Czytaj książkę: «Судьба в облаках»
Часть 1. Поломка
Глава первая
«Самая опасная поломка — та, которую не слышно. Её чувствуешь кожей».
— Записи мастера Л. Крейна, цех 18
Я просыпаюсь от солнечного луча. Он упирается в щёку, щекочет кожу и настойчиво проверяет: ты здесь? Сознание перебирает привычные опоры: утро, мастерская, работа. Всё на местах.
Я приподнимаюсь на локте и смотрю в окно. На ремонтной площадке пришвартован дирижабль — вытянутый силуэт, тёмный деревянный корпус и светлый аэростат, стянутый широкими латунными поясами. Между ними тянется золотой узор: стрелки компаса, линии воздушных течений и тонкие дуги координат сходятся к знаку Гильдии исследователей. Издали рисунок кажется украшением. Вблизи становится ясно: каждая линия имеет смысл и превращает оболочку корабля в огромную навигационную карту. На борту латунными буквами выведено официальное имя — Peregrine.
Мне известен каждый его винт. Я перебирала рулевую систему, меняла тросы, ругалась с левой турбиной и однажды провела две ночи под кормой, доказывая упрямому подшипнику, что он заменим. Но этот дирижабль особенный не из-за узора или названия. После каждой экспедиции он возвращается сюда, а вместе с ним возвращается Вольфган: капитан, путешественник, постоянный клиент и надёжный источник раздражения.
В Бирмингеме хватает механиков с громкими фамилиями, внушительными бородами и вывесками на полдома, однако корабль Вольфгана неизменно оказывается на моей площадке. Если я требую заменить трос или отложить вылет, он может выругаться на цену, сроки и устройство мира — но выполнит. В воздухе его жизнь держится в том числе на моих руках, и он это понимает.
Он готов подняться в воздух на машине, которую я собрала, но не готов взять меня с собой, если испытание может закончиться падением. Однажды после полной переборки рулевой системы Вольфган принял мои расчёты без единого вопроса, а на проверочный подъём меня не взял. «Ненужный риск», — сказал он тогда. Я не разговаривала с ним три дня.
На четвёртый он принёс сломанный высотомер и сделал вид, что явился исключительно по делу. Я сделала вид, что поверила. Высотомер, между прочим, оказался исправен. В отличие от наших методов примирения.
Я спускаю ноги с кровати, натягиваю рабочую рубаху и комбинезон, собираю рыжие волосы в высокий хвост. Несколько прядей всё равно выбиваются у висков. Заколки давно проиграли эту войну.
В зеркале над умывальником мелькает привычное отражение. Рубаха тянет в плечах — ремни, тросы и ящики с деталями давно собрали меня под собственные нужды. Невысокую, крепкую и устойчивую. Для изящного падения в обморок не хватает свободного времени и подходящей поверхности.
Ремень с инструментами привычно ложится на талию. На кухне я отрезаю хлеба с сыром и половину съедаю на ходу.
Город за окнами не просыпается — запускается. Бирмингем шипит паром в переулках, гремит воротами цехов, пахнет углём, железом и озоном из квартала магов на Брод-стрит. Фонарщики гасят последние газовые рожки. По мостовой катят тележки с углём и грохочут первые кэбы. Подмастерья несут ящики с деталями, конторские мальчики торопятся с папками под мышкой.
У перекрёстка фырчит маленький паровой омнибус. Кондуктор стучит по поручню, зазывая рабочих к докам, и тщетно пытается перекричать газетчика с последними городскими скандалами. Бирмингему некогда быть нарядным.
На двери мастерской висит потёртая табличка с нашей фамилией. Родители заказали её, когда мне исполнилось восемнадцать. Отец протянул мне ключи и сказал, что хороший мастер рано или поздно должен получить место, где никто не переставляет его инструменты. Я переспросила, не ошибся ли он дверью и ребёнком. Он ответил, что дверью — возможно, а дочерью доволен.
