Czytaj książkę: «Давай останемся бывшими?»

— Твоя любовница приходила ко мне сегодня.

— И чего она хотела? — спокойно спрашивает муж.

— Просила отпустить тебя, — горько усмехаюсь. — Сказала, что я тебя держу и мешаю вашему счастью.

— Извини, — пауза. — Обещаю поговорить с ней.

— Может, уже просто разведемся, Данияр? Давай останемся бывшими?

Он подходит и расставляет руки по обе стороны от меня, упираясь ладонями в столешницу.

— Ты сама сказала, что я могу иметь кого хочу.

— Так имей кого хочешь! А мне дай развод. Я устала от тебя, Сухов!

Я резко толкаю его в грудь, заставляя отступить на шаг.

— Дай мне еще месяц, — жестко говорит Дан. — У меня завал по работе, и разводиться мне особо некогда.

— Месяц, и не больше. И донеси до своей помощницы, что я уж точно не из тех бывших жен, кто станет мешать вашему счастью.

— Всенепременно, — отвечает сквозь зубы.

Мы не смогли справиться с потерей дочери, и наш брак затрещал по швам. Это история о браке, где чувства еще есть, но будущего уже нет.

И все, что нам остается — это «остаться бывшими».

Глава 1

Я захожу в квартиру и первым делом сбрасываю надоевшие каблуки. Пусть это выглядит неаккуратно, но когда я выскальзываю из них, то чувствую нереальное облегчение: я дома.

Ноги ноют, поясницу слегка тянет, а по вискам пульсирует усталость, которая, впрочем, за последние годы стала моим фоновым состоянием. Я стягиваю сумку с плеча, вешаю ее на крючок, но ремень соскальзывает, и сумка с грохотом падает на тумбу.

Ну и пусть.

Ключи от машины я кидаю туда же, и после остаюсь в тишине.

Я делаю пару шагов и замечаю бардак, который, кажется, образовался в квартире сам собой. Плед сполз с дивана, на журнальном столике — чашка с остывшим кофе и забытая зарядка. В раковине — гора посуды, и это не катастрофа, но этого вполне достаточно, чтобы зацепиться за сей бардак придирчивым взглядом.

Я снимаю пиджак, вешаю его на спинку стула и закатываю рукава блузки. Я затеваю уборку, чтобы ни о чем не думать, потому что если остановлюсь, если позволю себе просто постоять в этой тишине, мысли тут же полезут наружу. А мне сейчас нельзя думать. Катастрофически нельзя думать!

Я привыкла глушить свои мысли делами.

Так было всегда. Делу время, потехе — час, так ведь нас учили, верно?

Я включаю свет на кухне, беру губку, выдавливаю средство для мытья посуды и начинаю с тарелок. Теплая вода обжигает пальцы, а пена слегка щекочет кожу, и я сосредотачиваюсь на этом ощущении, будто оно может удержать меня в настоящем.

А в настоящем мне тридцать четыре года, из них я замужем вот уже шестнадцать лет. Приличный срок, да? И последние несколько лет из них я живу так, будто мой дом — не место силы, а поле боя, на котором давно некому побеждать.

Мы с Данияром вместе с восемнадцати. Смешно говорить это вслух, но иногда мне кажется, что я прожила с ним целую жизнь. Мы выросли рядом друг с другом. Прошли через бедность, первые съемные квартиры, его карьеру, мои попытки найти себя и наши общие победы и провалы. Мы были командой.

Ключевое слово — были.

Теперь мы просто два упрямых человека, застрявших в этом бардаке жизни…

Я ставлю вымытую тарелку в сушилку и слышу, как хлопает входная дверь. Звук знакомый до мельчайших деталей. Данияр всегда хлопает дверью чуть сильнее, чем нужно, и он делает это не нарочно — просто таков он есть. Прямолинейный, резкий, не привыкший сглаживать углы.

И я тоже эти углы более не сглаживаю!

Никаких компромиссов.

К черту компромиссы…

Я не оборачиваюсь и не иду его встречать.

Слышу, как он стягивает ботинки, как он бросает ключи на тумбочку. Его шаги — уверенные, тяжелые — направляются в сторону кухни, но я продолжаю мыть посуду, будто меня здесь нет.

— Привет, — говорит он.

— Привет, — отвечаю на автомате, не поднимая головы.

Он проходит ближе и останавливается у обеденного стола. На нем тоже бардак. Мы ругались вчера ночью и убираться никто из нас не пришел…

Я краем глаза замечаю, как Дан ослабляет галстук, расстегивает пару пуговиц на рубашке. Мой муж высокий, широкоплечий, с той самой тяжелой мужской энергетикой, которая раньше меня успокаивала, а теперь давит. В свои тридцать восемь он выглядит именно так, как должен выглядеть мужчина, привыкший контролировать все вокруг: собранный, ухоженный, напряженный.

Между нами нет искры и нет тепла уже очень давно. Есть только привычка и голая усталость…

— Ужинать будешь? — спрашиваю я машинально.

— Нет, — отвечает он после короткой паузы. — Перекусил.

Конечно, он перекусил.

Я не спрашиваю где.

Я домываю чашку, ставлю ее в сушилку и, не меняя тона, говорю:

— Твоя любовница приходила ко мне сегодня.

Вода продолжает шуметь, я ее не выключаю. Я жду реакции, но ее нет. Нет, черт возьми!

Нет ни резкого вдоха, ни удивительного «чего?».

— И чего она хотела? — спокойно спрашивает Данияр.

Вот в этот момент становится окончательно ясно: для нас обоих это давно перестало быть драмой. Разговоры о любовнице — уже скорее норма.

— Просила отпустить тебя, — горько усмехаюсь. — Сказала, что я держу тебя и мешаю вашему счастью.

Я наконец выключаю воду. В кухне становится слишком тихо, и я чувствую его взгляд на своей спине.

— Извини, — говорит он после паузы. — Я обещаю поговорить с ней.

Я фыркаю и даже не пытаюсь скрыть сарказм:

— Обязательно, — киваю. — Извинения приняты.

Я вытираю руки полотенцем, аккуратно вешаю его на крючок и только потом разворачиваюсь. Мы смотрим друг на друга, как два человека, которые слишком много знают друг о друге, чтобы притворяться.

— Может, уже просто разведемся, Данияр? — спрашиваю я.

Он тяжело вздыхает. Делает шаг вперед ко мне, потом еще один. Ставит руки по обе стороны от меня, упираясь ладонями в столешницу. Его тело слишком близко — так, что его дыхание касается моего лица.

Но меня это больше не трогает.

Увы.

— Юль, ты же знаешь, у меня предвыборная кампания, — выдыхает он.

— Плевать я на нее хотела…

Я хочу пройти мимо него, но он резко хватает меня за локоть и притормаживает возле себя.

Его любимая стратегия — применять силу, и эта стратегия сейчас меня жутко злит!

— А что, если я не хочу разводиться, Юль? — спрашивает он низко.

Я поднимаю бровь.

— Что, молодая помощница тебе надоела?

В его глазах мелькает раздражение.

— Я всегда тебе говорил, и сейчас говорю: она тебя никогда не заменит.

Пауза.

— К тому же, ты сама сказала, что я могу иметь кого хочу.

Я резко толкаю его в грудь, заставляя отступить на шаг.

— Так имей кого хочешь, — с холодной усмешкой бросаю я. — А мне дай развод. Я устала от тебя, Сухов!

Я намеренно называю его по фамилии. Это всегда бьет точнее любого удара!

Я разворачиваюсь и делаю шаг в сторону.

В этот момент за спиной раздается глухой удар, и на кухне что-то с грохотом падает и разбивается. Я не оборачиваюсь, но знаю — это посуда. Та самая, которую я только что аккуратно расставляла.

Посуда у нас летает не первый месяц и даже год…

— Дай мне еще месяц, — жестко говорит Дан. — Получишь свой развод. А сейчас у меня завал по работе, и разводиться мне особо некогда.

Я останавливаясь в проеме кухни и поправляю свою юбку, разглаживая невидимые складки.

Вот так мы и живем.

Между ультиматумами и паузами.

Между «потом» и «некогда».

Я вообще-то сильная, и я давно научилась справляться со всеми трудностями. Я научилась жить с мыслью, что в этом доме никогда не будет детских голосов. Научилась засыпать одна, даже когда он рядом. Научилась отпускать его к другим женщинам, так, что теперь это стало нормой.

Я просто больше не знаю, зачем держаться за то, что давно перестало быть домом.

Поэтому отвечаю спокойно, почти равнодушно:

— Месяц, и не больше. И донеси до своей помощницы, что я уж точно не из тех бывших жен, кто станет мешать вашему счастью.

Он напрягается. Я вижу это боковым зрением, как его плечи каменеют.

— Всенепременно, — отвечает сквозь зубы.

Я делаю шаг в сторону и уже знаю, что сейчас будет, но тем не менее все равно добиваю его. Потому что хочу, чтобы ему тоже было больно!

— И, может быть, она родит тебе здоровую дочь, — бросаю остро, нарочно, почти лениво.

— Что ты сказала?!

Я слышу, как его голос становится низким. Опасным. Очень опасным для меня!

Я не отвечаю, и в следующую секунду я слышу его быстрые шаги.

Слишком быстрые!

Я разворачиваюсь и бегу. Почти лечу по коридору, затем ныряю в спальню, захлопываю дверь и поворачиваю замок. Сердце колотится так, что аж больно…

Удар в дверь.

Еще один.

Дверь содрогается снова и снова, после чего я слышу его рык:

— Ты еще раз такое скажешь — я разнесу эту дверь к чертям! Я предупреждал тебя! Я предупреждал тебя так не говорить!

Я прижимаюсь спиной к двери, ладони дрожат.

— Мне может к черту не нужна больше никакая дочь! — кричит он. — Мне нужна была только ты и наша дочь!

Глаза жжет от непролитых слез. Я сползаю по двери на пол, обнимаю колени и кусаю губы, чтобы не застонать вслух.

Шаги Данияра удаляются, но это еще не конец. Где-то на кухне что-то с грохотом разбивается, и вот это уже конец. Вдребезги.

Глава 2

Этой ночью я не сплю.

После грохота разбитой посуды и после его тяжелого «дай мне еще месяц» сон не приходит. Я лежу на спине, смотрю в потолок и считаю минуты, потому что даже выйти из спальни я не могу.

Мне не страшно, нет.

Но я знаю, что он еще не остыл, поэтому выходить я не решаюсь.

Я слышала, как он ходил по квартире туда-сюда, не находя себе места, и как в конце хлопнула дверь кабинета. Мы снова разошлись по разным углам — привычно и без слов.

Часы на прикроватной тумбочке светятся бледно-синим.

23:47.

Я встаю тихо, будто боюсь кого-то разбудить, хотя будить в этой квартире уже давно некого. Я набрасываю на голое тело мягкий хлопковый свитер, слегка растянутый, затем собираю волосы в низкий хвост и босыми ногами ступаю на холодный пол.

В коридоре темно, но я не включаю свет — я знаю дорогу наизусть.

Ровно в полночь я открываю дверь детской.

Комната встречает меня запахом — едва уловимым, сладковатым, как будто здесь все еще живет что-то родное моему сердцу. Я делаю шаг внутрь и закрываю дверь за собой. Щелкаю выключателем. Мягкий свет ночника загорается сразу — мы так и не убрали его.

Здесь все осталось так, как было несколько лет назад.

Розовые стены. Белая кроватка с резными бортиками. Комод с маленькими ящиками, на которых до сих пор наклеены облачка. Плюшевый заяц сидит в углу, завалившись набок, будто его только что уронили детские руки, и другие игрушки тоже небрежно разбросаны по комнате.

Может, бардак в нашей квартире напоминает нам с Даном беспорядок в детской, и именно поэтому мы оба не стремимся к порядку?

Возможно…

Сегодня ей могло бы исполниться три года.

Ее звали Лика.

Я касаюсь пальцами бортика кроватки и вспоминаю, как мы выбирали ее вместе с Данияром. Он тогда смеялся и говорил, что я слишком заморачиваюсь, а потом сам стоял в магазине и разглядывал каждую модель, выбирая, какая лучше всего подойдет нашей дочери.

Я опускаюсь на край маленького кресла, предназначенного для кормления. Оно поскрипывает, и этот звук… он болезненно знакомый... Я помню, как сидела здесь ночами, укачивая ее и считая минуты между вдохами.

Она родилась здоровой.

Крепкой.

С розовыми щечками и теплыми ладошками.

Беременность была счастливой. Мы не ругались тогда. Мы вообще почти не ругались. Данияр носился со мной так, будто я была из хрусталя. Возил по врачам, слушал сердцебиение, держал ладонь на животе, когда она толкалась.

Мы сделали эту комнату с любовью. Выбирали оттенок розового, спорили из-за штор, смеялись. Я тогда думала, что наконец-то все встало на свои места. Что мы прошли долгий путь и получили награду.

Я подхожу к комоду и открываю верхний ящик. Внутри аккуратно сложены крошечные бодики, носочки, платья. Я беру одно — розовое, с маленькими пуговицами и прижимаю к груди.

Я не плачу.

Слезы закончились давно. Вместо них — пустота, которую я научилась носить в себе вот уже годами.

Мы с Данияром не говорим о ней в другие дни. Только сегодня. Только в эту ночь памяти. Это наш негласный договор, который мы никогда не обсуждали вслух.

Я подхожу к полке, где стоят рамки с фотографиями. На одной — я с животом, счастливая и глупо улыбающаяся. На другой — Данияр держит ее на руках в роддоме. Его взгляд тогда был другим. Мягким. Потерянным. Настоящим.

Это сейчас он стал жестким и слегка агрессивным, а тогда… он был другим…

Да и я тоже…

Я беру рамку и провожу пальцем по стеклу.

— Привет, — шепчу я.

Через год после ее рождения Лики не стало.

И моя жизнь рухнула.

Я поняла, что просыпаюсь и не хочу вставать. Что мир стал слишком серым и чужим и что я осталась с этим миром один на один.

Данияр переживал ее уход по-своему. Молча. Закрываясь. Он уходил в работу, возвращался поздно, говорил мало. Он думал, что делает правильно. Что если не трогать боль, она утихнет. И что если меня не трогать, то я тоже скоро приду в норму.

Он ни разу не сказал мне: Юль, ты не виновата.

НИКОГДА. НИ РАЗУ.

— Юль…

Дверь тихо открывается.

Я чувствую его присутствие спиной еще до того, как он заходит.

Как будто воздух в комнате меняется — становится плотнее, тяжелее. Мне это не нравится. Я не звала его. Эта ночь — моя. Единственная, где я позволяю себе быть не сильной, не собранной и не удобной.

И да, здесь я плачу, а он этих слез видеть не должен…

Данияр останавливается на пороге. Стоит, облокотившись плечом о косяк и в свете ночника он кажется старше. Уставшим. Его галстук снят, рубашка помята.

— Я знал, что ты здесь, — говорит Данияр.

Я не отвечаю. Провожу пальцами по спинке маленького стула, будто проверяю, на месте ли он. Все на месте. Как и три года назад. Как и моя боль — она тоже на месте!

Данияр проходит дальше, делает несколько шагов и останавливается у окна. Между нами — комната, полная прошлого, в которое мы оба боимся смотреть.

— Я хочу побыть одна, — говорю я наконец, не оборачиваясь.

Он молчит. Не уходит.

Я чувствую, как внутри поднимается раздражение и как мне хочется закричать, но я не делаю этого.

— Данияр, — произношу я медленно. — Уйди.

Он делает шаг вперед. Всего один, но для меня это как вторжение.

— Я тоже хочу здесь побыть, — отвечает он спокойно. — Я тоже любил ее.

— Любил? — переспрашиваю я, и голос предательски дрожит. — Так любил, что стал искать утешение у других баб?

Он сжимает челюсть, и я вижу, как его взгляд темнеет.

— Не смей, — тихо говорит он.

— А что? — я делаю шаг к нему. — Правда глаза режет? Ты не справился… утешился в объятиях помощницы…

— Ты сама сказала, что я могу… — начинает он.

— Не смей! — теперь уже я повышаю голос. — Не перекладывай на меня свою слабость!

Я чувствую, как внутри все клокочет. Слова копились годами, и я держала их, складывала, запирала, но вот теперь они рвутся наружу!

— Ты знаешь, что было после ее ухода? — продолжаю я, не давая ему вставить ни слова. — Ты ушел в работу. Ты перестал смотреть на меня. Ты приходил домой и делал вид, что все нормально. А я каждую ночь задыхалась рядом с тобой в нашем горе!

Он делает шаг ко мне.

— Я не знал, как помочь, Юля, — говорит он глухо. — Я тоже потерял ее.

— Нет! — я качаю головой. — Ты потерял ее и пошел дальше. А я осталась здесь со своим горем один на один.

Он проводит рукой по лицу, будто стирает усталость.

— Я предлагал начать все заново, — говорит он. — Я предлагал попробовать еще раз.

Я зло смеюсь:

— Заново? — повторяю я. — Для тебя так просто все начать заново, да, Сухов? Перешагнул — и пошел дальше. А я? Я одна все это тянула. Одна. Тебе все равно!

— Это неправда.

— Правда! — кричу я. — Ты равнодушный! Жестокий! Холодный! Ты ни разу… — голос срывается, но я дожимаю, — ни разу не сказал мне, что я не виновата!

Он замирает.

Я вижу, как его лицо меняется. Как будто я наконец попала в точку.

— Я никогда не считал тебя виноватой… в ее смерти…

— А я себя… считала всегда…

— Это не так…

— Уходи!

— Я люблю тебя, — говорит он тихо. — Я всегда любил тебя. Мне жаль, что нам пришлось через это пройти.

Я смотрю на него и понимаю, что ненавижу его. И эти слова — запоздалые и бесполезные!

— Проваливай, — говорю я сквозь зубы. — Проваливай к своим бабам. А меня оставь здесь.