокола, извещая о пожаре, Кёко всё-таки упала. Выронила меч, опёрлась на свои колени и наконец-то позволила себе перевести дыхание.

Благо её учитель уже был здесь.

– Любимый мой, любимый! – вскричал мононоке снова одним из девяти украденных голосов. Хаори всколыхнулось, пояс, развязавшийся в драке, затянулся потуже, будто дух прихорашивался, прежде чем повернуться к силуэту, перед которым расступился огонь, притоптанный высокими зимними гэта с металлическими зубцами. – Где же мой любимый? Ты ли это?

– Нет, не я, – ответил Странник, неся за спиной лакированный короб.

В небе над ним вырастали новые огненные хризантемы и пионы, а под ногами горела земля. Странник ступал по ней медленно, осторожно, неся с собой пронизывающий холод, которого зимой было так много, но здесь, в объятиях огня, уже почти проглотившего улицу, катастрофически не хватало. Пот на лице Кёко высох, и она вдруг заметила, что Странник, должно быть, бежал: его лоб блестел, щёки порозовели, под ухом расплелась коса. Взгляд нефритовых глаз, острый, как булавка, прицепился к Кёко, обшарил её с головы до ног и, убедившись, что она в порядке – настолько, насколько можно было быть в порядке, – вернулся к мононоке. Тот великого оммёдзи ничуть не устрашился, а, словно наоборот, был крайне им заинтересован. Нет, очарован под стать молодой девице. Хихикал – застенчиво так, будто на свидании, тайком сбежав из дома, – и прикрывал рукавом ставшее вновь невидимым лицо.

Их разговор тонул в грохоте фейерверков вдалеке и треске дерева в бушующем огне, но самое важное Кёко всё-таки услышала:

– Твой любимый никогда о тебе не знал, Эцуко Мэйрэки, дочь хатамото⁷, а ты не знала ничего о нём. Потому одержимыми и наивными были твои чувства, более того, только его хаори с узором из водяных мельниц ты и запомнила. И, несмотря на то, сколь мало о нём знала, всё равно умудрилась полюбить, хоть больше и не встречала никогда. Зачахла, лелея тёплое воспоминание, и душевная болезнь обернулась физической. Умерла, обняв хаори, которое родители, надеясь тебя утешить, сшили – один в один, каким ты его описывала. В этом одеянии тебя и похоронили, Эцуко, а любовь смешалась с жаждой отмщения, ведь твой любимый так тебя и не нашёл, не чах, как ты. То злоба самой вещи, что за тем, как ты умираешь, наблюдала, и твоё страдание не позволили тебе уйти.

«Так это не просто цукумогами? – с ужасом осознала Кёко, таращась на силуэт, который теперь даже холодный ветер не трепал, словно хаори на мрамор натянули. – Это душа его хозяйки, слившаяся с ним. Неужто и такое бывает?»

Видимо, бывает на свете всякое. Сколько бы Кёко ни изгоняла мононоке – а ей на пару со Странником удалось повстречать ещё троих после дворца императрицы кошек, – они каждый раз находили, чем застать её врасплох и вызвать это скользкое, жуткое ощущение, стекающее за шиворот мурашками. Но вместе с ужасом Кёко испытывала жалость.

– Форма – цукумогами, – объявил Странник громко и спустил с плеч ремешки своего короба. Пламя позади него буянило сильнее прежнего, слышались людские крики с соседних улиц и кварталов. Должно быть, пламя уже пошло туда. – Первопричина – безответно влюблённая девушка, подхватившая любовную болезнь. Желание – найти любимого…

Едва он успел договорить, как крышка короба, окованная золотистым металлом, отворилась. Не дожидаясь, пока она откроется достаточно, чтобы Странник мог просунуть руку, чёрное хаори с вышитыми мельницами взвилось, вскрикнуло что-то неведомое, до Кёко долетевшее стоном, и бросилось вперёд. Но не на Странника и не на Кёко, инстинктивно выставившую перед собой руки, и даже не на Мио, снова пришедшую в движение и попытавшуюся его перехватить.

Хаори ринулось в зарево пожара.

– Стой! Ты погибнешь! – воскликнул Странник, но было слишком поздно.

Фейерверки в забелённом от снега небе горели ярко, но огонь, целиком поглотивший проклятое одеяние, надрывно плачущее и взмахнувшее напоследок чёрным рукавом, – ещё ярче⁸.

* * *

В лавке погребальных дел мастера пахло именно так, как и должно пахнуть в месте, где души окончательно оставляют свои бренные тела и переходят в мир иной. Благовония и смерть. Смесь кисло-сладкого гниения с солёной медью и зелёной периллой, растущей по углам, чтобы заваривать из неё чай скорбящим и прощающимся. Наверное, впервые в жизни ноканси пил этот отвар сам. Маленькими глоточками, потому что руки у него тряслись, пиала тоже дрожала, и чай расплёскивался. Постоянно приходилось подливать ещё. За те несколько часов, которые Кёко его не видела, ноканси словно постарел, пережитое горе изрезало его лицо морщинами вокруг тёмного родимого пятна в полщеки, которое когда-то и заклеймило его изгоем в родной деревне. Привыкший к нему и к дарованному им одиночеству, он потому и стал ноканси, ведь работа с мёртвыми – тоже неотвратимое одиночество. Тоже клеймо. Ибо всё, что кровь и смерть, – это кэгарэ⁹, а значит, скверна, нельзя касаться. Кагуя-химе рассказывала, что на острове, откуда она родом, ноканси даже отселяли на край деревни, и те не заводили ни жены, ни собственных детей – кто захочет тоже стать отмеченным?

В Киото, однако, всё обстояло иначе. Здесь, где людей умирало столько же, сколько рождалось, без ноканси было попросту не обойтись. Из-за предрассудков к нему относились насторожённо, но не чурались. Даже позволили поселиться под боком у чайного домика: внизу комнату для подготовки к погребению разместить, а наверху – жилое помещение. Кёко видела у него за шкафом несколько бутылок из дорогого тёмного стекла – наверное, с мирином¹⁰, – а значит, люди его благодарили. Или же так хорошо платили, что он сам себе мог такой напиток позволить. Да и домашнее убранство язык не поворачивался назвать скромным: несколько ширм с росписью бамбукового леса, книги в мягких обложках, пара икебан – наверное, дочка смастерила, – и каждая комната размером в шесть-семь татами. Даже там, где ноканси встретил их со Странником после изгнания мононоке, было просторно и светло. Лишь запах напоминал, где они, и лежащая под покрывалом болезненного вида девчушка, до сих пор не пришедшая в себя.

– Правильно в моём родном селении говорили, – прошептал ноканси, и слова булькали на его губах от текущих слёз и чая, в пиалу с которым он, дрожа, уткнулся. – Я нечистый. И дело моё нечистое. Я для смерти родился, я смерти постоянно касаюсь, я её и несу. Жена моя была храброй, не побоялась со мною связаться, а зря – почила, едва дочке исполнился год. А теперь и она туда же, следом за матерью! И пятнадцать годков ещё не отпраздновала. Всё я виноват, моя то скверна на близких ползёт и душит их гадюкой ядовитой…

– Вздор, – резко высказался Странник. Кёко давно заметила, что ничего не злит его так, как несправедливость. – Смерть будет всегда, поэтому и должен быть кто-то, кого она считает другом. Если бы не ваша работа, город бы заполонили трупы и зловоние и началась бы страшная болезнь. Не грязным вас считать нужно, а святым. И дочка ваша скоро поправится. Потеря ки в результате одержимости – недуг излечимый. Сварите ей суп из водорослей, дайте поспать пару дней с грелкой у ног, и скоро снова составлять вам букеты начнёт, а потом вместо цветов женихи пойдут и предложения свадьбы. Так и будет, не сомневайтесь.

– А что с мононоке? – Ноканси всхлипнул и утёрся рукавом кимоно затёртого, серого цвета – всё лучшее хорошенькой чернявой дочке. Заметной перемены в его настроении после слов Странника не наблюдалось. Наверное, не очень-то верил в хороший исход. И хотя дочка его и впрямь выглядела как нежилец – прости, Идзанами! – но Кёко знала, что Странник не врёт. Просто не утешения были его работой – его работой было изгонять мононоке. – Оно ведь не вернётся больше, да?

– Никогда, – кивнул он и добавил тихо: – Это благодаря мононоке ваша дочь в живых осталась.

– Что? Как это? Он же сам в неё вселился, душу своровал…

– Мононоке сгорел в пожаре. Теперь я думаю, что, если бы упокоил его, как собирался, дочь бы ваша тоже умерла. Мононоке же захотел её отпустить, а единственный способ сделать это был уничтожить себя. Вот ещё одна причина, почему она обязательно поправится… Главное, пускай ест побольше супа.

Нет, всё-таки в утешениях он и впрямь был скверен.

На первом этаже звякнул колокольчик-фурин, знаменуя визит гостя. Кёко вздрогнула и ожила, почти прикорнувшая у восточной стены, куда веяло жаром ирори. Её зачарованное жёлтое кимоно уже высохло, а вот накидку, подбитую ватой, пришлось снять, насквозь промокшую, и зашить любезно предложенными ноканси иголками, пока ткань окончательно не расползлась. Пустой желудок жаловался на отсутствие завтрака, который требовало подать уже наступившее за окном утро, но, учитывая обстоятельства, Кёко не смела упрекнуть ноканси в негостеприимности. Так, голодная и измотанная, но по крайней мере согретая, Кёко настолько разомлела, что Страннику пришлось несколько раз пихнуть её в бок, чтобы она наконец-то встала и направилась за ним к двери.

Их шестое за год расследование с успехом завершилось.

– Прошу меня простить, чуть не позабыл! Вот, возьмите, пожалуйста, в дорогу… Совсем никудышный из меня хозяин. В этой части города, да в такой сезон, работает всего один ноканси, и никого не волнует, что у меня у самого горе, работу несут, как по часам.

– Мы всё понимаем. У нас с ученицей плотный график, так что чем раньше выдвинемся, тем лучше.

Ноканси всучил Страннику в руки фурашики¹¹, настолько набитый едой, которую они с дочерью успели наготовить накануне к празднику, что тот едва завязался. Затем ноканси поклонился в пол, будто перед ним минимум даймё стояли, – благодарность спасённых людей всегда была для Кёко особенно приятна и заставляла с гордостью улыбаться, – и умчался в приёмную. Туда, минуя Странника с Кёко, по специальному коридору уже прошёл ранний клиент. Необычным запахом от него веяло, тоже смертью, но острой какой-то, совсем-совсем свежей, и Кёко порадовалась, что до сих пор не позавтракала. Странник покинул лавку первым, как только обулся на пороге, и Кёко, уже собираясь выйти за ним, вдруг опомнилась:

– Ой, накидка! Я сейчас!

Фусума¹² захлопнулись, едва не прищемив Страннику его золочёный бант. Кёко же разулась и, пригнувшись, трусцой побежала до лестницы. Ноканси уже занимался клиентом – из-за сёдзи слышались низкие голоса, – и Кёко решила им не досаждать и воротиться за накидкой самой. Как-никак она не просто её купила, а из короба Странника вытащила! Единственное полезное среди того барахла, которое она вылавливала там еженедельно, надеясь, что однажды ей повезёт и, может быть, ей в руки даже попадёт новенькая рукоять для Кусанаги-но цуруги, как тогда, в первый раз. Это занятие очень походило на рыбалку – настоящая забава! Кёко предавалась ей перед сном по воскресеньям. Сначала отодвигала увесистую крышку на коробе и заглядывала с опаской внутрь, а уже потом лезла. Странник всегда курил в это время трубку и неизменно напоминал: «Раз в неделю. Можешь пытаться раз в неделю. Злоупотреблять нельзя».

И хотя Кёко правило не нарушала, ей всё равно казалось, что она чем-то да обидела короб.

«Не то, что ты хочешь, а то, что тебе нужно», – это Странник тоже повторял. Только почему Кёко однажды вытащила носки таби, когда у неё уже было четыре пары, он так и не ответил, как и на то, зачем ей банка заморских «пикулей», если она даже не знает, что это вообще такое.

– Самурай?

– Да, самый настоящий.

Кёко волей-неволей прислушалась, пока ступеньки ногами перебирала. Не шагала, а ползла, дабы ни одним скрипом, ни одним шорохом себя не выдать и разговору не помешать. Сначала поднялась наверх, в ту комнату, где дочь ноканси на яэдатами подле очага спала – «Кажется, румянца на щёчках прибавилось, дышит уже не так глубоко. Не соврал Странник, поправится!», – а затем обратно вниз, уже с утеплённой зимней накидкой в руках, почти сухой. Мало того, что это, считай, подарок, так подобный малиновый дамаст с характерным узором и подвязанными к рукавам помпонами стоил на рынке баснословно дорого. Плотный, добротный, в нём даже вьюгу можно было пережить! Кёко влезла в него на ходу, а потом остановилась посреди лестницы и глянула вниз, в просветы между ступеней, из-под которых просачивалось эхо из приёмной.

– Надо же! Обычно подготовку берёт на себя сам господин, проводит её в своём замке, а гибнут они или от собственного меча¹³, или на поле боя. Никогда ещё не доводилось самурая к похоронам готовить…

Голос ноканси звучал несколько веселее, чем когда он их со Странником провожал. Видать, работа быстро в чувства его приводила – любимое, несмотря на все трудности, ремесло.

– Его и не к самим похоронам приготовить нужно, а, как бы это сказать… – отвечал второй голос. – Привести в достойный вид. Такой, чтобы можно было показать жене и детям.

– А что за рана? Это же…

– Да, да.

– Прямо как у тех, других!

– Их тоже ты к погребению готовил?

– Нет, не я, но слухи ходят. Кожи на руках почти не осталось… Что за бабы пошли! Нет, не бабы. Звери! Как кто-то вообще пронёс в Симабару клинок? Кухонным ножом такого не сделаешь…

Остальное Кёко слушать не стала – было неинтересно, на трупы и всякие ужасы она и так достаточно насмотрелась. Бытовые преступления всё равно были не по их со Странником части. Так что сбежала она оттуда без сожалений, только мысленно пожелала ноканси всего хорошего и ловко скользнула в свои цурумаки¹⁴. Руки увязли в длинных, подбитых ватой рукавах, и Кёко нахохлилась вся, приготовившись к стуже, поджидающей её за порогом. Солнце на улице сияло, и в зрячем глазу зарябило от фарфорово-белого света, отражающегося от сугробов.

Несомненно, в Киото было столько же от Камиуры, сколько в Кёко – от Странника. То есть совершенно ничего общего, кроме определения «город». Местные поговаривали, что Киото и вполовину не такой большой, как столица, но в детских воспоминаниях Кёко столица, по крайней мере, казалась ей чем-то, что она может обойти (пускай и за недели) и измерить. Киото же напоминал нескончаемый лабиринт: непонятно, где ты уже был, а где нет. Узкие улицы душили друг друга, скученные постройки царапались графитово-синими крышами, и всё вокруг напоминало нагромождение пёстрых коробок и ящиков с рынка, заполненное людьми под стать муравейникам. Паланкины и рикши толкались, нанятые теми, у кого каким-то чудом ещё остались деньги после празднования Нового года. Кёко и сама была готова расщедриться из собственного кармана им со Странником на повозку, лишь бы поскорее очутиться в гостинице, где их уже ждала Мио и, что куда важнее, баня с мягким футоном.

Именно с этим своим предложением нанять паланкин Кёко и собиралась обратиться ко Страннику, ждавшему её на крыльце, но передумала, когда поняла, что они здесь не одни. Прямо напротив, на нижней ступеньке, перегораживая им спуск, стояла девочка.

– Ты в лавку ноканси? – спросила Кёко осторожно, стараясь не обращать внимания на скребущий по горлу дым – им всё ещё тянуло с соседних улиц. Пожар, должно быть, только-только затушили. Немного подгорели даже талисманы Странника, которые он развесил по всему кварталу, чтоб изолировать и поскорее остановить огонь. – Ноканси сейчас занят. Наверное, придётся подождать… В чайной за углом, если что, подают отменные пирожные!

Но эта маленькая девочка лет восьми-девяти, одетая как прислужница при благородном дворе – отбеленные льняные одежды, рисунки сосновых веток на них, тонкий поясок маки вместо широкого, – явно не интересовалась пирожными. Она осталась стоять на промёрзлой земле в сандалиях-дзори, столь опрометчиво надетых на босую ногу в такой сезон, и молча взирала на Кёко со Странником снизу вверх, как смотрят котята, чтобы их взяли на ручки. Личико маленькое, ручки тоже маленькие, глаза не просто голубые, а сизые – и смоляные волосы. Кёко таких сроду у людей не видела – необычное то для большинства жителей Идзанами сочетание. Кёко слышала, такое только у хафу¹⁵ бывает, но того, почему у девочки ещё и виски выбриты, это не объясняло. Слуга-то слуга, но чья и откуда? А главное, зачем она здесь?

Странник наверняка размышлял о том же, потому что и сам до сих пор молчал. Взгляд у девочки был решительным, но выражение лица ему противоречило – смущённое, неуверенное, с проблеском облегчения, когда Кёко вышла из-за спины Странника и наклонилась навстречу. Тогда она неприлично ткнула в Кёко пальцем – на пояс с беззвучными ныне бубенцами? Или на жёлтое кимоно? – и достала из рукава письмо.

– Это точно нам?

«Непохоже, чтобы она была из почтового отделения», – нахмурилась Кёко, но то, что девочка всучила Страннику в руки, действительно было искусно сложенным конвертом. Восковая печать, закупорившая его, тёмно-синяя и квадратная, прямо как та фамильная пластинка, которую Кёко прихватила из имения Хакуро и которую показывала время от времени на постах, доказывая, что она оммёдзи. Только в узоры этой вместо фамилии было вписано некое «Бэнтэн». Кёко только об одной Бэнтэн слышала – богине любви. Но к тому моменту, когда она вспомнила, кто и в каких случаях к ней взывает, девочки уже и след простыл. Даже отпечатков от дзори на снегу не осталось.

«Какая ловкая камуро, – подумалось Кёко, пока она искоса смотрела, как Странник прячет письмо себе в рукав. – Прислужница куртизанки».

* * *

Когда Ёримаса Хакуро отправлялся на очередной далёкий заказ, ради которого коня приходилось не только подковывать, но и даже менять в пути, то по возвращении Кёко обязательно спрашивала его, скучал ли он по дому. Тогда Ёримаса крепко задумывался, потирал подбородок шершавой рукой, издавая многозначительное мычание, и улыбался.

«Скучал, конечно, – отвечал он в конце концов. – Ведь знал, что дома меня ждёшь ты». И целовал её в лоб.

Теперь же они поменялись местами.

Иногда, не выдерживая тоски, Кёко перечитывала возле костра свои собственные письма – те из них, которые так и не решилась отправить, уж больно жуткие подробности в них были, – и обнимала Аояги. Пускай та чувства её разделить не могла – древо есть древо, что с него взять? – но порой гладила Кёко по спине утешительно, зная, что хозяйке именно это и нужно. В такие моменты Кёко не составляло труда представить, что над ней вновь раскачиваются розовые пушистые ветви и где-то на кухне Кагуя-химе настаивает и процеживает зелёный чай. Когда же приходило время снова открыть глаза и вспомнить, где она на самом деле, Кёко неизменно извинялась перед Аояги за свою слабость и заодно проверяла, как заживают борозды на её левой щеке, оставленные там вцепившимся в неё мононоке-дзикининки¹⁶, с которым они столкнулись в позапрошлом месяце. Несмотря на то что те всё-таки зажили, хоть и делали это непривычно долго, Кёко с тех пор старалась не брать Аояги на изгнания и ограничивалась поручениями в духе «купи-принеси-подай». А порой, съедаемая чувством вины, какую не было принято испытывать перед служебными духами, и вовсе освобождала от работы и брала её на себя.

– Я сама, Аояги. Иди лучше посмотри на мою накидку, а то знаешь же, как плохо я обращаюсь с иголкой. Проверь, хорошо ли я всё зашила и не пропустила ли где дыру.

Вот и сейчас Кёко мягко отвела её рукой от ирори, над которым висели два котелка: в одном подогревались угощения ноканси, а во втором закипел суп из водорослей, как тот, который Странник советовал ему сварить для дочери (и сам вообще-то любил). Аояги моргнула несколько раз из-под прядок тёмно-каштановой чёлки, кивнула и поднялась с колен, волоча за собой многослойный шлейф нежно-розового кимоно, похожий на длинный павлиний хвост. Похоже, им всё-таки удастся Новый год отметить: еды теперь, считая те закуски и десерты, что Аояги приготовила, пока Кёко со Странником не было, хватило бы на целый клан! Терпение Кёко с детства оттачивали уроками каллиграфии, заставляя выводить сигилы задубевшей рукой в неотапливаемой комнате, – часть воспитания будущих самураев, которую много веков назад позаимствовали оммёдзи, – но ничего не давалось ей сложнее, чем накрывать низенький стол и расставлять на нём тарелки, но при этом ни крошки не пробовать на зубок.

Она ждала, когда Странник вернётся из онсена, чтобы они могли отужинать вместе, а пока решила собрать еду той, для кого слово «вместе» звучало как заклятие на каком-то чужом языке. Даже накладывая в мисочку маринованный имбирь и ломтики тушёного карпа с рисом, Кёко ворчала под нос, будто приправляя своим недовольством еду, как перцем:

– И зачем только императрица её с нами послала? Почему Странник не отказался? Разве носиться с оммёдзи по всей Идзанами, спать на циновках вместо роскошного яэдатами и есть вместо красной рыбы горькую редьку для хранительницы Высочайшего ларца не то же самое, что понижение в должности? Или это наказание? Вот только кого Когохэйка Джун тем наказывает – Мио или же нас?

О мотивах императрицы кошек, решившей, что хорошая идея – послать кайбё в поход с теми, кого та однажды пыталась убить, – Кёко оставалось только догадываться. Как, впрочем, и о мотивах Странника, на это согласившегося… Кёко так и не поняла, то ли он слишком всепрощающий, то ли наивный, то ли скрывает от неё что-то. Тогда в лесу, наутро после того, как Кёко наконец-то узнала, кто он такой, он просто сказал ей: «Мио отныне – катарибэ¹⁷ её величества. Будет странствовать с нами и всё запоминать. Когохэйка Джун желает знать обо всех наших с тобою приключениях!»

Спустя время Кёко смирилась с тем, что в каждой складке её одежды теперь вечно да находится какой-нибудь клочок шерсти и что циновка её пахнет кошачьей мочой (хотя Мио и утверждала, что это сделали белки и она тут ни при чём). С чем Кёко смириться так и не смогла, так это с тем, что с появлением Мио она словно превратилась в ребёнка, а кошка – в её извечную няньку.

– Спасибо тебе за то, что ты сделала сегодня, – всё-таки сказала ей Кёко, как подобает человеку порядочному и благовоспитанному, прекрасно осознающему, что, не будь Мио рядом, она бы здесь уже не стояла. И всё же от ироничного комментария не удержалась: – Один раз ты меня на крышах чуть не убила, а один раз на них же спасла. Полагаю, теперь мы в расчёте.

Мио даже не повернулась.

То, что с ней что-то не так, Кёко заметила, ещё когда ставила возле её циновки поднос, на содержимое которого не поскупилась – от души наложила всего, что, глотая слюни, хотела бы отведать сама, – а Мио даже не шелохнулась. Лежала там же и так же, как в момент, когда Кёко и Странник только-только ввалились в номер гостиницы: за плотными ширмами, делившими одну комнату на две, где вторая половина, устеленная тряпьём, походила на лежанку. Мио свернулась в ней клубочком в два раза меньше, чем была тогда, во время драки с хаори, и на голос Кёко только повела чёрными ушами.

– Я не ради тебя это сделала, – ответила Мио немного погодя.

Кёко не стала спрашивать, ради кого же тогда, – только закатила глаза. Даже благодарность хранительница Высочайшего ларца и ту принять не могла нормально!

«Ну и пусть тут тогда одна лежит».

В конце концов, хоть Кёко и спала с Мио бок о бок вот уже полгода, общих тем для разговора у них от этого не прибавилось. Симпатии друг к другу – тоже. Так что Кёко оставила поднос и поднялась с колен, собираясь задвинуть ширму и снова отгородиться от Мио, пока Странник не пришёл и опять не начал чихать. Эта его пресловутая аллергия не терпела, когда он оставался с кошкой подолгу в замкнутом пространстве.

– Что с тобой? – выпалила вдруг Кёко и сама подивилась тому, что, во-первых, всё же спросила, а во-вторых – так испуганно прозвучала.

Осторожно перевернувшись на голос Кёко и запах еды, Мио издала низкое, несвойственное ей гудение. Лишь одно животное гудело так – нет, не дикое, не злое… Раненое.

– Тебе плохо?

Если случалось такое, что Кёко по какой-то причине пыталась к ней прикоснуться, то Мио каждый раз восклицала, будто правила императорского дворца ей зачитывала: «Я микусигэдоно-но бэтто, хранительница Высочайшего ларца! Не тр-рогать мои лапки, не тр-рогать!» Но на сей раз надменности не было – одно лишь шипение, какое издаёт самая обычная кошка, вовсе никакая не демоническая и уж тем более не императорская. Кёко так и не смогла к ней притронуться, отдёрнула руки от боков, странно выпирающих там, где они выпирать не должны.

– У тебя рёбра сломаны, Мио.

– И без тебя знаю.

– Почему сразу не сказала?! Неужели ты сломала их, когда…

«Когда мы падали. Чтобы не сломала я».

Полосы, оставшиеся от кошачьих когтей, под одеждой Кёко всё ещё горели. Но там могло болеть куда сильнее, если бы Мио не вцепилась в неё тогда и не кувыркнулась в воздухе, меняя их местами. Ведь окажись Кёко снизу, а не сверху… то сейчас, съёжившись клубочком, со сломанными рёбрами лежала бы она.

– У Странника всякое в коробе есть, – выдавила Кёко, чувствуя себя теперь ещё более обязанной, чем прежде. Не одним подносом с едой и благодарностью, а минимум целым месяцем регулярных завтраков, обедов и ужинов. – Мне редко когда путное удаётся оттуда вытащить, но несколько раз я вытаскивала обезболивающую мазь и…

– Я кайбё, – резко прервала её Мио, укладываясь обратно на циновку, и это был первый раз, когда она произнесла «кайбё» вслух, ещё и тоном, будто в чём-то призналась.

Противопоставить этому Кёко было нечего. Страдания Мио были тихими и ворчливыми, не такими, какими были бы у Кёко, напорись она тогда всё-таки на колья. Она утробно зарокотала о том, что ей в тарелку снова положили редис, который она терпеть не может. Надеясь, что Мио поправится уже к утру (травмы делали её характер ещё невыносимее), Кёко задвинула ширму.

«У демона – демоническая суть…» – повторила она себе.

Но почему же тогда на душе так паршиво?

– Редиска, – продолжала бубнить Мио из-за ширмы. – Лучше бы окуня побольше положила, жадина!

Кёко вздохнула и подобрала из-под ног маринованный красный редис, который со стуком прикатился к ней через щель. Очевидно, не существовало такой боли, которую эта кошка не смогла бы преодолеть ради возможности набить желудок. Это раздражало, но не шло ни в какое сравнение с тем, какое бешенство у Кёко вызывала её неоправданная и ничем не объяснимая жертвенность.

– Почему она вечно это делает?!

Ширму хозяин гостиницы за лишнюю пару медных мон предоставил длинную и широкую, такую, чтобы она загораживала Мио от стены до стены, от пола и до потолка. Так что Кёко могла не бояться, что та их подслушает – или, вернее, даст понять, что подслушивает, и встрянет в разговор. Когда Кёко оказалась на другой половине комнаты, ту уже заволокло паром. Пахло мылом, чистотой и довольным, мокрым Странником, наконец-то вернувшимся из онсена. Вместе с ним к Кёко вернулся аппетит, она сразу вспомнила, как сильно хотела есть до разговора с Мио, и быстро промчалась к чабудаю, чтобы поснимать крышки с котелков и поскорее наложить себе полную тарелку. Аояги же расположилась в углу на своём спальном месте – Кёко не могла ей его не соорудить, даже если та не нуждалась в отдыхе, – и перебирала в пальцах нитку, распарывая неаккуратные стежки Кёко на её накидке и сшивая заново.

– Что-что говоришь? – Странник уселся за стол напротив Кёко, стащил с головы банное полотенце и бросил в предназначенную для того корзинку.

– Меня беспокоит наша хранительница. Слово «хранить» она, похоже, воспринимает буквально. Чего она привязалась ко мне? Сначала я решила, она просто ждёт, когда я умру – ну, знаешь, как ящерицы или вороны, чтобы съесть, – но потом она мне… помогла. Даже несколько раз. – Произносить слово «спасла» Кёко не стала, как и упоминать обстоятельства этой «помощи». Не хотела, чтобы Странник ей теперь и такие простые задания, как за мононоке бегать, доверять перестал. – Я всё в толк не возьму, что с ней такое. Она что, выбрала меня своей новой хозяйкой?

Странник усмехнулся – даже ему эта идея казалась смешной – и разломил пополам одноразовые деревянные палочки. Кёко тоже разломила свои, поскребла их друг о друга, чтобы снять с них занозы, и наконец-то схватила из общей тарелки покрытую панировочными сухарями сладкую картошку. Суп мисо так перегрелся на огне, что до сих пор дымился. Чёрные водоросли разбухли в терпком мутном бульоне, а крышечки, которыми прежде были накрыты миски, стали глянцевыми от испарины. Кёко была готова и её слизать, настолько урчало в животе. За столом её всегда учили выказывать скромность, есть маленькими кусочками и не налегать на мясные блюда, но Странник её прожорливость намеренно поощрял: постоянно подбрасывал ей в тарелку то лишний ломтик темпуры, то кусочек жирной говядины вагю. А иногда, наоборот, стремился съесть всё-всё самое вкусное из общих блюд первым, чтобы Кёко ничего не досталось. Тогда трапеза превращалась в битву, кусочки рыбы и креветки – в военные трофеи, а палочки – в мечи.

– Прошу, отдай мне морское ушко! Ты ведь всё равно вкуса не чувствуешь.

– Нет. Мне нравится, как оно хрустит.

– Морское ушко не хрустит, оно тянется и имеет очень нежную текстуру. Вот видишь, ты совсем его не ценишь! Отдай!

Он так и не отдал, но на дне миски, под овощами, чудом нашлось второе. Пока Кёко жевала и упивалась зреющим в ней перееданием, в ощущении которого и заключалась вся прелесть столь роскошных трапез, огонь в ирори успел догореть. Очевидно, он так спешил поесть, что после онсена толком не вытерся: на груди под растянутым воротом гостевой юкаты ещё блестели капли воды, а лазурно-синие рукава её впитали. Даже с чёлки, лежащей по бокам лица, до сих пор капало. Прежде Кёко гадала, меняется ли Странник с годами внешне, учитывая, что умереть не может, но в какой-то момент заметила, что теперь его бронзовая бусина уже не висит под ухом, а лежит почти что на плече…

«Не мешало бы подстричься», – подумала Кёко сначала о нём, а затем и о себе, вытянув из-за уха собственную отросшую прядь. Закинула в рот ещё немного риса, прожевала, проглотила и вернулась к беспокойству:

– Так что ты думаешь? О Мио.

– Я думаю, что нам повезло, что она с нами. Точнее, тебе.

– Что это ещё значит?

– Ты пока неопытна, а из меня не такой хороший учитель, каким бы я хотел себя считать. Когда ты несёшься напролом, должен быть кто-то, кто тебя остановит. Вот скажи мне, насколько невнимательной нужно быть, чтобы не заметить колья? – «Так он что, всё знает?!» – Я уже не говорю о том случае с дзикининки с его коллекцией кукол из мёртвых людей, когда ты перепутала заклятия и сковала амулетом себя вместо него. А что насчёт гнезда нурэ-онны¹⁸, в которое ты полезла, хотя я сказал тебе этого не делать? И что то наверняка обычный, наводящий на селение страх ёкай, а не мононоке. Чуть выводок её не растоптала! Всей кровью своей не расплатились бы, не подоспей Мио вовремя. Ей приходится быть твоей нянькой из-за твоего же безрассудства…

– Ой, смотри! Тут ещё одно морское ушко!

Кёко его специально в тарелку Страннику подкинула, лишь бы тот замолчал. Конечно, отдавать ему последнее лакомство особого желания не было – больше хотелось ощетиниться, надуться и спросить, на чьей Странник стороне и разве не помнит он, как они во дворце императрицы кошек едва не пошли на темпуру ради «задорного весёлого бунраку». Однако Кёко хоть и позволяла себе с учителем многое, но не всё. Не признать, что он прав, она не смогла бы даже под угрозой лишения второго глаза. Действительно ведь часто поддавалась эмоциям и действовала импульсивно, а потому ошибалась.

Несколько раз Кёко косилась на ширму, прислушивалась к дребезжанию за ней мисок и болезненному гудению, но снова навестить Мио так и не решилась. Пообещала себе, что сделает это через пару часов, когда доест и всю пищу переварит, но в глубине души знала, что врёт. Если Мио была высокомерной, то Кёко – гордой. Не такой, чтобы разбивать камни твёрдым лбом, но такой, чтобы на кошку сверху вниз смотреть, даже если кошка могла вырасти до её роста.

«А ещё она напи́сала на мой футон!»

– Хмм… – задумчиво изрёк Странник, заглянув себе под ворот кимоно. Кёко тут же перестала смаковать свою обиду и, сложив палочки у пустой миски, подняла глаза. Она уже знала, что Странник так на кумадори свой смотрит, оценивает изменения в нём, кои не скрывает больше, но соблазн отпустить какую-нибудь шутку всё равно оставался.

– Не засчиталось изгнание цукумогами? – спросила она серьёзно.

– Наоборот. Засчиталось. Оно и странно… Я ведь даже вещь из короба достать не успел. Мононоке сам в огонь кинулся – не упокоение, а самоубийство.

– Быть может, для мононоке оно упокоением и было, – предположила осторожно Кёко, пусть идея эта и откликалась в ней такой невообразимой тоской, что непонятно, во что хотелось верить больше. – Пожертвовать собой, чтобы хоть одну девушку от себя же и спасти… Если твой кумадори всё-таки изменился, значит ли это, что Эцуко Мэйрэки переродится и однажды повстречает истинную, а не ложную любовь?

Странник пожал плечами. Лиловая линия на верхней губе и чёрточкой поперёк нижней за всю трапезу так ни разу и не сложились в привычную хитрую улыбку. Он доел, оставив ей лишнее морское ушко, прибрал за собой миски и разлёгся на дзабутоне. Под столом Странник вытянул голые ноги, и Кёко, смущённая, не знала, куда ей смотреть, а потому заняла себя тем, чтобы вновь раздуть в полу ирори. Вскоре запахло табаком, вытащенным из металлической коробочки-инро. Этот табак, нарезанный тоньше человеческого волоса, они купили позавчера на киотском рынке, где зарабатывали себе на гостиницу продажей новогодних подарков. Жаль, недолго – зимы в этом регионе Идзанами жуть какие кусачие! Так вгрызались, будто норовили выдрать из тебя кусок. Из-за того, как худо шло с торговлей, они не могли позволить себе в Киото больше семи ночей. И сейчас как раз зачиналась шестая.

«Киото – муравейник, – снова подумалось Кёко, пока она шевелила кочергой древесно-угольную пыль, смешанную с клеем фунори, чтобы не дымило. – Много людей – много несчастий… Значит, и много мононоке».

– А та девочка, – начала Кёко, – которая караулила нас у лавки ноканси и вручила письмо. Ты вышел раньше меня, долго она там стояла?

– Долго. – Послышался стук когтя по курительной трубке – Странник забивал внутрь пушистый комочек табака. – Сначала просто смотрела с конца улицы, потом перешла на крыльцо чайного дома… И только когда вышла ты – мужчин, видать, боится, – она вплотную приблизилась. Я-то сразу её заметил. Подумал, любопытствует, кто я такой, но, очевидно, она о чём-то другом размышляла. Интересное дитя.

– Настолько ли интересное, что мы туда пойдём?

– Куда? В Симабару? – уточнил Странник, и Кёко кивнула. – Нет.

– Но…

– Забыла, что мы вчера устроили? Нам лучше поскорее покинуть город, пока какой-нибудь досин¹⁹ не опросил очевидцев и, услыхав про двух гуляющих в Новый год оммёдзи, не связал одно с другим.

– Но пожар же потушили!

– Ага. – Странник хмыкнул. – После того как он всего-то весь квартал спалил, превратив дюжину мастерских и чайных домов в труху. Тот, где лавка ноканси, я-то защитил, так огонь пошёл на север…

– А как же зеркальных дел мастер при храмовом комплексе Фусими Инари? А торговец сладостями у Сада камней? Они оба поручили нам свои заказы! Ждут небось и не дождутся…

– Первый жаловался на уродливое лицо, которое в отражениях по ночам возникает и на него пялится – то наверняка унгайке, разновидность цукумогами, «облачное зеркало». Второй же судачил о колодце и грохоте костей оттуда… Это, вероятнее всего, киокоцу – потревоженные останки кого-то, кого однажды в тот колодец скинули. Скорее всего, не мононоке, а призрак. Выясним, в чём точно дело, и разберёмся за несколько часов. А потом уйдём. Сразу же. Я так решил.

Кёко скуксилась, разочарованная, но снова воодушевилась, когда Странник достал из вороха своих сложенных одежд письмо, а значит, всё-таки волей-неволей сомневался. Синяя восковая печать треснула, бумага, хоть и плотная, уже помялась. Каллиграфия на той была безупречной и изящной. Её штрихи Кёко всего минуту из-за плеча Странника рассматривала, пока они шли через Киото в гостиницу, но старые привычки было уже не искоренить – запомнила стихотворение слово в слово, так, что могла цитировать:

 
Место нашей встречи на берегу реки.
В тёмные я жду часы,
Чтобы обнять любимого.
Почему же тебя так долго нет?
Моя пылающая страсть жарче огня,
Варницы соляные – лишь отблеск моего томления²⁰.
 

«Си-ма-ба-ра», – повторила про себя Кёко, и почему-то в четырёх этих слогах поэзии ощущалось больше, чем в любых стихах. Приличным женщинам название весёлого квартала даже знать было не положено, не то что ведать, чем именно и кого он веселит. В Камиуре, городе храмов, ничего подобного не было и в зародыше, поэтому за развлечениями и удовольствиями все ездили в города покрупнее и подальше. Даже Ёримаса как-то под наваждением саке проговорился Кёко, что по молодости ездил в столичный юкаку²¹, где, как он выразился, «чуть не присягнул на верность новым божествам». Конечно, юкаку не только продажной любовью славились – шумные идзакая, театры, чайные дома с азартными играми там тоже были, – но мужчины никогда бы добровольно не стали ходить туда, где нет красивых женщин.

Кёко, впрочем, будь хоть четырежды мужчиной, никогда бы не прельстилась подобным местом. Другое дело тем, что могло там тайно и зловеще обитать…

– Что, если в Симабаре завёлся мононоке? И он действительно опасен, – протянула она, напрочь забыв о том, что вообще-то собиралась в онсен, дабы едкую гарь от фейерверков и огня с себя смыть, и что Аояги уже сложила для неё у входа банное полотенце. – Когда я забирала накидку, то слышала, как ноканси труп самурая обсуждал. Сказал, у него какие-то подозрительные травмы… И принесли его из Симабары, да не впервые там такое происходит. На проделки хатамото-якко не похоже, – сразу оговорилась Кёко. – Оружие в весёлых кварталах под запретом, у ворот сдаётся, так? Да и откуда у женщины такая сила…

– Не столь уж и редкий случай, – всё равно возразил Странник, и под потолком заплёлся горький дым, который он выдохнул, зажав между зубами подожжённую кисэру. – О таком обычно просто не говорят, чтобы клиентов не спугнуть. Чаще, конечно, женщины, до оружия добравшись, не их убивают, а самих себя… Настолько тяжка их доля.

– Но кто-то из Симабары ведь захотел, чтобы к ним пришли оммёдзи! Иначе зачем письмо такое вручать? Это похоже на загадку, зов. К тому же только там я ещё не спрашивала, как мне Кусанаги-но цуруги починить… Вдруг найдётся кто-нибудь, кто знает…

– Где? – Странник поперхнулся. – В борделе? Ты настолько уже отчаялась?

«Скорее, замучалась не спать каждую девятую ночь», – подумала Кёко.

Последняя девятая ночь только недавно миновала, ещё пять дней до неё оставалось, так что раньше времени вспоминать о том не хотелось. Ко всем таким ночам Кёко старалась относиться как к тренировкам: пусть оттачивала она и не мастерство изгнания – коль с духами этими было ничего серьёзного не поделать без знания их Формы, Желания и Первопричины, – но всяко стала лучше управляться с мечом и талисманами. Странник каждый раз перед тем, как мононоке прогнать, давал Кёко возможность сначала с ним подраться. И, конечно, никогда не спускал с них глаз: всегда садился куда-нибудь поодаль на пару с Мио и ждал нужного момента. Кёко была готова поклясться, что они каждый раз делают ставки, сколько она продержится, прежде чем упадёт на колени и Страннику придётся достать талисман.

Самым сложным в этом было вовсе не уворачиваться от ядовитых жал или клешней и выстоять один на один с мстительным духом хотя бы несколько минут. Самым сложным было не думать, что по твоей вине освобождаются те, кого на протяжении веков пленили твои предки, жертвуя кровью физической и кровью духовной, а иногда даже жизнью.

«Однажды я починю меч, а потом вернусь домой и найду в летописях тех, кого преследовали выпущенные мною духи, и непременно опять их изгоню», – так Кёко твердила своей совести, но конкретных сроков теперь не называла – лишь эфемерное «однажды». Многое изменилось там, на лесном привале неподалёку от кошачьего дворца, на котором Кёко заночевала со Странником, а проснулась и продолжила путь уже с Диким лисом. Её желания всегда были амбициозны, но теперь она стремилась к гораздо более грандиозным вещам, которые и от её семьи, и от целей оставались очень, очень далеки.

«Желаю увидеть, как узоры на его теле и лице изменятся опять».

«Желаю снять с него проклятие, чтобы он избавился от всяких тяжб и изгонял мононоке только потому, что хочет, а не потому, что то его работа».

«Желаю не просто превзойти, а чтоб он остался мне вовеки должен».

«Желаю ему помочь и упокоить для него последние двадцать мононоке».

Кёко никогда не забудет, каким цельным, гладким и безупречным выглядел Кусанаги-но цуруги в её руках, когда она провела первое в своей жизни упокоение в замке даймё и вытащила его из ножен… Но то, каким целостным начинал выглядеть Странник – как расправлял плечи, как вытирал слёзы, отправив в новую жизнь очередную душу, и как непривычно, совсем не хитро улыбался, – она тоже никак не могла выкинуть из головы. Этот вид нравился ей даже больше фамильного блестящего меча.

«Моё упокоение… Моя кагура, – поняла Кёко ещё давно. – Возможно, именно в них ключ к починке Кусанаги-но цуруги. И если мне нужно пойти против воли учителя, провести тысячу упокоений самостоятельно и истратить всё моё ки, дабы восстановить меч, то так тому и быть. Но… Не сейчас. Попозже».

– Ты правда хочешь отправиться в Симабару? – спросил Странник, выпуская в потолок колечки дыма, отливающего серебром. Всё это время они думали каждый о своём, пока снова не встретились взглядами.

– Будет невежливо не ответить на приглашение…

Он одинаково любил что удивлять её, что разочаровывать, поэтому не заставил себя ждать:

– Камуро не нас конкретно пригласила, Кёко, а кого-то. То письмо так и называется – «когаруру кими-э» – «Моему любимому принцу», – начал он поучительным тоном, каким рассказывал ей о практиках оммёдо, но никак не о домах для удовольствий. Разложил конверт на чабудае и провёл длинным графитовым когтем по загадочной надписи в конце письма: «Вы знаете от кого». – Это примета такая, считай реклама. Обычно юдзё²² сама идёт на перекрёсток и оставляет там конверт с интригующей подписью, которая будто бы именно тебе предназначена, но на деле же – кому угодно, перед кем она конверт обронит или кто его найдёт. Так они клиентов завлекают, заставляют их чувствовать себя особенными… Всем ведь приятно думать, что в них влюбились, лишь мимолётно на улице увидев, правда? Мужчины легко покупаются на это, и вот, смотри – в доме удовольствий новый гость!

– Откуда ты столько об этом знаешь? – сощурилась подозрительно Кёко, оглядела его с ног до головы так, будто пыталась прикинуть, мог ли достопочтенный, на всю страну известный, благородный и великий Странник действительно быть завсегдатаем подобных заведений.

«Вроде нет», – решила она, сложив руки на груди и немного поразмыслив, на что Странник многозначительно приподнял бровь, наверное, даже не ведая, что в её голове в этот момент творится и как внутри всё дёргается и скручивается от одного лишь «А если всё-таки…».

– Я бывал там пару раз, – ответил наконец-то Странник, оставив её с широко раскрытыми глазами, пока он не добавил: – Изгонял мононоке.

– А, – выдохнула Кёко, прикрыв глаза. – Тогда ладно.

– А ты что подумала?

– Да так…

И она поспешно отвернулась, вновь забормотав о горячей ванне.

– Нет. – В конце концов Кёко не вынесла, опять остановилась и, уже держа в руках юкату, решительно посмотрела на Странника. Он даже в кисэру свою крепче вцепился, наверное, решил, что Кёко сейчас отнимать её кинется. – Это письмо правда похоже на зов о помощи! И я уверена, что это он и есть. Его нам доставила камуро, а не юдзё, верно? Прямо в руки, не просто уронила! Она выглядела так, будто целенаправленно искала оммёдзи. Наш номер в гостинице всё равно до завтра оплачен, и Мио надо подлечиться, отдохнуть. Да и Фусими Инари, где зеркальных дел мастер ждёт, в той же стороне… Так почему бы по пути в Симабару не заглянуть? Хоть одним глазком! Представь, если там и вправду мононоке. Кучу времени и сил на поиск следующего сэкономим! Вот тебе и второй по величине город после столицы – столько расследований зараз!

– Ладно, ладно, настырная ты госпожа. Попытаюсь разузнать, – сдался Странник, и Кёко так восторжествовала, так обрадовалась, что чуть столик не перевернула, подползя к нему на коленях поближе и вовсю кланяясь. – Хватит, хватит! Я ничего тебе не обещаю! Сначала газеты и сплетни внимательно изучим, выясним, правда ли не первая то смерть, и если заметим след… Твоя взяла. Пойдём.

II

Едва перейдя через ров и ворота Симабары, Кёко мгновенно поняла, почему этот район прозвали ханамати – миром цветов и ив.

Хотелось бы ей по-прежнему верить, что это из-за дивной и пёстрой вейгеловой изгороди, какую высадили вдоль рва, отрезая район от остальной части города, как нечто тайное и запретное. Или из-за настоящих плакучих ив, склонивших облезшие по зиме ветви на бумажные зонтики, под которыми гуляли женщины. Нет, именно последние – женщины – и делали Симабару ханамати. Вдоль центральной улицы от киноварных домов, неуместно похожих на храмы, и до главных ворот Омон, за которые им было запрещено выходить, они украшали этот квартал и покорялись ему.

Ибо прекрасные цветы всегда заложники своего сада.

При виде них, этих женщин, возникало странное чувство, будто ты действительно в ухоженной богатой оранжерее и в то же время на рынке. Они расхаживали туда-сюда не как торговцы, а как товар. Товару же положено быть ярким и блестящим. Заколки из черепашьих панцирей и кораллов образовывали вокруг голов светящийся ореол, отражая свет развешанных вдоль улиц красных фонарей. Бархатные подолы кимоно с вышитыми на них волнами мерцали, облепленные снегом. Рукава у всех длинные, неподобранные, какие носят дамы незамужние, коим не надобно вести домашнее хозяйство; а банты оби мало того, что огромные и роскошные, из парчи или атласа, так и повязаны спереди, прямо на животе – подчеркнуть то, что хозяйки их о тяжелом труде и не слышали. Потому ручки у всех белые, чистые, в оби их и прячут, греют и тем самым становятся ещё больше на гладкие резные статуэтки похожими – загляденье!

Повстречай их Кёко где-нибудь в Саге или же в Камиуре, она бы и не отличила их от обычных избалованных аристократок (раньше, в эпоху Хэйан, банты спереди и у них были в моде). Но было достаточно посмотреть на их ноги, чтобы понять, кто есть кто: все юдзё – босые в зимнюю стужу, даже без носочков под гэта. И всё же вышагивали они гордо, будто совсем не мёрзли и пальцы их не синели от холода. Впереди девочки-служки бежали. Каждая несла перед собой бумажный фонарь с иероглифом-именем заведения, откуда служка пришла со своей госпожой и куда они обязаны до часа ночи вернуться.

Клиенты-мужчины при виде парадов, которые юдзё по традиции устраивали вдоль улиц по вечерам, застывали с раскрытыми ртами, а случайные гостьи, такие как Кёко, передёргивали плечами от ужаса. Только женщина могла понять, каково здесь другой женщине и что очарование и гордость их вымученные – лишь стремление превзойти других, чтобы выжить.

– Это всё наряды, – обронил вдруг Странник ни с того ни с сего, и у Кёко мурашки по спине побежали от испуга, настолько она засмотрелась на парад, что напрочь о нём забыла.

– О чём ты?

– О красоте здешних женщин. Большинство оказываются в юкаку потому, что их продали сюда собственные семьи, или же потому, что они были украдены в детстве. Всех ждёт смерть или от неправильного аборта, или от грязной болезни, если они не найдут способ выкупить себя. Такая судьба – сама по себе уродство, какая тут может быть красота? Оденься ты так же, но останься при этом свободной, то затмила бы их.

Кёко сомневалась, был ли то комплимент, а не обычный обмен знаниями, который Странник, как учитель, старался проводить регулярно. Но у неё всё равно загорелись уши, хотя и думала она тогда о другом.

«Он что, правда решил, будто я стою и сравниваю себя с женщинами юкаку?.. Неужели он считает меня такой жалкой?»

Странник только-только закончил демонстрировать страже на крепостной стене свой обманчиво пустой короб, в который прежде пришлось спрятать Кусанаги-но цуруги, дабы избежать изъятия меча, и теперь стоял рядом, касаясь Кёко плечом. Ей тоже пришлось пройти досмотр и даже показать фамильную металлическую печать, чтобы снять с себя все подозрения, мол, свободная женщина – и в Симабаре! То был мир цветов, но срывать их могли исключительно мужчины – без весомой причины женщины сюда не допускались.

Благо вскоре ворота Омон остались позади вместе с прокатом тростниковых шляп амигаса для тех, кто берёг свою репутацию и предпочитал оставаться анонимным, спрятав лицо под низкими полями. Странник с Кёко влились в людской поток, среди которого узнавались как обычные ремесленники с торговцами, так и самураи – и поодиночке, и в качестве сопровождения для знатных молодых особ с горячей кровью. Кёко краем глаза наблюдала, как прыткие камуро в белых одеяниях останавливаются на порогах заведений, кланяются, пропуская первыми господ, а затем встряхивают фонарями, чтобы затушить фитили, и ныряют следом.

– Нам туда.

Кёко послушалась, повернула за Странником. Паланкины в юкаку были под запретом, и без них улица ощущалась просторной, несмотря на количество людей. Странник держался степенно, и хотя Кёко не всегда понимала, что у него на уме, сейчас же угадывала безошибочно: ему тут не нравится. Не по себе, как зверю в клетке. Быть может, из-за рва, через который без лодок иль моста не перебраться, из-за чего они здесь в ловушке; а быть может, из-за обилия украшений, от которых в глазах рябило. Если Кёко была очарована – непроизвольно, конечно, и только первые полчаса, потому что яркие краски всегда захватывают тех, кто их никогда не видел, – то он же едва сдерживался, чтобы не кривиться.

Очень быстро, впрочем, стала кривиться сама Кёко: обилие мужчин вокруг и полное отсутствие женщин, кроме тех, что принадлежали кварталу, заставляло всех коситься на неё. Кёко ненавязчиво скинула с одного плеча накидку, обнажая жёлтый цвет кимоно, а на середине улицы взяла Странника под локоть. Он ничего не сказал, но зашагал живее, разделяя её растущую усталость и желание скрыться. Кёко почти жалела, что всё это затеяла, уговорила Странника прийти сюда после того, как их помощь оказалась не нужна зеркальных дел мастеру – тому, оказывается, уже повстречался и помог другой оммёдзи.

«Надо было просто ко второму заказчику, торговцу сладостями у Сада камней, забежать и покинуть Киото…»

Бордели ничем в своём внешнем виде и архитектуре не выдавали, что они бордели. Разве что самые дешёвые и непристойные из них сохранили невысокие деревянные клетки на внутренних переулках, в которых ютились коси²³, выставляя себя напоказ. Кёко даже не сразу поняла, что то действительно женщины, а не собаки, и в отвращении отвернулась. Они со Странником спешно их миновали и вскоре оказались среди домов приличных, ничем не отличимых от изысканных чайных. На крыльце одного такого – трёхэтажного здания с волнистой кровлей, похожей на попугаичьи перья, – они и углядели наружный фонарь с нужными иероглифами, раскачивающийся от стылого ветра.

«Бэнтэн».

Маленькая камуро в белых одеяниях с сизыми, как крыло зимородка, глазами уже ждала их там.

Прошло совсем немного лет с тех пор, как Кёко сама была ребёнком, поэтому она безошибочно узнала выражение детского восторга и облегчения, с которыми камуро, поклонившись им, отворила дверь, неся на сгибе локтя ещё один фонарь. С такой же прытью Кёко раньше встречала дедушкиных клиентов и провожала их до террасы под деревом хакуро. Однако, в отличие от Кёко, которая уже в детстве была болтливой и озорной, эта камуро не проронила ни слова, даже когда они поздоровались первыми. Она сопроводила их со Странником в полной тишине наверх, минуя оживлённые и завешанные бархатными шторами залы с работницами и гостями. На ступеньках Кёко запуталась в полупрозрачных занавесках и едва не упала, а на втором этаже тихонько чихнула в рукав от запаха масел и тлеющих по углам благовоний. Обычно столько мирры раскуривали либо в храмах, чтобы отпугнуть зло, либо в больницах, чтобы отвадить болезнь. Что именно пытались выгнать из дома удовольствий, Кёко не знала, но догадывалась.

– Я же говорила! – прошептала она в острое и топорщащееся ухо Странника, шествующего немного впереди. – Нас с тобой ждали. Это точно он! Здесь…

– …мононоке, – закончил он и даже не обернулся. – Наверх только не смотри. Призови Аояги и вели прикрывать наши спины.

Кёко нервно сглотнула и едва сдержалась, чтобы не задрать голову. Так всегда бывает: стоит только кому-то сказать тебе что-то не делать, как рефлекторно хочется сделать именно это. Кёко ненавязчиво поправила жёлтый рукав под тёплой накидкой, отвела руку за спину и вытряхнула оттуда ивовый лепесток. Тот сразу же раскрылся в стройную деву в многослойном косоде и засеменил следом за Кёко, как если бы их трое в «Бэнтэн» зашло и всегда трое же и было. Только камуро, оглянувшись, моргнула растерянно. Аояги осталась ждать у дверей, когда Кёко и Странник проскользнули в комнату, небольшую и интересно обставленную, оказавшуюся кабинетом.

Тогда же Кёко разуверилась в своей правоте. Если их и ждали, то явно не все.

– Кого ты привела, Аяха? Это что, оммёдзи?!

То, что на высокой подушке за письменным чабудаем сидела хозяйка заведения, Кёко даже не сомневалась. Она прежде не видела, чтобы женщины носили очки – им, обычно не утруждавшим себя скучными подсчётами средств при тусклых свечах, они были попросту не нужны. Но на остром лице хозяйки, неестественно белом от пудры, они, круглые, в черепаховой оправе, смотрелись весьма уместно. Правда, стёкла бликовали, из-за чего самих глаз было не разглядеть. Зато серебро прожитых лет переливалось в забранных в пучок волосах, словно в локоны вплели несколько мон. Пускай и сидела эта женщина в полосатом халате, в каком было неприлично показываться перед гостями, она даже не попыталась прикрыться и исправить это, переодеться где-нибудь за ширмой. Так и осталась на месте с кисточкой в костлявых пальцах, испачканных тушью, и лишь приподняла над оправой очков бровь.

– Добрый вечер. Госпожа Ёсино Харакава, верно? Моё имя Странник, а это моя ученица. Мы пришли, чтобы спасти вас.

Кёко и раньше знала, что Странник к любому человеку найдёт подход, но не ожидала, что он способен сделать это настолько быстро. Уже через две минуты они втроём сидели на мягких дзабутонах, а письменные принадлежности со стола сместил душистый липовый чай. Впрочем, вряд ли такое чудо сотворили его громкие слова – скорее, миловидный лик с мягким изгибом рта и зелёными глазами, на какой всегда покупались женщины, даже те, что в летах.

По правилам, все прислужницы садились рядом со своей госпожой, но эта же молчаливая камуро, их провожатая, уселась в углу с низко опущенной головой. Кёко невольно вспоминались Цумики с Сиори… Хотелось отогреть её заледеневшие до синих прожилок ноги, угостить горячим чаем, но дело слишком важное было, нельзя ударить в грязь лицом. То заключение договора об изгнании. В этот раз жертвы мононоке, вероятно, ещё даже не понимали, что они жертвы, а с такими обычно работать тяжелее всего.

– С чего вы решили, что я нуждаюсь в – как вы там выразились? – спасении? – предсказуемо поинтересовалась хозяйка.

Из-под халата выглянуло муслиновое нижнее одеяние, когда она поджигала лакированную трубку, почти такую же, как у Странника. Кёко в разговор не лезла – перед ней сидела женщина, что не воспринимала других женщин всерьёз, ибо привыкла обращаться с ними как с вещами. Худшее, что может быть на свете.

– Так посчитала моя ученица, и она не ошиблась, – ответил Странник, и Кёко подобралась. Обычно, когда он хвалил её или подтверждал её правоту, где-то в груди становилось тепло и приятно, как от глотка молока, но только не в стенах подобного места. – Я проверил и собрал доказательства. Надо заметить, на то у меня ушёл всего день, настолько много их было. Страшные убийства… Порезанные лица, срезанная кожа с рук… Целых пять одинаковых инцидентов за последний месяц, и все произошли в разных концах Симабары. Вернее, в разных концах были найдены их тела. Коробейник, каннуси, парочка аристократов, даже самурай с большим послужным списком… И все – какое совпадение! – были завсегдатаями дома «Бэнтэн» и посещали его накануне.

– Это ни о чём не говорит, киотские мужчины могут быть завсегдатаями сразу нескольких домов и менять их по настроению, – парировала хозяйка. Звучала она спокойно и уверенно, как будто действительно не оправдывалась. – В «Бэнтэн» правит богиня любви, а не смерти, мой дорогой. А там, где живёт любовь, уж точно никто не умирает.

– То есть они были ещё живы? Когда ваши гю²⁴ оттаскивали тела на закоулки, чтобы отвести подозрение от «Бэнтэн».

– Хм. – Хозяйка не опровергла это, но и не подтвердила. «Неужели правда?..» Она постучала по кисэру длинным ногтем, стряхнула пепел в кованый серебристый футляр такой искусной работы, что в нём впору драгоценности хранить, но никак не горелые табачные ошмётки. – Никогда прежде не слышала, чтобы оммёдзи приходили в весёлый квартал только для того, чтобы предложить свои услуги.

– «Бэнтэн» – прославленное заведение. Многие путешественники добавляют в свой маршрут Киото лишь для того, чтобы посетить его. Разве не здесь проживает и работает легендарная Такао-даю?

– Всё верно, – кивнула гордо хозяйка. – Здесь.

– Тогда я тем более заинтересован в том, чтобы помочь.

– Надеетесь в обмен на помощь провести ночь с одной из трёх великих красавиц восьми островов?

– Ни в коем случае. Я не беру никакой платы за изгнание мононоке – ни материальной, ни тем более… плотской. К тому же я бы в принципе не хотел, чтобы со мной делили ложе за деньги, – произнёс Странник и покосился куда-то через плечо. – Это похоже на то, как если бы я занимался любовью со своим коробом. Разве не странно?

Кёко продолжала сидеть тихо, как мышка, но внутри горела. Возможно, ей бы не было так стыдно, если бы Странник с ходу не обозначил, что она его ученица. Когда твой учитель дурак, ты волей-неволей тоже начинаешь считаться дурочкой. Были, впрочем, и другие вещи, которые вызывали у Кёко жар. Например…

«Такао-даю?! Одна из великих таю Идзанами, которой даже несколько романов в розовых обложках посвятили! Женщина высочайшей красоты и высочайшего же ранга, каких всего с десяток на страну, не говоря уже о “великой тройке”. Но…»

«А с чего это Странник хочет ей помочь, действительно?!»

– Тогда почему вы хотите помочь? – К радости Кёко, хозяйка озадачилась тем же вопросом и опять закурила.

– Потому что таким женщинам, как Такао-даю или даже вы, госпожа Ёсино, никто никогда не помогает просто так. Хочу напомнить вам, каково это – чувствовать себя в безопасности, а не в долгу. Да и в любом случае изгонять мононоке – моя работа. А ещё…

– Ещё?

– Ещё вы ведь сами к нам обратились.

– Не припоминаю такого.

– Ваше письмо «для принца». – Странник выложил его, изрядно потрёпанное, на стол возле своей пиалы.

– Как оно к вам попало?

Хозяйка со свистом набрала в лёгкие дым на первом слове, а на последнем – выпустила. Кёко же как вдохнула, так выдохнуть и забыла. Искоса глянула на камуро, притаившуюся у сёдзи. Та не потупилась, не задрожала от услышанного, даже головы не вскинула и плечи не опустила – словом, ничем себя не выдала. И Кёко, ведомая какой-то неуместной жалостью и, может быть, тоской по младшим сёстрам, тоже решила её не выдавать.

– Молодая девушка передала, – выпалила Кёко вперёд Странника, и тогда хозяйка впервые посмотрела на неё. Очки ещё в начале беседы она сняла, поэтому Кёко хорошенько прочувствовала ту длинную раскалённую иглу, которой взгляд чёрных раскосых глаз пронзил ей череп. – Мы не успели разглядеть лица́. Только серое кимоно помню. – Кёко мельком бросила взгляд на белый наряд камуро. – С узором из лилий. Красным.

– Хм, хорошо, – протянула хозяйка, и напряжение спало. Но ненадолго: – Врать ты умеешь. Хранить секреты тоже. Значит, будем работать.

– Погодите. – Кёко бегло взглянула на Странника, который в ответ только хмыкнул, совершенно не удивлённый. Снова всё понял раньше её. – Так это вы послали к нам камуро с письмом или не вы? Молчите, хм. Значит, вы. Велели ей отыскать оммёдзи?..

– А кто же ещё? Неужто правда решила, что это пустоголовое дитя, ещё даже взрослую причёску ни разу не плётшее²⁵, осмелится выкинуть что-то подобное за моей спиной? – Хозяйка откинулась на подушку и хохотнула неприлично громко. Затем дёрнула трубкой в сторону камуро, и та сжалась напуганно, как если бы ждала удара. – Это же ребёнок. Им подобает быть послушными, а не умными. В Симабаре, как я и говорила, оммёдзи не появляются – не умеет развлекаться ваш народ. Так что пришлось отправить её в город под предлогом, что мы одной из наших девочек подыскиваем врача. Часто выходить нельзя, потому ей весь день и всю ночь пришлось провести в поисках. Запомни, милая. – Кёко захотелось скорчить уродливую гримасу только для того, чтобы навсегда отбить у этой женщины желание называть её «милой». – Я тётушка Ёсино. Я знаю обо всём, что происходит в Симабаре и тем более в моём собственном доме. Я даже знаю, что именно за мононоке повадился губить моих клиентов… Так что работа вам предстоит легчайшая – нужно просто изгнать его.

А вот это было уже что-то новенькое.

Кёко покосилась на Странника, но если он и был удивлён, то виду не подал: руки остались лежать на коленях, чай в пиале – стоять нетронутым. Кёко не могла такой же выдержкой похвастаться. Чтобы обычный человек, никакой и не оммёдзи – куртизанка! – сам знал, что за зло по их души явилось… Нет, не так. Чтобы человек в этом сознался, не пытаясь схоронить вину и стыд! Немыслимо так же, как существование разумных мононоке вроде Наны или Рен.

«Значит, всё-таки бывает».

– Я вам расскажу, – подтвердила хозяйка, морщины сложились над уголками её губ в гусиные лапки, когда она произнесла без всяких прелюдий: – Мононоке – бывшая служанка моей прекрасной таю, о которой, как я понимаю, вы уже наслышаны. Такао сама её выбрала, вернее, подобрала с улицы ещё девочкой, как блохастого котёнка, когда та помирала с голоду зимой, подобной этой. Служанкам пристало к своей куртизанке «старшая сестра» обращаться, но девчонка звала её так от сердца, обещала всю жизнь ей часть своего заработка отдавать, когда станет совершеннолетней. Ох, как полюбились они друг другу! Одинаково красивы обе были… Но неодинаково умны. Умный не станет кусать руку, которая кормит, а девчонка укусила. Повадилась клиентов Такао уводить, хотя мастерству ещё не была обучена. Из-за этого Такао потеряла спонсора, который обещал её выкупить, и тогда она со злости выбросила служанку обратно на улицу, где та насмерть и замёрзла. Декабрь-то в этом году, что и январь, зверский!

Странник нахмурился, а Кёко стала мысленно перелистывать газеты, листовки и дощечки, которые он собрал за день и в которых первое убийство в начале декабря как раз и значилось.

– Вы уверены в том, что говорите? – спросил он. – Из ваших слов получается, что мононоке не весь «Бэнтэн» мучает, а лишь одну Такао.

– Так и есть. Все пятеро покойных клиентов именно к ней ходили, а тот самурай так вообще был по уши влюблён уже много лет. Само собой, он тоже был одним из спонсоров.

Странник не стал спешить с ответом, наконец-то взялся за свою пиалу с чаем и сделал большой глоток. Кёко последовала его примеру: пить после прогулки хотелось очень, мороз расцарапал ей всё горло. Выманить мстительного духа и провести ритуал изгнания, уже располагая столь ценной информацией, должно быть проще, чем разрезать дайфуку пополам… Хоть и Кёко любила долгие и мучительные расследования, потому что они затачивали разум, как клинок, но сейчас обрадовалась. В «Бэнтэн» Кёко не хотелось находиться ни одной лишней минуты.

В юкаку красные тона преобладали что снаружи зданий, что внутри. Пёстрые шелка и шторы с причудливым орнаментом, избыток позолоты и росписи на стенах будто нарочно высмеивали классические чайные. Хотя в заведениях столь высокого класса не должно быть проблем с шумоизоляцией и уединением, Кёко была готова поклясться, что откуда-то доносятся звуки, которые она не хотела бы слышать. Запахи, которые маскировались под специфические ноты благовоний, тоже были не очень приятными. Человеческими. Даже неискушённому уму они навевали мысли о потной коже, мужчинах, саке и всяких таких занятиях, натуралистические гравюры с которыми висели у хозяйки прямо над столом.

Кёко постаралась туда не смотреть. Внутри она могла позволить себе ужасаться и гореть, да, но её белые щёки не имели права краснеть в такой ответственный момент.

«Поскорее бы уйти, поскорее бы уйти…»

– Это чудесно, что вы так подготовились к нашему приходу и уже выяснили историю мононоке, – произнёс Странник. – Но нам с ученицами всё равно придётся задержаться в «Бэнтэн» на несколько дней, возможно, даже на неделю.

Хорошо, что Кёко уже допила чай и поставила пиалу, потому что ещё более неловким, чем краснеть, было бы выплюнуть его на хозяйку.

«Ну нет!»

– Зачем? – Тётушка Ёсино, как она себя назвала, резко ощетинилась, и Кёко узрела разницу между её притворным негодованием и настоящим. Она даже трубку изо рта вытащила. – Первопричина, Желание и… как оно там… Форма! Может быть, я с такими, как вы, и не встречалась, но многое о вас слышала. Эти три компонента вам нужно знать о мононоке, чтобы выгнать его, верно? Первопричина – зависть служанки моей Такао. Желание – занять её место. А Форма… Ноппэрапон! Безликий. Я лично видела. Такао моя – вспыльчивая особа, в случившемся и вправду есть её вина. Она мало того, что служанку выгнала, так ещё и полоснула её ножницами по лицу пару-тройку раз… Видимо, оттого, что у мононоке нет глаз, он у других лица забирает. Я клянусь, всё так! Когда вы его призовёте, то быстро убедитесь, что не вру. Это можно совместить с ритуалом изгнания и тем самым управиться за один день… Разве нет?

– При всём уважении, – ответил Странник. – Неверно определённые компоненты духа, будь то Форма, Желание или Первопричина, могут стоить оммёдзи жизни. Один раз я ошибся и потерял вкус на сорок лет. Ошибся во второй раз – и мои руки покрылись трещинами, как перезрелый плод. Даже если бы вы были экзорцистом и уверили меня, что проверили всё хотя бы единожды, я должен убедиться сам. Это не займёт много времени, обещаю.

– Если кто узнает, что я экзорцистов в «Бэнтэн» позвала, то люди поймут, что правдивы слухи, – понизила голос хозяйка, и вмиг стало понятно, отчего она так переживает за сроки расследования. Зубы её стукнули о трубку, когда она снова обхватила ту крашеными губами. – К нам ходить перестанут, понимаете?

– К вам перестанут ходить и в том случае, если мы не поможем вам в ближайшее же время. Мононоке продолжит убивать, а поиск других оммёдзи займёт немало времени, раз столько занял в первый раз, – весомо заметил Странник, и от досады Ёсино так вгрызлась в трубку, что чудо, как та не треснула. – Давайте сделаем вот так… Вы пригласили не экзорцистов, а всего-навсего дополнительных слуг.

– Что? – переспросила хозяйка.

– Что? – переспросила Кёко, повернувшись.

Странник улыбнулся, и Кёко это не понравилось. Обычно, когда договариваются об изгнании мононоке, не улыбаются.

– Вам не хватает рук из-за чрезмерного наплыва гостей в связи с Новым годом – те едут даже с другого конца страны ради вашего дома и его красавиц. Вот вы и приняли мудрое решение нанять новый персонал. Ваша таю нуждается в новой прислужнице, не так ли? Иначе, без хотя бы одной такой, какая она таю? Девочек маленьких всему обучать нужно, а вы женщина мудрая и занятая, вот и выкупили девчушку постарше у многодетной семьи, ту, что уже много лет хорошо управлялась с хозяйством. Как узнаете, что она обварила клиента горячим саке, так и выгоните её взашей. Откуда тут взяться слухам? Обычная то ситуация для дома удовольствий.

Кёко не сразу поняла, что всё то время, что Странник говорил о служанке, он говорил о ней. Она моргнула дважды, а затем ещё несколько раз тряхнула головой, но в уши словно затекла вода. Кёко даже толком не расслышала, что Странник говорил о самом себе и своём в «Бэнтэн» присутствии (что-то вроде «Обсудим позже, госпожа» и «Есть у меня несколько идей, одна из них точно придётся вам по нраву…»). Их спор и попытки развеять скептицизм Ёсино длились несколько минут, пока не закончились тем, чем подобные споры заканчивались всегда.

Странник никогда не проигрывал.

– Так и быть, – изрекла хозяйка и смерила Кёко пронзительным взглядом, от которого у неё волосы на шее зашевелились. – На роль юдзё всё равно не пойдёт, клиенты глаза побоятся, решат, что это из-за сифилиса. Сколько тебе лет?

– Две недели назад исполнилось восемнадцать, – ответила Кёко, чудом не запнувшись.

– Пятнадцать, – сказала хозяйка твёрдо, как будто знала лучше. – Теперь тебе пятнадцать, и ты синдзо²⁶.

Кёко кивнула послушно, хотя всё внутри её свербело от несправедливости, заставляя метать в невозмутимого Странника взгляды острые, как ножи. Благо настоящий контракт не подписал, а то, может, и на это бы пошёл для большей достоверности! Раз даже согласился со словами хозяйки, когда та предупредила:

– Только учтите, никаких поблажек не будет. Коль я беру работников в дом, то они и должны работать. Никакой халтуры! Они обязаны беречь честь моего дома так же, как своего собственного. Никто не должен знать, что вы оммёдзи.

– Да будет так, госпожа. Но вам самой же следует учесть, что в таком случае и другим работницам рассказывать не стоит, кто мы такие. Всем так спокойнее будет и точно лишних слухов удастся избежать.

Хозяйка кивнула сдержанно, а вот Кёко сделалось дурно. Возмущение – Странник принимает столь поспешные решения, даже с ней не посоветовавшись! – затянулось в ней узлом. Однако развязать его возможность выпала очень быстро: сразу после этого разговора они покинули кабинет Ёсино и, чтобы переговорить наедине, спрятались за бамбуковой ширмой с рисунком таким же непотребным, как и всё в этом доме. Маленькой камуро было велено переодеть Кёко в наряд синдзо и всё здесь ей показать. Поэтому она тихонечко ждала Кёко у лестницы в конце коридора. Даже фонари в «Бэнтэн» излучали свет розоватый и зернистый, как перетёртая с сахаром смородина.

– Разве не нужно сначала спросить разрешения, когда хочешь сдать кого-то в бордель?! – зашипела Кёко. – Да, это я настояла на том, чтобы за дело в Симабаре взяться, но «взяться» не предполагало оставаться тут жить! Мы должны были сначала выйти и обсудить это… Верно я говорю, Аояги?

– Ива. Ива.

Аояги, стоящая сбоку от ширмы, как её продолжение – такое же безучастное и неподвижное, – как всегда, была не очень экспрессивна. Кёко решила расценить её ответ как поддержку.

«Кагуя-химе, если однажды прознает, заставит проходить охараи²⁷ от заката до рассвета», – поёжилась Кёко, но тут же решила, что это не такой уж плохой вариант. Она и сама с радостью пойдёт чиститься, как только они закончат дела в Симабаре и покинут квартал. Кёко даже решила ни к чему здесь лишний раз не прикасаться, чтоб не множить в себе кэгарэ – нечистоту: нечаянно тронула бумагу ширмы с рисунком, выглядывая из-за неё на терпеливо ожидающую камуро, и тут же одёрнулась.

Странник усмехнулся.

– Знаешь, почему мужчинам нравятся подобные места? – спросил он, и Кёко скривилась, всем своим видом показывая, что нет, она не знает и не очень-то хочет это исправлять. – Потому что здесь их любят. По крайней мере, они хотят в это верить. Таю – единственные женщины в Симабаре, которые имеют право отказать мужчине, если не хотят его или даже если просто не в настроении… А перед тем, как ты получишь возможность услышать от таю «Да» или «Нет», ты должен провести с ней минимум три встречи в чайном доме – и всё очень дорого покрыть. Именно поэтому мужчины из кожи вон лезут, чтобы завоевать её расположение. Как ты думаешь, станет ли мужчина, с трудом заслуживший внимание великой красавицы, которой добиваются сотни, а то и тысячи, менять на какую-то служанку? Страшно представить, сколько саке нужно выпить, чтобы так отупеть!

Несколько прядок вились вокруг лица Странника от влажной зимы, какая стояла в этих краях, облачный узор на воротнике и поясе напоминал при таком освещении порывы метели, которая подвывала за окном. На Кёко этот узор будто бы дыхнул – и она погасла, как спичка, вместе со своей злостью.

– Хочешь сказать, хозяйка ошибается насчёт того, кем является мононоке?

– Не ошибается, – ответил Странник. – А врёт.

– Но… почему?

– Потому что люди есть люди.

– Не замечала раньше, чтобы за тобой водилось такое предвзятое к ним отношение. Я, к твоему сведению, вообще-то тоже человек.

Странник щёлкнул языком и на секунду прикрыл глаза. Кёко не поняла, что означает этот жест – усталость или раздражение.

– За все годы, что я изгоняю мононоке, я не встретил ни одного человека, который сразу рассказал бы мне, почему его преследует злой дух. То ведь не обычная обида, какая возникает, когда женскую пудреницу разобьёшь или окажешься застигнут с любовницей в постели… Это всегда отчаяние, такое, что лишь ненависть дарит облегчение, и даже смерти мало. Мононоке появляются из трагедии, Кёко, а ни один человек не станет рассказывать незнакомцу о трагедии, в которой виноват.

Кёко поджала губы. Хоть ей и хотелось верить, что в этот раз всё будет просто, опыт оммёдзи, пусть и невеликий, подсказывал, что Странник прав. Даже то, что хозяйка «Бэнтэн» – самый заинтересованный в изгнании мононоке человек, и то, что рассказ её звучал правдиво, вовсе не означало, что всё так и есть. Нужно относиться к своей жизни как к одному жалкому медному мону, чтобы проводить ритуал изгнания, основываясь на чужих словах.

Со страдальческим вздохом Кёко всё же посмотрела на шёлковую ширму и сосредоточила взгляд на картинке, вышитой в таких подробностях, что не оставалось никакого простора для фантазии. Кёко буквально заставила себя несколько секунд рассматривать голые тела в позах, что напоминали сцены изощрённых убийств. Так она готовилась к тому, что в ближайшие дни ей придётся смотреть на них в большом количестве.

– Отдашь мне Кусанаги-но цуруги?

– Не стоит. В Симабаре оружие запрещено: увидят у тебя меч, пусть и сломанный, – в лучшем случае выпорют, будь ты хоть десять раз оммёдзи. В моём коробе ему сейчас безопаснее. Как во дворце императрицы кошек, помнишь?

«Где ты фактически с другими ёкаями сговорился и мне ничего не сказал, а потом выпустил на волю сразу четырёх злых духов!» – хотелось напомнить Кёко, ибо идея расставаться со сломанным мечом ей не нравилась, но и таскать оружие с собой, будучи синдзо, тоже было скверно.

– А талисманов нам точно хватит? – продолжила переживать она и незаметно пощупала офуда под своим поясом, те штук двадцать на разные случаи, что она везде носила. – Нужно было по пути в Симабару в храм зайти, ещё попросить! Особых-то Нана вон сколько дала, но, например, печать «Открыть»… Или печать «Замри», которая мне лучше всех даётся… Или «Сновидение»…

– Я схожу, принесу. Не знаю, заметила ли ты, но прямо между «Бэнтэн» и лавкой с афродизиаками стоит кумирня, может быть, поблизости отыщется каннуси, который согласится быстро изготовить немного талисманов про запас. В крайнем случае в город выйду и зайду обратно.

– Только точно-точно зайди! Не оставляй меня здесь одну, ты понял? – Кёко почти вцепилась в его пурпурное кимоно, и в полумраке раздался тихий смех, словно горсть сахара из тростника зашуршала и растаяла на языке. Пальцы с длинными графитовыми когтями накрыли её ладони. Наверное, Странник её от себя отцепить хотел, и Кёко выпрямилась, кашлянула неловко. – А где будешь ты сам? Ты, кажется, сказал Ёсино что-то про «заманчивую идею»…

– Я так или иначе буду рядом. Увидишь.

– Притворишься клиентом?

– У меня нет столько денег, да и больше одного дня и одной ночи клиентам в одном публичном доме проводить нельзя. Закон всех юкаку.

– Тогда, полагаю, мне ждать тебя в образе исключительной и не очень женственной ойран? Так сказать, «на любителя». – Странник почти засмеялся, но ничего конкретного на вопрос не ответил. Так что Кёко задала иной: – Мне нужно следить за Такао-даю и попытаться разузнать про её бывшую мёртвую синдзо, верно?

– Верно. Учти, все таю капризны, как ками. Вдобавок вряд ли Ёсино станет от Такао-даю скрывать, кто ты на самом деле. Словом, может быть непросто.

– Справлюсь, – самонадеянно сказала Кёко. – Что обычно делают синдзо? Помогают одеваться? Расчёсывают волосы? Ночные горшки выносят? Тоже мне, испытания!

– Я имел в виду то, что тебе также придётся защищать её, если мононоке явится. Но… Теперь о том, как ты будешь выносить ночные горшки, я тоже переживаю.

– Хоть я и из благородного рода, но благородство наше всегда теснила нехватка средств. Кагуя-химе от прислуги отказалась, ещё когда мне исполнилось одиннадцать.

– И всё же. Юная госпожа, которая вдруг попадает в распоряжение другой госпожи, – такие истории всегда кончаются бедой! Или появлением ещё одного мононоке.

– Я справлюсь, – повторила Кёко с нажимом в голосе, на что Странник опять напутствовал:

– Это тебе не замок даймё. Отнесись к нашему расследованию так, будто вокруг тебя змеи, не люди. Вопросов в лоб не задавай – не ответят или солгут. Правил установленных не нарушай – накажут и будут иметь на то полное право, коль ты теперь официально здесь работаешь. Хорошо, что у тебя волосы короткие – не вырвут… Но всё равно постарайся здесь ни с кем не драться. А если…

– Если первой разузнаю, что же за мононоке на самом деле орудует в доме удовольствий, – перебила его Кёко, – то ты расскажешь мне, за что убил тысяча триста шестьдесят шесть жителей деревни на Эдзо.

Тишиной, которая повисла между ними, можно было заколачивать гвозди.

Глаза Странника в этом освещении и без того казались чёрными, но теперь же зрачок окончательно слился с радужкой. Тёмно-красный цвет вдоль нижних ресниц и вправду стал напоминать запёкшуюся кровь. Кёко её на языке почувствовала, когда сама же за язык себя укусила. Только поздно было: длинные острые уши, как у куницы, обладали таким же острым слухом. А вот Кёко обладала разве что бескрайним и неуместным любопытством, одновременно на жажду и голод похожим, которое Странник даже спустя полгода так и не утолил. Кёко позволила ему считать, будто она позабыла о том лесном привале, об обещании, что не отвернётся, не уйдёт, даже если он откроет правду; о самом её желании всё и обо всём, связанном с ним, узнать.

Но она не забыла. Ждала, как подобает ждать хищнику, на хищника же и охотящемуся. Момент сейчас был самый подходящий: темно так, что две их тени сливаются в одну, и сложно, ведь Кёко в «Бэнтэн» придётся одной сразу две работы выполнять.

«Заслуживаю просить то в качестве награды, – сказала она себе решительно. – Хочу».

– Ты сейчас вызов мне бросаешь? – спросил вдруг Странник так, что в этом, несмотря на мягкий голос, волей-неволей считывалась угроза.

На самом деле Кёко ничего не бросала, но что-то заставило её сказать:

– Да.

– Хорошо, – ответил в свой черёд Странник.

От того, как просто это было, она приоткрыла рот, а Странник указательным пальцем закрыл его обратно и улыбнулся краешком раскрашенного рта. Так радость Кёко сменилась острой обидой.

«Да он же просто не верит, что я правда смогу его обогнать! А это, между прочим, я вычислила нама-бодзу²⁸ и разбила его проклятый колокол, от которого у людей фонтанами кровь из ушей хлестала!»

– Раз так, помогать тебе не буду, – предупредил Странник, хотя Кёко о том бы и не попросила. – Разделимся и посмотрим, кто сколько сможет разузнать. Кто ближе к правде подберётся, тот и выиграл. Четыре дня и четыре ночи на то отведём. На пятую же ночь встретимся. Хватит тебе столько времени? Управишься, как считаешь?

– Управлюсь, – хмыкнула Кёко и велела Аояги обратиться ивовым лепестком, тут же его в воздухе схватила и спрятала в рукав.

– Вот и посмотрим. Если что, не бойся.

– Не бояться чего?

– Тебя здесь никто не тронет. Даже когда меня нет, я есть. Запомни это, Кёко.

Не то чтобы Кёко вообще переживала, что в «Бэнтэн» с ней – полуслепой, в одежде служки, ещё и со стрижкой не по моде среди других изящных, утончённых девиц – может случиться что-то, кроме мононоке. Но Странник почему-то счёл важным её о подобном предупредить, напомнил то, о чём сама Кёко постоянно забывала: она не только оммёдзи, но ещё и женщина, и именно женщине в ней было тут так тревожно и хотелось поскорее уйти домой. Так что после слов Странника и вправду полегчало. В груди, однако, до сих пор горело и покалывало что-то, чему она не могла подобрать слов.

– А теперь наверх смотреть можно? – спросила тихо она, вовремя вспомнив до того, как уйти.

– Можно, – ответил Странник. – Тут рисунков на потолке нет.

– Что? Рисунков?.. Так в коридоре тогда был не мононоке?

– В коридоре были сюнга²⁹ с участием еды, графина для саке и палочек. Поверь, ты не захотела бы это видеть.

Кёко скривилась и оглянулась, потому что услыхала знакомый звон. Странник не врал – он и впрямь собирался за ней присматривать, потому и отпускал не одну. Витражный мотылёк с нарисованным кукольным лицом и надколотым крылом уцепился за рукав Кёко, взобрался вверх и забился ей под воротник.

* * *

Если прежде Кёко приходилось ощущать себя марионеткой в бунраку, которую за лески дёргают хитрые коты, то теперь же она чувствовала себя полноценной актрисой театра. Именно на подготовку к первой большой роли был похож тот обход, который устроила для Кёко маленькая камуро. Кёко всё старательно запоминала и училась. Не отлынивала, а внимательно смотрела, что, как и где делают служанки, чтобы в дальнейшем ничем от них не отличаться и ни себя, ни учителя не подставлять.

Сначала они спустились по стремянкам в маленькую кухню, больше похожую на погреб, где толком не нашлось ни печи, ни поваров, ни нормального места для готовки, зато было много столов с покупными закусками вроде жареных моллюсков. Маленькая камуро стащила соевый творог с одного из подносов и сунула Кёко, и та, поблагодарив, быстро его съела. Очевидно, работа ей предстояла серьёзная, а изменения – кардинальные, раз камуро так о ней заботилась. Пока она ещё жевала, камуро уже подкралась к ней сзади и принялась мастерить подобающую причёску. Длины волос, пусть и отросших почти до плеч, всё ещё не хватало, но камуро нашла выход: подложила ей под затылок шерстяной валик и кое-как собрала вокруг пучок.

Дальше пришла пора менять одеяние, и Кёко едва не заплакала, когда впервые за полгода ей пришлось развязать увешанный бубенцами пояс, вышитый серебряным шёлком, словно лунным светом. Затем она так же вылезла из своих красных хакама и сняла солнечно-жёлтое кимоно. Камуро приняла её сложенную одежду с честью, склонив голову, будто осознавала её ценность, но спрятала ту всё равно в самый обычный и худой шкафчик. После этого Кёко окончательно перестала чувствовать себя оммёдзи и превратилась в синдзо.

Грубый выбеленный лён скрёб тело, как мочалка, а с тонкой оранжевой верёвочкой и коротенькими завязками вместо широкого и крепкого пояса живот и спина ощущались беззащитными. Даже цветная вышивка на рукавах и подоле – веточки полевого вьюнка, предвещающего скорую весну, – и пышная изумрудная кисточка на пояске не утешили Кёко. Последней каплей стали белые носочки, от которых тоже пришлось избавиться, чтобы, как подобает всем женщинам юкаку, ходить босиком. Кёко несколько минут топталась на месте и, скрипя зубами, привыкала к холодному паркету. По крайней мере, то не промёрзшая крыша, уже хорошо.

– Аяха, – вспомнила Кёко наконец после того, как трижды попыталась заговорить с маленькой камуро и трижды же слышала в ответ равнодушное молчание. Девочка постоянно на Кёко оглядывалась, но никогда не отвечала. – Аяха тебя зовут, да? Правильно? Скажи мне, Аяха… Ты давно в доме тётушки Ёсино живёшь? Это твоё настоящее имя? Кто-то сказал мне, что вам здесь новые дают, так, чтобы имя было созвучно с другими камуро. Тебя у родителей выкупили? Или ты тут родилась? В комнате неподалёку от кухни, кажется, слышался детский плач… Здесь и другие детишки есть, наверное?

Кёко всегда считала себя тактичной, но как заводить разговор с женщинами из подобных домов, даже если им по семь-восемь лет, совершенно не представляла, поэтому стала трепаться невпопад и быстро об этом пожалела. Если прежде Аяха хотя бы смотрела на неё, то теперь вся угнулась и заперебирала коротенькими ногами так шустро, что Кёко с трудом за ней угналась.

Вместе они обошли другие служебные комнаты, останавливаясь перед некоторыми, где вышивали, стирали или отдыхали недружелюбного вида женщины – должно быть, другие синдзо, но постарше, которые не блистали красотой и мастерством, поэтому так и не вошли в число юдзё. Коридоров Кёко с Аяхой пересекли немерено, но ещё больше Кёко насчитала комнат – и это только на втором этаже! На первый, где располагались публичные залы для свиданий и гостей, спускаться без сопровождения своей госпожи запрещалось. Туда влекли музыка цитр, на которых играли ойран, развлекая гостей, и свежий воздух, тянувшийся от двери. Дышать в остальном «Бэнтэн» было буквально нечем: всюду стоял запах плотный и бальзамический, почти сбивающий с ног, словно кто-то жёг всю коробку ароматических палочек разом.

«Ручка крошечная, – заметила Кёко, когда Аяха схватила её за рукав и потащила куда-то, подальше от пролётов широких позолоченных лестниц из чёрного дерева, – а уже в мозолях от бесконечной работы».

Дитя без детства.

– Знаешь, у меня две младшие сестры есть, – продолжила Кёко уже осторожнее, вспомнив правило, пожалуй, самое важное для оммёдзи: «Рассказывай, чтобы спросить». – Одну из них зовут Сиори. Она немного младше тебя, но такая же смелая, тоже не побоялась бы к незнакомцам в мороз подойти, лишь бы выполнить вверенное поручение. Как-то раз мы с ней договорились, что она будет мне во всём помогать, а взамен каждый месяц получать по две банки бобовой пасты… Ты любишь бобовую пасту, Аяха?

«Наверное, не любит», – рассудила Кёко, когда вместо какого-либо ответа камуро всунула ей в руки чайный поднос, уже сервированный принадлежностями для церемониального приготовления матча – с бамбуковой кисточкой и агатовыми пиалами. Дорогой набор! Нести его нужно было осторожно, а потому говорить Кёко стала меньше, дабы не отвлекаться. И всё-таки старалась несколько случайных фраз да обронить, посмеяться, всё ещё надеясь расположить девочку к себе. Ориентировалась Аяха в «Бэнтэне» уверенно, должно быть, получше многих синдзо здесь.

«Многое видела. Многое знает. Пригодится… Но только если подружусь».

– А ты любишь котят? У меня есть кошка. Характер у неё прескверный, да и хвоста нет, но лапки и ушки – просто прелесть!

Они вместе сели возле двери таинственной комнаты в самом конце коридора на третьем этаже, за кабинетом госпожи Ёсино, и Аяха отодвинула фусума, чтобы войти, но обернулась к Кёко. Оказывается, когда кто-то голубоглазый смотрит тебе в глаза, это ощущается как кипа снега за шиворотом. Ни у одного ребёнка Кёко ещё не видела таких глаз и столь взрослого в них выражения.

– Думаешь, что способна сотворить чудо? – сказал кто-то, но не Аяха.

То, что убранство этого крыла на порядок превосходило убранство других частей «Бэнтэн» – с резьбой, со старинной мебелью, с картинами (уже даже не пошлыми, а настоящими произведениями искусства), – стало очевидно сразу. Но лишь когда фусума открылась, а камуро вдруг подскочила и бросилась бежать, оставив Кёко одну, она поняла, где очутилась.

– Так и будешь там сидеть? – спросила у неё Такао-даю, одна из трёх лучших куртизанок Идзанами и её новая госпожа.

– Таю, – выдохнула Кёко и даже не сразу поняла, что вслух.

Как и подобает юной госпоже из благородного рода, она никогда прежде не видела таю воочию, разве что пьяных ойран на празднике Рео Такэда или неприкаянных юдзё на улицах Камиуры. Однако это было не то же самое, что узреть ту, которую называли кэйсэй – «разрушительницей замков». Обращаться к таким женщинам следовало не иначе как «принцесса». Местные, которых Кёко со Странником успели порасспрашивать по пути в Симабару, сказали, что настоящую таю не перепутать ни с кем, – и не соврали. Если наряды обычных юдзё были просто красивыми, то даже домашний халат таю был пошит из золотого муслина.

– Эта девочка, Аяха, с рождения нема, – сказала Такао-даю. – Обладаешь ли ты даром возвращать калекам отнятое? Или просто пользуешься её недугом и наслаждаешься возможностью болтать без умолку?

Кёко и сама ненадолго сделалась немой. Сначала от стыда, а затем от осознания, что вот теперь игра и вправду началась – она на сцене. Руки дрогнули, чайный поднос звякнул, но, целый и невредимый, оказался на своём месте за порожком комнаты размером в целых десять циновок. На полу – футоны из чёрного бархата, обтянутые алым крепом и сложенные по несколько штук, чтобы было удобнее, мягче. На стеллаже – такая же цитра, какая пела на первом этаже, а чуть выше неё – вазы со срезанными цветами, уже, правда, иссохшими.

Кипарисовая ширма делила пространство комнаты надвое, и сразу становилось ясно, где чья половина: у двери – вешалка для одежды гостя, стопка романов, журналов, театральных программ… А за ширмой – постель с жаровней и зеркало, в краешке которого отражались лишь свечи и губы цвета сафлора, из малиновых цветков которого изготавливались самые дорогие пигменты для помад.

– Меня зовут Кёко, госпожа. Я ваша новая синдзо. Мне очень жаль, никто не предупредил меня насчёт Аяхи. Я обязательно извинюсь перед ней. Госпожа Ёсино сказала…

– Я не разрешала тебе входить. Оставайся на месте и покажи мне руки.

– Простите?

Таю не стала повторять, но отклонилась от зеркала и повернулась чуть больше, чем на треть, позволяя разглядеть не только чернявый затылок с черепашьим гребнем, но и часть выбеленного лица с нитями тонких бровей. Кёко послушно остановилась на ковре с аляповатым узором, явно привезённом из-за океана – подобный ей встретился на лежанке в кошачьем дворце, – а затем растерянно вытянула вперёд руки.

– Закатай рукава.

И это Кёко тоже сделала. Надеялась только, что цукумогами успел спрятаться надёжно и останется незамеченным – ни единого звука от него не слышалось, хотя что-то приободряюще по спине скребло. Подвернув до локтей короткие рукава служебного одеяния, она раскрыла ладони и подняла те повыше, чтобы таю увидела всё, что хотела, а именно длинные розоватые шрамы от осколков меча и мозоли, действительно как у прислуги, а не молодой госпожи. Кёко понадеялась, что для дотошно осматривающей её Такао-даю это станет благоприятным знаком, который она расценит как доказательство её опытности и трудолюбия.

– Хорошо, – кивнула Такао-даю удовлетворённо и снова вернулась к любованию собой в зеркале, втирая в запястья какой-то маслянистый крем из серебряной шкатулки, пахнущий терпко и горько, как степные травы. – Но близко ко мне не подходи, держись на расстоянии в три шага.

– Как скажете, госпожа. Нужно ли мне…

– Я сама буду говорить, что тебе нужно. И не называй меня «госпожой». Теперь я твоя сестра.

Кёко никого так уже почти год не называла, и потому обращение это прилипло к внутренней стороне её зубов, отказываясь выходить. Пришлось зажмуриться и языком упереться в верхнее нёбо, чтобы открыть собственный рот.

– Слушаюсь… сестра.

– У меня сегодня важный вечер. Приготовь пудру.

– Пудру?

– Ты что, никогда раньше не готовила пудру?

– Нет, госпожа, не доводилось.

– Вот же лгунья. А сейчас на лице у тебя что? – Таю фыркнула, стрельнув чёрными глазами в Кёко через зеркало, и та решила не сообщать, что её мертвенная бледность потому и «мертвенная», что подарена смертью при самом рождении. Ещё гляди завидовать начнёт. – Смешай черпак рисовой муки с черпаком воды и размешай. В конце добавь свинец и разотри всё хорошенько до однородной массы.

– Свинец?!

– Ты так и будешь всё переспрашивать?

– Но свинец уже давно никто не добавляет, он опасен! Вместо него в пудру теперь кладут…

– Я у тебя не спрашивала совета. Закрой рот и делай, что велят.

Кажется, теперь Кёко понимала, отчего же Странник так улыбался, заключая спор.

«Непросто может быть», – сказал он тогда.

Но в случае с Такао-даю – женщиной, которая, как выяснилось позже, не терпела полумер, искренности, близости и когда кто-то знает о чём-то больше её, – слово «непросто» никуда не годилось.

Следующие несколько дней обещали стать для Кёко сущим кошмаром.

III

Три дня Кёко пробыла служанкой великой таю Симабары, и уже к концу первого дня её худшие опасения подтвердились: кошмар-то кошмар, но вовсе не такой, какие ей снились в детстве после страшных дедушкиных историй о мононоке. О том кошмаре, который принесла в её жизнь Такао-даю, и рассказать было стыдно, ибо дни Кёко наполнились хозяйственной работой, которой она занималась ещё в пору девичества, до того, как сделаться оммёдзи. Словом, скука смертная!

Единственное, что ей удалось выяснить достаточно быстро – уже на следующий день после вступления в должность, – так это то, что Такао-даю не только первая красавица дома «Бэнтэн», но ещё и пьяница да бездельница, каких поискать. Она пила много саке – Кёко прежде полагала, что столько пьют лишь мужчины; никогда не пропускала послеобеденный сон и, наевшись инжира, всегда оставляла для Кёко какое-нибудь поручение на ночь (видимо, заботилась, чтобы та не пресытилась отдыхом). Все три дня, впрочем, поручение было одним и тем же – простым в той же мере, что и странным: вымыть все полы в спальне и коридоре кипятком, уделяя особое внимание углам. Полоща тряпку, Кёко всматривалась в паркетные швы, пытаясь углядеть там красных муравьёв или каких-нибудь других жуков, которые, наверное, истязали Такао-даю, но за всё время никто в комнату к ней так и не заполз. Посещали её одни лишь мужчины.

Каждого своего гостя таю принимала у себя – даже не спускалась, чтобы встретить их, как то делали ойран, которые нередко задевали Кёко плечом или бедром, когда проходили мимо. Если у тех мужчины сменялись чуть ли не ежечасно – Кёко всегда старалась очень быстро пробегать мимо их комнат, чтобы случайно не услышать лишнего, – то таю за день могло навестить всего два любовника, и с каждым она проводила по полдня. А между их визитами залезала в заранее подготовленный Кёко офуро, намывалась до блеска и заново подбирала всё от и до: одеяние, украшения, причёску, макияж. Перед каждым клиентом она представала разной – такой, какой её хотели видеть. Всегда любезная и обольстительная, играющая на контрастах и отлично чувствующая грань между «Ох, как неприлично!» и «Фу, как непристойно!». С одним она игриво прикрывалась рукавом, когда смеялась, а с другим – пела, громко шутила и плясала. То было воплощение женской гибкости, не прямо-таки острого, но цепкого ума и лукавой красоты, какая ничуть не уступает гейшам. Однако очарование сие рвалось по швам и опадало, стоило Такао-даю поклониться на прощание, а клиенту – шагнуть за дверь.

– Что, приглянулся, а? Небось и не видала никогда такого богатства.

Подглядывая за тем, какие чаевые отсыпают Такао-даю мужчины после того, как завяжут свои хакама, и подслушивая, как они затем оплачивают месячный счёт³⁰ внизу, Кёко узнала, что Такао-даю зарабатывает около восьмидесяти серебряных мон за одну встречу. Кёко столько не наскребла бы и за месяц, изгоняй они со Странником даже по одному мононоке в неделю! Хотя все деньги и уходили дому удовольствий в оплату долга, солидную их часть Такао явно оставляла себе, потому что на туалетном столике искусных предметов обихода и заколок было не сосчитать. Гребень, которым таю доверила себя расчёсывать перед сном – после того как закончит втирать в руки травяной крем из красивой шкатулочки, – венчали изумруды.

– Украдёшь что-нибудь – велю гю отрезать тебе язык, – предупредила таю, закидывая себе в рот засоленный физалис. – Как Аяха будешь. Весь дом удовольствий вздохнёт с облегчением, наконец-то избавившись от твоей болтовни.

Кёко сжала в тонкую линию губы и лишь чудом успела задушить выступившие на них ядовитые слова, даже клок шелковистых чёрных волос Такао-даю не выдрала, сдержалась, хотя те как раз скользили у неё между пальцев. Правда, локоны всё-таки запутались возле затылка, а именно затылок таю велела ей не чесать, дёргалась каждый раз, стоило Кёко к нему подобраться. В этот раз Кёко снова случайно забылась и повела гребень не туда, слишком высоко, и успела нащупать пальцами что-то твёрдое у Такао в волосах. Похоже, жгут какой-то или, может быть, булавку. Кёко попыталась осторожно ноготком его подцепить, и тогда Такао-даю взвилась, выбила у Кёко из рук расчёску и завизжала:

– Пошла вон!

– Куда? Вы сами велели мне футон в вашей комнате постелить за ширмой и спать здесь.

– Я передумала.

– Мне вернуться в комнату для слуг?

– Да, убирайся!

«Капризная девка, – раздражённо обругала её Кёко, пока подбирала и возвращала на место гребень, а затем быстро скатывала футон, чтобы уйти туда, откуда её прошлой ночью яритэ³¹ сама же подняла, дабы переселить в покои таю. Мол, это позволит ей лучше поручения своей «старшей сестры» исполнять. – То приди, то уйди… То спи здесь, то спи вон там. Я ей что, собака?! Я юная госпожа из пятого дома оммёдзи!»

«А она – жертва мононоке», – вспомнила Кёко уже спустя несколько секунд, когда Такао-даю её неожиданно окликнула:

– Нет, нет, постой! Я передумала. Опять… Остановись.

Кёко замерла, но не потому, что не могла ослушаться приказа. Не в навязанном ролью послушании было дело, а в том, что Кёко наконец-то связала одно с другим. Оставалось только убедиться.

– Вы боитесь чего-то, госпожа Такао, поэтому не хотите оставаться в одиночестве? – спросила Кёко в лоб, удерживая свёрнутый в рулон футон под мышкой. – Боитесь, что мононоке снова придёт?

Выражение лица таю в отражении зеркала, к которому она прилипала каждый вечер после всех гостей, словно на мириаду осколков треснуло, настолько изменилось. Она спрятала глаза под чёлкой, как скрывала эмоции под слоем белой пудры, которую не смывала даже по ночам.

– Да, боюсь.

– Если бы мононоке хотел вас убить, он бы уже давно это сделал, – хмыкнула Кёко и с наслаждением отметила, что спина таю содрогнулась. Она и не пыталась её утешить, скорее, наоборот. – Не все мононоке хотят утащить жертву на тот свет. Большинство хотят, чтобы вы страдали. Например, клиентов ваших убивая.

– Да, это похоже на правду, но…

– Разве что мононоке не ваша бывшая служанка и никакие узы, которые заставили бы её сохранять вам жизнь, на самом деле вас не связывают. Тогда да, мононоке мог бы и вас вместе с клиентами прихватить в следующий раз, ведь тогда вы не являлись бы объектом его ненависти, а значит, не были так уж и важны.

– Нет. Всё было в точности как вам с учителем поведала тётушка Ёсино. Ничего другого в «Бэнтэн» не происходило, и вспоминать я о том сейчас не хочу, – отчеканила Такао-даю так быстро, что Кёко вздохнула разочарованно. Правду, как заученные стихи, не произносят. Несомненно, Странник прав: где-то им да врут. – У тебя есть какие-нибудь защитные амулеты? Талисманы? Я видела пару раз оммёдзи, у них у всех были бусы из солнечной яшмы и…

– Да, мой учитель такие любит, но у меня есть только это.

И Кёко скрепя сердце пожертвовала на комнату таю несколько офуда, охраняющих покой. Иероглифами на них слово «Покой» выведено и было. Один на ширму с внешней стороны, за которой таю спала, второй – на окна, а третий – на порог. Там, где заканчивались острые края песочно-жёлтой бумажной ленты, начиналось и растекалось по периметру священное пространство, даже если ничего святого в самом месте не было вовсе. Кёко понадеялась, что ками того храма, где они со Странником взяли эти талисманы, не сочтут то за богохульство.

После того как Кёко закончила, Такао-даю стала выглядеть спокойнее, однако к своим волосам больше её не подпустила. И снова налакалась горячего саке, попросив Кёко принести ей токкури³² «на крепкий сон».

– Ты же убьёшь духа, если он вдруг явится за мной, правда? – спросила жалобно и не очень членораздельно она, вытянувшись на постели в развязанном халате.

– Мы не убиваем мононоке. Мы их изгоняем, а точнее – упокаиваем, – ответила Кёко. Пришлось уткнуться носом в одеяло, чтобы не чувствовать горького запаха рисовой водки, просачивающегося к ней из-под ширмы от таю.

– Но меч у тебя есть?

– Нет.

– Тогда на кой ты мне нужна?! – Такао-даю фыркнула, раздался плеск и звон, с каким падает сосуд и разливается саке.

– Здесь я как обычная синдзо, а не…

– Ой, не придуривайся. Тётушка сказала, ты будешь защищать меня от духа, пока вы что-то там проверяете вдвоём с учителем. Что ты вообще умеешь, а? Даже волосы расчёсываешь скверно.

– Я умею танцевать кагура.

– И что, это правда нас спасёт? – Такао-даю на том конце комнаты явно повеселела от услышанного.

Кёко же, наоборот, сделалась серьёзной. О танцах она давно ни с кем не говорила, не вспоминала даже, но о гашадакуро – Рен – и замке даймё так и не забыла. Как и о том чувстве, что тот последний танец ей подарил. Она определённо ощутила силу.

– Вполне возможно. Но только в самом крайнем случае, потому что я обещала учителю больше никогда этого не делать. Мой танец… Он особенный. Действует на мононоке как священное оружие, но при этом тратит много ки, то есть моей жизненной энергии. И если за этим не уследить, то можно лишиться всякой подвижности и считайте, что умереть. Такое с моим дедушкой случилось – и под старость происходит с большинством оммёдзи. Со мной же может случиться намного раньше при неосторожности и… Я очень этого боюсь. Но в то же время… Танец и упокоение… Если бы я научилась этому в полной мере, я изгоняла бы мононоке как никто другой из моей семьи! Но у меня даже потренироваться этому возможности нет. Если Странник увидит, он просто…

Такао-даю захрапела.

«Наверное, я и вправду много болтаю», – тяжко вздохнула Кёко, отпуская край одеяла, который всё это время задумчиво теребила в пальцах. Сквозь щели между расписанным полотном ширмы и каркасом проглядывался тлеющий очаг и бледный профиль таю с чёрными волосами, разметанными по подушке. Грудь её вздымалась мерно, а сопение напоминало свист. Таю явно добилась своего – сон её и впрямь был крепок.

«Насколько, интересно?»

Очевидно, очень крепок, потому что Кёко сумела обшарить весь туалетный столик таю и при этом её не разбудить. Так она узнала, что в шкатулках у неё вовсе не украшения, не крем и даже не пудра из рисовой муки, а целебный бальзам. Очень много бальзама, которым она каждые несколько часов мажет руки.

* * *

…В те моменты, когда Такао-даю не требовалось присутствие Кёко, основными поручениями для неё была беготня туда-сюда по делам «Бэнтэн»: за рисом, за благовониями, за чистыми полотенцами, за починенными в мастерской гэта, за гречневой лапшой с окунем в ятай, которую заказал тот или иной подвыпивший клиент. Кёко могла бы послать вместо себя Аояги, но это была возможность ненадолго вырваться из борделя, и она ею наслаждалась. Накидывала на себя подбитое ватой кимоно и шла на центральную улицу Симабары с пёстрым красным фонарём наперевес, на котором было выведено название дома удовольствий. Под ним, в белом одеянии синдзо, даже со своим слепым глазом и кожей под стать лежащему на улицах снегу, Кёко словно становилась невидимкой. Её фонарь же был визитной карточкой, показав которую можно было получить в долг всё на свете: и еду, за приготовление коей владелец ятая брался, едва завидев фонарь Кёко вдалеке; и лекарства, если какую-то ойран скрутила диарея иль мигрень; и даже покрыть расходы на отправку писем.

Последним Кёко беззастенчиво воспользовалась, когда покинула «Бэнтэн» на утро второго дня, пока её госпожа разучивала новую песнь на цитре, готовясь к визиту местного чиновника. Кёко прохрустела по снегу обледеневшими ногами до почтовой станции и выложила там на отправку одну связку мон – медных, конечно, а не серебряных, как у таю. В приложенном к переводу письме Кёко рассказывала сёстрам и Кагуя-химе обо всех своих приключениях и путешествиях, умалчивая, правда, о таких неблагопристойных деталях, как место, где она сейчас находилась (и попросив на почте отметку Симабары не ставить – просто указать, что отправление из Киото).

Кёко могла бы наплакать целое ведро от сожаления, что получить ответное письмо у неё не получится. Ведь к тому моменту, как её собственное доставят в имение Хакуро, Кёко уже окажется в другой префектуре. У Кагуя-химе, должно быть, море конвертов с печатями разных городов накопилось за эти полгода! Кёко старалась писать ей по одному в месяц. И всякий раз желала им с сёстрами успехов, благоволения богов и приятных поводов потратить отправленные деньги, а дедушке – здоровья.

И при этом даже не знала, жив ли он до сих пор.

Стоило подумать об этом, как незримая когтистая лапа, похожая на лапку Мио, хватала Кёко за сердце. Поэтому она предпочитала гадать о другом: кого родила Кагуя-химе? Мальчика или всё-таки девочку? Родить она уже должна была совершенно точно, Кёко месяца отсчитывала по узелкам на подкладке своего рукава, чтобы не сбиться.

«Мой братец или сестрица должны уже самостоятельно держать головку, – думала Кёко, когда отдавала письмо, и, цокнув языком, добавила туда ещё и те деньги, что собиралась оставить себе на новый дзюбан. – Им сейчас нужнее».

А затем она воротилась из почтового отделения в «Бэнтэн», прихватив с собой порцию гречневой лапши с окунем, за которой её снова и посылали.

– Кто это? Твоя ученица? Может, она тоже присоединится к нам?

– Нет, ученица на то и ученица, чтобы только учиться. Пускай стоит и смотрит.

Кёко ещё никогда так не жалела о собственной исполнительности. Принесла лапшу ровно к тому часу, который называла ей Такао-даю, но как будто бы опоздала. Она по-девичьи оцепенела с подносом в руках, молча взирая на то, как таю седлает бедра клиента, даже ширму не задвинув, будто им обоим хотелось быть пойманными.

– У неё уже есть избранник, я слышала, – промурлыкала Такао-даю мужчине на ухо. Глаза у того были маленькие, чёрные и блестящие, прямо как у вороны. Ворон же был вышит и на плечах снятого, прилежно сложенного кимоно – чиновничий клан. – Она путешествовала с ним до того, как попала сюда. Наверное, потому и пришла, чтобы поднабраться для него опыта… Верно, моя синдзо? Я права? Смотри внимательно, запоминай. Пригодится.

Когда Такао-даю стала преподавать ей более наглядно и язык её так переплёлся с языком клиента, что было невозможно сказать, где чей, Кёко почти бросила на пол поднос и вылетела из комнаты. Это выглядело даже хуже, чем нарисованные всюду сюнга – так, словно они ожили… Но самым худшим было то, что память у Кёко как калька, на которой хочешь не хочешь, а отпечатывается всё увиденное, даже голые и скользкие переплетённые тела.

«Забудь, забудь, забудь! Как это развидеть?!»

С тех пор Кёко решила не доверять тому расписанию, которое ей таю дала, а спрашивать о часах визитов у яритэ – не для расследования, но ради своего душевного здоровья.

* * *

– Животное, здесь животное, госпожа Мунэ! Выдворите её, а то всех клиентов спугнёт!

– Брысь, брысь отсюда! А то шкуру спущу, на подкладку для зимнего кимоно пойдёшь!

Стоило Кёко несколькими часами позже заслышать, как визжат ойран, а следом за ними и яритэ, она сразу поняла, кто в «Бэнтэн» в гости пожаловал. Правда, обычно Мио действовала умнее, оставалась место изгнания караулить, а в нём самом не участвовала. Или же проникала внутрь через окна, если Странник всё-таки добивался от неё какой-либо помощи. Но в этот раз Мио зачем-то пошла на таран: ломилась в бордель прямо через служебную дверь и отказывалась сдаваться, шипела, кусалась, царапалась, а оттого подняла целый переполох.

– Кыш, кыш! – повторяла яритэ, размахивая кочергой с ещё оранжевеющим раскалённым кончиком. – Бешеная ты, что ли? Никак не уймётся!

– Это моя кошка! – воскликнула Кёко, роняя тазик с водой, который требовалось отнести в комнату таю.

Яритэ обернулась к ней с горящими, как её кочерга, глазами. Мио тоже посмотрела и замерла. Прежде она плясала на дощатом крыльце, перепрыгивала с места на место, как блоха, чтобы кочерга не попала, куда метила.

А уворачиваться от ударов всегда было тем проще, чем меньше ты в размерах. Потому, вероятно, Мио и выглядела как кошка самая обычная, только красные кисточки на прижатых к макушке ушах выдавали, кто она на самом деле. Выдал бы и по-змеиному раздвоенный язык, открой она пасть и высуни его. Кёко того и боялась – что Мио из себя выйдет, а потом разбухнет до своей истинной формы кайбё и кого-нибудь сожрёт, – поэтому все свои дела побросала и вмешалась незамедлительно.

– Не твоя больше кошка, коль ты на службе теперь у «Бэнтэн»! Здесь не место для животных. Или хочешь, чтобы у нас клиентов не стало, а?! Желаешь нам всем помереть с голода?

– А что, мужчины Симабары настолько пугливы, что коты для них звери лютые и опасные? Что же это за мужчины такие? – спросила Кёко, загораживая Мио спиной. Кочерга теперь раскачивалась из стороны в сторону у неё перед носом – яритэ и не думала её опускать. Наоборот, раскрутила сильнее, в такт своим словам:

– Не в мужчинах дело, а в приметах! Там, где есть кошки, нет клиентов. Вон владелица Гэккаро тоже думала, что в башне под луной сидит³³, пока эти четвероногие демоны её не очаровали. Приютила у себя двоих, а ровно через год башня-то и пала! Закрылся её дом. А знаешь почему? Потому что кошки!..

– Поняла я, поняла. Позвольте мне самой с кошкой разобраться. Я её кормила долго, вот она за мной везде и следует.

– Оно и видно, что кормила, – фыркнула яритэ и кочергу наконец убрала. – Вон какая жирная, хоть на убой вместо коров веди.

– Сама ты жирная!

Кёко встрепенулась, моргнула зрячим глазом и растерянно оглянулась на Мио. Непонятно, было ли то к худу или же к добру, что яритэ решила, будто это Кёко сказала. Кочергой ей по бедру прилетело так, что, по ощущениям, к месту удара стеклась вся кровь в её теле, чтобы образовать там страшный пунцово-лиловый синяк.

Смахнув выступившие слёзы, Кёко быстро юркнула за фусума и закрыла их за собой, вместе с Мио оказавшись на заднем крыльце. Оттуда открывался вид на длинные бедные на́гая, разбитые на задворках шумных улиц, – там, наслушалась Кёко, проживали по семь, а то и сразу десять человек юдзё без лицензии и те, кто «на себя» пытался работать, а потому был вынужден ветхим жилищем с соломенно-тростниковой крышей довольствоваться. Если лицом «Бэнтэн» был обращён в глубь Симабары, всегда в его веселье и суматохе купаясь, то с противоположной же стороны другой мир открывался, тихий и в каком-то смысле даже умиротворённый. Фонари раскачивались вдоль узких безлюдных проходов, ветер приносил с собой стужу и запах еды из ресторанчиков по соседству. Кёко невольно замечталась, как затащит Странника в один из них после того, как они здесь закончат, и заставит купить ей всё, что только есть в меню, в качестве компенсации за отмороженные ноги и уже порядком истрёпанные прихотями таю нервы.

Возможно, Мио тоже угостить придётся. Она всё ещё фыркала на закрытые двери, взбешённая до того, что между передними зубами вспенилась слюна.

– Бордель?! БОРДЕЛЬ?! – вскричала Мио так, что Кёко пришлось пригрозить отныне подавать ей на ужин только один редис, чтоб она перестала орать. Перила лестницы, укрывшиеся за ночь махровым снегом, обросли узором крохотных кошачьих лапок там, где Мио, запрыгнув, ходила по ним туда-сюда. – Этот лис что, совсем из ума выжил?! Куда он тебя привёл? Где он сам? Мне надо срочно обсудить с ним, что именно он понимает под словами «экзорцизм» и «обучение»!

– Уверяю тебя, его отношение и к тому и к другому было весьма своеобразным ещё до борделя, – ответила Кёко. – Однажды он позволил нас похитить просто потому, что ему было лень идти пешком…

О том, что она ни разу за эти дни Странника не видела, Кёко умолчала. Откровенно говоря, её уже давно стали посещать мысли, не предпочёл ли Странник завершить их обучение досрочно и сбежать, заодно прихватив с собой Кусанаги-но цуруги. Но раз он не оставил её тогда в замке Такэда, то с чего ему бросать её сейчас? Да и его цукумогами был по-прежнему при ней – этот витражный мотылёк с трещиной поперёк крыла, из-за которой он теперь не мог летать и лишь отчаянно цеплялся Кёко за воротник.

Если бы не это, ситуация и впрямь выглядела бы тревожной. Странник её ещё никогда так надолго не оставлял. Они договорились, что пробудут здесь не дольше пяти дней, а значит, бояться нечего – чары Странника заставляют людей забыть, кто он такой, только на девятый.

«Времени навалом, даже если расследование и затянется. Странник придёт… Наверняка он уже здесь!»

На улицу Кёко только через служебный вход выходить разрешали, а вот на первый этаж с гостевыми залами, концертами и празднествами толком не пускали, мол, «слишком неопытна и чудна́, чтоб показываться людям». Поэтому, там ли Странник, Кёко не ведала, но надеялась. И испытывала при мысли о нём нечто похожее на чувства, с какими вспоминала о доме.

Скучала сильно.

«Зато Мио теперь тоже здесь».

Ещё и бодрая, абсолютно выздоровевшая за те пару дней, которые они не виделись. Впервые в жизни её присутствие бодрило, ведь в одиночку Кёко так до сих пор и не приблизилась к разгадке мононоке.

– Раньше тебе не было дела до наших со Странником расследований, – заметила Кёко, однако достаточно резко, когда ей надоело слушать стенания Мио и такие упрёки, как будто Странник действительно подписал с хозяйкой Ёсино настоящий контракт. – Ты даже в изгнании проклятого монаха не участвовала, смотрела с крыши пагоды и смеялась, когда у меня кровь из ушей пошла от колокольного звона и я оглохла на неделю. Ходишь за нами хвостом – уж извини за выражение, – но никакой пользы не приносишь. Я так понимаю, тебя волнует лишь то, что может оказаться для нас смертельным, дабы продолжалась летопись для твоей госпожи… Так вот, сообщаю: бордель – это не смертельно! По крайней мере, не смертельнее, чем все прочие места, где обитают мононоке.

– Может быть, и не смертельно, но всё ещё ужасно! – зашипела на неё Мио, распушив на боках шерсть и свесившись с перил. – Ты пятнаешь честь моей Когохэйки! Своим пребыванием здесь ты её позоришь!

– И каким же образом это её позорит? – нахмурилась Кёко. – Не знала, что императрицу кошек, которая людьми потчевать любит и не ведает даже о разделении онсена на мужской и женский, можно смутить упоминанием продажной любви. В таком случае просто вычеркни его из своих хроник, и всё. Давай назовём это «домом свиданий». Такие, кстати, в Симабаре тоже есть. Правда, чем отличаются – не знаю…

– Ничем не отличаются, всё гнусь и людская порочность! Не было бы такой катастрофы, не будь ты… – Мио прервала свою гневную тираду на полуслове и тряхнула всей задней половиной тела за неимением хвоста. – У тебя есть десять минут, чтобы собрать свои вещи, пока я сама не схватила тебя зубами за шкирку и не выволокла отсюда!

– Да что с тобой такое?! – на сей раз Кёко и сама закричала слишком громко. Ох, упаси ками кто увидит, что она с кошкой болтает, будто то человек! Даже оммёдзи не поняли бы такого, не то что малообразованные служанки. – Знаешь что, Мио?.. Довольно! Мне пора возвращаться.

– Ты никуда не пойдёшь!

– Ещё как пойду. Ты мне не нянька!

И, сделав шаг за порог отодвинутой двери, Кёко с хлопком закрыла её прямо перед чёрной, точно обугленной мордой, ощеренной и нахальной.

– Ишь, чего удумала, – ворчала Кёко, подбирая с пола все принадлежности и таз для умывания Такао-даю, которая, наверное, уже бесилась из-за её опоздания. – Командовать ещё мной будет, шерстяной комок! Как на мою циновку мочиться, так это она первая, а как помочь нормально или, по крайней мере, не мешать… Вот же, ещё и вода в тазу уже остыла!

Кёко перехватила таз одной рукой, а другой потянула за дверь дальней комнаты в конце коридора, где, помнилось ей, стояли две дубовые бочки, в одной из которых снег топился для мойки, а в другой – для приготовления пищи. Дверь, однако, не поддалась. Тогда Кёко поставила таз себе в ноги и попробовала обеими руками. Снова ничего. Закрыто. Она нахмурилась, наклонилась к расщелине между сёдзи и прислушалась к скрипку.

«Крап-крап-крап», – доносилось из комнаты и вправду нечто похожее на капание воды, как если бы кто-то вентиль до конца не прокрутил. Вместе с тем что-то скреблось и булькало. Кёко уже догадывалась, что перепутала комнаты и даже коридоры – нет здесь никаких бочек, – но вместо того, чтобы расстраиваться, наоборот, воодушевилась.

«Что за звук? Что за шаги? Там кто-то ходит», – убедилась Кёко, когда сквозь щель у пола ей на носки пролилась зыбкая тень и тут же убежала.

А затем на той стороне раздался сдавленный кашель.

Кёко подняла руку, чтобы осторожно постучать, и тут же закричала. Бамбуковая трость яритэ не просто хлестала, а жалила, и тыльная сторона ладони Кёко тут же алым вспыхнула. Затем заболела спина между лопаток – следующий удар яритэ прилетел прямо по хребту.

– Ты чего нос свой суёшь в чужие спальни? Разобралась с кошкой? Почему твоя госпожа всё ещё без горячей воды?!

Кёко не позволила себе выдать, насколько ей было больно, чтобы не доставлять яритэ лишнее удовольствие от работы, которой она и так слишком наслаждалась. Кёко молча подняла кадку и, украдкой взглянув на дверь, чтобы запомнить её расположение и вернуться позже, понеслась прочь мимо других синдзо и камуро, многозначительно притихших.

Продвижению в расследовании дотошный надзор яритэ и насторожённое отношение других служанок явно не способствовали. Кёко ещё в первый день заметила, сколь напряжённая атмосфера в «Бэнтэн» царит – порождённая не то мононоке, не то распрями, которые всегда змеились там, где под одной крышей собиралось слишком много женщин. Совсем молоденькие девочки вздрагивали от каждого шороха и, шепча молитвы, хватались за тканевые мешочки-омамори под запа́хом кимоно, купленные и освещённые в храмах. Те, что постарше и посноровистее, предпочитали занимать беспокойный ум ручным трудом, но всё равно исходили холодным по́том и нечаянно прокалывали себе пальцы иголкой, когда шили. Никто, кроме Аяхи, не садился с Кёко рядом во время обеда, даже когда она во всеуслышание объявила, что не прочь разделить с желающими бенто³⁴, если кто-то любит корни лотоса и запечённых осьминожек. После же ни у кого попросту не было на неё времени: днём служанки «Бэнтэн» готовились к ночи, а ночью – пытались дожить до дня. Никаких смен не было, графика тоже: ты работала тогда, когда была нужна своей госпоже, и отдыхала урывками, когда отдыхала она. Основную часть времени дом раскачивался на волнах неуёмной Симабары, как переполненный корабль, и свободных рук постоянно не хватало. При этом Кёко стала замечать, что в «Бэнтэн» полно пустующих комнат – та странная с подозрительными звуками тоже оказалась ничейной, когда Кёко, прокравшись мимо яритэ, снова туда пришла. Дверь на сей раз была незаперта. Только неаккуратно застеленный футон с красными, плохо застиранными разводами лежал под открытым настежь окном – и несколько увядших цветочных лепестков, тоже красных, рядом.

* * *

Напряжение, бурлящее в «Бэнтэн», достигло своего апогея на третью ночь. Вернее, то было почти утро, такое холодное и чёрное из-за снежных облаков, что и впрямь за ночь сошло бы. Первое, что поняла Кёко, едва распахнув глаза: ей снова не удастся поспать хотя бы пять заслуженных часов. Второе – всё потому, что кто-то за стеной душераздирающе вопит.

Так могли вопить только жертвы мононоке.

К тому, что за эти дни к их списку прибавится по крайней мере ещё одна, Кёко была готова с самого начала и в какой-то мере в глубине души даже надеялась (это здорово помогло бы ей в расследовании). Она даже свой зачарованный оби с бубенцами тайком в спальню Такао-даю протащила и, едва проснувшись, тут же перекинула его через плечо, как походный узелок. Бумажные талисманы – «Покой», «Оцепенение», «Сон», «Неуязвимость» – лежали под подушкой. Кёко хоть и спросонья, но тут же ловко выдернула нужные, смахнула с лица всклоченные волосы и бросилась на зов.

Вместе с ней это, судя по всему, сделал весь «Бэнтэн»: Кёко пришлось протискиваться через заспанных юдзё, многие из которых примчались от клиентов практически нагими. Спальня дзёро³⁵, где перед входом все собрались, была лишь на четверть такой же роскошной, как у Такао-даю. Впрочем, её владелица и сама уступала той в красоте и утончённости. Возрастом дзёро уже достигла лет двадцати пяти, что было большой редкостью для представительниц её профессии. Длинные и струящиеся волосы цвета корицы спутались у щёк, маленькие тёмные глаза в обрамлении крашеных ресниц смотрелись непропорционально на крупном лице с толстыми губами. Грудь её была такой же – Кёко заметила это, потому что дзёро даже не удосужилась запахнуть ворот кимоно. Рядом с ней отдыхал юноша, ещё почти мальчишка, кудрявый и светлокожий, явно чужестранец. Должно быть, он перебрал вина, потому что плохо соображал и постоянно тёр глаза, пока дзёро уже несколько минут кричала.

– Голова, голова! Оторванная голова!

Даже Такао-даю после целой токкури саке пробудилась, прибежала прямо в муслиновом чёрном халате и вместе с остальными судачащими таращилась на скулящую девицу, тычущую пальцем куда-то себе в лоб.

– Вот тут, вот тут она сидела! Прям на мне!

– Кто? Кто? – Кёко не сразу заметила госпожу Ёсино. Сначала почувствовала запах табака – более едкий и горький, чем у Странника, похожий на обычный костровый дым, – а уже затем увидела, как она, растолкав своих подопечных локтями, присаживается рядом с дзёро и берёт её за плечи. – Кто здесь был, Хэйтаро?

– Оторванная голова! – продолжала повторять она. – Женская со звериной пастью! Шагала на волосах вместо ног, спустилась прямо с потолка, а потом начала смеяться и моё лицо вылизывать! Я не могла пошевелиться от страха, тело не слушалось, будто лёд кан-но ири сковал. Клянусь, госпожа, здесь правда было чудовище! Пожалуйста, пожалуйста, защитите меня! Не дайте мононоке меня забрать! Пусть клиентов лучше моих берёт. Только не меня!

Кёко сощурилась, а госпожа принялась цокать языком и наглаживать несчастную дзёро по спине, приобняв, как родную дочь. Только в выражении лица при этом ни намёка на нежность не мелькнуло – скорее, хозяйская досада: как не вовремя с захворавшим питомцем приходится возиться. Кёко же озадачилась: «Оторванная голова? Но разве Ёсино не говорила, что мононоке – ноппэрапон?»

Это могло только две вещи означать: либо Ёсино ошиблась (считай, соврала), либо…

– Я не думаю, что это был мононоке.

В комнате стоял такой гвалт от женщин, которые зарёванную дзёро рвались утешить, что Ёсино довольно скоро не выдержала и выгнала их прочь вместе с фыркающей, вечно недовольной яритэ. Та причитала, что надо вести себя потише, не вопить, даже если призраки прямо под кожу лезут, ведь «много клиентов осталось на ночь в “Бэнтэн”, услышали небось тоже, сейчас понесутся новые сплетни!».

В конце концов в комнате, помимо дзёро и её молодого клиента, остались только сама Ёсино, Кёко и Такао-даю – последнюю попросили задержаться, чтобы не было так подозрительно, что задержалась Кёко.

– Если бы это правда был мононоке, то один из вас был бы уже мёртв. Вероятнее всего, он, – Кёко кивнула на полураздетого юношу, который, бормоча извинения на их ломаном языке, быстро завязывал штаны. – А ещё…

Она коротко перечислила несколько примет, обычно следующих за любым мстительным духом, как засуха следует за зноем: запах сырости и разложения, словно даже не ты на кладбище пришёл, а кладбище пришло к тебе; холодный воздух, почти стужа, но не зимняя, нет, а тоже замогильная; следы от рук и ног, лап и хвостов, чего-то на стенах и даже потолке; и, главное, опасность, которую оммёдзи чуют, как волки – раненую дичь. Кёко тоже учуять старалась, медленно покрытые лаком ширмы и тансу несколько раз обошла. Вынюхивала, чуть ли носом по ним водила, прочертила пальцем каждый шов в полу, надеясь, что где-то да испачкается в запёкшейся крови, смоле или липкой грязи.

И ничего не нашла.

Если и пахло чем-то, то только благовониями, которые перебьют всё на свете, и немножечко вином, собравшимся в лужицу возле опрокинутого сосуда. Кёко понюхала его тоже и, совершенно несведущая в алкоголе, не смогла разобрать, свежее оно или испорченное, нет ли там какой-нибудь примеси. Впрочем, было достаточно и того, что сосуд вмещал в себя порядка литра, а пролилось совсем ничего.

«Значит, остальное выпили…»

А когда живёшь под прицелом мстительного духа, видеть всякое по ночам, напившись, вполне закономерно.

Госпожа Ёсино тоже наверняка о том подумала, покосилась на сосуд и гладить дзёро перестала.

– Я заболею? Я заболею? – бормотала дзёро, обхватив себя руками. Раздетая по пояс и раскачивающаяся назад-вперёд, она и впрямь на больную походила, но отнюдь не телом. – Теперь я точно подхвачу хворобу, да, тётушка? Может быть, я уже больна?

Ёсино покачала головой, велела ей укрыться одеялом и постараться вновь заснуть, а Такао-даю попросила разок снизойти до роли синдзо и сходить на кухню, чтобы принести горячий чай с сушёной валерьяной. Плохо говорящего на местном языке юношу яритэ любезно подхватила под руку и повела вниз, как только Ёсино выставила его за дверь.

– С чего ваша дзёро решила, что должна непременно заболеть? – спросила у неё Кёко, выйдя следом после того, как дзёро наконец-то успокоилась. Для этого Кёко ещё несколькими защитными талисманами пришлось пожертвовать, наклеив их на дверь – по-другому дзёро отказывалась прекращать истерику и причитала, что вот-вот умрёт. – Встреча с мононоке или любым другим духом вовсе не предполагает, что вы обязательно подхватите душевный или любой другой недуг. Это случается лишь в случае одержимости или если позволить мононоке к себе «пристать» и питаться вашей ки…

– Бедняжка просто не в себе, как и многие здесь, из-за присутствия сверхъестественного духа, – ответила Ёсино вежливо, но сухо. – Надеюсь, ваш учитель скоро поймёт, где его место, и признает, что чем раньше вы проведёте обряд изгнания, тем быстрее всем здесь станет лучше.

– Простите?.. Вы сейчас звучали крайне неуважительно…

– Работа оммёдзи не так сложна, как это воспевается в театре и легендах. Любой, тоже имея особый короб или меч, мог бы обойтись без вашей помощи. Готова поспорить, вам двоим просто понравилось здесь. Ты и впрямь неплохо справляешься с моей таю, а твой учитель – с клиентами…

– Простите?! – снова переспросила Кёко и опять же не удостоилась ответа.

– …Если захотите, вы оба даже можете остаться. Вовсе не обязательно притворяться, что до сих пор мононоке ищете. Просто работайте, как все, и будьте как все. Неужели это так ужасно?

И Ёсино пустила ей в лицо струю белёсого удушливого дыма, а затем, не дождавшись, пока она откашляется, вернулась в спальню дзёро и захлопнула фусума. Наверняка не столько для того, чтоб присмотреть за напуганной бедняжкой, сколько для того, чтоб эффектно закончить их с Кёко разговор.

Если прежде Кёко двигало чистое любопытство и упорство ученицы, которая мечтает превзойти своего учителя, то с этой минуты её движущей силой стала ещё и злость. Подобное пренебрежение оммёдо было страшнее даже самой лютой брани.

«Да как она посмела говорить такое об учителе!.. И обо мне!»

Кёко словно открыла в себе потайной источник ки, столько энергии ей вдруг гнев придал, даже цукумогами, сидящий у неё под воротником, вылез и принялся успокаивающе гладить её плоским крылышком по щеке.

Вернувшись в постель, она ворочалась с боку на бок ещё целый час, не в силах уснуть, и с закрытыми глазами дожидалась рассвета и возвращения Такао-даю, которая осталась вместе с хозяйкой у дзёро. В дополнение ко всем последним событиям, которые и без того будоражили, под окнами буянил какой-то мужчина, должно быть, пьяный. Кёко разобрала только, как он кличет без перерыва: «Такао! Такао!» – и, посочувствовав очередному безответно влюблённому, перевернулась на другой бок.

Лишь в час Тигра³⁶ веселье в Симабаре всегда шло на убыль и становилось тихо. Кёко, привыкшая к безмолвию ночного леса, где они со Странником останавливались на ночлег до наступления холодов, по этой тишине скучала. Потому хоть и не могла уснуть, но наслаждалась, а заодно причёсывала мысли, пребывающие в полной неразберихе.

Цок. Цок. Цок.

Скрип. Скрип. Скрип.

Кёко не стала сразу размыкать веки, решила подождать, пока источник звука подберётся к ней поближе, а пальцы тем временем запустила под циновку, ища свой зачарованный пояс и извещающие о любом зле бубенцы. Хоть те и оставались немы, она сжала бумажный талисман. Стараясь лежать неподвижно, принюхалась к воздуху, но благовония заглушали все посторонние запахи (если они здесь были) в один душно-сладкий котёл. Тогда Кёко обратилась в слух и осязание. Такао-даю ещё не возвращалась и уж точно не ходила по полу так, будто резала лезвиями деревянные доски. Фусума она точно закрыла за собой, а из окна не дуло – его Кёко закрыла тоже, чтоб сохранить тепло после прогоревшей весь вечер ирори. Значит, в комнату было не войти, не выйти из неё.

Это точно был не человек.

Скрип.

Кёко распахнула глаза.

Как и говорила дзёро, оно спустилось с потолка. Должно быть, как-то просочилось между плиточными изразцами, которыми тот был выложен, или через отверстие между дверными перекладинами, надорвав где-нибудь бумагу. То существу труда бы точно не составило, когти у него были острее катаны, отливали в темноте металлическим блеском и бряцали о балку, по которой оно карабкалось. Косматое, круглое, как шар, странно виляющее вправо и влево всем туловищем, но ни ног, ни рук не имеющее – вообще никаких конечностей! Только чёрные патлы и что-то поверх, как покров из серебристой, полупрозрачной кожи с волочащимся белоснежным шлейфом позади.

«Голова! Действительно голова!»

Она наконец-то спрыгнула вниз, закрутилась волчком и, не страшась Кёко и её протянутого талисмана с возбуждённо звенящим цукумогами, предупреждающе пересевшим на её запястье, подобралась к циновке.

Белый шлейф растянулся по полу и упал. Оттуда, где чернота и серая кожа расползались, на Кёко воззрились два разноцветных светящихся глаза – жёлтый и голубой.

– Кхе, кхе!

На циновку Кёко посыпались ошметки паутины и пыль, похожая на угольную крошку, а затем на колени ей прилетел склизкий и слюнявый комок, сбитый из первого, второго и нечаянно проглоченной во время умывания шерсти.

– Подавилась, – прохрипела Мио и выплюнула ещё один такой.

Кёко терпеливо молчала, пока она не закончила кряхтеть и приводить себя в порядок. Она как раз успела за это время отдышаться и схватить за шиворот своё сердцебиение, умчавшееся вскачь, а оправившись, сказала:

– Так это ты та «волосатая голова», которая дзёро с клиентом напугала?

– Я комнаты перепутала! – ответила Мио в своё оправдание, всё ещё фыркая и стряхивая весь тот мусор, который успела нацепить на себя, пока пробиралась откуда-то с крыши по балкам. – Решила, это ты там в обнимку с проходимцем лежишь…

– Я?! Ты меня искала? Зачем?

– Слышала накануне звуки из дома странные, будто калечат кого-то. Подумала, вдруг тебя? Ты ведь не занималась здесь ничем таким, правда? То, что калечение напоминает, г-хм, но им не является. Прошу, скажи, что нет!

Она наступила Кёко на грудь тяжёлыми лапами с торчащими во все стороны коготками, приставив свой мокрый нос к её сухому, и Кёко едва совладала с желанием подразниться и попритворничать, но побоялась, что Мио тогда точно обратится кайбё и в зубах утащит её из «Бэнтэн». Привычка хранительницы Высочайшего ларца вечно мозолить ей глаза действовала на нервы, но уже становилась обыденностью. Кёко не знала, как прогнать Мио в этот раз, и не успела придумать ничего дельного. Всё её внимание вдруг запуталось в складках белой простыни, которую притащила и бросила Мио, растянув по полу.

Льняная ткань, повидавшая многое и обзаведшаяся множеством катышков, скребла пальцы, как наждак. Багряные пятна, явно свежие, которые ещё не успели потемнеть и покрыться коркой, расходились от центра к уголкам, крупные и с маленькими вкраплениями, похожими на брызги.

«Прямо как та простынь в пустой комнате, откуда доносились странные звуки. Только эту не успели застирать…»

Кёко не стала их слишком близко к лицу подносить, но издали понюхала.

Запах крови оммёдзи не спутает ни с чем.

– Где ты это взяла?

– В одной из спален, пока твою найти пыталась. Решила, тебе будет интересно взглянуть, насколько редко в «Бэнтэн» постельное белье стирают. А ты ещё спишь точно на таком же!

Кёко не понимала, издевается Мио или же правда не понимает важности своей находки. Вероятно, ей было попросту плевать на расследование. Все эти месяцы её интересовало что-то другое, что, как любая правда, было зарыто где-то посередине – между мононоке и Кёко. Она наспех скомкала простыню и подмяла под свою, когда услышала за фусума плывущие, характерные лишь для одной женщины в «Бэнтэн» шаги.

– Прячься!

Хвоста у Мио не было, так что Кёко дёрнула её за уши с красными кисточками. Та зашипела, но послушно юркнула под одеяло, которое Кёко с краю приподняла. Такао-даю прошествовала мимо, не глядя, зашла за ширму, опустилась на циновку и, осушив половину оставшейся с вечера токкури – Кёко уже хорошо запомнила звук её жадных, прерывистых глотков, – очень быстро засопела. Только пробормотала, когда укладывалась:

– Чокнутые. Вокруг меня одни чокнутые. Оторванная голова, как же… Будто она не знает!

Кёко лежала молча ещё несколько минут после, дожидаясь, когда Такао-даю точно-точно уснёт, глубоко и крепко. Мио копошилась где-то между её лодыжек, шерсть щекотала босые ступни, и под одеялом сделалось жарко и тесно. Кёко ойкнула и снова приподняла одеяло, чтобы разноглазая морда выглянула на свет, когда один из острых коготков цапнул её за ляжку.

– Где Странник?! – раздражённо спросила Мио.

– Не знаю, – ответила Кёко, морщась и потирая царапину. – Мы разделились почти сразу же, как пришли в «Бэнтэн».

– Для чего?

– Во-первых, он не очень-то смахивает на ойран или синдзо, и это в таком месте большая проблема. Во-вторых… У нас спор. Мне нужно узнать за оставшиеся три дня больше, чем узнает он. Если не будешь ныть и поможешь, обещаю больше не кормить тебя редиской.

Мио снова завертелась, поцарапала Кёко ещё кое-где, отчего та едва не запищала и не вытолкнула её с циновки ногой.

– Что у вас за развлечения такие – на собственную жизнь спорить?! Это же мононоке! Просто играть в кицунэ-кён³⁷ не пробовали?!

Кёко придавила её рукой, чтоб замолкла, перестала возиться и постаралась заснуть. Мио ничего не оставалось, кроме как свернуться там же, у неё в ногах, калачиком, и вместе они стали ждать начала четвёртого дня.

* * *

Тот, несмотря на возложенные на него надежды, толком ничего им обеим не принёс. Кёко промаялась с обычной работой и Мио до самого вечера. Но больше, конечно же, с Мио. Той доставляло изощрённое удовольствие носиться по коридорам между ног юдзё и, едва кто-то из них успевал закричать, прятаться где-нибудь под полом или на балках, доводя тем самым до нервного срыва яритэ, бегающую за ней по «Бэнтэн» с бамбуковой тростью и прытью, какую обычно не ждёшь от женщины её тучной комплекции. На просьбу заняться чем-нибудь полезным, раз она так хочет, чтоб они трое поскорее покинули «Бэнтэн», Мио пообещала «притащить ещё грязных простыней, правда, не факт, что там будет именно кровь». Кёко оставлять в покое она явно не собиралась, из-за чего та с трудом пережила четвёртый день.

Под его конец кое-что интересное всё же случилось.

– Я такая красивая, – бормотала Такао-даю во сне. – Я не заслуживаю быть такой красивой…

Кёко скривилась, подобрала с пола очередную пустую токкури, оставшуюся от визита последнего клиента, и тихонько покинула спальню. Красивая Такао-даю с задранным до живота кимоно и с размазанной по лицу пудрой захрапела ей вслед, совершенно равнодушная к лучу солнечного света, случайно впущенному Кёко из-за дверей.

Незадолго до этого она всё-таки нарушила завет Странника не спрашивать никого о мононоке напрямую и предприняла попытку. Но как и следовало ожидать, ничего не добилась – ойран на неё только шикали, веля не кликать беду и захлопнуть рот, а синдзо убегали. Чтобы снова бесцельно не бродить по борделю, заглядывая в подозрительно пустые комнаты, и не нюхать воздух, пытаясь учуять кровь, Кёко решила подвести итоги и, возможно, отыскать Странника и сдаться. Он-то наверняка достиг гораздо больших успехов в расследовании! По крайней мере, в той его области, где требовалась скрытность: Кёко несколько раз находила его талисманы с тёмно-красным цветком на дверных косяках и под потолком, которые она однозначно не клеила и даже не имела в своих запасах («Как он вообще дотуда достал?! Прыгал, что ли?»). Значит, Странник тоже был здесь и всё исследовал – и, в отличие от неё, что-то наверняка нашёл. Иначе это давно обнаружила бы Кёко.

«Мононоке убивает с короткими промежутками примерно в одну неделю», – пометила Кёко на дощечке, отломанной от рассохшегося ящика из кладовой, поскольку выдать какие-либо принадлежности для письма, кроме старой, погрызенной кем-то кисточки, ей отказались. Там же, среди коробок, Кёко и спряталась, подпёрла спиной один из шкафов, на котором дозревали связки хурмы, источающие сладкий медовый аромат. На одном фрукте и офуда колыхался тот самый, необычный офуда Странника, которого ещё вчера тут не было. Цветочный узор на нём словно её дразнил, напоминал, как сильно она отстала. Кёко косилась на него недовольно, но продолжала писать: «Первое убийство в начале декабря, второе – в десятых числах… Пятое совсем недавно, за день до нашего со Странником прибытия. Скоро будет шестое?»

Она зло кинула кисточку себе в ноги, ибо на этом её знания о мононоке закончились. Для необъяснимых зацепок же – «Много благовоний. Много лекарственных бальзамов. Запертая в комнате служанка, которая потом исчезла. Застиранная кровь на футоне» – места много не требовалось, всё уложилось буквально в пару строчек, и больше половины дощечки осталось пустой.

– А ты чего подсматриваешь? – спросила Кёко у витражного мотылька. Она настолько привыкла к тому, что он шуршит где-то у неё под воротником, что уже даже почти не обращала внимания, когда с её плеча, любопытствуя, наклонялся. – Для хозяина своего шпионишь, а? Разве это честно?

Как и ожидалось, цукумогами ничего ей не сказал. Только нарисованное лицо между крыльев будто стало выглядеть как-то насмешливо. Кёко в отместку пощекотала ногтем то местечко под его трещиной, которое про себя звала «стеклянным пузиком», и улыбнулась, слушая звон, в котором угадывалось недовольство.

Мио, примостившаяся в плетёную корзину с яблоками неподалёку, подняла голову.

– А этот пенёк давно здесь стоит?

– Кто?

– Ива, – раздалось с порога каморки. – Ива.

Аояги и вправду замерла в дверях, переодетая из своего многослойного кимоно, слишком уж приметного, в рабочий наряд-каппоги, и поставила перед Кёко деревянную миску уже очищенного, замоченного и оттого налившегося краснотой физалиса, а затем медленно поклонилась.

«Точно, – вспомнила Кёко растерянно. – Такао-даю же велела физалис засолить! Совсем забыла. Но…»

Рукой она нырнула в свой рукав, пошарила там пальцами, ища мягкий и бархатный ивовый лепесток, который после того, как Аояги ещё вчера ночной горшок таю почистила, однозначно не доставала больше.

– Ива. Ива, – сказала та легко и по-доброму, как говорила обычно.

Но отнюдь не как обычно она себя вела. Самостоятельно.

– Вот бы мне тоже духа-служку иметь, – вздохнула Мио завистливо. – Что? Что у тебя с лицом? Надоел тебе сикигами, так отдай мне!

– Нет-нет, – забормотала Кёко растерянно. – Не в этом дело. Просто я не приказывала ничего Аояги, она как будто…

– Дрянная, поганая, испорченная девчонка! Такая же, как твоя госпожа!

– О-ой, – с неуместным весельем протянула Мио, навострив уши. – Кажется, кого-то наказывают.

Кёко уронила с коленей дощечку и чуть не смахнула с плеча витражного мотылька, но вовремя удержала последнего за целёхонькое крыло, когда ноги понесли её на крик.

Кричали в «Бэнтэн», однако, часто. Так же часто Кёко видела, как младшие камуро одёргивают рукава и прячут запястья, синие, каким у Кёко до сих пор было бедро под дзюбаном после удара кочергой. Порой она слышала из-за угла шум, звонкий и хлёсткий, как будто стегают коня, и терпение её мало-помалу достигало предела. Как переполненный сосуд, оно лопнуло, когда обычный крик превратился в надрывный вой. Кёко быстро нашла его источник – из той комнаты врассыпную бежали синдзо, а Кёко просто шла против течения, пока не оказалась там, где нужно.

– Глупая, несносная, безмозглая девка! Был бы у тебя язык, давно бы бросили подыхать в канаву. Нет в тебе иной ценности, кроме твоего молчания, так ты всё равно нашла, чем хозяйке насолить! Что тебе госпожа Ёсино говорила?! Что? Ах, ты ведь не можешь повторить, точно. Тогда кричи! Это у тебя хорошо получается.

Яритэ – бывшая проститутка «Бэнтэна» преклонных лет, когда уже нужно своё здоровье беречь, а не портить чужое, – Кёко с самого начала не понравилась. И вовсе не потому, что ударила её раз-другой то кочергой, то этой самой бамбуковой тростью, которой теперь избивала съёжившуюся на полу Аяху. Яритэ ругалась на всех постоянно и так же постоянно трепала языком с лысыми гю и любила нагрузить камуро тяжёлой работой вроде таскания вёдер, прекрасно зная, что им не хватит силы даже одно поднять. Особенное наслаждение ей доставляло измываться над теми, кого только-только выкупили у родителей и кто был настолько мал, что постоянно плакал и до сих пор сосал большой палец во сне.

Так что это был не первый раз, когда Кёко с этой женщиной сцепилась. Но впервые она не ограничилась словами: подлетела, выхватила у неё из рук бамбуковую трость, от хлёстких ударов которой в ушах звенело не меньше, чем от крика, и замахнулась на неё. Яритэ тут же взвизгнула тоже, закрылась руками… Но Кёко сдержалась. С трудом.

Одним махом она сломала пополам трость о колено.

– Невозможно! Это же бамбук! Твои руки, – выдохнула яритэ с ужасом от того, что у Кёко вообще-то вызывало гордость, – сильные, как у мужика!

– Да, потому что я оммёдзи, сражаюсь с мононоке и неплохо владею мечом. Может, показать? – ответила она так, как не помнила, чтобы отвечала кому-либо в жизни. Дерзко. Так же дерзко из её испещрённых мелкими шрамами пальцев посыпалась бамбуковая стружка на идеально подметённый и вымытый пол.

Яритэ промолчала, но в своём уродливом от бесплодного гнева лице ничуть не переменилась, а потому не дала Кёко поводов думать, что прежде та не знала о её истинной цели в «Бэнтэне».

«Нет-нет, все они прекрасно знали с самого начала! Все работницы, не только Такао-даю. Ох уж эта Ёсино… Всех предупредила».

Кёко оглянулась на дверь, из-за косяков которой на неё таращилась дюжина испуганных глаз, словно маленькие синички в скворечник заглядывали.

«Так они поэтому от меня шарахались? Для чего их вообще предупреждать нужно было, если только не для того, чтобы не взболтнули лишнего и не рассказали правду?»

– Надо было сделать так с самого начала, – хмыкнула Кёко себе под нос, стряхивая с ладоней щепки.

Комната, где камуро обычно сбивались в стайку вокруг очага и штопали одежды старших сестёр, сейчас больше напоминала пыточную, устеленная иголками и осколками фарфора (должно быть, они чаёвничали, когда разъярённая яритэ сюда влетела). Аяха калачиком лежала на полу, обхватив себя руками и придерживая развязанное кимоно, сползающее со спины там, куда метили удары трости. Тонкие длинные полосы налились фиолетово-багровым, перечёркивая острый позвоночник, как засечки на стволе. Её причёска разметалась, скрыла зарёванное красное лицо. Столько слёз уже натекло, что они собрались у Аяхи на подбородке и капали на ворох снятых одежд.

Когда яритэ осторожно, на цыпочках обошла Кёко по дуге и, грозя ей тётушкой Ёсино, выскочила за дверь, Кёко закрыла за ней фусума, подошла к избитой камуро и, присев рядом, тронула её разгорячённую и воспалённую спину. Та тут же отмерла.

И вдруг кинулась к очагу.

– Аяха, стой!

Высокий и круглый хибати³⁸ из латуни, передвинутый из центра комнаты к углу, трещал, пережёвывая недавно скормленные ему кедровые поленья. Огонь чихнул и плюнул оранжевыми искрами прямо Аяхе в рукава, проглатывая её всунутые в очаг руки до запястий. Кёко не успела помешать. Когда она схватила Аяху за край кимоно и с силой откинула назад, пламя уже слизало с нежной девичьей кожи первый слой и отметило её пятнистыми ожогами, в центре которых зрели волдыри. Даже ногти у Аяхи почернели: она зарылась ими в золу, несколько секунд копошилась там, стискивая зубы, будто искала само сердце хибати, и действительно выдернула нечто наружу, отобрав у огня.

Пламя чихнуло снова, и треск его затих. То, что оно жевало, было вовсе не поленьями.

– Аяха, что ты наделала?! Идзанами-но микото… Где вода? Где масло? Я сейчас! Подожди!

Кёко заметалась по комнате. Аяха же выронила странную круглую головёшку и согнулась пополам. Руки её будто в киноварь опустили – красные-красные! Едва ли такую красноту можно было умалить рапсовым маслом, половину которого Кёко опрокинула на вздутую кожу сразу же, как отыскала бронзовый чан.

– Так, сейчас я найду что-нибудь получше. Сиди, просто сиди и не двигайся!

Аяха промычала в ответ, глотая новые слёзы. Коротенький указательный палец, почерневший от угля до самой лунки ногтя, указал в сторону швейного тансу. Кёко рванула к нему и принялась поочерёдно выдвигать и переворачивать полочки. Там, полагала она, прислуга хранит иголки, спицы и нитки для шитья, но выяснилось, что в самом нижнем отделении в рядок также стояли баночки мази.

– Нашла! Несу!

Жёлто-горчичная, с этикеткой, где вместо названия – состав: красная марь, цветы аллиума, корень нарцисса, рисовая мука, сок палисандра… Пахло один в один как из шкатулок Такао-даю, которые Кёко тайком, пока та спала, обыскивала. Даже соскребла тогда чуть-чуть в мешочек, чтоб отнести к аптекарю и расспросить, но позже вспомнила, что ни аптек, ни аптекарей в весёлом квартале не водилось – болезни и лекарства, очевидно, недостаточно весёлыми считались. Впервые жалея (немного), что она так и не стала женой Юроичи Якумото, Кёко могла сказать о бальзаме лишь то, что пахнет он горько и травянисто, как землица с болот или зелёное поле после дождя. На ощупь же мазь походила на подмёрзшую слизь.

«Для чего им так много лекарств? На полке банок семь, если не больше. Неужто шитьё тут настолько травмоопасное? Интересно, а в других шкафах тоже такие есть? Как я не заметила…»

Стон Аяхи напомнил Кёко, что поразмыслить об этом можно и потом. Она задвинула шкафчик, вернулась к ней и, быстро откупорив стеклянную баночку – стекло дорогое, перламутровое, – подчерпнула двумя пальцами желтоватый сгусток.

– Потерпи.

Аяха не дёргалась, но шипела прямо как Мио, когда Кёко покрывала тонким слоем её ожоги, тянущиеся от самых кончиков пальцев и до кистей. Особенно пострадали ладони, которыми Аяха за раскалённую головешку хваталась. Та брякнула у Кёко в ногах, когда она гладила другой рукой Аяху по макушке, приводя в порядок её волосы. Затем Кёко помогла ей подвязать кимоно тонким пояском, чтобы прикрыть голую спину, которой тоже наверняка было больно; Аяха вздрагивала, сутулилась, даже когда Кёко просто дышала на неё.

– Тише, тише. Всё заживёт. Вот, смотри, у меня на ладонях тоже есть шрамы… Через пару месяцев поблёкнут, а через год-другой и вовсе незаметными станут. Правда, стоило ли оно того?.. Ради чего ты это всё, глупая?

Что именно Кёко держит в руках, подобрав с пола, она поняла не сразу. Сначала покрутила головёшку, поскребла ноготком, пока Аяха, слегка покачиваясь, держала обмазанные руки на весу. Под натиском ногтя с головешки наконец-то слезла чернота, и Кёко хорошенько почистила вещицу, почти безупречно круглую, но с какими-то отростками под низом, похожими на лягушачьи лапки.

«Так это и есть лягушка!» – озарило Кёко, когда она, поскребя ещё немного, разглядела два треугольных глаза и широкий рот, похожий на улыбку, что называется от уха до уха. Неровная, явно неумелая резьба на брюшке закоптилась, иероглифы читались, но с трудом. То было имя – Датэ Цунамунэ.

– Это твоё? – спросила Кёко Аяху, притихшую и бледную. Та покачала головой. Это озадачило Кёко ещё больше: кто станет лезть в огонь за чужим добром? ещё вдобавок и ненужным, раз Аяха даже не пытается забрать её себе. Тем не менее была готова стерпеть любое наказание – и даже сгореть заживо.

«Должно быть, поэтому яритэ так разозлилась», – догадалась Кёко. Ей живо представилось, как та выхватывает у Аяхи лягушку и бросает её в печь, а затем хватается за бамбуковую трость для «воспитания».

Однако ничего ценного в лягушке не было – уж Кёко, натасканная различать драгоценности своей семьи и распроданными богатствами Хакуро, точно бы что-то заметила. Дерево, из которого вырезана фигурка, самое обычное было, возможно, сакаки. Да и резьба совсем не искусная – изготавливал её не мастер. Годится разве что как талисман или детская игрушка.

«Испорченная, как твоя госпожа!» – вспомнила Кёко крик яритэ, нахмурилась и посмотрела на Аяху в упор. Ведь…

«Разве госпожа Аяхи не тётушка Ёсино?»

– Аяха, я задам тебе несколько вопросов. Ответь на них честно, пожалуйста, а я впредь не дам тебя яритэ и кому-либо ещё в обиду. – Кёко сжала лягушку в пальцах и спрятала себе в рукав. – Ты знаешь, кто такой Датэ Цунамунэ?

Аяха затравленно оглянулась. Фусума были наглухо закрыты, окна в зимний сезон – тоже, и никто, кроме цукумогами, подбадривающе звенящего теперь у Аяхи на плече, не мог их слышать. Но как будто слышал – Кёко тоже почувствовала это. Чужое зябкое дыхание где-то под затылком. И запах железистый, уже не благовония и не пары́ печи. Кёко потянулась пальцами к бумажному талисману за своим поясом, косясь зрячим глазом вбок, туда, откуда повеяло сквозняком прямо через стену. Даже хибати поперхнулся и затух.

– Датэ Цунамунэ, – повторила Кёко ещё тише, почти неслышно, как заклятие, и Аяха вздрогнула, схватила её за рукав, заглядывая в лицо до того призывно, что Кёко могла поклясться, что услышала её голос в своей голове: «Не надо». – Я не буду больше повторять это, если ответишь. Просто кивай, когда «Да».

Аяха кивнула.

– Датэ… То есть этот человек, он клиент «Бэнтэна»?

Аяха кивнула снова.

– Он как-то связан с мононоке? – Кивок, да ещё такой усердный, три раза подряд! – Ты видела мононоке когда-нибудь? – И ещё раз. – Ты видела его за то время, что я здесь? – И ещё. – Ты знаешь, кем мононоке был при жизни? – И снова. – Это бывшая служанка Такао-даю?

Аяха покачала головой.

– А писать ты умеешь? – спросила Кёко наивно и, когда Аяха, разумеется, опять покачала головой, растерянно моргнув, почти стукнула кулаком по полу от досады. – Ох, ну конечно. Вот же… затруднительное положение!

И всё-таки это было лучше, чем ничего. Пока Кёко, сбегав за чистыми прокипячёнными повязками, перевязывала ими пунцовые ладошки и запястья Аяхи, она то и дело мысленно возвращалась к своей полупустой дощечке с пометками и потому приступила к её повторному заполнению сразу же, как закончила. Аяха не отходила от Кёко ещё несколько часов, сидела рядом и жалась к плечу, пока Кёко рассказывала ей о двух – или, может быть, уже трёх – своих младших сёстрах, а сама тем временем писала: «Целебные мази в разных комнатах. Лягушка с именем. Датэ Цунамунэ».

Последнее, что написала Кёко, было «Не служанка». А рядом, на самом краю доски, Аяха, попросив у неё кисточку, трясущимися обожжёнными руками нарисовала паука.

IV

С той же частотой, с которой над «Бэнтэн» всходило солнце, в доме удовольствий один за другим разгорались скандалы.

– О нас ходит дурная слава! Всё из-за тебя! Ты позоришь имя Такао-даю!

– Я здесь ни при чём. Какая ещё слава должна о нас ходить после того, как пятеро наших клиентов закончили своё «удовольствие» с разрезанными мордами, а дзёро по ночам визжат, как поросята, потому что им во всех тенях призраки мерещатся?

– Ты знаешь, о чём я говорю! Это началось задолго до появления мононоке. То, как ты обходишься с клиентами, если они тебе не по душе… Или как хлещешь саке, будто то родниковая водица. Думаешь, я не вижу? Мы висим на волоске, а ты не в состоянии держать себя в руках. Нами уже заинтересовались власти Киото! Сегодня несколько сановников придут, и ты проведёшь для них о-дзасики.

– Кто? Я?!

– Да-да, ты! Одно твоё славное личико – прекрасная реклама нашего дома и напоминание о том, почему мы, «Бэнтэн», даже сейчас остаёмся лучшими из лучших.

– Я не пойду.

– Это ещё почему?

– Чувствую себя неважно.

– Конечно, столько пить!

Дребезг фарфора взбудоражил воображение Кёко и помог ей живо представить, как хозяйка борделя хватает пустой токкури, неприбранный с прошлой ночи, и демонстративно швыряет его об стену. Бумажная стенка, к которой Кёко прислонялась, действительно вздрогнула от удара, как и витражный мотылёк на плече. Нет-нет, они оба вовсе не подслушивали! Странник ведь велел Кёко этого больше не делать, и она не делала. Ну, по крайней мере, добровольно. Это Ёсино велела ей ждать снаружи, а ругалась при этом так громко, что не слышать её было возможно, только если забить ватой уши. Другие юдзё наверняка завидовали: несколько пытались подобраться поближе к двери и узнать, о чём же спорят с самого утра хозяйка и её любимица, но, завидев Кёко, уже занявшую место возле фусума, они были вынуждены уйти ни с чем.

Мио очень своевременно куда-то запропастилась, так что Кёко никто не отвлекал. Внимательная, она заметила, что все юдзё щеголяют в своих лучших нарядах: пояса из жатого шёлка, наглаженные ткани, лица выбеленные, как будто снегом припорошенные. И, конечно, завязанные наперёд пышные банты и модные киотские причёски в виде перевёрнутого лотосового листа, закреплённые жемчужными заколками. Вышитые на рукавах фрезии иронично символизировали невинность и чистую любовь. Когда Кёко всё-таки тихонько отошла и свесилась с лестницы, чтобы немного подглядеть за сборами ойран и происходящим внизу, то заметила, что и количество разноцветных расписных фонарей увеличилось вдвое. Откуда-то с кухни валил дразнящий аппетит дымок – «В “Бэнтэне” всё-таки подают не только покупные закуски?!», – а из коридоров – запах терпкий, душный, благовонный. В угловых подставках торчало не по одной ароматической палочке, а сразу по три или четыре, и это казалось подозрительным едва ли не больше, чем то, что хозяйка Ёсино решила устроить о-дзасики именно сегодня, когда они со Странником всё ещё здесь.

«Надеется мононоке спровоцировать? Чтобы у нас не осталось выбора, кроме как попытаться его изгнать? До чего же своевременно! Как раз пятый день настал».

Сегодня Кёко, так или иначе, наконец-то увидит Странника.

Эта мысль отдавалась в ней даже бо́льшим нетерпением, чем то, что она наконец-то побывает на о-дзасики – званом банкете. Ёримаса ни разу её на подобные мероприятия не брал – была ещё слишком для того мала, – но сам заглядывал на них охотно. Обычно для проведения банкетов выбирали чайные дома, а вести их приглашали гейш, искусных в играх и беседах. В чём же искусны обитательницы Симабары, всем было доподлинно известно, а значит, и развлечения сегодня планировались им под стать. Кёко лишь надеялась, что игры и беседы где-нибудь в промежутках тоже будут – хотя бы для разнообразия и чтобы перед Странником со стыда не умереть.

– Я одна из трёх великих таю Идзанами! Я не танцую для толпы и не собираюсь обслуживать каждого встречного. Для этого есть агэя³⁹!

– Сейчас мы сами должны быть для наших клиентов и агэя, и чайной, и даже театром кабуки, если не хотим окончательно их потерять. Уйми свою гордыню, вздорная девица! Вспомни, кто тебя возвысил. Ты всё ещё моя.

Повторно раздавшийся дребезг фарфора заставил Кёко думать, что в ход пошло метание личных вещей Такао. Следом прозвучало нечто, похожее на звуки настоящей потасовки, а затем – глухой вскрик и звонкая пощёчина, от которой даже рука Кёко инстинктивно дёрнулась к лицу, словно ударили её. Когда фусума резко распахнулись, Кёко увидела, что у Такао-даю пудра отслоилась от лица. Она сидела на коленях подле туалетного столика и склоняла голову перед Ёсино, пока та не вышла из комнаты.

– Синдзо, – рявкнула она на Кёко, даже по имени её не назвала. Почесала запястье шершавым наконечником своей курительной трубки, прежде чем вставить её в рот и прокашлять по-вороньи: – Помоги своей госпоже привести себя в надлежащий вид для встречи с почётными гостями. И проследи, чтоб трезвая была! Почую, что хоть капля саке у неё во рту побывала, – обеих заставлю выпить залпом по бочонку.

Кёко не стала спрашивать, при чём тут вообще она – Ёсино, похоже, уже и сама уверовала, что она всего лишь синдзо, – и снова нафантазировала, как дерётся с великой таю за токкури, где на дне осталась водка. Словом, перспектива так себе. Единственное, что оставалось Кёко, – это попытаться занять Такао-даю делом, чтоб до драки и вправду не дошло. Поэтому, как только Ёсино ушла, хлестнув напоследок её по плечу рукавом халата, Кёко тут же бросилась набирать офуро и месить свежую порцию пудры из свинца и рисовой муки.

На один выход Такао-даю переводила целую ступку, заполненную до краёв. Макала шерстяную кисть и проходилась ею по лицу в три-четыре слоя, словно не цвет своей кожи забивала – та и так была молочной, – а пыталась забить саму красоту и почти кричащую юность. Таю была из тех женщин, про которых говорят «и на овощной грядке – сирень»: одень их в холщовый мешок, и на следующий день все захотят себе такой же. Черты лица правильные и тонкие, брови – как две чёрные шёлковые ленты и губы такие же, нежные от сахарного скраба, который Кёко для неё тоже приготовила. Белила вовсе не делали Такао-даю хуже, нет, но они делали её… другой, взрослее и серьёзнее.

Углём она расширяла к концам брови, помадой – рот и наносила дополнительный слой пудры там, где требовалось сделать лицо пошире. Кёко не решалась ничего говорить на этот счёт – великая куртизанка лучше знает, что привлекает её клиентов, – но когда Такао предложила и Кёко «что-нибудь подрисовать, дабы она казалась помилее», она с трудом ограничилась тактичным «Нет, спасибо».

Закончив с ней, Кёко занялась собой. Переоделась в одно из старых кимоно Такао, которое она, по её словам, надевала уже трижды, что делало его непригодным для того, чтоб показываться в нём на публике опять. Волосы – те уже достаточно отросли – Кёко забрала гребнями с шёлковыми цветами, а на кимоно – алое, с вышитыми пионами, такое молодые куртизанки чаще всего носят, – нацепила свой красно-жёлтый оби с бубенцами. Надеялась, что никто не заметит, насколько он к этому наряду не идёт. Впрочем, когда рядом Такао-даю, никто в принципе ничего другого, кроме неё, не замечал.

Длинные неподобранные рукава её лазурно-синего фурисодэ⁴⁰ развевались, точно ласточкины крылья, с такими же птичьими мотивами, угадывающимися в вышивке. Золотая накидка-утикакэ, усыпанная бисером, волочилась за таю по лестнице, и, ступая прямиком за ней, Кёко невольно удивлялась, как та умудряется держать голову столь высоко – количество ёситё⁴¹ в её волосах было не счесть. По бокам от лица, привязанные к шпилькам, раскачивались золочёные монетки, но ни одна из них не звякнула, когда Такао-даю шагала, настолько грациозной, плавной и изящной она умела быть, когда оставляла все свои пороки за дверями спальни. Щека её, должно быть, всё ещё болела – чтобы скрыть след от пощёчины, пришлось наложить четыре слоя пудры, – но выглядела Такао-даю так, будто это её имя было высечено на вывеске «Бэнтэн» снаружи.

Нет, будто она сама богиня любви и есть.

А главный зал тем временем оставил Кёко несколько разочарованной. Не помни она, что это квартал ив и цветов, решила бы, что случайно оказалась в чайном доме – не совсем типичном, но и не потрясшим её воображение так, как она того ожидала. Панно, выполненные в технике кумико, и деревянные колонны с цветочной резьбой образовывали вдоль стен альковы, предлагая уединение тем, кто в нём нуждался. Разноцветные плоские подушки, расстеленные и обтянутые бархатом татами, лакированные низкие столы… Только обилие хохочущих, веселящихся вокруг красавиц и эротические гравюры давали понять, что ограничиться распитием чая здесь попросту не позволят. Но если наверху, в коридорах, что вели к покоям юдзё, ширмы пестрели изображениями самыми что ни на есть натуралистическими, то главный зал как будто играл с посетителем в загадки. Огненная птица с грудью, как у женщины, и с женской головой; цветок лотоса с яркими тычинками и склоняющийся к нему лотос с очень большим и длинным лепестком; осьминожьи щупальца странной формы, обвивающиеся вокруг прекрасной танцовщицы, под кимоно которой явно не было дзюбана…

Гости распивали сливовое вино или холодное саке, но к роскошным блюдам, которыми был заставлен целый стол в центре, не притрагивались. Никто из них даже толком не слушал ойран, выступащих на круглой сцене в конце зала, заполняющих тишину танцами с веерами и судзу⁴², и ни один человек не оглянулся на Такао-даю, спустившуюся с парадной раздвоенной лестницы.

И это, пожалуй, стало для неё ударом гораздо большим, чем мононоке.

– Как… – почти выдохнула она, но вовремя себя остановила и только раздражённо махнула рукавом. В конце концов, сама виновата.

О-дзасики, знала Кёко, обычно ведёт самая знатная на банкете особа – или, в случае публичного дома, самая красивая. Однако Такао-даю опоздала, вернее, не приложила ни толики усилий к тому, чтобы явиться вовремя и встретить важных гостей как полагается. Поэтому вместо неё то сделал некто другой.

Разноцветные бумажные фонари, развешанные вдоль лестничных перил, прокладывали дорожку к одному из дальних альковов и собирались там. Они словно загнали в ловушку мрак, симметрично кругом расставленные или подвешенные за крючки, перемежающиеся с голыми восковыми свечами, капающими на подушки, паркет и бронзовые подставки. Деля тесное пространство, обычно предназначавшееся только для двоих, среди них умудрялась умещаться по меньшей мере дюжина людей – половина мужчин и половина женщин. Несмотря на заслонки из ширм и рябящую темноту, с первого взгляда Кёко, помимо обещанных Ёсино сановников в официальных одеждах, опознала самурая, зажиточного купца, разнорабочего, длинноволосого аристократа (вероятно, поэта) и одного из постоянных клиентов Такао-даю, с которым Кёко однажды их застала. К боку каждого льнули разодетые, напудренные ойран, которые обычно за мужчинами и наполненностью их токкури следили, но теперь же вместе с ними были заняты тем, чтобы смотреть во все глаза и слушать.

О, какое же наслаждение было видеть Такао в таком бешенстве!

– Ну что, готовы к следующей истории? Это будет уже тридцать пятая.

– Давай, давай, братец, не томи!

– О, у него так хорошо получается… Вообще-то я не за этим сюда пришёл, г-хм, но так славно сидим, что это уже, впрочем, и не важно!

– А вдруг правда что-нибудь случится, когда до ста дойдём?

– Тогда не существует места лучше, чтобы умереть. Правда, девочки? Идите-ка сюда!

– Эй, эй, не сбивай господину Страннику настрой! Если так приспичило, иди наверх. Просим, господин, пожалуйста, продолжайте свой рассказ!

Впрочем, в тот момент Кёко немножко да разделяла чувства таю.

«Вот же лис!»

Лис не как кицунэ или островное божество с острыми ушами, а лис как «Тьфу ты, лис!». То есть в том самом, нехорошем смысле, какой обычно вкладывают, когда обзывают беспринципного торговца, выдающего подкрашенную смолу за яшму, или старика, завещавшего всё своё наследство куртизанке вместо сыновей. Вот и Странник не был не кем иным, как лисом – во всех, даже самых неоднозначных значениях этого слова.

Несомненно, Кёко давно знала, что он где-то здесь, и делала ставку именно на главный зал, первый этаж, ибо только он и был для Кёко недоступен, а значит, таким образом Странник ловко территорию их расследования делил. То также был пятый день – исход обещанного срока. И цукумогами с её плеча, едва она спустилась, куда-то делся, будто счёл свою работу завершённой… Словом, встретить Странника Кёко была более чем готова, просто отнюдь не при таких обстоятельствах. Хотя это определённо было лучше, чем то, что пришло ей на ум первым, когда Ёсино сказала «развлекать клиентов».

«Хокан. Так он устроился в “Бэнтэн” хоканом!»

Всё-таки первое впечатление, произведённое их знакомством год тому назад, её не обмануло. Похожий на актёра театра кабуки, Странник актёром и был – и прекрасно из оммёдзи перевоплотился в местного сказителя, весёлого друга и шута. Даже выглядел он совсем неотличимо от тех, кто в древности, ещё в эпоху Хэйан, и породил профессию гейш⁴³. Кёко бы, возможно, и не признала его, если б только не большие уши, шевельнувшиеся на её невольное «Ах!» с лестницы. Однако, надо признать, больше она удивилась виду его голой груди, чем выбранной им роли.

Развязанная шафрановая юката с вышитым острым узором, как стрекозиные крылья – неуместно летний и солнечный для зимней стужи наряд, – цеплялось за его плечи из последних сил, грозясь вот-вот упасть. Никакого императорского пурпура в доме удовольствий! Но малиновый пояс прихватывал складки полупрозрачной ткани под рёбрами, а его отрез мелькал в распущенных волосах, сплетая несколько непослушных волнистых прядок вместе. Странник был сам на себя не похож, будто квартал Симабара проник в него, как какая-то зараза, и полностью растворил в себе. Кумадори на миловидном и утончённом лице перестал быть запёкшейся кровью и обратился пролитым соком фиалки – светло-лиловый, подводящий брови с несколькими лучами в уголках глаз и почти чёрный на верхней губе. Узоров на ключицах и животе, снисходящих до самых костяшек таза, которые Кёко запомнила ещё в онсене кошачьего дворца, не виднелось вовсе.

«Куда они подевались? Разве то не часть его проклятия? В том алькове и вправду сидит тот же самый человек, учитель?»

Конечно, Странник и прежде был лёгок и небрежен там, где требовалось бы проявить серьёзность, но ещё никогда она не видела его настолько откровенным и беспутным. Сердце у неё забилось так быстро, что она едва расслышала, как Такао-даю обронила сквозь стиснутые зубы:

– Не отходи от меня и во всём потакай.

Кёко могла только догадываться, чем продиктован этот завет: обычная потребность в служанке, которая будет подливать ей чай, или же нужда в оммёдзи, потому что откуда-то снова недобрым и замогильным холодом повеяло, будто бы даже от самой Такао. Хотя, возможно, ей просто хотелось на ком-нибудь отыграться за унизительное равнодушие, и Кёко для того идеально подходила.

Задумавшись, она спрятала ладонь в рукав, погладила припрятанную в кармане деревянную лягушку и слегка помятый бумажный талисман – один из немногих, что у неё ещё остались. Кровь в висках по-прежнему стучала, струны играющего сямисэна казались тяжёлым и грохочущим гонгом, и Кёко пришла в себя, только когда они с таю уже стояли у алькова, и все мужчины наконец-то заметили Такао и встрепенулись один за другим.

– Вы играете? – спросила она с той самой любезностью, которая всегда заставала Кёко врасплох, поскольку чудовищно контрастировала с её обычным поведением на верхних этажах. – Позволите мне присоединиться, несмотря на моё неуважительное и кощунственное опоздание?

– Конечно, госпожа, конечно!

– Садись здесь, прошу.

– Нет, сядьте вот здесь, со мной!

– Нет, здесь! Отсюда лучше слышно господина Странника!

«Господин Странник» с отрешённым видом наблюдал за тем, как каждый из гостей пытается завоевать расположение великой таю, и единственный из всех не сдвинулся с места ни на сун⁴⁴, чтобы потесниться. Он сделал это, только когда сама Такао уже уселась на высокую подушку, а Кёко попыталась вместиться между ней и голубым фонарём, на самом краю, где уже не хватало подстилок. Тогда Странник словно ненароком опрокинул на одного из мужчин вазу с фруктами и, пока тот, ойкая, собирал их, пододвинул его локтем так, что он смешно завалился на бок и тем самым сместил весь ряд. Так край для Кёко превратился в полноценное и весьма удобное местечко.

– Ну что, кто-нибудь другой хочет рассказать свою историю? Или снова господину Страннику дадим слово? – громко спросил интеллигентного вида юноша, обхватив за талию примостившуюся у него на коленях ойран.

Хяку-моногатари кайданкай.

Кёко никогда не доводилось играть в «Сто страшных историй при ста свечах», ибо туда, где такое практиковали – чайные дома, идзакая, бордели, как «Бэнтэн», – она не ходила, да и любой оммёдзи, работая с призраками, рад был отдохнуть без них. Ёримаса про такие забавы говорил: «Тревожить заросли – только змей будить». Если мёртвые не умирали до конца и души их по-прежнему по земле блуждали, говорить о них было сродни тому, чтобы звать к себе. Проще говоря, нужно было быть глупым, чтобы дразнить духов, когда ты собственными глазами видел, что они и вправду есть. Кёко с детства была выучена такому осторожному к играм отношению и потому искренне удивилась, что Странник его, оказывается, не разделяет. Он носил защитные амулеты из яшмы, утирал слёзы рукавом, упокоив очередного мононоке, потому что пропускал через себя их боль; беззвучно, одними губами, читал молитвы за их покой… Но при этом легко трепал языком об их сломленных судьбах. До чего же он странный и противоречивый!

Такой играть в кайданкай мог бы сутками напролёт – историй о призраках у него отнюдь не сотня, а тысячи.

«Наверное, тяжело было бы убивать столько чудищ, сколько явилось бы за ним, расскажи он их все».

По легенде, за рассказчиком сотой истории непременно приходил ао-андон – воплощение ужаса. Потому никто никогда не доводил игру в кайданкай до конца – останавливались на девяносто девятой истории, а сотой свече давали догореть до утра.

Что-то, однако, подсказывало Кёко, что, когда в подобных играх участвует Странник, на добросовестное соблюдение правил можно не надеяться.

– Мы уже рассказали и выслушали тридцать пять историй… Не хотите ли вы на том остановиться? Или вы всерьёз намерены дойти до ста? – поёжилась дзёро, зажатая между уже изрядно опьяневшими сановниками в помятых сокутаях, и резко замолчала, вспомнив о Такао-даю. Так все работницы «Бэнтэн» на великую таю реагировали: вместо того чтобы бороться за внимание клиентов, они безраздельно уступали его ей – и право принимать какие-либо решения тоже.

– Я ведь только присоединилась, – обманчиво мягко произнесла таю. – Будет жалко не услышать ни одного рассказа. Тем более что, как я понимаю, господин Странник в них хорош.

Кёко с ним разделяло несколько юдзё и других гостей, и она, как подобает преданной синдзо, к нему не повернулась, на одну Такао лишь смотрела, даже если это было трудно, и тоска, и любопытство, и негодование сливались в одно желание – увидеть вблизи его лицо.

– Ох, я бы тоже хотел попробовать, но боюсь, что у меня не получится и вполовину так хорошо, как у господина Странника… – пробормотал один из сановников рангом помладше, в круглых очках, какие носили все, кому приходилось подолгу работать с отчётами.

– Господин Странник, ну давайте же! – снова подхватила Такао-даю, наклонившись к нему. Она не говорила, а щебетала, и от того, что тон этот елейный для учителя предназначался, горло Кёко невольно дёрнулось, будто она нечаянно проглотила спицу. – Тётушка Ёсино очень хвалила ваше красноречие, как талант, ниспосланный самими ками. Продемонстрируйте же его!

– Точно ли вы не испугаетесь, госпожа? Истории у него и вправду жуткие, – захохотал кто-то с края ниши.

– Господин Странник выглядит как мужчина, способный успокоить и защитить женщину. Рядом с таким пугаться должно быть даже приятно.

Удивительно, что в тот момент Кёко вместо очередных ругательств подумала совершенно об ином: «Вот, значит, как выглядит работа таю. Нет, целое искусство».

Кёко взаправду восхитилась. К мастерству быть женщиной она никогда не тяготела – только к тому, чтоб быть оммёдзи, – а то ведь тоже навык, да ещё какой! Подбирать слова, плести ими своё очарование как паук, складывать так ровно и красиво губы, вовремя прикрываясь рукавом, чтобы мужчина сам придумал чувства, которые ты питаешь, поверил в них и воспылал в ответ. Это, кажется, даже посложнее, чем махать мечом. Ведь Такао-даю ещё ничего такого не сказала, а все мужчины вокруг неё уже испустили надрывный вздох: «Ах, почему она обращается не к нам!»

Только на Странника то не произвело никакого впечатления. По крайней мере, Кёко хотелось так думать. Она всё-таки глянула на него из-под ресниц, осмелившись чуть-чуть высунуться из-за плеча Такао-даю, и взоры их пересеклись. Кёко словно накрыло прохладной тенью дикого нефритового леса, а высунувшийся оттуда дикий лис мягко пощекотал её хвостом. Лишь одной ей он и показался, а затем нырнул назад, в непроходимую тёмную чащу, взращённую из сухой вежливости, отточенных до рефлексов манер и притворства, какая встречала всех чужаков.

– Если вы того желаете, – произнёс Странник уступчиво, склонив голову перед Такао-даю.

– Ты, – обратилась она неожиданно к Кёко. – Принеси-ка мне саке.

– Хозяйка запретила…

Кёко попыталась возразить, а потом резко передумала. Во-первых, Такао-даю переставала выглядеть такой красивой и становилась жуткой, когда ноздри её раздувались, а глаза превращались в две злые щёлки, и это лицо Кёко не хотела долго видеть. Во-вторых, кто они друг другу вообще такие? Кёко вовсе ей не синдзо, а Такао-даю – никакая ей не госпожа. Пусть хоть упьётся! Ещё о здоровье куртизанки Кёко не пеклась.

– Конечно. Сейчас же принесу.

Кёко подобрала полы кимоно и поднялась с колен, стараясь не задеть и не опрокинуть нечаянно свечи. Один маленький язычок пламени в зимней ночи – зыбкое тепло, но множество маленьких язычков, обступающих альков кольцом, – стена из стрекочущего жара. От них под чёлкой у Кёко уже собралась испарина, и она выдохнула облегчённо, когда сбежала на другой конец зала, семеня тихо-тихо и делая вид, что не чувствует, как в затылок ей снова дышит нефритовый лес и живущий там многохвостый зверь.

Клиентов в «Бэнтэн», несмотря на серию убийств в Симабаре и сплетни, которых так боялась госпожа Ёсино, было хоть отбавляй. Юдзё, однако, насчитывалось ещё больше, примерно в полтора раза – чтобы гостям было из кого выбрать. Кёко заметила краем зрячего глаза яритэ, встречающую новых гостей на пороге, а затем миновала столик, за которым ойран играла со стариком в кицунэ-кён и явно выигрывала. Те, кто не был по-настоящему занят, занятой вид всячески изображали. Но была одна, которая не старалась понравиться, не кокетничала и не смеялась, а сидела на подушке у ширмы недвижно, как будто тело её было здесь, а дух – где-то там, далеко. Сначала Кёко усомнилась, не мерещится ли ей – вдруг многослойные розовые косоде теперь в моде? – и сразу полезла искать в рукаве махровый лепесток, но не нашла и ужаснулась. А подойдя поближе, убедилась окончательно.

– Красавица… Откуда ты взялась такая? – мурлыкал лысоватый выпивоха с токкури в руке, прильнув к Аояги сбоку.

– Ива, – отвечала ему она. – Ива?

– А? Что ты имеешь в виду?

– Ива.

– Что «ива»?

– Ива.

– Что ещё за ива, ёкай тебя побери?! Где ты здесь иву видишь?

– Ива.

– Ты что, глупая?

– Ива.

– Да перестань же!

– Ива.

Это продолжалось бесконечно. Кёко слушала одно и то же целых пять минут, пока подглядывала за Аояги с клиентом «Бэнтэна» из-за колонны и судорожно вспоминала, когда успела выпустить её и отдать такой приказ.

«Нет-нет, я ей точно ничего подобного не велела! Аояги!» – позвала Кёко строго, почти сердито, и пускай то была одна лишь мысль, но раньше ей хватало и этого. Но не хватило сейчас – Аояги не обернулась. Ни призыв «Иди сюда!», ни «Хватит там сидеть!» не сработали тоже. И вправду совершенно не слушается! Лишь потому, что Аояги изображала ойран вполне удачно и Кёко не хотела привлекать лишнее внимание к ним двоим, она не бросилась сейчас же выяснять, что происходит. Только втянула воздух сквозь зубы и, выглянув ещё раз, проверила, точно ли Аояги ничего не угрожает. Дерево, хоть и в теле девы, есть дерево. Точнее, ива.

Ива, ива, ива. Тьфу!

Кёко быстро нашла, где раздобыть саке – оказывается, бочонки стояли прямо в углу за ширмой, – а Странник и его весёлая компания уже затушили ещё одну свечу. Кёко учуяла запах дыма от погасшего фитиля и закатила глаза от охов юдзё: людей, не привыкших иметь дело с потусторонним, было так просто удивить! Кёко и самой хотелось бы истории Странника послушать, но когда она воротилась с исполненной просьбой к Такао-даю, та тут же придумала новую:

– А ты почему чашечки не принесла?

– Так вот же они, чистые…

– Неси другие. Те, что с печатью в виде веера на дне, а не крестом.

– Однажды в лесу Кавагучико местные нашли паланкин. В том молчаливая дева сидела. Спросили деву, где же её извозчики и почему она здесь⁴⁵… – А Странник всё продолжал рассказывать истории, которые Кёко была вынуждена улавливать лишь обрывками и краем уха.

– Что ты принесла?

– Чашечки с веерами на дне, как вы просили…

– Не те веера. Розовые, не синие. Иди ищи.

А потом…

– Хочу сушёный нори, – сказала Такао-даю.

– Кажется, я смазала помаду, попроси у ойран Мивы её пудреницу, – сказала ещё Такао-даю.

– Добудь мне шаль, а то что-то прохладно стало, – сказала опять Такао-даю.

И это всё за пять минут!

Кёко начала думать, что ей проще со следующего поручения уже не возвращаться, потому что таю явно пыталась всеми правдами и неправдами её спровадить. Ну или довести. Странник смог выразить всё, что думал по этому поводу, одним метким взглядом, даже не прервав при этом очередной свой рассказ.

«Я же говорил, что работать служанкой будет непросто», – читалось в том. Но прежде с Такао-даю не было настолько трудно. Сейчас она будто сорвалась с цепи, особенно когда Странник вдруг поднялся, стащил с крючка на ширме шарф и склонился над Кёко.

– Госпожа Такао-даю права. Здесь похолодало. Всем дамам лучше чем-нибудь укрыться, чтоб не заболеть.

Крашеный лён обвился вокруг шеи Кёко и укутал её по самые уши, утопил в мягкости. Она только моргнуть успела, как Странник, сверкнув напоследок хитрющей острозубой улыбкой, вернулся на своё место. Но прежде сжал плечи Кёко, очертил длинными графитовыми ногтями белый атласный воротник кимоно возле ключиц, расправляя складки шарфа. Гости почему-то нашли это забавным, принялись обмениваться слащавыми любезностями, под которые маскировались колкости, повторять то же самое со смешливыми, кокетничающими в ответ ойран. Только Такао-даю не развеселилась. Когда все вокруг укрылись, она единственная сдёрнула с себя шаль обратно и тихо фыркнула.

«Ей не нравится, когда внимание уделяют не ей, а её служанке? Снова».

«Датэ Цунамунэ…»

Кёко пыталась разглядеть под откровенной ревностью Такао-даю то, что Странник, очевидно, уже давно заметил и пытался сейчас обернуть против неё. Когда рассказать следующую историю вдруг вызвался тот самый поэт, Такао демонстративно отвлеклась на чашечку саке, хотя он тоже вещал недурно, как и ожидалось от человека творческого склада ума. Кажется, свой кайдан⁴⁶ он придумал сам, потому что Кёко никогда его раньше не слышала – что-то о предавшем сёгуна даймё, которого преследовала отрубленная им голова самурая.

– Ёсино, должно быть, совсем отчаялась, – хмыкнула таю едва слышно, определённо этот кайдан не слушая и мешая слушать Кёко. Она сделала глоток из чашечки, которую Кёко наполнила уже в третий раз, и бросила короткий взгляд ей за плечо. – С каких пор мы стали брать на услужение мальчиков? Немыслимо.

Кёко поставила кувшин, с любопытством обернулась и действительно увидела в дальнем конце зала мальчика. Вернее, того, кто был очень на него похож… С маленьким лицом, на котором густые и широкие каштановые брови смотрелись как гусеницы фланелевой моли, и с короткими кудрями, едва достающими до линии челюсти.

«Значит, она может и полностью человеком становиться», – обнаружила Кёко, с облегчением не найдя на макушке Мио кошачьих ушей. Вместо них она нашла чужой наряд, в который та наверняка без спроса влезла: отбеленный лён, рисунок сосновых веток, тонкий поясок маки с изумрудной кисточкой… Выглядело знакомо.

Мио всего трижды за время их совместных странствий превращалась – не любила, как она выражалась, «менять четыре мягкие лапы на четыре несуразных макаронины». И, понаблюдав за ней немного, Кёко поняла почему: Мио только иголку держать ровно умела, но не поднос. Тот, нагромождённый закусками, ходил у неё в руках из стороны в сторону, пока она с трудом балансировала между чабудаями, разнося тарелки.

– Это девочка, – сказала Кёко и, когда Такао-даю нахмурилась с вопросительным «М-м?», стянула с себя шарф и поднялась. – Вы, наверное, хотите солёный инжир, который так отлично сочетается с саке. Я немедленно его принесу.

– Но я не…

Кёко ушла, не дослушав ни таю, ни историю, которую на сей раз, запинаясь, принялся излагать сановник в запотевших очках.

– Почему ты в одежде Аяхи?! Ты обокрала маленькую девочку?!

Мио чуть поднос на клиента, ждущего свой маринованный редис, не обронила. Будь она по-прежнему в кошачьей шкуре, наверняка бы распушилась от испуга. Но непонятно, из-за Кёко или нет: клиент, которому чуть вся редиска на плешивую голову не высыпалась, оказался тем самым, который расположение Аояги завоевать пытался. Он теперь тоже «Ива, ива» отвечал и каждый раз звучал очень глубокомысленно, но, увидав Мио, схватил её за руку.

– О, надо же, мальчик! Или всё же девочка?.. Ик! Поди-ка сюда, надо посмотреть поближе, чтоб решить…

Он потянул её к своим коленям, на что Мио взвилась, побагровела, и вместо внятного ответа у неё вырвалось визгливое, затравленное шипение. Мужчина как тянулся к ней, так её и отпустил. Покачнулся от неожиданности и, икнув опять, рухнул назад на дзабутон от резкого удара подносом, когда Мио хорошенько приложила его по лбу.

– Больно, больно! – проныл клиент, потирая голову и стряхивая с себя закуски, которыми его усыпало до самых ног. – Понял, останусь здесь. Моя первая собеседница хотя бы не дерётся. Так о чём мы там говорили?.. Ива?

– Ива. Ива.

Кёко отняла у Мио поднос, а потом схватила её саму под локоть и отвела в сторонку, где та могла набеситься вдоволь, пока не успокоится и не осознает, где оказалась и за кого её тут могли справедливо принять.

– Где ты взяла это кимоно? – упрямо повторила свой вопрос Кёко.

– Маленькой камуро оно сейчас ни к чему, – буркнула она, скрупулёзно поправляя его, как собственный.

– Почему это?

– Ей нездоровится.

– Из-за ожогов? Заражение началось?

– Понятия не имею. Та большая женщина-управительница, которая выглядит так, будто три мешка риса в одну морду за обед съедает, отвела её в комнату и зачем-то велела положить на лицо подушку. Я решила, что позже обязательно принесу ей какое-нибудь угощение с кухни и, возможно, что-нибудь ещё, чем поживиться из карманов пьянчуг удастся, хе-хе. В качестве платы за аренду кимоно.

Кёко сжала губы и резко выпрямилась.

Подушка на лице. Раскуривание благовоний. Полки с лечебными мазями. Пустые комнаты с кровью на простынях. Мононоке, которого невозможно отыскать, словно у него нет Формы.

«Покажи мне руки».

Рисунок паука.

«Нет, не может такого быть, не может! Иначе Странник не сидел бы так спокойно и не травил свои истории».

«Или же…»

– Ту камуро зовут Аяха, – сказала Кёко. – Иди к ней и будь рядом, пока мы со Странником не закончим обряд изгнания.

– Эй, я тебе не нянька!

– О, разве?

Выслушивать её гневную тираду, которой та разразилась в ответ, Кёко не стала. Сделала глубокий вдох, перехватила поудобнее керамическое блюдо – среди того, что лежало на нём, как раз нашёлся надкушенный солёный инжир – и возвратилась в нишу, похожую издалека на островок из огней, медленно затухающих друг за дружкой. Пока Кёко отсутствовала, на две свечи меньше стало, и произошла некоторая перестановка: длинноволосый поэт со своей музой-ойран удалились наверх, сановники задремали, облокотившись друг на друга, и круг сузился, стало свободнее. Кёко тем не менее собиралась сесть именно туда, где сидела прежде. Единственным, кто считал, что ей надо сесть как-то иначе, оказался постоянный клиент Такао-даю с этими его блестящими, как у вороны, глазками. Несмотря на солидный возраст, двигался он шустро, Кёко даже не успела локоть убрать до того, как сальные после жареных ракушек пальцы её схватили.

– Вот тут садись! Поближе ко мне. Ученице таю ведь учиться и пристало, верно? Ха-ха… Ой!

Кёко понравилось, как смех клиента сменился болезненным стоном и как Странник при этом, развалившийся у подпорки для фонарей, даже не пошевелился, но бумажный талисман между его когтей и острого уха затлел. Он скомкал разукрашенный бордовыми чернилами клочок раньше, чем кто-либо, не будучи оммёдзи, смог это заметить. Кёко тут же отпустили, а сам клиент опрокинулся с подушки, тряся отнявшейся рукой, из которой, ставшей похожей на жидкость, будто разом исчезли все кости.

– Не чувствую! Совсем-совсем ничего не чувствую! Кажется, у меня удар… Это всё из-за ваших дурных историй!

Кто-то посмеялся над ним, а кто-то всерьёз испугался, что подобное может произойти с ним, и бросился звать на помощь. Так уже через две минуты круг игроков сузился ещё больше, а постоянного клиента Такао-даю увели. Она сама не придала этому значения, даже не выказала своего сочувствия и не попрощалась. В воздухе повис запах жжёной бумаги, и Кёко втянула его жадно, пытаясь запомнить, как пахнет чувство защищённости.

– Госпожа Такао, – обратился Странник к ней внезапно с тем же вальяжным видом, которому не изменял весь вечер. – В Симабаре ходит слух, будто в хяку-моногатари кайданкай вам нет равных. Вчера я имел честь испить две пиалы чая с господином Оккоцу из чиновничьего аппарата Киото. На второй чашке он поведал мне, что вам даже хватило смелости стать той, кто расскажет девяносто девятую историю…

– Да, господин Оккоцу не врёт, – улыбнулась Такао-даю краем рта. Кёко показалось, что она оценила комплимент: хвалу своей красоте юдзё часто слышали, но вот характеру – почти что никогда. – Но я бы не назвала то смелостью. Скорее, я была молода и самонадеянна. Кто в семнадцать лет станет верить, что на сотую историю кайданкая за ним придёт чудище и утащит его в загробный мир?

– Но теперь-то вы верите, не так ли? – Вежливая улыбка Странника никуда не делась, но по лицу Такао-даю будто прошлись скребком – и любой намёк на веселье стёрли. – Я имею в виду… Хватит ли вам смелости принять участие в кайданкае сейчас? Это ещё не девяносто девятая история, но мы всё ближе к завершению. Прошу, окажите честь и расскажите одну из старых баек, которые вам известны.

– Боюсь, вы правы, – ответила Такао-даю, и Кёко почти щёлкнула языком от разочарования: всё-таки великая таю не клюнет так просто на удочку, сколько ты ни заворачивай крючок в лесть и обаяние. – Я верю. Поэтому больше не участвую в подобных играх, но посмотреть и послушать, как красноречивы бывают мужчины, я всегда рада.

– Понимаю и уважаю ваш выбор. Тогда давайте следующую историю снова расскажу я, раз вы так высоко оценили мой талант.

– Да, пожалуйста. Окажите честь.

– Как раз вспомнил одну легенду… Говорят даже, то взаправду было. Называется «Убийства в весёлом квартале Симабара».

«Что ты делаешь?!» – Кёко мысленно задавала Страннику этот вопрос с той самой секунды, как спустилась в главный зал, но сейчас же чуть не завопила прямо ему в лицо. Ведь таких женщин, как великая таю Идзанами, не спровоцировать столь просто, а значит, и на чистую воду не вывести. Неужели он до сих пор не понял? Такими движет не страх оказаться на задворках, но амбиции стать первой; не жажда красивой и богатой жизни, а пережитые лишения; не правда, которую кто-то где-то знает, а ложь, которую она будет отстаивать любой ценой, из собственных волос и кожи дыры в той залатает, если придётся. По-другому в весёлых кварталах не выживают и уж тем более не добиваются высот. То, что делал сейчас Странник самым топорным образом, и вполовину не было таким пронзительным и пугающим, как то, с чем Такао-даю наверняка пришлось столкнуться за эти годы, чтобы стать той, кем она была. А значит, это априори не могло сработать.

«Так что же ты делаешь, если такой, как ты, не может этого не понимать?!»

– История началась с красавицы, которая не верила в любовь и для которой та была оружием, как меч для самурая; и с девочки, которой было предначертано замёрзнуть насмерть в декабрьских снегах. Вы знаете, что даже наш могущественный сёгун до сих пор не смог искоренить практику удочерения девочек с целью дальнейшей их продажи в бордель? Люди, которых я бы не стал называть людьми, выкупают дочерей у нищих, притворяясь бездетными аристократами, якобы неспособными иметь собственных детей. Как только девочка уходит с ними, она перестаёт быть просто девочкой – и становится выгодным вложением. Так её жизнь делится на подготовку к борделю и сам бордель – ничего другого она не знает.

У клиентов в нише разом пересохло во рту, и все потянулись к своим пиалам. Никто, приходя в дом удовольствия, не задавался всерьёз вопросом, а как именно здесь оказались те, чьими услугами они собираются воспользоваться. Если же кто-то всё же спрашивал, то быстро удовлетворялся ответом: «Они сами пришли на заработки» – и верил, что так и есть. Потому что в такое удобно верить. Никто не станет есть говядину вагю, если для этого придётся участвовать в забое.

Кёко и сама глоток из чашечки сделала – не важно, чьей именно. Она следила за Такао-даю, сжимающей пальцы на коленях, но ничем себя – пока что – не выдавшей. Странник, откровенно говоря, гораздо больше вопросов вызывал: улыбался зловеще от уха до уха, когда описывал все эти моральные зверства, довольно щурил глаза. То было извращённое наслаждение, жестокое, почти садистское, с каким добивают уже упавшего врага… и самая страшная история из тех, которые он рассказывал, потому что случалась в десять раз чаще, чем все, озвученные ранее. Страшен был и сам Странник в своём презрении к этому и всем присутствующим.

– Обе героини моего рассказа – именно тот случай, только в разных его исходах. Одну купили и продали, вторую – не купили и не продали… Суть в том, что прекрасная куртизанка встретила девочку по колено в сугробе и забрала её с собой. Казалось бы, то счастливый финал, но, как я и сказал, это лишь начало. Куртизанка вспомнила, что такое любовь, и воспылала ею к девочке, которую сделала своей камуро… А вот сама камуро никого, кроме себя, на самом деле не любила.

Странник закурил, достав резную кисэру из-под растянутого ворота юкаты, обнажающего верхнюю часть груди. Тогда у его слушателей появилось несколько секунд на то, чтобы вздохнуть. Настолько завораживающе он всегда рассказывал, настолько выразительную и тягучую тональность подбирал, что оторваться было невозможно. У одного клиента саке потекло по жиденькой бородке, и он утёрся рукой, хмыкнул как-то недоверчиво, только-только подсев в нишу к остальным из-за дальнего стола. Все молчали, слушали и ждали, пока Странник выдохнет дым в потолок и тот завьётся змеиными кольцами между фонарями и волной захлестнёт колени неподвижной Такао-даю, как молочно-белый прилив.

– Много лет прожили бок о бок прекрасная куртизанка и её любимая камуро, впоследствии ставшая синдзо и лучшей ученицей дома удовольствий. Однажды, когда первая уже считалась зрелой женщиной, а вторая – только созревшей девицей, между ними случилась ссора… Клиент прекрасной куртизанки запросил её служанку вместо неё самой. Потом ещё раз и ещё… Куртизанка могла закрыть на то глаза, не будь он тем, кто обещал выкупить её и сделать своей женой. Женщина может простить предательство мужчины, но той, кого сестрой считала, – никогда. Чтобы навсегда избавиться от любимой синдзо, ставшей для неё самой опасной конкуренткой, прекрасная куртизанка напоила её вином и усыпила, а затем связала и изрезала ей всё лицо.

Кёко напряглась.

«Он рассказывает официальную историю происхождения мононоке, которую рассказала госпожа Ёсино? Но ведь Аяха подтвердила, что это ложь и мононоке вовсе не бывшая синдзо…»

– С такими шрамами ни о какой карьере не могло идти и речи! – продолжал Странник, завязывая узелки из дыма на каждом слове, которые переплетали вместе ложь и правду. – Куртизанка просто вышвырнула бывшую подопечную на улицу, всучив ей несколько мон в качестве компенсации, где та и умерла при первых же морозах. А затем… затем та обратилась мононоке и вернулась мстить. Ведь что нужно куртизанке, чтобы стать великой? Конечно же, клиенты. Именно их мёртвая синдзо принялась убивать в стенах некогда родного дома и каждому резала лицо, чтобы сразу было ясно, кто и зачем это с ними делает. Ох, и много же несчастных выпивох куртизанке и хозяйке того борделя пришлось тащить на окраины квартала, чтобы никто их не заподозрил…

– Подождите, он сейчас про недавние события и «Бэнтэн» рассказывает? – дошло наконец-то до кого-то из слушателей.

– На днях как раз произошло ещё одно убийство, нашли тело самурая из Йокогамы! Я читал в газете…

– Да бросьте! Господин Странник ведь всё выдумывает, нет?

– Не похоже… Посмотри на госпожу Такао… Почему она молчит?

– Если это не выдумка, то, выходит, все убийства…

– Они произошли в «Бэнтэн»?!

Тревожный шепоток пронёсся по всему залу сквозняком, метнулся от алькова к дальним столикам, за одним из которых увлечённая друг другом пара распивала общую чашу, а после – к сцене, где ойран пытала биву. Струна лопнула под её пальцем, раздался характерный, отрезвивший всех хлопок. Музыка затихла, и возникшие прорехи в тишине тут же заполнил гул, всколыхнувший даже свечи. Фонари подпрыгнули на крючках от одновременного, выпущенного всеми вздоха, и Кёко перестала понимать, что из этого – оханье и изумление гостей, а что – мононоке, который тоже услышал рассказанную историю.

«Он здесь».

– А до того самурая был писака из Рокудзё⁴⁷, помните? И бокка, который ещё плотником подрабатывал!

– Действительно… Они ведь все клиентами «Бэнтэн» являлись, не так ли? Я даже выпивал с ними как-то раз!

– В «Бэнтэн» орудует злой неупокоенный дух?! Получается, что мы тоже можем уме…

– Да заткнитесь вы уже! Наконец-то интересная история. Ну же, продолжай рассказывать, малец!

Недаром Странник велел укрыться женщинам шарфами и шалями. Кто-то словно распахнул окно или оставил дверь открытой, пригласив в дом удовольствий ещё одного клиента – январскую стужу. Дыхание обернулось паром на губах, а слова на языке стали льдом. Кёко поёжилась, втянула голову в воротник кимоно, обхватив себя руками, как другие. Одной Такао-даю, кажется, было совсем не холодно и ничуть не страшно. Толстый слой пудры прятал не только всякий румянец под собой, но и эмоции. Она носила не макияж, а маску – на лбу тот даже ровную полосу образовывал, там, где белила соединялись с розоватой кожей. Такао-даю плавно поднялась с подушки и взяла со стола чашечку саке.

Сделав несколько шагов, она вылила её Страннику на голову до последней капли.

– М-м, – замычал он, облизнув верхнюю губу, в ямочке над которой скопилась рисовая водка, проложившая дорожки по его лицу. – Хорошее, однако, в «Бэнтэн» саке!

Рот у Кёко приоткрылся от шока и не закрывался до тех пор, пока Такао-даю не подтолкнула её носком, приказывая встать. В тот момент перед ней встал выбор – отвесить великой таю хорошую затрещину или подчиниться. Странник закурил, пока Кёко всё ещё раздумывала, обтёр прежде о сухой рукав кисэру и тряхнул волосами, чтобы сбить с их кончиков саке. Можно было подумать, что он махнул головой в сторону двери.

«Ой, а ведь действительно махнул!»

И в воротничке что-то знакомо зазвенело, очевидно, вернувшись туда вместе с шарфом, когда Странник её тогда укрыл. Цукумогами явно Кёко торопил, скрёб шею под затылком угловатым крылом. С трудом подчиняя себе ватные ноги, Кёко встала и всё-таки никого не ударила.

«Ты станешь хорошим оммёдзи, если будешь впредь слушаться меня. Велю уйти искать офуда – и ты уйдёшь. Велю спрятаться – ты спрячешься», – сказал ей Странник однажды. Кёко не подвела его в этот раз: когда Такао наспех влезла в свою золочённую накидку, подбитую шерстью, Кёко схватила со стойки бумажный зонт и устремилась за ней к главным дверям «Бэнтэн».

– Такао! Куда ты собралась?! – заверещала яритэ, вылетая из коридора и кидаясь им наперерез. – Хозяйка велела тебе развлекать гостей и никуда не уходить, пока не уйдут они!

– Мало слишком гостей, одни коробейники собрались да чиновники мелкие.

– Среди них министр…

– Министр, а не сёгун. Такие весь кошель жёнам отдают, от них ни дорогих подарков, ни хороших чаевых не жди. Нам нужны другие гости, толковые, щедрые. Больше, больше гостей. Пойду позову!

– Нет-нет, тебе не следует никуда выходить в ближайшее время! Ты же, г-хм, знаешь, что тебя недавно искали… Тем более для парада ещё рано…

– Время парада тогда, когда я того хочу.

Такао обошла яритэ и вышла в промёрзлый, светящийся в сумерках квартал.

* * *

Кёко не хотелось признавать это, но на сей раз яритэ была права: для парада, когда все юдзё Симабары выходят красоваться, было ещё слишком рано. Небо налилось лиловым светом, как большой синяк, но половина фонарей ещё не зажглись. Мужчины в это время только заканчивали работу, и поэтому квартал был ещё не таким людным, каким станет через час. Ранние гости бродили от веранды к веранде разных домов, присматриваясь, пробуя и выбирая. Возможно, именно этим Такао-даю и хотела воспользоваться, ведь стоило любому мужчине завидеть её, как выбор его был предрешён.

Впрочем, Кёко сомневалась, что ей на самом деле есть сейчас до кого-то дело. Погружённая в свои мысли, она плыла под красным бумажным зонтом через перекрёстки, что называется, «восьмёркой»: сначала выдвигала вперёд одну ногу, затем придвигала к ней вторую, и всё это не отрывая обе от земли. По-другому ходить у таю было не только не принято, но и попросту опасно: литая платформа их гэта достигала две ступени лестницы в высоту и превращала обычную прогулку в спектакль, почему вокруг таю всегда собирались толпы. Даже сейчас, несмотря на неуместный для того час, за Такао-даю уже протянулась вереница восхищённых поклонников.