Czytaj książkę: «Окно»

Name: Окно
Author: Амелия Бранскилл
ISBN: 978-5-00154-516-3

Амелия Бранскилл

Czcionka:

Amelia Brunskill

THE WINDOW

* * *

Иногда я переживаю, что сейчас меня не назвать порядочным человеком. Возможно, я когда-то им была. Но в последнее время я вела себя не слишком хорошо.

Глава 1

Я тщательно рассматривала свои носки, и тут меня окликнули по имени. Первым уроком была физкультура, и я как раз поняла, что мои носки совершенно не подходят для занятий. Они были длинными, и их можно было натянуть до середины лодыжки, а все остальные девочки надевали на физкультуру короткие носки, едва выступавшие за край кроссовок. Конечно, существовали неписаные правила выбора носков. Наверное, они даже были давно известны, а я, похоже, только начала осваивать их, хотя с начала учебы в десятом классе прошло три месяца. Успешная в школе, неудачница по жизни. Могу сделать это своим девизом. Наверное, Анна оценит формулировку, даже если и сделает вид, что не согласна.

– Джесс!

Миссис Хайес, школьный психолог, стояла в дверях спортзала, выпрямив спину и сцепив руки перед собой. Учительница физкультуры, мисс Тёрнер, стояла рядом с ней. Мисс Тёрнер выглядела странно. В следующее мгновение я поняла, в чем дело: куда-то пропала ее фирменная недобрая ухмылка. Это меня насторожило, но еще сильнее я испугалась, когда поняла, что мисс Тёрнер, похоже, считает, что мне следует прервать урок и пойти с миссис Хайес.

– Джесс, пожалуйста, пойдем со мной, – сказала миссис Хайес.

Я медленно встала, ожидая, что мисс Тёрнер возразит. Но она этого не сделала. Мы с миссис Хайес вышли из спортзала и зашагали по длинным холодным коридорам. Шкафчики цвета зеленого горошка и отделанный желтым линолеумом пол складывались в типичное для школы сочетание отвратительных оттенков. Меня слегка замутило.

Миссис Хайес то и дело поглядывала на меня, пока мы шли, словно опасалась, что я могу внезапно броситься наутек. Мне подумалось, она хочет мне что-то сказать – что-то ободряющее. Но она молчала, даже не сообщила, куда мы идем. Я пыталась догадаться, в чем дело, пыталась вспомнить, не говорили ли мои родители в последнее время о проблемах со здоровьем у кого-то из бабушек или дедушек. Вроде бы нет, ничего необычного. Анна бы заметила, Анна на все обращает внимание.

Мы повернули за угол, и я увидела, что директор Стивенс стоит у входа в свой кабинет и смотрит на нас. Как обычно, ее облик был тщательно продуманным: идеально сидящий серый пиджак, кристально белая рубашка, гладко уложенные темные волосы. Она жестом пригласила нас в кабинет.

Папа сидел в кресле, откинувшись на спинку. Увидев меня, он резко выпрямился, словно кто-то дернул за невидимые ниточки. Его лицо было напряженным, а уголки рта дрожали.

– Что происходит? – спросила я. – Что случилось?

– Джесс, – сказал он, пристально глядя на меня. – Тебе стоит присесть.

Я покачала головой.

– Нет, – ответила я. – Лучше постою.

Он закрыл глаза:

– Джесс. Сядь, пожалуйста.

От тона его голоса мне и вправду стало тяжело стоять. Я села.

– Произошел несчастный случай, насколько мы знаем, и… – Его голос сорвался, и он ненадолго открыл глаза, а потом снова закрыл их. – Мне так жаль…

На этот раз ему удалось произнести больше слов – они полились потоком. И были совершенно бессмысленны. Я слышала их, каждое по отдельности. Анна. Упала. Несчастье. Жаль. Они не могли – не должны были – соединяться в предложение. Словно загадка, которую я никак не могла разгадать. Упала. Анна. Несчастье. Жаль. Несчастье, упала, Анна, жаль.

Анна.

Упала.

Несчастье.

Наконец слова соединились друг с другом. И я поняла, что он ошибается. Он ошибался, потому что это не могло быть правдой. Я бы почувствовала. Я бы поняла это, как только проснулась, почувствовала бы в ту же секунду, когда это случилось.

– Ты ошибаешься, – сказала я, вставая со стула.

Он тоже начал вставать:

– Джесс…

– Нет, – ответила я, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие. – Ты не прав. Я бы узнала, если бы с ней что-то случилось. Готова поспорить, она сейчас на уроке. Вот увидишь.

Он снова открыл рот, но я не хотела слушать, что он еще скажет. Я не хотела ждать. Я не хотела ничего слышать.

Когда я вышла в коридор, холодный воздух приятно коснулся моей кожи. В кабинете было слишком тепло. Наверное, кондиционер сломался или его неправильно настроили. Такой перегрев – пустая трата электроэнергии, безответственно и совершенно неэкологично. Да и директрисе с ее идеально чистой рубашкой тоже не на пользу.

У меня в голове словно поднимался гул – Анна, упала, несчастье… Нет, все в порядке. Мы еще посмеемся над этим, и все будет в порядке. В полном порядке. Сейчас у Анны должен быть урок истории. Я пойду в ее класс и посмотрю, как она сидит за партой. Я ускорила шаг, пытаясь заглушить гул в ушах. В конце я уже почти бежала. Я заглянула в окошко в двери, не сомневаясь, что произошла нелепая ошибка, думая, что увижу ее там – как она сидит, подперев подбородок одной рукой, глядя куда-то в окно. Я высматривала ее в океане лиц, заполнявших класс, уверенная, что произошла нелепая ошибка. Я окидывала их взглядом снова и снова, одно за другим. Один раз, два раза. Три. Ее там не было. Одна парта пустовала.

– Джесс.

Я обернулась. Мой папа, который не плакал никогда, стоял посреди школьного коридора, из его глаз лились слезы. Нет. Он не ошибся. Все это правда. Анна, моя сестра, моя сестра-близняшка, была мертва. Боже, нет…

Я все думала, как рассказать тебе, что я наделала. Я репетировала этот разговор. На этот раз я представлю, будто ты можешь меня услышать. Может, это поможет.

Глава 2

Когда наступает худший день твоей жизни, день, который меняет все, самое странное – что тебе приходится прожить его от начала до конца, секунду за секундой. Тебе приходится дышать, ходить и вести себя так, словно ты по-прежнему нормальный человек.

Вот я и пыталась вести себя так, будто ничего не случилось. Вместе с папой я вышла из школы, подошла к машине. Села на пассажирское сиденье, и он повез нас в больницу. Больница. Когда он произнес это слово, во мне мелькнула искорка надежды, но, заметив мое выражение лица, папа покачал головой.

– Нет, – сказал он мягко. – Она не… не была… Им просто нужно было отвезти ее туда. Я договорился с мамой, что мы встретимся на месте.

Вот так и вышло, что я сижу на скамейке в больнице, а ко мне с серьезным видом наклоняется женщина-полицейский. Мне показалось, что она хочет сообщить мне что-то важное, и я сосредоточилась изо всех сил, чтобы ничего не упустить.

– Не хочешь горячего шоколада? – спросила она.

– Простите?

– Тут немного холодно. Могу принести тебе горячего шоколада, это поможет согреться.

Хочу ли я горячего шоколада? Должна ли я сейчас хотеть горячего шоколада? Я посмотрела на папу, который сидел на скамейке рядом со мной, прислонившись прямой спиной к стене и глядя в никуда. Я не знала, что ответить.

– Давай я куплю. Если сейчас не хочешь, выпьешь потом.

Когда я наконец кивнула, она уже ушла. Я сделала вдох и почувствовала слабый запах антисептика для рук.

Женщина в форме вернулась и вручила мне большой бумажный стаканчик. Он был горячим, и, только взяв его, я впервые осознала, что замерзла и что на мне по-прежнему спортивные шорты.

Когда мы только приехали, нас встретили не врачи, а эта женщина-полицейский и еще один офицер полиции, мужчина. Она молчала, пока он выражал соболезнования и рассказывал, как мама увидела Анну снаружи, под окном: она лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Сейчас полицейские были у нас дома: осматривали ее комнату и проверяли задний двор. Начальник полиции был на конференции в Бойсе, но они связались с ним, и он уже выехал обратно. Офицер упомянул это дважды, словно убеждая нас, что полиция серьезно относится к делу, раз уж их бесстрашный лидер соизволил ради нас уехать с конференции.

Я уставилась на офицера, пытаясь оставаться спокойной и собранной. Мне было важно показать, что я хорошо держу себя в руках, словно это каким-то образом могло повлиять на исход событий. Словно исход событий еще не был предрешен.

Офицер задал несколько вопросов, и мы машинально отвечали на них короткими, простыми фразами. Было очевидно, что наши ответы разочаровали его. Нет, у Анны не было парня. Нет, в последнее время она не выглядела сильно расстроенной. Нет, прошлой ночью не случилось ничего необычного.

Офицер помолчал, встав в задумчивую позу. Наконец он коротко кивнул в знак благодарности, а затем резко повернулся и вышел. Женщина-полицейский двинулась следом за ним.

Сжимая в ладонях стаканчик, я думала о вопросе, который полицейский не задал, – может, из вежливости, а может, потому, что ему не приходило в голову его задать: почему утром мы не заметили, что ее нет. А ведь так и было. Ее отсутствие за завтраком меня даже не удивило, как не удивило никого из нас. Она бегала кросс, и даже поздней осенью, когда по утрам уже было холодно и темно, она часто вставала рано, чтобы отправиться на пробежку с другими девочками из команды, а потом ехала в школу вместе с ними.

Так и вышло, что она не пришла завтракать, и никто из нас даже не задумался, где она. Все были заняты своими делами: маме в стоматологии предстоял долгий рабочий день, и она бы многое отдала, чтобы люди стали пользоваться зубной нитью. Папа читал газету и комментировал новости. Я ела тост и, насколько это было возможно, не обращала внимания на них обоих, читая книгу.

Я попыталась снова вспомнить прошлую ночь, чтобы понять, не ускользнуло ли от моего внимания что-то странное. Казалась ли Анна расстроенной? Вроде нет. Она, быть может, казалась более спокойной и умиротворенной, чем обычно. Она практически светилась от счастья, словно приняла правильное решение. Словно у нее была тайна, словно она знала что-то хорошее.

* * *

Когда мама присоединилась к нам в приемной, мой горячий шоколад почти остыл. Мамины глаза покраснели, а взгляд казался безумным. Она не стала садиться. Вместо этого она ходила перед нами взад-вперед и вдруг заплакала так сильно, что едва не начала задыхаться. Женщина-полицейский, которая приносила мне горячий шоколад, увела ее куда-то, шепотом убеждая ее глубоко дышать. Они скрылись за двойными дверями.

Мои глаза оставались сухими. Словно мне перерезали нерв, словно рана была слишком глубокой, чтобы ощутить, насколько больно будет потом.

Папа подошел к окну, которое выходило на парковку больницы, и прижался лбом к стеклу. Несколько минут спустя подошел мужчина в белом халате и встал рядом с ним.

– Нам нужно только удостоверение личности вашей жены, – сообщил он папе. Его голос звучал грубо и хрипло. – Но если вы хотите посмотреть на тело, я могу вам его показать.

– Вы имеете в виду, показать мне мою дочь. – Произнося это, папа не смотрел на врача.

Мужчина покраснел и кивнул:

– Простите, да. Показать вам вашу дочь. Вы хотите ее увидеть?

Папа быстро заморгал и выпрямился.

– Да, я хочу ее увидеть. – Повернувшись, он заметил меня и смолк, словно забыл о моем присутствии. – Побудь здесь, Джесс, – сказал он. – Я скоро вернусь.

– Нет, – ответила я. – Хочу пойти с тобой.

Мужчина покачал головой:

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Я пойду с тобой, – повторила я.

* * *

Двери лифта, скрипнув, открылись, и за ними оказался залитый резким светом коридор – подвальный этаж больницы. Путь к Анне был долгим. Мы втроем прошли мимо множества открытых дверей и узких ответвлений коридора. В помещении, где мы оказались, стояло несколько длинных каталок. Занята была только одна – на ней лежало тело, покрытое бледно-голубой простыней. Мужчина в халате подошел к этой каталке и встал рядом с ней. Папа шагнул вперед, а следом за ним и я. Каждый следующий шаг давался труднее.

Когда мы остановились, мужчина откинул простыню. И мы увидели ее. Она лежала совершенно неподвижно. Мужчина смотрел то на меня, то на нее, сравнивая наши лица, сопоставляя черты. Папа крепко обхватил себя руками. Я стояла неподвижно и молча, хотя голова начинала кружиться, а в глазах плыло.

– Это она, – тихо сказал папа.

На ней было платье – то, которое она купила несколько дней назад и еще ни разу не надевала. Оно было темно-фиолетовым – ее любимый цвет, – а спереди его украшали маленькие жемчужные пуговицы. Поверх она надела теплый кардиган, ее рука высовывалась из длинного шерстяного рукава, а пальцы были слегка согнуты. Но рука искривилась под каким-то странным, неестественным углом.

Было легче смотреть на ее тело, чем на лицо. Ведь ее лицо – мое лицо, ее бледная кожа, синеватая тень рта. На секунду я словно увидела себя на ее месте и вдруг поняла, что касаюсь собственного рта, будто в попытке проверить, осталась ли теплой моя собственная кожа. Я не понимала, как это может быть, что Анна лежит на столе, а я еще стою рядом.

Я опустила руку, шагнула ближе и вдруг осознала… «Лаванда. Ты пахнешь лавандой. Ты надела это платье, и ты пахнешь лавандой. Все должно было быть не так, – подумала я. – Совсем не так».

Папа глубоко вздохнул.

– Пойдем, – сказал он. – Посмотрим, как там мама.

– Нет. Нельзя оставлять ее одну, – возразила я.

– Джесс…

«Она проснется, – захотелось возразить мне. – Если я останусь здесь, то придумаю, как ее разбудить. Если ты дашь мне немного времени, я что-нибудь придумаю». Но как только я открыла рот, слова застряли в горле – я не могла их произнести, видя синеву ее кожи, ее застывшее в неестественной позе тело.

* * *

Когда мы почти дошли до лифта, во мне словно что-то сломалось, словно меня ударили кулаком в живот. Я слепо шагнула в сторону от папы и сбежала в ближайшую туалетную комнату. Оказавшись внутри, я согнулась над раковиной, вцепившись в нее обеими руками, чтобы не упасть на кафельный пол. Желудок сжался, словно тело пыталось изгнать из памяти бледное лицо Анны, избавиться от осознания того, что она ушла. Но этот образ был погребен глубоко внутри меня, и изгнать его было невозможно.

Я не знаю точно, когда все началось – когда я решила перестать быть той, кем была. Кажется, что должен быть какой-то один поворотный момент, когда это случилось, момент, с которого все покатилось по наклонной. Не так ли?

Глава 3

Родители всегда считали, что со мной что-то не так. Они никогда не говорили этого прямо, но я отчетливо помню долгие поездки к врачам, которые тратили больше времени на странные вопросы, чем на проверку моего здоровья. Анна обычно ходила вместе со мной, но ей таких вопросов не задавали – ей разрешали возиться с игрушками в углу, писать и рисовать на листках цветной бумаги. Когда мы спрашивали родителей об этой несправедливости, они отвечали, что ее очередь будет в следующий раз.

Конечно, я видела, что людям легче ладить с Анной, чем со мной. Я видела, как они расслабляются, когда общаются с ней, и как напрягаются, когда нужно говорить со мной. Анна откуда-то знала, как себя вести и что говорить. Иногда, наблюдая за ней, я пыталась повторять все, что она делала. Но те же слова у меня выходили фальшивыми, а жесты были словно деревянными.

Впрочем, это было все равно не важно. В Бёрдтоне (Монтана, население 4528 человек), как только люди сформируют о тебе свое мнение, у тебя почти не остается шансов их переубедить. Ты можешь полностью измениться, но о тебе всегда будут судить по той самой истории, случившейся много лет назад. Например, когда в продуктовом магазине кто-то задел тебя плечом, а ты завопила во всю глотку или как в детском саду помощнице учительницы нужно было провожать тебя в туалет, чтобы ты не тратила полчаса на мытье рук.

Анна знала, что эти эпизоды – лишь малая часть моей истории и что они не определяют, кем я являюсь. Она единственная, кто это понимал. Кто по-настоящему понимал меня. И я тоже считала, что понимаю ее. Что я знаю о ней все. Но я прокручивала в голове вопросы полицейской о том, не была ли Анна расстроенной в последнее время, не было ли у нее парня. Я ответила отрицательно на оба вопроса, и мне даже в голову не пришло, что я могу ошибаться.

И все же, оглядываясь назад, я понимала, что в последние несколько месяцев все изменилось. Мы стали меньше общаться, Анна больше уставала, стала рассеянной и забывчивой. Она даже несколько раз огрызнулась на меня, чего никогда не случалось раньше. Но я была абсолютно уверена в том, что мы понимаем друг друга. И потому мне даже в голову не пришло, что это могли быть признаки каких-то более масштабных, глубинных перемен, скрытых от моего взгляда.

Я с уверенностью сказала, что у нее не было парня. Анна иногда заговаривала о мальчиках. Тогда у нас еще была общая комната, и ее слова долетали до меня с верхнего яруса двухэтажной кровати. Но в последний раз она упоминала кого-то несколько месяцев назад. А сама я не спрашивала и не заговаривала ни о ком конкретно. Потому что для меня отношения с парнями оставались чем-то совершенно неизведанным. И хотя те времена, когда я могла вскрикнуть от случайного прикосновения, давно прошли, я по-прежнему не понимала, как это – хотеть до кого-то дотронуться и хотеть, чтобы кто-то дотронулся до меня.

Однажды Анна рассказала мне, как она мечтает одеться на свидание.

– Я хочу надеть платье, – мечтательно произнесла она. – Красивое платье. И надушиться. Я хочу пахнуть лавандой…

* * *

Овощная запеканка в Бёрдтоне считается традиционным траурным блюдом, так что в течение трех дней со смерти Анны нам передали одиннадцать штук. Мы съели только ту, которую прислали Андерсоны. Это была единственная темнокожая семья в Бёрдтоне, и только их запеканка была без сливок и грибного бульона. Услышав звонок в дверь, я подумала, что это, наверное, принесли двенадцатую запеканку. Но когда папа открыл, за дверью оказался полицейский, который разговаривал с нами в больнице. И в руках он держал вовсе не запеканку, а блокнот.

Повисла неловкая пауза. Папа пригласил его войти и предложил присесть. Мама спросила, что ему принести – кофе или чай.

– Нет, спасибо, – вежливо ответил он и присел на край стула, не выпуская блокнот из рук. В отличие от других людей – соседей и друзей семьи, которые заходили к нам и были готовы задержаться в нашей гостиной надолго, – он выглядел так, словно не хочет тратить впустую ни секунды.

– Простите, что задержался, – начал он. – У нас не хватает людей, и поначалу произошла некоторая путаница, так что расследование заняло больше времени, чем мы рассчитывали. Но я хотел сообщить, что сам начальник полиции лично участвует в нем, и теперь у нас появилась кое-какая информация.

Он выдержал паузу, глядя на нас, словно ожидая разрешения продолжать. Мы молча сидели на диване. Я посмотрела на папу. Он, в свою очередь, посмотрел на маму. Она была невысокой хрупкой женщиной с узкими плечами, но при этом ей удавалось выглядеть более собранной, чем он.

– Хорошо, – сказала она полицейскому. – Расскажите нам.

Тот кивнул:

– Итак, мы пообщались с учениками из старшей школы – друзьями и одноклассниками Анны. Мы искали зацепки.

– Какие, например? – спросила мама.

– Мы просто задавали стандартные вопросы. Проверяли, может ли кто-то сообщить что-то полезное. Тем вечером школьники устроили большую вечеринку в карьере, и большинство ребят, с которыми мы поговорили, были там и вели себя как полные идиоты. И все же нам удалось найти человека, который знал, что случилось.

– Кого? – спросила я.

– Лили Стивенс.

Лили. Вполне логично, что это оказалась она. Они с Анной вместе работали над проектом по истории прошлой весной и подружились, а потом, осенью, они вместе стали заниматься кроссом. Долгое время ее главной заявкой на популярность в классе был скандальный развод родителей, в ходе которого ее отец смылся во Флориду со своей секретаршей, оставив на кухонном столе записку. За время летних каникул Лили внезапно сильно похорошела, будто приобрела какую-то ведьмовскую, кошачью красоту, обзавелась парнем и стала совершенно невыносимой. Впрочем, на ее красоту мне было наплевать – я не сомневалась, что она была редкостной тупицей, хотя Анна всегда возражала, напоминая мне, что в следующем году мы с Лили будем в одном классе по математике. Меня это не впечатляло.

– Мамы Лили не было в городе, – продолжил офицер. – Она уехала на какой-то семинар по… – он заглянул в заметки, – …духовному целительству. Лили упомянула, что они с Анной собирались провести время у нее – устроить пижамную вечеринку. Когда Анна не пришла, Лили решила, что родители застукали Анну, когда она собиралась уйти, и не выпустили ее из дома. Так что, похоже, все было так, как мы и думали: она сорвалась, когда выбиралась из окна. Вскрытие и токсикологическая экспертиза еще только запланированы, но мы думаем, что они просто подтвердят эту версию.

Он замолчал и кивнул, словно подчеркивая сказанное.

– Пижамную вечеринку? – недоверчиво повторила я.

Эта фраза словно выплыла из другого времени, вызывая в памяти бумажных кукол и лимонад, журналы и щипцы для завивки. Пижамная вечеринка с подружками – явно не то, что было у Анны на уме тем вечером. Иначе ей не понадобились бы платье и духи.

– Лили так и сказала?

Он заглянул в блокнот, быстро перечитал страницу и затем кивнул:

– Да. Что-то про фильмы и коктейли с вином.

– Фильмы и коктейли? И они были только вдвоем?

– Да, – подтвердил полицейский.

– В участке меня спрашивали, был ли у Анны парень.

– И ты ответила, что не было, – напомнил он. – И ее одноклассники тоже так думают.

– Я помню, я так и сказала. Но она надела платье и надушилась лавандовыми духами.

Он пожал плечами:

– Девочки часто так делают, верно?

– Но не Анна. Они с Лили явно не планировали провести время только вдвоем. Она лжет.

– Джесс, – тихо и спокойно произнесла мама, и я повернулась к ней, надеясь, что она поддержит меня. Но вместо этого она покачала головой: – Я знаю, что это нетипично для Анны, но это не значит, что Лили лжет. Лили ведь встречается с кем-то из одноклассников?

Я кивнула:

– С Чарли. С Чарли Струммом.

– Ладно, тогда, возможно, Лили и Анна решили, что он может привести с собой кого-то из друзей, но у них не было никаких конкретных планов. А может, Анна просто захотела нарядиться.

Я уставилась на нее:

– С каких пор за ней это водится? Наряжаться, просто чтобы нарядиться? Надушиться?

– Дорогая, иногда такое случается. Люди меняются, пробуют новое…

– Нет. Это какой-то бред. Анна собиралась с кем-то встретиться, она собиралась на свидание с парнем!

Я была абсолютно уверена в этом. Об этом говорило все: и платье, и духи, и что-то еще, совершенно неуловимое, что я не могла объяснить словами. У мамы в глазах стояли слезы.

– Пожалуйста, не кричи. Я знаю, что в последнее время вы с Анной стали чаще ссориться, и поэтому тебе, наверное, еще тяжелее, но…

Я покачала головой, расстроенная и растерянная:

– Нет. Мы не ссорились. И я не кричу…

Но теперь я услышала себя: я и правда повысила голос и говорила слишком быстро. Теперь я заметила, что остальные перестали слушать, что я говорю, и обращали внимание только на громкость голоса, на мою нарастающую панику.

– Джесс… – Мама на секунду прикрыла глаза. – Ну ладно, Джесс. Как ты думаешь, что случилось? С кем, по-твоему, она хотела встретиться?

Я глубоко вдохнула, один раз, затем другой. Я старалась успокоиться, сделать так, чтобы они снова начали меня слушать.

– Не знаю. Она… она ничего мне не сказала. – Я помолчала, а затем повернулась к полицейскому. – Может, мы сможем проверить контакты в ее телефоне? Он наверняка был у нее…

– Мне жаль, – ответил офицер. – Телефон был у нее в кармане. Он…

Полицейский вытянул руки перед собой ладонями вверх, словно пытаясь найти какую-то мягкую формулировку для того, что случается с телефоном, когда он падает с высоты второго этажа. Мы все ждали. Но мягких слов не находилось, и он молчал, не зная, как закончить фразу.

– Джесс, может, ты и права, – тихо произнесла мама.

Боль, которая слышалась в ее голосе, впивалась в мою кожу, как колючая проволока.

– Может, у нее был парень. А может, и нет. На самом деле это ничего не меняет. Это не важно.

Папа и полицейский с уверенным видом кивнули – было очевидно, что они оба свято в это верят. Но я не кивнула вместе с ними. Потому что я была не согласна. Потому что для меня это имело значение. Потому что я должна была узнать, что случилось. Потому что мы были лучшими подругами. Потому что мы были близняшками. Потому что я не могла избавиться от мысли, что она пыталась мне что-то сказать, а я не услышала. Что я каким-то образом позволила ей ускользнуть.

Глава 4

Я стояла у входа в церковь. Весь зал простирался передо мной – ряды скамеек и высокие витражные окна вокруг, но я не видела ничего, кроме горы ромашек, скрывавшей под собой гроб. Они казались непристойно яркими. Я изо всех сил старалась не представлять Анну внутри гроба, не думать, как чужие люди надевали на нее вещи, которые подобрали мы с мамой: ее любимые джинсы и вязаный свитер.

Когда мы пришли, церковь была пуста, но вскоре в ней начали собираться люди. Некоторые из них, заметив меня и моих родителей, старались держаться на расстоянии. Другие направлялись прямо к нам, широко открыв глаза и скорбно сцепив руки.

Пришло несколько девушек с занятий кроссом. Лили держалась позади. Они топтались неподалеку, пока мои родители разговаривали с кем-то с папиной работы. Его коллега постоянно откашливался, и его кадык дергался вверх-вниз. Мама многозначительно посмотрела на меня, а затем кивнула в сторону подошедших девушек, как будто я могла их не заметить. Я проигнорировала ее взгляд – я хотела поговорить с Лили наедине и выяснить, какие планы были у Анны в тот вечер на самом деле. Я допустила ошибку, посмотрев на девочек второй раз, – они это заметили и решили, что можно подойти.

Поначалу повисла длинная пауза, но потом Рейчел, брюнетка с передними зубами как у кролика, нервно улыбнулась и заговорила:

– Нам так жаль. Анна была… – Она замолчала и посмотрела в пол.

– Классной, – подсказала другая девочка, остальные тут же закивали. – Правда классной.

– Спасибо, – произнесла я, не зная, уместно ли будет так ответить.

Они закивали снова, и дальше мы просто стояли молча. Рейчел начала плакать – тихо, то и дело всхлипывая. Похоже, никто не знал, стоит ли ее успокаивать, так что мы просто молча стояли, а слезы бежали по ее лицу, размазывая тушь по щекам.

– Думаю, мне нужно присесть, – наконец выговорила я.

Они закивали еще усерднее.

– Конечно, – согласился кто-то.

Не знаю точно кто, но явно не Лили, которая молча стояла в стороне.

Родители сели по бокам от меня. Мама сидела с идеально ровной спиной, глядя куда-то поверх голов; папа пытался подражать ей, но его руки безвольно и беспомощно лежали на коленях.

Когда священник подошел к алтарю, в зале стало так тихо, что я могла слышать, как сидевшая впереди женщина поправила юбку. Потом кто-то у меня за спиной сдавленно всхлипнул, и тут же этот звук подхватил кто-то еще. Я закрыла глаза, надеясь, что они перестанут: это заразительно, а я не должна позволить себе заплакать. Если я начну, то никогда не смогу остановиться. Я растворюсь, и от меня останется только жалкая кучка соли. Я прикусила язык так сильно, что ощутила ржавый привкус крови.

Когда священник заговорил, я попыталась сосредоточиться на его голосе, чтобы не слышать, как плачут люди вокруг, но его слова пробудили во мне еще одно неожиданное чувство – злость. Потому что он говорил об ангелах, которые возвращаются в рай, о ягнятах и пастырях, о вещах, которые не имели к Анне никакого отношения. Не имели ничего общего с девочкой, которая бормотала неприличные шутки себе под нос, которая выхаживала раненых птиц. Только рядом с ней я чувствовала себя частью мира.

Чтобы отвлечься от всхлипов и от гнусавой проповеди, которая приводила меня в ярость, я стала рассматривать море голов передо мной, пытаясь высмотреть тех, кого знаю по школе. Пришло несколько учителей. Мисс Браун, учительница биологии, сидела рядом с мистером Таттерлайном, учителем обществознания. Через два ряда от них расположился мистер Мэтьюс, который преподавал английский и тренировал бегунов. Он склонил голову в безмолвной молитве.

С другой стороны сидел начальник полиции. Он был так напряжен, что было больно смотреть. Рядом с ним сидел Джон Гран, глава пожарного департамента. Оба они пришли с женами.

Позади них разместились их сыновья, Чарли Струмм и Брайан Гран, вместе с Ником Андерсоном. Все трое учились в одиннадцатом классе и играли в баскетбол. Я задумалась о том, как они могли быть связаны с Анной. Чарли был парнем Лили, так что они с Анной, наверное, пересекались не раз. Брайан, насколько я помнила, осенью был напарником Анны на лабораторных по биологии. Насчет Ника я не была уверена.

Возможно, один из них был с Анной ближе, чем я осознавала. Может, это с одним из них Анна собиралась встретиться тем вечером. А может, они были просто стервятниками, которые слетелись на похороны, чтобы насладиться общим горем. Может, тот парень, с которым она собиралась встретиться, вообще не пришел. Интересно, думала ли она о нем, когда упала. Думала ли она обо мне.

Когда служба закончилась, мы поехали на кладбище следом за катафалком – его черный корпус маячил перед нами, занимая все лобовое стекло. Как только мы приехали, папа, два его брата и лучший друг сняли гроб с катафалка и понесли его. Они двинулись вперед, подстраиваясь под скорость друг друга, словно тренировались заранее. Мы зашагали следом. Они остановились возле ямы, рядом с несколькими старыми деревьями. Я рассматривала деревья, стараясь не глядеть на яму. Почти все листья облетели, только несколько засохших еще упрямились, отказываясь покидать ветки. Снова зазвучали слова. На этот раз я даже не пыталась вслушаться. Я по-прежнему рассматривала деревья, когда папа внезапно прошептал мне на ухо:

– Твоя очередь, Джесс.

Я опустила взгляд и обнаружила, что мои пальцы сжимают цветок. Я не помнила, кто мне его дал, не помнила, как его взяла. Несколько секунд я рассматривала его, а затем сделала шаг вперед и бросила цветок на гроб, который уже опустили в яму, в могилу. В могилу Анны. Цветок мягко упал на деревянную поверхность, слегка покачнулся, и, наконец, застыл неподвижно. За ним последовали другие цветы, и вскоре я уже не могла разобрать, где мой цветок, а где чужие.

Наконец мама глубоко вздохнула и сказала:

– Вот и все. Пойдем в машину, дорогая.

И мы пошли обратно. На полпути родители остановились, чтобы переговорить с друзьями, и я отвернулась, наблюдая, как люди расходятся к своим машинам. Как мисс Браун по пути остановилась у другой могилы и легонько коснулась надгробия. Как мой дядя встал у края дороги и обнял свою жену, мою тетю, крепко прижав ее к себе. Как Чарли настороженно осмотрелся по сторонам и вытащил из своей машины фляжку. Отпив из нее, он предложил флягу Брайану и Нику. Ник покачал головой, а Брайан отхлебнул как следует и вернул фляжку Чарли.

Я высматривала Лили, ожидая увидеть ее здесь. Обычно она держалась неподалеку от Чарли, словно ее тянуло к нему и быть на расстоянии от него было для нее невыносимо. Но Лили нигде не было. Я высматривала ее среди оставшихся, подумав, что она может оказаться где-то рядом с остальными участницами команды по кроссу. Но вместо этого я увидела, как она бродит у могилы Анны в одиночестве. Волосы спадали на ее лицо, а глаза покраснели. И она все еще держала в руках цветок.

Я пошла к ней по траве. Лили подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. На секунду она будто застыла, словно поджидала меня, словно хотела мне что-то сказать. Что-то, что я обязательно должна была узнать. Но потом она бросила свой цветок на гроб, отвернулась и снова смешалась с толпой.

Какая-то часть меня хотела бы обвинить Лили в том, как именно все началось, хотя это было крайне несправедливо. Было бы так легко сказать тебе, что это она меня во все втянула, сбила с правильного пути. Думаю, ты бы мне поверила.

Глава 5

Вечером того же дня, когда родители легли спать, я пошла в комнату Анны. Я устроилась на ее кровати, застеленной покрывалом. Голова гудела от мыслей. Я попыталась успокоить их, разложить по порядку, но они постоянно перепутывались, ускользая.

Тем вечером, прежде чем я легла спать, Анна заходила ко мне. Я не помню точно, о чем мы говорили, и не помню, чтобы я просыпалась ночью. Я крепко спала, хотя должна была бы тут же проснуться, когда Анна упала, – если не от шума, то от внезапного ощущения, что связь между нами оборвалась. Мне казалось невозможным, что я проспала всю ночь, завернувшись в одеяла, в полной уверенности, что ничего не изменилось, думая, что Анна все еще жива и у меня по-прежнему есть сестра-близняшка.

Тяжесть случившегося камнем давила на грудь, так что я встала с кровати. Я подошла к окну, раздвинула шторы и посмотрела вниз. Представила, как открываю окно, впуская в комнату холодный воздух, как выбираюсь наружу, осторожно вытягиваю ноги, пока не коснусь верхнего края оконной рамы на нижнем этаже. «С кем ты собиралась встретиться? – думала я. – Куда ты направлялась? Почему ты мне не сказала?»

Я оперлась руками о подоконник. На мгновение я представила, будто мои руки – ее руки, что я – это она, что она вернулась в свою комнату, проведя ночь где-то еще, и тихо закрыла окно. Руки начали дрожать, и я снова прижала их к себе. «Прекрати, – подумала я. – Иди спать. Начнешь с завтрашнего дня. Завтра ты попробуешь найти ответы».

* * *

Слабое зимнее солнце освещало кровать, возвещая начало нового дня. Я встала и осмотрела комнату Анны, гадая, с чего начать. Полиция обыскала ее комнату, это верно, но они понятия не имели, что для Анны нормально, а что – нет. Так что я не могла полагаться на их мнение. Я решила начать с очевидного. Заглянула под подушку, на которой спала, проверила под матрасом, который еще хранил тепло моего тела. Ничего.

Тогда я легла на пол и заглянула под кровать. Там было слишком темно, так что я засунула руку под нее и выгребла кучу всякой всячины в центр комнаты. Выглядело все это попросту отвратительно: грязные носки, пыльные книги с потрепанными уголками, ручки и карандаши. На некоторых ручках виднелись следы зубов – у Анны была привычка их грызть. Выудив из кучи несколько непогрызенных ручек – большинство из которых, я уверена, когда-то были моими, – я запихнула все остальное обратно под кровать.

На прикроватном столике стояла лампа, а рядом с ней – наша фотография в рамке. Я пыталась относиться к процессу отстраненно и мыслить рационально, но все же не смогла устоять и взяла ее в руки. Это была одна из моих любимых наших фотографий. Ее сделали, когда нам было восемь. Мы лежали на траве на заднем дворе, закрыв глаза, голова к голове, так что наши волосы переплелись. Солнечный свет вокруг был идеально золотым, будто в рекламе духов. Фотографию сделала мама. Она тогда думала, что мы спим, пригревшись на солнце. Мы так и не признались ей, что она ошиблась: на самом деле мы не спали, а пытались научиться общаться друг с другом без слов. Мы были так сильно сосредоточены, что не заметили, как она подошла и сделала фото.

На снимке Анна едва заметно улыбалась, а я слегка нахмурилась. Она выглядела так, словно точно знала, о чем я думаю, а я – словно пыталась перевести что-то на иностранный язык. Это было слишком – мне показалось, что сердце вот-вот разорвется. Поэтому я отложила фотографию, осторожно прислонив ее к лампе под тем же углом, как она стояла раньше, и открыла ящик стола. Там я увидела еще несколько ручек, коробочки с освежающими мятным конфетами, пару ярких картонных подставок под чашки – иронично, учитывая, что она, как и папа, постоянно забывала ими пользоваться. И больше ничего.

У нее в шкафу я тоже не нашла ничего примечательного – только мятый свитер в синюю полоску, с капюшоном. Сначала я никак не могла понять, откуда он взялся. Он казался знакомым, но не принадлежал ни мне, ни Анне. Я рассмотрела его поближе. Потом я вспомнила, как Анна вернулась с занятий бегом несколько недель назад, вся промокшая из-за неожиданного ливня, а следом за ней в дом ввалилась смеющаяся Лили. На ней как раз и был этот свитер. Наверное, Анна повесила его сушиться, а потом забыла об этом. Я подумала, что нужно будет потом отдать его Лили.

Скрестив ноги, я уселась на полу с рюкзаком Анны. Сначала я вытащила ее тетради в поисках хоть чего-нибудь полезного. В первых трех были только школьные записи и какие-то абстрактные зарисовки, а четвертая – тетрадь по английскому – выглядела более многообещающе. На последних страницах Анна переписывалась с Лили. На одной из них Лили написала целую оду своему парню, Чарли («Правда же, у него такие ресницы – целый километр длиной! Такой милашка! А в пятницу он мне цветы подарил! Цветы!»). Я старалась не представлять себе, как улыбалась Анна, когда читала эту записку.

Дальше Лили написала: «А тебе кто-нибудь нравится? Вот бы нам всем сходить куда-нибудь – будет так прикольно!»

К несчастью, Анна ответила коротко: «Я подумаю».

«Ладно, – написала Лили. – Но думай побыстрее, а то у меня целый список кандидатов для тебя».

Я перевернула страницу, но дальше записей не было. Еще через два листа переписка возобновилась.

Лили: «Боже, полкласса спит, а ты так внимательно слушаешь. Вам с мистером М. лучше бы уже уединиться».

Анна: «Не смешно».

Лили: «Расскажи мне о великих книгах, ах ты мой очкастенький красавчик. Рассказывай мне о них медленно».

Анна: «Идиотка».

«Это точно», – подумала я. Больше в их переписке не было ничего примечательного – в основном нытье о том, что на улице становится слишком холодно, домашних заданий слишком много, а от занятий бегом болят ноги. Я подошла к книжной полке. У меня книги были расставлены по жанрам, а затем по алфавиту, по фамилии автора. У Анны они, похоже, стояли совершенно бессистемно.

На самой нижней полке лежали листы бумаги, сложенные в несколько раз. Я аккуратно развернула их и узнала почерк Анны. Это были стихи. Я видела, как она сидит на трибунах, ожидая начала тренировки, с блокнотом на коленях. Как она пишет, а потом останавливается, обдумывая следующее слово. Я думала, она готовится к урокам или, может, пишет рассказ.

Стихи были о природе. О том, как меняется цвет листьев, как погода обещает снег, как шуршит под ногами сухая трава, как пахнет сырая земля. Все, кроме последнего. Последнее было не о природе. Оно было о каком-то человеке. Оно было о любви. И хотя в нем недоставало конкретных деталей, вроде имени или описания внешности, было очевидно, что оно посвящено кому-то, кого она хорошо знает. И что отношения с этим человеком продолжались уже некоторое время. А я совсем ничего об этом не знала.

Глава 6

Нужно было принять решение. Зеленый свитер? Нет, его она надевала для общей фотографии с классом. Серая водолазка? Нет, ее она постоянно одалживала у меня. Наверное, водолазка даже пропахла теми мятными конфетами, которые она постоянно жевала. Я поднесла водолазку к лицу и вдохнула. Точно, мята. Было сложно заставить себя положить ее на место.

Сегодня я впервые собиралась вернуться в школу после четырехнедельного отсутствия, и мне показалось, что важно надеть что-то, что не будет слишком сильно ассоциироваться с Анной. Через несколько дней после похорон я уже совершила эту ошибку – надела ее красный свитер, и мама расплакалась, как только меня увидела. Я и забыла, что она связала его для Анны, что они вместе выбирали узор и нитки. Мины были заложены повсюду, и я то и дело натыкалась на них.

В итоге я выбрала джинсы, футболку с длинными рукавами и темно-синюю толстовку. Насколько я помню, Анна никогда не надевала эти вещи. С ними не было связано никаких воспоминаний. И это было хорошо, потому что сегодня мне были не нужны воспоминания. Я собиралась поговорить с Лили, и в этот раз она не отвертится. Я и так ждала слишком долго.

* * *

Мы с Анной сами готовили себе еду в школу с тех пор, как нам исполнилось девять, но сегодня утром мама сказала, что все для меня приготовит, и даже предложила подвезти меня до школы, хотя раньше я всегда ездила на автобусе.

– Наверное, так будет проще, – предложила она, пытаясь поймать мой взгляд. – Если хочешь, я и забрать тебя смогу. Уйду с работы пораньше…

Хотя я понимала, что она предлагает мне это совершенно искренне, я не могла отделаться от мысли, что она таким образом пытается убедиться, что я в порядке. Как тогда, когда они с папой предложили мне пообщаться с психологом, от чего я вежливо, но твердо отказалась. Так что я покачала головой.

– Спасибо, не надо.

* * *

Забираясь в школьный автобус, я пожалела о своем решении. Стоя рядом с водителем, я чувствовала тяжесть взглядов, обращенных на меня, а также тяжесть взглядов, обращенных от меня. Люди старательно делали вид, что за окном или у них на коленях обнаружилось что-то невероятно интересное. Несколько человек слабо улыбнулись мне. Было наивно думать, что выбор одежды оградит меня от ненужного внимания, ведь достаточно и того, что мы с Анной похожи как две капли воды. Я забралась на первое попавшееся свободное сиденье.

В школе я пробиралась сквозь толпу учеников, не поднимая взгляда. Я уже почти дошла до кабинета, где должен был быть первый урок, и тут я увидела шкафчик Анны. Его было почти не видно за горой наваленных перед ним расписных крестов, гвоздик и плюшевых животных всевозможных оттенков розового. Застыв на месте, я смотрела на эту картину. Глубоко внутри, в горле, зарождался звук. В нем в равных пропорциях соединялись горе и ярость. Я развернулась и пошла прочь.

* * *

Учитывая обстоятельства, туалет оказался не худшим местом, где можно было провести утро. Стерильный белый кафель, сильный запах чистящего средства, почти полное отсутствие людей – все это успокаивало, казалось безопасным.

Когда начался обеденный перерыв, я немного подумала, но решила все-таки не идти в столовую – отчасти потому, что понятия не имела, где я буду сидеть. Я всегда обедала вместе с Анной. Так мы нашли компромисс с дурацким школьным правилом, гласившим, что братья и сестры не должны быть в одном классе, – они ввели его прошлым летом. Такой подход всегда меня возмущал, а теперь вызывал настоящую ненависть.

От мысли о том, как много времени нам приходилось проводить отдельно друг от друга, у меня задрожали руки. Только через некоторое время я смогла успокоиться настолько, чтобы развернуть сэндвич и откусить от него кусочек. Но в следующее мгновение я чуть его не выплюнула. Хлеб был такой, как обычно, и горчица совершенно нормальная, и все-таки что-то было не так. Я чувствовала вкус хлеба, горчицы, салата и… я подняла верхний кусочек хлеба, чтобы проверить. Ну точно – хлеб, горчица, салат. И все. Мама действительно сделала мне сэндвич с горчицей и салатом. Если бы я не была так голодна, это было бы даже забавно.

* * *

Я вышла из туалета только к уроку алгебры. Мистер Эриксон, наш учитель математики, уже распределил места в классе и повесил на двери табличку с указанием того, кто где должен сидеть. Лили должна была сидеть позади меня. Идеально. Но к началу урока она так и не появилась. Все занятие я следила за дверью, ожидая, что Лили вот-вот войдет, шепотом извиняясь за опоздание, и деловито плюхнется на стул. Но дверь так и не открылась. Лили не пришла.

Когда прозвенел звонок, я медленно собрала свои вещи, ожидая, пока уйдут другие ученики. Потом я сделала глубокий вдох и подошла к мистеру Эриксону – он как раз стирал записи с доски.

– А Лили что, болеет? – спросила я.

Учитель обернулся, держа в руках губку для доски. Его взгляд смягчился, когда он понял, кто с ним заговорил.

– Джесс… Мне так жаль… когда я узнал…

Я перебила его.

– Лили Стивенс, – повторила я. – Она болеет? Или прогуливает?

Открыв рот, он всмотрелся в мое лицо, словно пытаясь придумать, как вернуть разговор в нужное русло. Потом покачал головой.

– Ни то ни другое, – ответил он. – Я просто не знал, когда распределял места, что Лили уехала, теперь она живет с отцом во Флориде.

– Во Флориде? – ошарашенно переспросила я.

Хотя, пожалуй, не стоило так удивляться. С тех пор как родители Лили развелись, она постоянно хвасталась своими поездками во Флориду, словно это как-то выделяло ее среди остальных. Думаю, если бы ей предложили возможность пожить там, она тут же бы ею воспользовалась, даже если для этого пришлось бы бросить своего парня и друзей.

– Да, – сказал мистер Эриксон. – Полагаю, ее родители решили, что будет лучше, если она поживет с отцом некоторое время.

Я вспомнила, как на похоронах Лили держалась позади всех, как она ушла, заметив, что я приближаюсь к ней. Тогда я подумала, что она в шоке от произошедшего, и решила подождать, дать ей время. Видимо, я прождала слишком долго.

Нет, мне не следует никого обвинять. Я должна сказать тебе правду. Я всегда должна была говорить тебе правду. Так вот она. В какой-то момент я устала, что нас постоянно сравнивают. От того, что меня считают милой, но скучной. От того, что я кажусь всем нормальной и совершенно обыкновенной. Что тебе достаются пятерки, а мне четверки. Ну кроме английского, конечно. Придумывать истории я всегда умела лучше тебя.

Глава 7

Когда автобус подъехал следующим утром, я собиралась сделать то же самое, что и вчера: занять первое попавшееся свободное место где-нибудь спереди. Но сегодня пустые сиденья остались только позади, и у меня возникло ощущение, будто идти до них несколько километров. Смирившись, я подошла к сиденью, которое оказалось рядом.

– Можно я здесь сяду? – спросила я, даже не успев еще сообразить, к кому обращаюсь.

Оказалось, что это Сара Хинтер. Я знала Сару – настолько, насколько неизбежно узнаёшь человека, с которым учишься вместе еще с детского сада. Я знала, что она была в одной команде по кроссу с Анной и что ее стиль неизменно состоял из трех вещей: черная подводка, черные джинсы и большие (черные) наушники. Ее мама, по общему мнению, была самой красивой женщиной в Бёрдтоне.

Сара равнодушно посмотрела на меня. Наушники надежно прикрывали ее уши. Я показала на сиденье.

– А! – громко сказала она. – Конечно.

Чтобы освободить мне место, она взяла свою куртку – такую объемную, что казалось, будто она может увеличиться раза в два, как подушка безопасности, – и положила ее себе на колени.

Когда я устроилась рядом с ней, автобус заскрипел и, дернувшись, тронулся с места. Я вцепилась в край сиденья, чтобы меня не качнуло вперед. Сара сдвинула наушники на шею – из них едва слышно доносилась ритмичная музыка.

– Все нормально? – спросила она, глядя на белые костяшки моих пальцев, вцепившихся в спинку сиденья.

– Я в порядке, – ответила я, разжимая пальцы. – Просто мне показалось, что автобус вот-вот развалится.

Я говорила вполне серьезно, но она рассмеялась.

– Почему тебе так показалось – из-за шума или из-за тряски?

– И то и другое.

– Что ж, если тебя это чем-то утешит, не тебе одной иногда так кажется. Водитель утверждает, что сам он ничего такого не слышит, но я почти уверена, что он не признает никаких неполадок, если только автобус не загорится.

– Спасибо, успокоила.

– Всегда пожалуйста, – сказала она, коротко улыбнулась и снова надела наушники.

«Ладно», – подумала я и закрыла глаза, надеясь, что смогу продремать остаток поездки. Ты нашла место, поговорила с другим человеком. Это шаг в нужном направлении. Хорошая тренировка перед тем, что тебе предстоит. А предстояло мне добыть телефонный номер Лили у человека, который его точно знал: у Чарли.

* * *

До обеда найти Чарли мне так и не удалось. Вернее, я видела его целых два раза, но в первый раз он был окружен остальными баскетболистами, а во второй шел так быстро, что мне пришлось бы как следует пробежаться по коридору, чтобы его догнать. А непринужденной беседы не получится, если ты запыхалась. Так что вместо того, чтобы гоняться за ним, я снова уединилась в туалетной кабинке и принялась рассматривать сэндвич. На этот раз, аккуратно подняв верхний слой хлеба, я обнаружила, что внутри нет даже салата – только слой желтой горчицы на белом хлебе. К счастью, я приготовилась к такому ходу событий. Прошлой ночью я прокралась на кухню после того, как родители легли спать, и сделала собственный сэндвич – про запас, на случай, если сэндвич с горчицей – не случайная ошибка. Теперь, похоже, мне придется постоянно так делать, если я не хочу умереть с голоду или сообщить объятой горем маме, что она делает мне сэндвичи с начинкой из соуса. Я отложила это горчичное чудище и начала разворачивать свой собственный сэндвич.

Когда распахнулась входная дверь, я замерла. Хотя туалет наверняка был самым чистым помещением в школе, я не хотела, чтобы другие знали, что я тут ем. Со стороны раковины донесся глухой стук – тяжелые рюкзаки поставили на кафельный пол. Затем я услышала, как расстегивают молнии. Похоже, кто-то зашел припудрить нос. Я надеялась, что они там не задержатся. Вчера какая-то девочка проторчала в туалете почти пятнадцать минут, во весь голос ругаясь по телефону не то с мамой, не то с парнем (кто бы то ни был, она ненавидела его за то, то он постоянно ее контролирует и комментирует ее лишний вес).

– Боже, поверить не могу, что теперь мне придется делать лабораторные по химии в паре с Моной, а не со Стивеном, – сказала одна девочка.

Насколько я знала, Мона в школе была только одна – Мона Эддл. Она училась в десятом классе, как и я, но мы почти никогда не пересекались. Она была чирлидером – по крайней мере, в прошлом году.

– Ну спасибо, дорогая, – ответил другой голос, вероятно принадлежавший Моне.

– Ладно, ты же понимаешь, я тебя люблю, но Стивена я люблю прям по-настоящему. Ну, любила бы, если бы он мне позволил. Я села рядом, чтобы попасть с ним в одну пару, но мистер Райерс, похоже, явно имеет что-то против влюбленных.

Третья девочка коротко рассмеялась:

– Да ладно, он наверняка ничего не записывает на уроках, а в паре с Моной ты точно справишься с заданием. К тому же тебе повезло еще, что ты не ходишь на биологию. Мисс Тэттин просто умом тронулась. Постоянно какие-то безумные лабораторные – ей даже в голову не приходит, что у нас и другие предметы есть.

– Да все они ненормальные, – добавила Мона. – Мэтьюс хочет, чтобы мы читали чуть ли не по книге в неделю. Я глазам не могла поверить, когда увидела список литературы. А когда я спросила его об этом, он так мне ответил, будто я просто лентяйка.

– Ага, раньше я думала, что он вроде как симпатичный, а теперь он ходит рассеянный и какой-то странный, – продолжала первая. – Вчера он чуть не врезался в меня в коридоре.

– Ну, все мы знаем, почему он себя так ведет, – сказала третья девочка, понизив голос и демонстративно растягивая слова.

Невольно прислушиваясь к разговору, я наклонилась вперед и заглянула в щель двери. Я разглядела чей-то затылок с блестящими, коротко стриженными темными волосами и худые плечи. Лорен Чемберс, девочка с выразительными глазами и острым языком. Именно от нее расползались по школе самые омерзительные и правдивые слухи. Маккони и Мона – ее верная свита – синхронно повернулись к ней, словно дрессированные дельфины в надежде, что им кинут рыбку.

– Нет, я не знаю, – ответила Бет. – Пожалуйста, скажи мне, что ты узнала что-то невероятное… Его застали, когда он кололся или что-нибудь в этом духе?

– Нет, – сказала Лорен, покачав головой, и едва заметно улыбнулась. – Ничего такого.

– А что тогда?

– Анна.

Анна? Бет нахмурилась:

– А что с Анной? Ну то есть это ужасно грустно и все такое, но больше никто не пытался сбить меня с ног в коридоре из-за этого.

Лорен наклонилась к зеркалу и принялась медленно наносить тональник.

– Мистер Мэтьюс как-то странно к ней относился, – сообщила она.

– Что, правда? – спросила Мона, подкрашивая ресницы. – В каком смысле странно?

– На занятиях бегом он постоянно отводил ее в сторону и рассуждал о том, какой у нее потенциал. – Она понизила голос. – Смотрелось жутковато. Словно у него к ней что-то было.

Она помолчала немного, а затем состроила невинное выражение лица:

– Я не утверждаю, что там в самом деле что-то было, просто выглядело это именно так.

– Фу-у, – протянула Бет. – Отвратительно. Полиция опросила всех, кто занимался кроссом, верно? Ты им что-то об этом рассказала?

Лорен взглянула на Мону; та замолчала с кисточкой для ресниц в руке. А Лорен снова обернулась к зеркалу и закатила глаза так, что стали видны белки.

– Бога ради, Бет, это ведь не значит, что я действительно что-то видела. К тому же я бы не хотела, типа, поколебать твою веру в нашу полицию, но они – некомпетентные сволочи. Нет смысла подливать масла в огонь.

Секунду она рассматривала свое отражение, выпятив губы, а потом схватила сумку и выбежала из туалета. Бет и Мона поспешили следом. И только после того, как за ними захлопнулась дверь, я позволила себе выдохнуть, со свистом выпустив воздух.

Я хочу, чтобы ты знала: поначалу его вовсе не было в этом уравнении. Не из-за него я начала сбегать через окно, исчезая в темной ночи. Сначала были только мы с Лили, и нам обеим надоело быть собой. И мы захотели проверить, позволит ли нам мир стать кем-то еще.

Глава 8

Мистер Мэтьюс. Мистер Мэтьюс и Анна. У него с ней «что-то было». Лили сказала, что им стоит «уединиться». Я несколько раз глубоко вздохнула, стараясь оставаться спокойной и рассуждать логически.

С одной стороны, даже если Анна как-то особенно интересовалась мистером Мэтьюсом, даже если мистер Мэтьюс уделял ей какое-то особое внимание, это не значит, что именно с ним она собиралась увидеться в ту ночь. Влюбиться в учителя – это одно, а вступить с ним в реальную связь – совсем другое. К тому же я совсем не ожидала от Анны, что она выберет учителя. Я предполагала, что она встречается с кем-то из школы, с каким-нибудь парнем с хорошей прической и мягкой улыбкой. Желательно с тем, кто хоть иногда читает книги. Не то чтобы любовь школьницы и учителя была невозможна – я смотрела немало фильмов на канале Lifetime¹, – но мне сложно было представить, что Анна пошла по этому пути.

С другой стороны, это многое объяснило бы – например, почему Лили отказывалась говорить о случившемся, а мистер Мэтьюс ничего не сказал полиции. И почему Анна решила ускользнуть из дома посреди ночи, чтобы увидеться с ним.

Последнее казалось мне особенно странным. Потому что одно дело – тайком сбегать на свидания с парнем, о котором я уже знала, и совсем другое – скрывать его личность. Родители не были строгими и никогда не указывали, с кем мы можем встречаться. В худшем случае они бы подшучивали над ней, если бы она сказала, что встречается с кем-то из одноклассников, и в шутку предлагали бы позвать его на ужин для допроса о серьезности его намерений.

А еще я знала, что Анне нравился мистер Мэтьюс как учитель и как тренер. Я вспомнила, как она рассказывала мне, что он просил учеников называть его по имени (Бен), советовал хорошие книги и давал интересные задания. Еще она упоминала, что он очень серьезно относится к своей роли тренера по кроссу – в отличие от тренера волейбольной команды, который мог провести весь матч, играя в телефон.

Меня удивило, что Анна записалась на занятия кроссом. Хотя она была от природы спортивной и всегда получала «отлично» по физкультуре, раньше она никогда особо не интересовалась этим. Я полагала, что заняться бегом ее надоумила Лили, но теперь я задумалась – может, ключевую роль сыграл сам мистер Мэтьюс. Мысль об этом выводила меня из себя. Было отвратительно представлять, что Анна могла связаться с каким-то неприятным типом, который был по меньшей мере в два раза старше нее. И все-таки я снова вспомнила, как мистер Мэтьюс вел себя на похоронах: как он сидел, склонив голову, в стороне от других учителей. И я подумала… может, все это правда.

Когда мы впервые пошли в бар, это было прежде всего испытание нашей смелости – как для ребенка зайти на пару шагов во двор страшного соседа. И результат у этого поступка был такой же – не случилось ничего необычного. Нас сразу же выгнали вон.

Глава 9

Я просидела в туалете довольно долго – весь обед и весь следующий урок. Когда я наконец вышла оттуда, мимо как раз проходил Чарли. Один. Удачное совпадение, теперь для меня стало еще важнее поговорить с Лили.

– Привет, Чарли, – сказала я. – Есть минутка?

Чарли остановился, засунув ладони под лямки рюкзака.

– Я опаздываю на тренировку, – сказал он, явно не настроенный на праздную болтовню. – Так что, может…

– Много времени не займет. Мне просто нужен номер Лили.

– Номер Лили? – Он как-то странно посмотрел на меня, словно не ждал такого вопроса. – Я и не знал, что вы дружили.

– Не дружили. – Казалось, этот ответ смутил его еще больше, так что мне пришлось пояснить: – Если бы дружили, у меня был бы ее номер.

– Понял, извини, у меня его нет, – ответил он и тут же повернулся, чтобы уйти.

Я не понимала, как такое вообще возможно.

– У тебя нет номера твоей девушки? – крикнула я ему вслед.

Он оглянулся:

– Бывшей девушки. Мы с Лили больше не встречаемся.

– О… Извини.

Он пожал плечами:

– Ну, она переехала во Флориду… думаю, это было неизбежно. В любом случае у меня теперь новый телефон, и ее нет в списке контактов.

– Ладно, а как ты думаешь, кто может знать ее номер? Кто-то с занятий бегом?

Он неожиданно рассмеялся:

– Ох, я так не думаю. Лили не особо ладила с девочками, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Я понятия не имела, что он имел в виду, но уже давно решила относиться к таким высказываниям философски.

– Точно, – ответила я. – Ладно, а кто тогда может знать?

Он раздраженно посмотрел на меня, явно сдерживаясь, чтобы не послать меня подальше.

– Попробуй спросить у Брайана, – сказал он. – У него наверняка есть.

* * *

Я обнаружила Брайана в спортзале, где он тренировался забрасывать мяч в корзину. Только спустя некоторое время он заметил, что я молча стою у входа в зал.

– Тебе никто не говорил, что людей пугает, когда за ними вот так вот наблюдают? – спросил он.

Я пожала плечами:

– Ты был занят. Я не хотела тебе мешать.

Глядя на меня, он стучал мячом об пол.

– Ты что-то хотела?

– У тебя есть номер Лили?

Он поймал мяч:

– А зачем тебе?

– Она забыла свитер в комнате Анны, мне нужен адрес, чтобы вернуть его Лили. Чарли сказал, что у тебя может быть ее номер.

Он ничего не ответил, будто специально действуя на нервы.

– Так ты знаешь ее номер или нет? – спросила я. – Если нет, я спрошу у ее мамы.

Я была не в восторге от этой идеи, потому что мама Лили была из тех хиппи новой волны, которые при каждой встрече пытаются проанализировать мою ауру.

Брайан на некоторое время задумался, а потом пожал плечами:

– Ладно, сейчас посмотрю.

Он подошел к своей куртке, вынул из кармана телефон и стал листать записную книжку.

– Похоже, у меня и правда есть ее номер, – произнес он, протягивая мне телефон.

Я переписала номер Лили себе, а потом из любопытства перемотала список до буквы А. Там была записана Анна.

– Вы с Анной дружили?

– Мы с Анной? – Он помолчал, словно сама мысль об этом была для него неожиданностью. – Мы вместе делали лабораторные, и у нас были общие друзья, – наконец ответил он. – А в остальном мы не были близки, ничего такого.

– Она говорила, что с тобой приятно работать, – сказала я. – По меньшей мере приятнее, чем она ожидала.

Он дернул уголком рта:

– Забавно, первая фраза звучит совершенно в ее духе, а вторая – скорее в твоем. – Он протянул ладонь. – Давай-ка мой телефон обратно, Джесс.

Глава 10

Вернувшись из школы, я сразу же направилась к себе в спальню. Устроившись на кровати, я смотрела на номер Лили на светящемся экране смартфона, а потом наконец нажала на кнопку вызова.

Лили ответила после второго гудка:

– Алло!

Ее голос звучал расслабленно и бодро – я так и представила, как она небрежно откидывает волосы назад.

– Привет, Лили, – сказала я.

Последовала долгая пауза, и я поняла, что она, похоже, не узнала меня.

– Это Джесс, – продолжила я и зачем-то добавила фамилию: – Джесс Каттер.

– А, – ответила она. – Привет. – Бодрость исчезла из ее голоса, и теперь он звучал напряженно.

– Как там, во Флориде? – спросила я. – Держу пари, там, это… солнечно.

– Ага, точно. – Она помолчала. – Ты что-то хотела?

Я решила продолжить говорить о простых вещах в надежде, что Лили ослабит защиту.

– Я нашла твой свитер, – сказала я. – И подумала, может, он тебе понадобится.

– Свитер?

– Да. С капюшоном, в синюю полоску. Наверное, ты его у нас оставила. – Я посмотрела на свитер, лежащий на кровати. – Он… миленький, – добавила я.

– А… да, я поняла, – произнесла она с явным облегчением. – Я совсем про него забыла. Этого свитера мне и правда не хватает. Ну то есть мне тут нечасто приходится надевать свитер на улице, а вот кондиционеры обычно работают на полную.

– Ясное дело. Хочешь, я отправлю его тебе?

– Ага, было бы круто. Я дам тебе свой адрес.

– Давай. Минутку, я запишу.

Ручка лежала прямо передо мной, но я прошлась по комнате, чтобы выиграть время.

– На самом деле я хотела тебя кое о чем спросить. Вот ты говорила, что Анна собиралась встретиться с тобой той ночью. Что вы собирались провести время вместе.

На том конце линии повисла пауза.

– Верно, – осторожно ответила Лили. – Она не пришла. Я уже рассказала об этом полиции.

– А тебя не встревожило, что она не пришла?

– Нет.

– Нет?

– А с какой стати? Мы же в Бёрдтоне – в этом городе ничего не происходит. Вряд ли кто-то напал бы на нее посреди улицы. К тому же мы уже не в первый раз собирались…

Она резко осеклась, словно пытаясь взять слова назад. Ну уж нет.

– Уже не в первый раз? А в который?

– Я не это имела в виду.

– Но именно это ты и сказала, – настойчиво продолжила я. – Так кто там был? С кем она собиралась встретиться, со своим парнем?

Я ожидала, что она снова будет отмалчиваться, но на этот раз она ответила мгновенно:

– У нее не было парня.

Я вздрогнула от жесткости в ее голосе. Я не думала, что она соврет. Я ждала, что она будет отвечать уклончиво, но не открыто лгать. Не мне.

– Я не хочу никому проблем – я просто хочу знать.

– У нее никого не было, – ответила она.

– Я знаю, что был. Я уверена.

– Слушай, мне надо идти.

– Подожди, я уверена, с вами был кто-то еще. И я думаю, что знаю, кто именно. Мне нужно только, чтобы ты подтвердила это. Вот и все.

– Джесс… – Она замолчала.

Я ждала, чувствуя, что она колеблется.

– Она просто хотела встретиться со мной, – наконец ответила Лили. – Мы собирались провести время вдвоем. Вот и все.

Я разочарованно покачала головой. Я уже устала слушать ложь.

– Это был мистер Мэтьюс?

– Мистер Мэтьюс?

Ее голос прозвучал странно, она будто специально растягивала слоги. Потому что я ошибалась? Потому что я была права? Непонятно.

– Да. Она шла к нему? Они… встречались?

На линии снова повисла длинная пауза, словно Лили тщательно обдумывала, стоит ли говорить что-то еще. Я крепко сжимала трубку пальцами, изо всех сил стараясь не торопить ее.

– Слушай, мне пора, – наконец произнесла она. – Джесс, мне очень жаль, я соболезную, правда. Мне жаль… жаль, что ее больше нет с нами.

Ее голос сорвался, и я поверила ей. Поверила, что она уехала из Бёрдтона во Флориду не ради солнечной погоды и не для того, чтобы хвастаться переездом. Я поверила, что ей действительно не хватало Анны – даже если ее переживания могли показаться незначительными по сравнению с тем, что чувствовала я.

– Может, мы сможем поговорить позже… – снова попыталась я.

– Нет. – Лили ответила неожиданно твердо. – Мне жаль, но, пожалуйста, больше не звони мне. Я не возьму трубку.

Прежде чем я успела как-то отреагировать, зазвучали гудки. Она так и не дала мне свой адрес.

Глава 11

Сначала я решила, что Лили блефует. Но после трех звонков, каждый из которых переключался на голосовую почту после первого же гудка, стало ясно, что она уже заблокировала мой номер.

Два дня спустя, когда я по-прежнему ломала голову над тем, что делать дальше, мама попросила меня подойти в гостиную – сказала, что они с папой хотят «кое о чем со мной поговорить». Прозвучало не слишком многообещающе.

Внизу, в гостиной, родители уселись на диване напротив меня. Они выглядели взволнованными и решительными.

– Мы тут кое-что прочитали, – начала мама.

– Много чего прочитали, – добавил папа.

Мама кивнула:

– Да, много чего прочитали.

– Полезное дело, – согласилась я. – Мне всегда казалось, что вам стоит побольше читать.

Они переглянулись.

– Извини, – сказала мама. – Давай я начну заново. Ваш школьный психолог, миссис Хайес, связалась с нами и посоветовала нам пару книг о переживании утраты. Мы почитали их и поняли, что важно соблюдать привычную рутину, четкий распорядок дня.

Она замолчала, сделала вдох и медленно выдохнула. Теперь слово взял папа:

– Да, распорядок действительно очень важен. Поэтому, хотя мы знаем, что ты не в восторге от групповых мероприятий, мы решили, что тебе будет по-настоящему полезно поделать что-то в коллективе.

– Я записалась в шахматный клуб, – напомнила я им. – Это ведь коллектив.

– И когда ты в последний раз туда ходила? – спросила мама.

Я пожала плечами. Хотя я записалась туда еще в начале девятого класса и до сих пор получала от них электронные письма, я так ни разу и не сходила туда. Думаю, это было к лучшему – честно говоря, я даже не умею играть в шахматы.

– Ты могла бы заняться волонтерством, – предложил папа, неохотно поднимая взгляд на меня. – Или, например, как насчет дискуссионного клуба? Уверен, ты отлично с этим справишься. Ты очень… – Он замолчал.

Я почти видела, как у него в голове прокручиваются слова, как ячейки в автомате казино. Сварливая? Конфликтная? Упрямая?

– Рассудительная, – наконец решился он. – Ты очень рассудительная.

– Верно, – поддержала его мама с деланым воодушевлением. – Дискуссионный клуб может пойти на пользу. А волонтерство… тут самое важное, чтобы ты выбрала что-то одно и попробовала этим заняться. Может быть, не сразу, но со временем тебе понравится проводить время с другими людьми.

– Понравится проводить время с другими людьми?

Быть не может, чтобы она это всерьез. Любой, кто хоть немного меня знает, а тем более живет со мной в одном доме пятнадцать лет, никогда в такое не поверит.

Она залилась краской, но кивнула, подчеркивая сказанное:

– Да. Думаю, со временем у тебя получится.

Сложно возражать, когда собеседник врет тебе прямо в лицо. Мне сразу же пришло в голову, что дискуссионный клуб может стать прикрытием для занятий иного рода, какие в обычной ситуации выглядели бы подозрительно. Родители были готовы силой заставить меня общаться со сверстниками, лишь бы я вела себя как нормальный подросток.

Я посмотрела на них и кивнула:

– Ладно.

Мама тут же расслабилась, словно с ее плеч свалилась тяжелая ноша:

– Чудесно. Если хочешь, можешь некоторое время подумать, что тебе больше нравится. Скажешь нам через неделю-две…

– На самом деле я уже решила, – сообщила я.

– О! – Мама была одновременно рада и удивлена. – Великолепно. И чем ты хочешь заняться?

– Легкой атлетикой.

Когда мы попытались снова, на этот раз выбрав другой бар подальше от центра города, мы ожидали, что случится то же самое. Ожидали, что нас выставят за дверь сразу же. Не знаю, кто из нас удивился больше, когда нам разрешили остаться и заказать выпить.

Глава 12

На следующий день, сидя в школьном автобусе, я рассматривала спинку сиденья передо мной, на пластиковой поверхности которой кто-то вырезал свои инициалы. Линии были ровными и четкими, и я задумалась, чем же их прорезали. Может, канцелярским ножом? Или складным? Меня восхищало то, как аккуратно была сделана надпись, и одновременно пугала мысль о том, что каждый в этом автобусе мог носить с собой оружие или вещь, которой при необходимости можно убивать.

Сара сидела рядом со мной, покачивая головой в такт своей музыке: бум-бум-бум. Кивок, кивок, кивок. Она мотала головой все энергичнее, и я внезапно вспомнила, что она уже делала так раньше, на собрании для тех, кто занимался кроссом, – как-то осенью родители затащили меня туда. Она сидела на верхнем ряду трибун, надев наушники, сосредоточенно глядя на поле, и качала головой в ритме, слышном только ей самой. У меня возникла идея.

– Слушай, ты занимаешься легкой атлетикой? – спросила я ее.

– Что? – ответила она, сдвигая наушники вниз. – Ты что-то сказала?

– Ты занимаешься легкой атлетикой? Ну, будешь заниматься, когда тренировки начнутся? Помню, раньше ты ходила на кросс.

– Ага, – ответила она. – На самом деле кросс – это довольно тупо. Очень скучно. Но легкая атлетика мне и правда нравится. – Она начала надевать наушники обратно, но на секунду остановилась. – Погоди, а ты тоже занимаешься? Я вроде не видела тебя в списке.

– Собираюсь записаться, хоть и с опозданием. – Я помолчала. – А как тебе мистер Мэтьюс?

Она пожала плечами:

– Нормально.

Я продолжала смотреть на нее, надеясь, что она скажет что-то еще. Она, похоже, истолковала мой взгляд как признак недоверия.

– Нет, правда, он нормальный. Они с моим папой любят баскетбол и часто ходят вместе выпить пива и посмотреть какой-нибудь матч. Так что, может, ко мне он относится немного лучше из-за этого, но он и в целом ничего. Я знаю, некоторые возмущаются, потому что думают, будто легкая атлетика – простой способ избежать занятий физкультурой, но потом вдруг понимают, что это не так. Впрочем, это их проблемы. – Все это она произнесла с неожиданным воодушевлением, словно чья-то лень оскорбляла ее лично.

– Нет, не в этом дело. Я слышала…

«Что он извращенец, который неровно дышал к моей сестре. И я подозреваю, что она была в него влюблена».

– …что он подкатывает к ученицам.

Она нахмурилась:

– Мистер Мэтьюс? Не знаю, я бы так не сказала. Он явно не такой, как мистер Ричардс.

Мистеру Ричардсу, который вел у нас уроки труда, было по меньшей мере пятьдесят, у него был заметный живот и уже появилась лысина.

– Кому вообще в голову придет флиртовать с мистером Ричардсом?

Сара рассмеялась:

– Никому, но поверь мне, на его уроки лучше не надевать рубашку с глубоким вырезом. А если он предложит помочь разобраться с циркулярной пилой, всегда, всегда отвечай «нет».

Меня пробрала дрожь от мысли об этом.

– Спасибо, что предупредила.

– Угу. Лучше носить водолазку, если он рядом. Или кольчугу, если у тебя есть. – Она оперлась коленями о сиденье впереди и снова надела наушники.

Откинувшись назад, я попыталась читать книгу, но обнаружила, что снова и снова перечитываю одно и то же предложение. Я задумалась, не совершила ли я ошибку, выбрав легкую атлетику. Может, Лорен вообще понятия не имела, о чем говорит, и мне придется весь год заниматься утомительным командным спортом против собственной воли. Я все еще могу выбрать дискуссионный клуб или другое, менее физически выматывающее занятие. Прежде чем я запишусь на легкую атлетику, нужно выяснить, есть ли реальные основания думать, будто между мистером Мэтьюсом и Анной что-то было. Настоящая связь.

* * *

Я осторожно толкнула дверь кабинета мистера Мэтьюса, и она легко открылась. Стены кабинета были завешаны огромными плакатами с литературными деятелями и вдохновляющими цитатами о силе печатного слова. Воздух пах маркерами для доски и перечной мятой – странное, но, пожалуй, не отталкивающее сочетание. Доска была исписана заметками к прошлому уроку – почерк мистера Мэтьюса казался идеальным. Такой бывает у пожилых людей или воспитателей в детском саду.

Аккуратность почерка заметно контрастировала с тем хаосом, который царил у него на столе. Монитор древнего компьютера едва виднелся из-за окружавших его стопок бумаги, а клавиатура была завалена со всех сторон.

Я осторожно открыла неглубокий ящик стола, расположенный под клавиатурой, надеясь, что внутри окажется что-то более личное. Но там лежали только три ручки, механический карандаш и пачка Mentos, с которой кое-где была оторвана фольга.

Я закрыла ящик и открыла второй, более глубокий, расположенный под ним. Там нашлись скрепленные степлером листы бумаги, рассортированные по папкам. Увы, никаких пометок на них не было. Я начала просматривать первую, рассчитывая найти там что-нибудь с прошлой четверти – любую информацию об Анне. Пролистывая работы учеников, я обнаружила, что в конце каждой мистер Мэтьюс дописывал короткие, почти обрывистые комментарии: «Хорошая работа!», «Отлично – заметный прогресс по сравнению с прошлым годом!», «Хорошее начало, но нужно как следует отредактировать».

Просмотрев всю стопку, я вернула работы на место. В глубине ящика лежала еще одна тонкая папка. Я вытащила ее, на этот раз взяв всю папку целиком. В ней было всего четыре работы, все выполненные осенью. Два сочинения принадлежали Анне, и одно из них она сдала за день до смерти. Оценки на нем не было. Я ненадолго взяла его и задумалась, читал ли мистер Мэтьюс его после того, как узнал, что случилось с Анной. «Вы прочитали его? – подумала я. – Хотели ли вы его прочитать?» Или на ее текст было слишком тяжело смотреть? Я засунула руку в папку и вытащила вторую работу Анны. На этой была оценка «отлично». В этом не было ничего подозрительного – хотя оценки по естественным наукам у нее были средние, с гуманитарными она справлялась превосходно.

Пролистав сочинение до конца, я увидела комментарий мистера Мэтьюса на последней странице: «Анна, это прекрасная работа – здесь тебе удалось проникнуть в самую суть проблемы. Ты становишься прекрасной писательницей, и я очень рад, что в моем классе есть такая ученица, как ты».

Я замерла, глядя на эти слова. «Я очень рад. Такая ученица, как ты. Как ты. Ты». Я сунула работу обратно в папку, держа ее за степлерную скобу: сама бумага внезапно показалась мне чем-то слишком личным, это был предмет, которого касались они оба. «Не хочу в это верить, – подумала я. – Но хочу знать правду».

Глава 13

– Думаю, надо купить новый стол, – заявила мама за завтраком на следующий день.

Она произнесла это так, словно бросала нам вызов. Папа опустил газету, а я попыталась отвлечься от мыслей о том, как подойти к мистеру Мэтьюсу и попроситься на занятия легкой атлетикой. Я пришла к выводу, что лучше всего сделать это во время большой перемены.

– Новый стол в гостиную? – спросила я.

– Нет, – сказала она. – Хотя, может, и его тоже стоит заменить. Но я про этот. – Она постучала пальцем по квадратному кухонному столу, за которым мы сидели. – Круглый, думаю, подойдет.

Мы трое одновременно посмотрели на пустующую четвертую сторону стола, где обычно сидела Анна. Никто не мог заставить себя занять это место.

– Да, – ответил папа. – Конечно. Думаю, круглый стол – то, что надо.

* * *

Я планировала по-быстрому съесть свой сэндвич, как обычно спрятавшись в туалете, а потом попытаться застать мистера Мэтьюса у него в кабинете. В 12:01 я уже как раз подходила к двери туалета, но тут кто-то окликнул меня:

– Ты в столовую?

Я обернулась и увидела Сару.

– Да, – ответила я, отчетливо ощутив тяжесть пакета с едой в моей руке. – Просто сначала хотела зайти в туалет.

– Ладно. Мне нужно забрать еду из шкафчика. Может, пока займешь мне место?

– В столовой? – Я надеялась, что ее слова можно истолковать как-нибудь еще. Хотя никакого другого толкования мне в голову не приходило.

– Нет, в туалете, – ответила она, закатив глаза. – Обычно я ем в гримерной, чтобы спокойно слушать свою музыку и не пропахнуть столовой на остаток дня, но теперь театральный клуб репетирует на большой перемене, так что этот вариант уже не проходит. И я подумала: знаешь, может, мне стоит просто смириться и есть за столом?

Я подумала о том, как ела я: сидя на крышке унитаза, пристроив свой ланч на коленях, опасаясь, что кто-то застанет меня и либо обсмеет, либо просто посмотрит на меня с откровенной жалостью.

– Хорошо, – согласилась я. – Займу тебе место.

* * *

Я представляла себе столовую как пугающе огромное, шумное и угрожающее пространство. На самом деле она оказалась не такой уж огромной и шумной. Но лучше бы Сара не упоминала запах. Раньше я никогда его не замечала, но теперь странный мясной аромат раздражал мое обоняние так сильно, что меня слегка мутило.

Я заняла пустой стол у стенки и начала постепенно расслабляться. Это было не так ужасно, и к тому же было приятно разложить еду перед собой на ровной поверхности, а не скрючиваться над ней, как собака, стерегущая кость.

Сара появилась через несколько минут.

– Боже, тут ужасно пахнет, – сказала она и села. – Нужно будет принести сюда баллон с кислородом, чтобы не дышать этим воздухом.

– Но тогда ты не сможешь есть, – возразила я.

Она озадаченно посмотрела на меня.

– Если у тебя будет кислородный баллон, – добавила я.

– Верно, – ответила она. – Я подозревала, что в этом плане есть какая-то недоработка.

С этими словами она расстегнула свой рюкзак и вытащила из него большой бумажный пакет, в котором было, кажется, бесконечное количество небольших пластиковых контейнеров.

– Что это? – спросила я.

– Моя мама – диетолог-любитель, – сообщила она, закатив глаза. – Она то и дело начинает сходить с ума по каким-нибудь суперфудам и до смерти боится, что от фастфуда – и от всего, что содержит углеводы или имеет хоть какой-то вкус, – у меня внутренности сгниют изнутри. И вот результат.

– Тут есть хоть что-то вкусное?

– Вкусное – это сильно сказано. Можно предположить, что кое-что тут относительно съедобно, например черника с йогуртом. Но все остальное просто отвратительно – например, проростки пшеницы или холодный безвкусный тофу.

Я посмотрела на свое яблоко и бутерброды.

– Думаю, мне стоит порадоваться, что моя мама не интересуется моей диетой.

– Ага, – согласилась она. – Тебе стоит быть благодарной.

Она открыла один из контейнеров, в котором было что-то похожее на морские водоросли. Потом посмотрела на мою еду:

– А почему два сэндвича? Ты из тех людей, у кого обмен веществ как у колибри?

– Нет, просто тот, который мама сделала, мне не очень по вкусу. – Я приподняла верхний кусочек хлеба на мамином сэндвиче и продемонстрировала Саре липкий ярко-желтый слой, покрывающий белый хлеб.

– Бр-р, – поморщилась она.

– Именно. Хотя мне все равно стоило бы брать больше еды – к середине дня я обычно умираю от голода.

– Бедняжка. – Она помолчала, глядя на свой обед. – Слушай, а капустные чипсы тебя не заинтересуют?

– Боже, нет, – не задумываясь ответила я.

Она вскинула брови, и я испугалась, что эти слова ее задели. А потом она рассмеялась.

* * *

Оказалось, что Сара ест очень медленно, так что в итоге я оказалась в кабинете мистера Мэтьюса только после алгебры. Я надеялась, что он не уйдет сразу же после того, как последний ученик покинет кабинет. К счастью, он и правда задержался. Он сидел за столом, опустив голову, и разбирал бумаги.

Я немного постояла, наблюдая за ним. Мог ли он казаться Анне привлекательным? Я старалась увидеть его ее глазами, представить его незнакомцем, а не учителем. Он казался энергичным, даже когда просто сортировал бумаги. И еще мне показалось, что у него красивые волосы: темно-каштановые и волнистые – более длинные, чем можно было бы ожидать от учителя. Из-за них он выглядел моложе своих лет, словно с ним можно было запросто заговорить. У него были крупные уши и совершенно обычное лицо. В общем, он не был некрасивым, но и на греческого бога не тянул.

Я кашлянула, чтобы привлечь его внимание:

– Мистер Мэтьюс!

Он вздрогнул и поднял взгляд. Когда он увидел меня, на его лице отразилась растерянность и даже печаль, и только через несколько секунд ему удалось вернуть невозмутимый вид.

– Джесс? Чем я могу тебе помочь?

– Я бы хотела записаться на легкую атлетику, – сказала я. – Пожалуйста.

Он непонимающе посмотрел на меня:

– Хотела бы записаться на легкую атлетику?

– Да.

– О, – ответил он. – На самом деле время записи уже прошло… – Он резко замолчал.

Я просто молча стояла и ждала. Время записи уже повсюду кончилось, и все-таки вот я пришла.

Он снова выпрямился, откинувшись на спинку стула, и потер лоб. Он явно не знал, что делать. Это было необычно. Если уж на то пошло, в последнее время я замечала, что многие готовы идти мне навстречу, готовы поступаться правилами в мою пользу. Я задумалась, не было ли его заметное беспокойство по поводу моего желания записаться в команду признаком того, что между ним и Анной действительно что-то было. Может, ему некомфортно быть рядом со мной, может, я неприятно напоминала о том, что он сделал, о том, что он потерял. А может, он просто не хотел возиться с бумагами из-за того, что я не записалась вовремя.

Наконец он кивнул:

– Извини. Хорошо, я смогу все устроить. Мы будем рады видеть тебя в числе участников. – Он помолчал. – А ты уже решила, какие дисциплины тебя больше интересуют?

Я понятия не имела. Мне даже в голову не пришло, что понадобится изображать заинтересованность и делать вид, что я хоть что-то понимаю в легкой атлетике.

– Нет, – сказала я. – Может, бег?

Бег и толкание ядра – единственное, что пришло мне в голову, хотя было очевидно, что толкание ядра – последнее, что меня интересует в жизни.

– Пятьсот метров? Сто метров?

На этот раз уже я непонимающе смотрела на него. Он сдался:

– Ладно. Начнешь заниматься, а там посмотрим, что тебе подходит.

Я кивнула.

– Так, тренировки начинаются через две недели. – Он нахмурился и задумчиво погладил протертый рукав свитера. – Образец заявления можешь взять в администрации. Как только подашь его, мы закажем тебе форму, а пока что можешь ходить в своей.

Я снова кивнула. Он попытался улыбнуться.

– Отлично, буду рад видеть тебя в нашей команде, Анна… – Он застыл. Его лицо побледнело, а затем резко покраснело.

У меня дернулся глаз. Но в остальном я осталась совершенно неподвижной.

– Джесс, – осторожно выговорил он, – рад видеть тебя в нашей команде.

Нам казалось, что мы все контролируем, когда сбегали в бар. Мы были достаточно далеко от центра, там никто не мог нас узнать, но все же мы были достаточно близко, чтобы успеть домой к утру. Обычно мы ограничивались лишь парой напитков. Иногда я прятала в карман подставки для кружек, словно в подтверждение, что все это было на самом деле. Что я не такая занудная и скучная, как думали все вокруг.

Глава 14

Иногда я чувствовала, как она надвигается. Скорбь. Не та неотступная, которая всегда была со мной, как фоновый шум, а та, от которой перехватывает дыхание, как от удара в живот. Иногда я чувствовала, как она приближается, все увеличиваясь и увеличиваясь, нарастая, как волна, накатывающая на берег. Как только скорбь появлялась на горизонте, мне оставалось лишь выжидать, пока она пройдет и худшее окажется позади, и гадать, не затянет ли меня на этот раз настолько глубоко, что я уже не смогу подняться на поверхность.

Сегодня это случилось на уроке английского. Меня зацепила совсем простая деталь: девочка передо мной крутила в руке прядь волос. Она наматывала ее на пальцы, а потом отпускала, давая ей упасть на плечи. Наконец она взяла карандаш и стала накручивать на него волосы, а затем решительным движением выдернула его, так что они остались завитыми. Анна раньше тоже делала так. Сосредоточенно прикусив губу, она наматывала волосы на карандаш и отпускала, чтобы они тут же снова распустились. На мгновение девочка, сидевшая передо мной, стала Анной – Анной, у которой наконец получилось управиться с этим дурацким карандашом. В следующее мгновение ее здесь уже не было – та девочка была совершенно на нее не похожа.

Когда я осознала это, кровь зашумела у меня в ушах и пространство вокруг словно сжалось. Волна надвигалась. Она была так близка, что я могла до нее дотронуться, услышать ее рев. Я встала и вышла из класса, не обращая внимания на возмущение миссис Ристл, не замечая ничего, кроме двери, ведущей из класса.

Я собиралась добежать до туалета, но меня на это не хватило – я рухнула на пол в коридоре, прислонившись к одному из шкафчиков. Уткнувшись головой в колени, я считала вдохи и выдохи, пытаясь заставить себя успокоиться, не дать чувствам вырваться из-под контроля. Я пыталась не думать о ней, не думать ни о чем, кроме воздуха, который входил в мои легкие и выходил из них.

Я насчитала уже три сотни вдохов и выдохов, когда услышала чьи-то шаги. Я не поднимала головы в надежде, что этот человек не обратит на меня внимания и пойдет по своим делам. «Тут не на что смотреть, – думала я. – Пожалуйста, просто иди дальше». Но вместо этого шаги замедлились, а потом прекратились.

Я медленно подняла взгляд, ожидая, что увижу кого-то из учителей или, может быть, миссис Хайес, – кого-то, кто посчитал, что не имеет морального права пройти мимо.

Но оказалось, что надо мной возвышается Ник Андерсон.

– Привет, – сказал он, как будто ожидал увидеть меня здесь, как будто это было совершенно нормально – сидеть в пустом коридоре, крепко обхватив колени руками, словно отрабатывая правила поведения при землетрясении. – Не против, если я присяду?

Я скованно пожала плечами:

– Ну садись.

Хотя мой голос звучал явно неприветливо, Ник улыбнулся и уселся рядом со мной, вытянув ноги.

– Разве ты не должен быть на уроке? – спросила я, возмущенная тем, как удобно он устроился.

Возможно, это было не совсем справедливо, учитывая, что я сама должна была присутствовать на уроке. Но опять же – я плакала, а вот у него столь очевидного оправдания не было.

– Вышел в туалет, – сказал он. – Знаешь ли, такое случается, если начать свой день с порции Big Gulp².

– А… Я не думала, что их на самом деле кто-то покупает.

– Конечно, покупают, – ответил он. – Я имею в виду, они же такие большие. И дешевые. Как и все хорошее, что есть в Америке.

Я сдавленно усмехнулась и запрокинула голову назад, уставившись в стену напротив. Наверху, напротив шкафчиков, висел большой плакат, оставшийся после танцев, которые устраивали тут неделю назад. Золотые буквы, фон, от души украшенный блестками. Утонченностью и не пахнет.

– Ты ходила? – спросил Ник, кивнув на плакат.

– Нет. Но у меня в рюкзаке болтаются штук пять их листовок.

– Пять?

Я кивнула:

– Я считала. Постоянно собираюсь выбросить их, но вспоминаю об этом, только когда прихожу домой.

– А почему ты не можешь выбросить их дома?

Я пожала плечами:

– Боюсь, что мама найдет их и начнет сочувственно намекать, что мне, может быть, стоило бы сходить.

– Дай отгадаю: она была королевой бала? – с усмешкой спросил он. – И хотела заново пережить дни своей славы?

Честно говоря, это мне не приходило в голову. Я осознала, что на самом деле не знаю, была ли моя мама королевой бала, да и вообще ничего на самом деле не знаю о том, как она жила в то время и какой она тогда была. Эта мысль потрясла меня.

– Может быть. – Я помолчала. – Но не думаю, что дело в этом, скорее она хочет, чтобы у меня было все в порядке. Ну знаешь, чтобы я больше общалась со всеми. Как будто если я буду постоянно среди людей, то вырасту нормальной. Или, по крайней мере, на какое-то время я стану чьей-то еще проблемой, а не ее.

Его улыбка увяла. Может, это было уже чересчур. Но опять же «чересчур» или «вообще ничего» – других вариантов у меня и не было. Да и вообще. Он сам во всем виноват. Для начала ему следовало бы оставить меня одну – просто идти своей дорогой. Я не понимала, почему он этого не сделал.

Мы посидели немного, глядя на золотистые буквы.

– Мне нравилась Анна, – тихо произнес Ник. – Всегда нравилась.

Я впервые посмотрела на него с тех пор, как он сел рядом.

– Я хотел пригласить ее на свидание до того, как… – Его голос задрожал.

«До того, как она умерла, – мысленно продолжила я. – Можешь сказать это вслух», – хотела ответить я. Случившееся не может стать более реальным, чем оно уже стало, не может причинить мне боль сильнее, чем уже причиняет. Не бывает боли сильнее, чем эта.

Покачав головой, он продолжил:

– Но я не стал. Не знаю почему. Может, я чего-то ждал, но уже не помню, чего именно.

Он опустил взгляд, потер шею и вздохнул:

– Прости… не стоило говорить об этом. Было глупо заводить этот разговор.

Я открыла рот, собираясь ответить, еще не зная, что именно ему сказать. Но в одном я была уверена: это точно не было глупо. Даже в каком-то смысле приятно – услышать, как кто-то говорит о своих чувствах к ней, а не о том, как сочувствует моей потере; как кто-то говорит, не обращаясь со мной так, словно я вот-вот сорвусь в истерику. Но для этого потребовалось бы слишком много слов, и я не была уверена, что смогу их произнести. Так что я просто сидела и молчала, и тишину нарушали только приглушенные голоса, доносившиеся из класса.

Через несколько минут он встал и вытянул руки над головой словно в попытке сбросить повисшее напряжение.

– Наверное, мне стоит вернуться в класс, прежде чем меня объявят в розыск, – произнес он. – Увидимся позже, Джесс.

– Увидимся позже, – повторила я.

* * *

Я вернулась на урок английского за несколько минут до звонка. Я не стала объяснять, почему отсутствовала, не стала бормотать извинения перед мисс Ристл – я просто уселась на свое место и продолжила писать конспект. Не слишком хороший конспект – не такой подробный и дословный, как я делала раньше. Потому что на самом деле я не слушала учительницу. Я думала о Нике, о том, что на похоронах он сидел рядом с Брайаном и Чарли. О том, что не понимала, почему он пришел тогда.

Когда я вернулась домой, мама стояла на кухне, прислонившись к стене, в одной руке держа телефон, а другую осторожно прижав ко лбу.

– Спасибо, – услышала я ее слова. – Я это ценю.

Затем она кивнула и прижала руку ко лбу чуть сильнее, словно пыталась предотвратить приступ головной боли.

– Ладно, – произнесла она. – Что ж, думаю, этого следовало ожидать. Похоже на правду.

Я бросила рюкзак на диван и отправилась на кухню, чтобы попить воды. Когда я вошла, мама вздрогнула.

– Привет, дорогая, – сказала она, прикрыв трубку рукой. – Я пойду наверх. Вернусь через минутку.

Пожав плечами, я достала из шкафа стакан.

– Да, я слушаю, – продолжила она разговор, поднимаясь по лестнице.

Вода из крана была невероятно холодной, как раз такой, какая мне нравится: из-за холода в ее вкусе было что-то каменное, мне казалось, что таким на вкус может быть гранит. Однажды, когда я рассказала об этом Анне, она сочинила историю о девочке, которая превратилась в камень и лед после того, как выпила воды из загадочного колодца. Эта жидкость растекалась по ее венам, заставляя кровь застыть. Я спросила у Анны, имела ли она в виду, что эта девочка – я. Она ответила, что нет. Но сначала задумалась.

Когда мама снова спустилась, я читала книгу в гостиной.

– Извини, – сказала она.

– Все нормально, – ответила я, перелистывая страницу. – Кто это был?

– М-м… – Она открыла дверь холодильника и стала искать что-то внутри. – Это из мебельного магазина. Со столом, который я выбрала, возникли какие-то проблемы, так что все займет немного больше времени, чем мы ожидали.

– Какой ужас, – ответила я и выбросила пластиковую обертку от сыра в корзину рядом с кофейным столиком.

– Вот именно, – согласилась она.

В голосе мамы было больше эмоций, чем я ожидала, учитывая, что мы говорили о кухонном столе. Может быть, подумала я, ей тоже не помешали бы рутина и немного социализации.

1.Американский телеканал, ориентированный на женскую аудиторию и показывающий фильмы и сериалы с женщинами в главных ролях.

2.Марка прохладительных напитков, принадлежащая сети универмагов 7-Eleven. Big Gulp называют порцию объемом в 1 литр.

Darmowy fragment się skończył.