Czytaj książkę: «Дыхание на стекле»

Начало.

Я вспоминал ту встречу не как кино, а как набор осколков. Не было никакого торжественного приёма, никакой идеально выстроенной композиции из света и ветра. Всё вышло нелепо, почти по-бытовому.

Был обычный день, если к моим дням вообще применимо слово «обычный». Я ехал из офиса, хотел срезать через старый парк — не ради прогулки, а чтобы десять минут побыть без звонков. В городе как раз сменился фронт: только что прошёл ливень, асфальт дышал паром, воздух был тяжёлый, влажный, будто мир только что выстирали и повесили сушиться.

Машина встала в пробке у перекрёстка, где светофор вечно залипал на жёлтом. Я опустил стекло, чтобы впустить этот сырой воздух, и в тот же момент увидел её.

Она бежала через пешеходный переход, не глядя на светофор, не глядя по сторонам. Не так, как бегут, когда опаздывают, а будто ей нужно было просто бежать, чтобы не рассыпаться. На ней был светлый плащ, который она не застегнула, и он хлопал на ветру, как крылья. В одной руке она держала что-то вроде пакета, в другой — туфель на каблуке, и это было самое нелепое и самое живое, что я видел за долгое время.

Когда она добежала до тротуара, остановилась, тяжело дыша, и рассмеялась — не над чем-то, а просто потому, что добежала. И в этом смехе не было ни кокетства, ни позы. Это был смех человека, которому стало смешно от собственной нелепости.

Я смотрел на неё через стекло, и у меня внутри что-то щёлкнуло. Не «ах, какая красивая», а «она не играет по правилам». В моём мире все всё время что-то доказывают: кто-то — статус, кто-то — успех, кто-то хотя бы свою правоту. А эта девушка в расстегнутом плаще будто вообще не знала, что есть какие-то правила.

Потом она встряхнула мокрыми волосами, надела туфли, поправила пакет и пошла дальше, уже спокойно, почти обыденно, как будто только что не перевернула чей-то внутренний мир.

И я вдруг поймал себя на мысли: я не хочу знать её фамилию, не хочу знать, кто её отец, не хочу видеть её в списке контактов или в отчёте службы безопасности. Я хочу, чтобы она осталась вот такой — с мокрыми волосами и смехом, который не вписывается ни в одну модель.

А потом, спустя несколько дней, всё это рассыпалось. Мне назвали её имя — Марина. Я узнал больше, чем хотел.

Но уже понимал - я не мог её отпустить.

1

Прикусываю губу, затаив дыхание, и потихоньку открываю дверь — так, чтобы не издать ни звука. Воздух здесь другой: насыщенный, чуть сладковатый, с нотками сандала и чего‑то неуловимо мужского. Словно сам дом дышит, ждёт, готовится к чему‑то.

— Курьерская доставка! Подпишите и получите ваш заказ…

Тишина. Не просто отсутствие звуков — а какая‑то бархатная, обволакивающая тишина, будто весь мир замер в ожидании. И что это значит? Сердце бьётся чаще, по спине пробегает лёгкая дрожь — не от страха, а от странного, волнующего предчувствия.

В сам жилой комплекс с трудом смогла проехать: шлагбаум поднялся неохотно, словно решая, достойна ли я переступить этот порог. Машину оставила на гостевой стоянке — под присмотром множества видеокамер, бесстрастных и всевидящих. Они следят, но не осуждают. Здесь всё продумано до мелочей.

Коробка лёгкая, но объёмная. Неудобно нести. Хочется бросить её, сбежать — но я остаюсь. Что‑то держит меня здесь, в этом месте, где даже воздух кажется драгоценным.

Работа курьером — моё спасение сейчас. К тому же не требует специального оформления. Не нужно светить свой паспорт. Но сейчас, стоя на пороге этого дома, я вдруг чувствую: всё меняется.

— Эээй, есть кто? Посылка… Примите, пожалуйста…

Вхожу. Дверь за моей спиной закрывается беззвучно, плавно, будто её подтолкнула невидимая рука. Оборачиваюсь — ручки нет. Совсем. Только гладкая поверхность, отражающая мой силуэт: маленькую фигурку в слишком большой куртке и фирменной кепке, скрывающей лицо.

Длинный просторный коридор встречает меня полумраком, разбавленным мягким, рассеянным светом — будто луна пробивается сквозь облака. Стены отделаны мрамором с тонкими серебристыми прожилками, вдоль них — живые орхидеи в изящных вазах, их аромат смешивается с запахом полированного дерева. Под ногами — ковёр, настолько мягкий, что шаги глушатся, словно я ступаю по облакам.

Квартира затягивает внутрь, как магнит. Коробка остаётся у порога, а я крепче сжимаю бланк на подложке — единственное, что связывает меня с привычным миром.

Оглядываюсь, и дыхание перехватывает. Большой зал открывается передо мной во всей своей роскоши: витые лестницы из тёмного дуба ведут на второй этаж, над ними — огромная хрустальная люстра, рассыпающая искры света. Стены украшены абстрактными полотнами, которые, кажется, меняют цвет в зависимости от угла зрения. В воздухе витает едва уловимый аромат — виски, кожа и что‑то ещё, мужское, волнующее.

2

Я кружусь вокруг своей оси, забыв обо всём. Рот невольно открывается от восхищения. И в этот момент…

Меня подхватывают сильные руки. Крепко, но бережно. Я носом ударяюсь в чью‑то грудь — ароматную, с лёгким запахом древесного одеколона и тепла. Жесткие волоски в вырезе распахнутой рубашки щекочут кожу.

Мужчина сложен впечатляюще: широкие плечи, мускулистые руки, осанка, говорящая о силе и власти. Он держит в одной руке бокал с янтарной жидкостью, лёд тихо позвякивает. Глаза — узкие щёлочки, искрящиеся и слегка пьяные, но в них читается что‑то ещё. Что‑то, от чего по телу пробегает волна жара.

Отталкиваюсь, делаю шаг назад, но он не отпускает — лишь слегка ослабляет хватку. Его взгляд скользит по мне, оценивая, изучая, задерживаясь на губах, на дрожащих пальцах, сжимающих бланк. Он делает глоток, медленно, нарочито неторопливо, и произносит:

— Ничё такая. Шмоток многовато.

— Я курьер. Подпишите, и я уйду, — отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрожал. Но внутри всё трепещет — не от испуга, а от чего‑то нового, неизведанного. Чего‑то, что только начинается.

Он молча хмыкает и неторопливо уходит вглубь зала, небрежно махнув рукой — будто отмахнулся от назойливой мухи.

«Офигеть. И что это?» — сердце стучит быстрее. Все посылки такого рода, как я привожу, ждут… с нетерпением, с предвкушением, с горящими глазами. А тут — безразличие? Или это игра?

Нет, он точно не мной заинтересовался. Играть желает, но не особо рвется к действию. Мужик брутальный, даже пугающий: плечи широкие, как дверной проём, походка тяжёлая, уверенная. Но видно, что устал — трёхдневная щетина подчёркивает тени под глазами, смуглая кожа кажется чуть бледнее обычного, а в глазах — не пьяная расслабленность, а какая‑то затаённая тяжесть.

Я скачу за ним в припрыжку, стараясь не отставать. Он опускается в массивное кожаное кресло, откидывается на спинку и скрещивает руки на груди. Свет от хрустальной люстры падает на его лицо, подчёркивая резкие черты.

— Давай, — бросает он лениво. — Представь, что привезла.

— Я лишь доставляю, — отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Даже то, что на этаж…

— Тогда раздевайся, — произносит он буднично, будто просит подать стакан воды.

— Ч‑что?.. — у меня перехватывает дыхание.

— Не хочешь спектакль продолжать — работай, — он щёлкает пряжкой ремня, и этот звук отдаётся в тишине, как выстрел. — На коленки и…

— Эй! Вы чего?! — я отступаю на шаг. — Я же сказала — курьер. Я не…

— Да похрен, кто ты, — он резко подаётся вперёд. — Заплачу столько, что за год не получишь. Не видишь? Расслабиться мне надо.

«Нормально я так попала», — мелькает в голове.

3

Несусь в коридор, лихорадочно ищу ручку двери — но её нет. Здесь же система электронная, гладкая панель вместо привычной фурнитуры. Чёрт. И дверь, конечно, непробиваемая — будто из брони.

Телефон. Сдох. Ну конечно, как всегда. Сбежала от одного извращенца из другого города — и попалась в ловушку к незнакомцу! Чёрт. Ну и как быть‑то?!

Да, я устроилась курьером доставки на сайте для взрослых. По чистой случайности. Хотела просто заработать, не светить паспорт, не отвечать на лишние вопросы. А теперь…

— Вам надо перестать бухать, — вырывается у меня. — И жизнь сказкой покажется.

Не сразу понимаю, что хозяин квартиры уже рядом — подошёл бесшумно, как хищник. И вдруг начинает хохотать — громко, раскатисто, запрокинув голову.

— Ты ничё такая… забавная, — говорит, утирая слезу. — В игру с тобой поиграем. Выиграешь — отпущу. Не выиграешь — бухать со мной будешь.

— Ага, нашли дуру, — я отступаю к стене. — Играть? С вами? Шутка такая?

— А что со мной не так? — он делает шаг вперёд, и я чувствую жар его тела.

— Да на вашем… В общем, не буду играть. Ясно? Не имеете права меня здесь удерживать. Так что давайте. Быстренько. Подпишите и отпустите. – сейчас я в его квартире. И все права на его стороне.

— Что я заказал? — его взгляд становится острым, цепким. Ему правда пофиг на мои слова — он играет. И явно наслаждается.

Встаю прямо, расправляю плечи — хоть бы не показать, как дрожат колени.

— Ладно, — говорю твёрже. — Давайте вместе проверим ваш заказ.

Я распаковываю коробку, и у меня перехватывает дыхание. Кукла. И не просто кукла — один из самых дорогих силиконовых экземпляров на сайте. Идеально проработанное лицо, шёлковые волосы, детализированный наряд. Ну как наряд… его отсутствие и неприличные отверстия во всей красе! Сейчас игрушка выглядит как расчленённый труп. Голова отдельно. Тело слегка сжато плотным мягким материалом. Она кажется живой. Кожа такая светлая и нежная на вид.

Он не мог случайно это заказать! Я слышала, как девчонки колл-центре обсуждают покупки с заказчиками. Как тщательно они выспрашивают каждую деталь.

4

Поднимаю глаза на мужика. А тот всё так же смотрит — отстранённо, будто это не его посылка.

Протягивает мне бокал:

— Пей.

— Я за рулём.

— Нет, — он делает ещё шаг, сокращая расстояние до опасного. — Ты уже отработала на сегодня.

— У вас вот теперь есть подружка. И выпить, и…

— Сильно ошибаешься, — его голос становится жёстче. — Я это не заказывал. Пей, говорю. Или жалобу такую накатаю, что мало не покажется. А то и похуже придумаю… Ну, например, уголовное дело. УК РФ Статья 282. Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства. Как тебе такой исход событий? – мне статью? Я унижаю его? Что за бред! Это похлеще любых выходок моего нежданного отчима!

— Смешно! — я хватаю бокал, делаю глоток — и тут же откидываю его, ловя ртом воздух.

Крепкий. Слишком крепкий. И не только алкоголь — сама ситуация обжигает, лишает сил.

А он уже рядом. Одной рукой хватает за шею — не больно, но властно, — и тянет к себе. Его рот накрывает мой — неожиданно, жёстко, безоговорочно. Я не успеваю даже дёрнуться. Прижимает к стене, и я вдруг отчётливо понимаю, насколько я мала перед этим исполином. Насколько хрупка. Насколько… заворожена. И испугана. Да. Черт возьми. Я успеваю ощутить привкус страха. Пытаюсь дотянуться до его лица. Но лишь царапаю жесткие волоски на груди.

Он отступает на шаг, разглядывает меня — теперь уже с интересом, с наглой искрой в глазах.

— А ломалась‑то! Всё просто, — хрипловато усмехается он. — Пошли.

«Пошли? Куда?!» — мысли мечутся, как загнанные зверьки. Я всё ещё чувствую на губах его жёсткий поцелуй, а в груди — странное, пугающее тепло. Сердце колотится так, что, кажется, он может услышать этот бешеный ритм.

Он идёт первым, и я невольно засматриваюсь на его походку — уверенную, чуть ленивую, но в каждом шаге чувствуется скрытая сила. Широкие плечи чуть покачиваются, пальцы небрежно постукивают по бедру.

И я молча за ним топаю. Нет, голова не кружится. Обжигающая жидкость еще греет внутренности. Мозг ошалел от поцелуя. От близости незнакомца. Наглого. Бескомпромиссного. И явно старше меня лет на десять, как минимум!

В квартире нет вообще никаких следов человеческой жизни. Словно отель. Ни фото, ни уютных деталей. Все лаконично и эффектно.

Незнакомец реально вписывается в такой интерьер. Он сам выглядит слишком одиноким. Нет, не жалостливо одиноким. А воинственно. Это его выбор. Его фишечка. Один. Как нечто сильное и неприступное.

5

Но зачем столько внимания к курьеру? Ему настолько захотелось развеять свое одиночество? Его угрозы — это фарс. А все же я ведусь. Какой реально реакции он ожидал? И почему мне это интересно? Играть в игры для взрослых никогда не тянуло.

- Слушай! У тебя же наверняка есть друзья, родственники, любовница, подруга… кто-то по любому есть! Чего ты к незнакомому человеку прицепился. А что, если я вор? Ну вот явилась на разведку. И все такое.

- Садись… зовут как?

- Ты меня совсем не слышишь?

- Имя.

- Ма…Маня. Манюня меня звать. Так устроит? А тебя как?

- Мыслишь верно. На ты перейти давно пора. Манюня. Тебе идет. Наглая девица это по мне.

- Между прочим я не совершеннолетняя. Так что дяденька… ты можешь сиииильно поплатиться за не законное удержание. Какая там статья?

- Даже так? Ну да, судя по плоской груди можно принять и за школьницу. Вот только, деточка, охранник пропустил тебя по водительским правам.

- Не плоская у меня… - вспыхиваю и тут же оседаю. Алкоголь видимо придал сочности эмоциям. Чувствую, как щеки медленно заливает алый румянец. Вот блин попала!

Разливает жидкость из графина. И по столешнице в мою сторону слегка толкает. Он совершенно расслаблен. И совсем не против, пялится на меня. Как и я на него.

- И так, Маня, кроме доставки секс впечатлений чем промышляешь?

- Я курьер. Это не то, что вы сказали.

Не произвольно беру бокал и делаю глоток. В горле пересохло. И уже не так жжет. Мерзкая гадость.

— Ну? — поднимает бровь. — Давай, курьер, расскажи мне про эту штуку. Что она умеет? Какие у неё… функции?

Я сжимаю края куртки, пытаясь собраться с мыслями. Кукла лежит в коробке, безжизненная и в то же время вызывающая странное чувство тревоги.

— Не стесняйся. Я же заплатил. Мне нужно знать, за что я отдал свои деньги.

- Надо было обсудить это с менеджером при заказе…

- С тобой хочу… обсудить.

- Она… реагирует на прикосновения и издает звуки… - не знаю я ничего! Мельком заглядывала на сайт. И офигевала по-тихому! Цены космические. И такие детали.

Мужчина делает повелительный наклон головы. Как бы призывая меня подойти к коробке. А я не хочу к ней прикасаться.

— Впечатляет, — он наклоняется и изучает куклу, потом резко переводит взгляд на меня. — А ты? Ты тоже на прикосновения реагируешь?

— Я не кукла! — выпаливаю я.

6

— Нет, — он медленно качает головой. — Ты гораздо интереснее. Живая. Настоящая. И почему‑то боишься. Чего? Меня?

Я молчу, не зная, что ответить. Он прав — я боюсь. Но не его самого, а того, что со мной происходит. Того тепла, которое разливается по телу, несмотря на страх. Той странной тяги, которую я ощущаю, хотя должна бежать. Любопытства.

Мужик встаёт и делает несколько неторопливых шагов к барному уголку — каждый его шаг звучит в тишине, как отзвук далёкого грома. Возвращается с коробкой: она обтянута тёмно‑бордовым бархатом, перевязана атласной лентой цвета расплавленного золота. Красивая, роскошная — будто подарок из сказки.

Он протягивает её мне, и я, не раздумывая, открываю. Внутри — трюфели, утонувшие в шёлковой подкладке. Берём один, кидаю в рот. Горький шоколад тает на языке — глубокий, терпкий, с лёгкой горчинкой. Он мгновенно притупляет вкус янтарной гадости, оставляя после себя шлейф ванили и чего‑то неуловимо тёплого.

Откидываюсь на мягкие подушки громадного дивана — они принимают моё тело, как объятия старого друга. Закидываю ноги наверх, прямо в обуви. И вдруг осознаю: я расслабляюсь. По‑настоящему. Давно не могла сказать этой фразы без горечи.

В памяти вспыхивают картинки прошлого: уютный дом, выглаженные воротнички, аккуратные туфли‑лодочки, причёсочки, как у куклы. Я жила в милом домике, в тёплой и любящей семье. Всё было понятно, привычно, безопасно. Но отец нас бросил. А потом мама привела в дом своего нового мужа — и мир рухнул в один миг.

А теперь я здесь. Даже не понимаю, где именно. С кем! И почему!

Незнакомец подаётся ближе — бесшумно, как хищник, который уже решил, что добыча не уйдёт. Его тень падает на меня, окутывая теплом и чем‑то ещё — первобытным, волнующим. Он обхватывает своими ручищами за талию и усаживает к себе на колени — легко, будто я пушинка.

Пальцами сгребает в охапку мои густые волосы, откидывает их в сторону. Носом втягивает воздух возле моего уха — так близко, что его дыхание щекочет кожу, посылая по спине россыпь мурашек.

— Как же ты пахнешь, девочка, — шепчет он низким, бархатистым голосом, от которого внутри всё сжимается. Языком проходится по ключице — едва ощутимо, но меня прошибает огнём по костям и нервам. Я вырываюсь, но он держит крепко, уверенно. — Тихо. Не трепыхайся. Не обижу. Я ж не зверь какой. Тихо. Ты же расслабилась. Попробую слегка на вкус… Вкусненькая. Сладенькая.

Ладошкой прикрываю его рот, чувствуя под пальцами жёсткую щетину.

7

— Ты меня совращаешь? — голос дрожит, выдавая меня с головой.

— А ты этого хочешь? — он чуть отстраняется, заглядывает в глаза. В его взгляде — не просто желание, а что‑то более глубокое, почти хищное любопытство.

— Не знаю, — шепчу я, и это правда.

— Расскажи, как тебя соблазняют мужчины. И что ты ждёшь от…

— Никак, — перебиваю я. — Просто не было такого.

Он замирает на мгновение, потом тихо, хрипловато смеётся:

— Девственница, что ли? Не верю. Просто трогаю тебя, а тело плавится. Смотри — и грудь о себе напомнила. Соски сейчас кофточку порвут. Так сколько тебе лет?

— 23. И да. Девственница. И да! Горжусь этим. Ясно? Отпусти. Я что‑то плыву… — слова вылетают сами, сбивчиво, нервно. С чего так разоткровенничалась! С чего он так легко мне верит?!

Мужик встаёт — резко, но плавно — и одновременно подхватывает меня на руки. Так легко, будто я ничего не вешу. От резкого движения звёзды перед глазами вспыхивают ярче, всё вокруг плывёт, как в тумане.

— Манюня. Настоящее имя. Быстро, — его голос звучит, где‑то над ухом, низкий, властный.

— Марина, — выдыхаю я.

— В постельку уложу. Не трону я твою девственную щелочку. Поспишь — и домой пойдёшь.

А мне что‑то так похорошело в этих сильных медвежьих руках. Тело сладко ноет, отзываясь на каждое прикосновение. Ощущения незнакомые, пугающие и в то же время такие манящие — будто я впервые чувствую себя живой.

— А может, я ещё выпить хочу? — пытаюсь пошутить, но голос звучит слабо, неуверенно.

— Хватит с тебя, — он качает головой, и в его взгляде мелькает что‑то, похожее на заботу. — Дома родители не заявят о пропаже?

— Заявят, — хихикаю я, и сама удивляюсь этому смеху — лёгкому, почти детскому. — Мама знает о моём побеге. Но не знает, куда и почему. Сказала ей, чтоб не волновалась. Но самостоятельная вольная жизнь с трудом даётся. Вот попалась в ловушку к медведю. В его дорогущую берлогу. И что он со мной сотворит — один Бог знает.

Я замолкаю, смотрю ему в глаза — и вдруг понимаю: не хочу думать о завтрашнем дне. Не сейчас. Мне хорошо здесь и сейчас. В этих руках. Под этим взглядом. В этом мгновении, которое пахнет шоколадом, виски и чем‑то неуловимо новым — как обещание чего‑то большего.

Просыпаюсь от того, что снится какой‑то мужик без лица. Во сне его руки скользили по моей спине — медленно, обжигающе, оставляя за собой след из расплавленного золота. Он шептал что‑то на ухо — слова расплывались, как дым, но от них внутри всё сжималось в сладком предвкушении. Я тянулась к нему, хотела разглядеть черты, но его лицо оставалось размытым силуэтом в полутьме. А потом он наклонился… и в тот момент, когда его губы почти коснулись моих, я резко распахнула глаза.

8

Не сразу соображаю, где я. Голова слегка гудит, но не от похмелья — скорее от остаточного жара сна, который всё ещё пульсирует, где‑то под кожей.

Оглядываюсь — и замираю. Квартира не просто шикарная: она футуристична, наполнена тихим технологичным шиком. Перед глазами — плавная панель управления у изголовья кровати. На ней мягко мерцают иконки: «Освещение», «Климат», «Безопасность», «Мультимедиа».

Кровать огромная — матрас утопает под тяжестью тела, будто я лежу на облаке. Поднимаю взгляд — и вижу панорамное окно во всю стену. Шторы из умного стекла плавно светлеют: система распознала рассвет и автоматически регулирует прозрачность. За окном — утренний город, раскинувшийся внизу, как карта из светящихся нитей.

Рассматриваю слишком тщательно. Словно свое жилье. Мне бы поспешить. После непонятной ночной истории.

Вокруг — минимализм с вкраплениями роскоши. Стены отделаны матовым металлом и натуральным камнем. Вдоль стены — встроенный шкаф с сенсорным управлением: стоит провести рукой — и панели бесшумно разъезжаются в стороны.

Под одеялом я в майке и трусиках. Одежда бережно сложена на пуфике у кровати — аккуратно, почти заботливо. Кто‑то раздел меня и уложил спать. Но… не тронул.

«Точно! Доставка. Пьяный мужик», — вспоминаю я, и сердце пропускает удар. Снова ощупываю себя — осторожно, будто проверяя, не нарушена ли какая‑то невидимая граница. Не было же ничего? Да? Он не мог со мной что‑то сделать. Не мог.

Я никогда ни с кем не целовалась и не спала. Вообще вчера это было моё самое близкое общение с мужчиной за всю жизнь. И оно оказалось таким… неоднозначным.

Сажусь на краю кровати, провожу рукой по шёлковой простыне — она скользит между пальцами, как живое существо. Вспоминаю сон — его прикосновения, шёпот, жар… Неужели это отголосок вчерашнего? Или что‑то большее?

Натягиваю широковатые брюки и куртку — они пахнут чем‑то чужим, но не неприятным. Планшет. Заказ подписан — вот он, лежит на прикроватной тумбе.

Потихоньку крадусь к двери. Мои ботиночки стоят ровно, аккуратно — будто кто‑то специально их так поставил. Напяливаю их, затаив дыхание. Тишина. Толкаю дверь — и она открывается без единого скрипа. Система распознала моё присутствие: замок разблокировался автоматически.

Он что‑то со мной сделал? Почему так просто отпустил?!

Черт! Черт! Во что я вляпалась с этой дурацкой работой!

Выхожу в коридор — он пуст. Только мягкий ковёр под ногами и приглушённый свет настенных бра, напоминающих старинные фонари. Оглядываюсь в последний раз: массивная дверь с биометрическим сканером, зеркало в алюминиевой раме с подсветкой по периметру, в котором мелькает моё отражение — растрёпанное, растерянное, но с каким‑то новым блеском в глазах.

К машине несусь с замиранием сердца. Засада и там может быть. Но нет — она стоит на том же месте, ключи на месте, всё цело. Спокойно выезжаю с подземного паркинга: ворота открываются автоматически, как только система распознаёт номер моей машины.

Когда ворота распахиваются и меня ослепляет утреннее солнце, я вдруг понимаю: что‑то во мне изменилось.

В зеркале заднего вида ловлю своё отражение: румянец на щеках, губы чуть припухли. О чем я вообще думаю!

9

Влетаю в квартиру Лили, будто за мной гонится сам черт с рогами — резко, шумно, с этой странной, звенящей энергией, которая осталась после ночи.

В прихожей — полный хаос: коробки наполовину распакованы, везде наклейки от курьерских служб, вещи разбросаны как попало. Лиля мечется между кухней и прихожей, кричит, машет руками, хватает то телефон, то ключи, то пачку счетов. Её вопли обрушиваются на меня неожиданно — я-то думала, зайду, выдохну, а тут такой шквал.

Тыкаю ей в лицо свой смартфон:

— Лиль, не ори! Я тут. Телефон сел, не видела?

Она замирает, будто только сейчас меня замечает. На секунду с её лица сползает вся эта злость, остаётся просто усталость. Но тут же она снова собирается:

— Щас ты у меня присядешь! Где моя машина?! У меня планы! Как же ты достала…

— Лиля! — сую ей в руки планшет, будто он может заглушить этот поток слов. Не замечаю ее негатива. Говорю, как можно ласковее. — Машина на месте, целая. Я просто… ночью кое‑что случилось. Вот и задержалась.

Лиля щурится, смотрит на меня так, будто пытается разгадать какой‑то секрет. Скользит взглядом по моим драным джинсам, по майке, по волосам, которые никак не хотят лежать ровно.

Потом резко выдыхает и шипит уже тише, но от этого не менее грозно:

— Вот. Тебе принесли. Лично. Сказали, чтоб взяла. Если узнают, что я спрятала хоть копеечку… ну, сама понимаешь.

Суёт мне конверт — белый, плотный. Я смотрю на него и чувствую, как вся моя бодрость на секунду даёт трещину. Не нравится мне все это.

— Он знает, где я живу, — говорю тихо, почти про себя. И деньги прислал. Что за дебильная привычка у этих богатеев.

— И это всё, что тебя волнует? — Лиля закатывает глаза. — Марин, ну ты даёшь.

— Лиль, не надо всех по себе мерить, — отрезаю, цепляясь за эту резкость, будто она меня держит на ногах. — Если мне платят то за работу. Не более того. Ясно?

— Ну, конечно! Вот прям вот так и сразу целую кучу бабла за доставку! Деньги забери. Я б озолотилась давно за такие чаевые!

— Мордахой не вышла, раз тебе мало платили! – язык прикусываю. - Не нужны мне эти деньги. Плати за доставку. Твоей зарплаты мне достаточно. А это считай платой за жильё.

— Ага, чтобы меня потом в тёмном углу прибили, — фыркает она.

— Деньги мои, я ими распоряжаюсь. И вообще… до сих пор не пойму, зачем ты меня пустила? Зачем сейчас распинаешься? И с каких пор ты ведешь праведный образ жизни, от бабла отказываешься? А?

На лице мелькает кривая усмешка — будто и сама не знает, зачем всё это. Но прикол в том, что я точно понимаю – все она знает! Запихивает конверт в карман халата. Откидывает волосы от лица.

— Не отказываюсь я. Поняла, мелочь недокурьер?!

Иду в свою комнату, закрываю дверь и наконец-то останавливаюсь. Внутри всё ещё гудит, будто я заряжена до краёв. Хочется либо смеяться, либо кричать — сама не пойму.

10

Странно всё это. Лежу в полутьме, слушаю, как в соседней комнате Лиля гремит чем‑то на кухне, и пытаюсь собрать мысли в кучу. Вспоминаю, как посреди ночи, полуживая от усталости и страха, завалилась к ней, будто к последней пристани, хотя мы с ней, по сути, никто друг другу. Даже живём в разных городах, а при встречах не особо друг друга на дух переносили — всё время цеплялись, будто искали повод поспорить из‑за пустяка.

А отправила меня к ней её же сестра, Карина Полевина — моя подружка, единственная, кому я в тот вечер смогла выговорить хоть что‑то связное. Не описывая всей ситуации. Просто сказала, что хочу испариться. А я хотела. Все забыть. Стереть из памяти и с кожи. Карина, хоть и считается моей единственной близкой подругой, все равно не знает всего масштаба катастрофы. Я от себя-то скрываю. И уж точно не смогу хоть одной живой душе рассказать. Дура. Ну, настоящая отъявленная идиотка!

И ведь Лиля словно знала о моём приезде. Не то чтобы ждала с цветами, совсем наоборот: когда я позвонила в дверь, она стояла на пороге, прищурившись, будто пыталась разглядеть во мне подвох. Сначала вообще не хотела пускать. «Тебе тут не санаторий, — буркнула, не открывая до конца. — Чего надо?» Я тогда только плечами пожала, слишком уставшая, чтобы подбирать правильные слова: «Карина сказала, можно на пару дней». Лиля ещё секунду помедлила, потом тяжело вздохнула и отступила в сторону, освобождая проход.

И вот что самое странное: не только пустила, но и почти сразу предложила работу. «У меня курьеры нужны, — сказала как между делом, будто речь шла не о спасении, а о простой подработке. — Раз уж ты тут, будешь помогать. Плачу нормально, график сам себе строишь». Ну как строишь. Ночью. Работа только ночью.

Она знает, что я скрываюсь. Знает, от кого — от моего отчима. Меня не спрашивала. А значит Карина ей все рассказала. Нет, не так. Они обсудили! Я знаю, и не раз сама лично слышала то, как обо мне говорят другие.

Я прекрасно помню, как подслушала разговор — сначала шёпотом, а потом Лиля заговорила чуть громче, будто нарочно, чтобы её точно услышали.

— Да она странная какая‑то, — фыркнула Лиля, и в этом фырке было столько презрения, будто я не человек, а досадная помеха в её жизни. — Всё время держится особняком, смотрит так, будто мы тут все недостойные.

Карина тихо поддакнула:

— Наверное, из‑за того, что из богатой семьи… привыкла, что все вокруг на цыпочках ходят.

Я стояла за дверью, вжавшись в стену, и чувствовала, как слова бьют точно в рёбра — коротко, резко, до перехваченного дыхания. Где‑то внутри вспыхнула обида, горячая и колючая, но почти сразу её накрыло тяжёлым, усталым «всё равно». Всё равно, что они думают. Всё равно, как меня раскладывают по полочкам, не зная ни одной настоящей грани.

Но «всё равно» не значило «не больно». Больно было — тихо, глубоко, так, что хотелось просто исчезнуть, раствориться в этом коридоре, стать тенью, которую никто не замечает. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы удержать эту боль внутри, не дать ей прорваться слезами или криком.

Потом развернулась и пошла прочь, нарочно громко топая, чтобы они поняли: я всё слышала. И чтобы самой в это поверить.

11

Именно поэтому я уже не воспринимала никого, как своих близких. Кроме мамы. Мама не предавала и не обижала. Предала ее я.

Возвращаюсь из воспоминаний.

Сначала я боялась, что Лиля выдаст. За вознаграждение. Ведь её сайт для взрослых пользуется популярностью, а эта дама совсем не против любого лёгкого заработка. В её логике всё просто: если есть возможность получить деньги — надо брать. Почему я согласилась со словами Карины? У меня же был опыт путешествий в одиночку. Я умела жить сама по себе. Почему сейчас все иначе?

В бланке заказа посмотрела имя мужика. Богдан Степанович Реутов. Забиваю в интернете. И ничего не нахожу. Какие-то обрывки финансист. Лишь косвенные принадлежности к неким организациям. Богатенький, значит. И где-то в подсознании мысль, что мы знакомы. Он мог знать моего отчима. Или маму. Или даже отца. Предателя папашу. Пфф.

Реутов знает меня? Что это вообще было ночью? И почему он так и не отказался от заказа? Хотя говорил, что не заказывал. И по данным в карточке платил не он. Забавно. Кто-то пошутил? А что, если бы я нарвалась? Реутов был пьян. И кто знает, насколько сильно.

Реутов…Реутов…

Не нравится происходящее. Спать не хочу. Переодеваюсь. И по-тихому выскальзываю из квартиры. Уже второй раз за день, как шпион. Убегая из родного города, думала, спасаюсь. Обретаю свободу. Но нет. Все не так. Слишком много вопросов без ответов!

Деньги есть. Лилька перевела за ночную смену. Кушать очень хочется. И подумать, как жить дальше. А может дальше двинуть? Теперь без Карины и без Лили. Просто исчезнуть. Город большой. Инфраструктура развита достаточно многообразно. Есть где затеряться. Сумка с вещами в квартире Лили. Там почти ничего нет. Всегда жила в достатке и даже роскоши. Я могла уехать куда захочу и купить все, что пожелаю. Но в этот раз ни какой мамы, ни каких бабушки и деда! Одна. И все сама. На жизнь заработаю. Пусть это мой личный квест. И не ради испытания. Нет. Я на самом деле жажду этой свободы. Самостоятельности. Понять свои пределы и возможности.

Гуляю. Звоню маме.

Гуляю. Звоню маме. Как ни странно, отчим не устроил скандал из‑за моего отсутствия.

— Мариночка, солнышко, ты где? Я уже третий раз набираю… — голос у мамы такой тёплый, будто она не по телефону говорит, а прижимает меня к себе. — Всё в порядке? Ты не заболела?

— Всё хорошо, мам, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, будто у меня и правда всё под контролем.

— Главное, что ты жива и здорова, — тихо произносит она, и в этом «главное» столько любви, что у меня в горле встаёт ком. — Ты только не пропадай, ладно? Даже если просто пять минут поболтать — позвони. Мне этого хватает, чтобы спать спокойно.

— Ладно, мам, — шепчу я. — Обещаю.

Мы ещё болтаем пару минут о пустяках: о погоде, о том, что у соседки кошка родила котят, о мамином новом рецепте пирога. И с каждым её словом я всё сильнее чувствую, как эта тайна — моя, тяжёлая, колючая — давит на грудь. Я будто предаю её одной своей тишиной, одним тем, что не делюсь тем, что разрывает меня изнутри.

Как ни странно, отчим не устроил скандал из-за моего отсутствия. Это насторожило. Он всегда перед мамой старался выглядеть добродушным и искренним со мной.

Я могла спросить маму о Реутове. Но не спросила. Она у меня такая простодушная что сразу все выложит своему новому мужу. Он знает, где я. Знает. И скоро сделает шаг.

Сразу мысли о Лильке. А вдруг она и сдала меня? Паранойя какая-то. Мама почти ничего не спрашивает. Она привыкла к моим выходкам. Но еще больше пугает, что она словно отрезает меня от себя полностью. Этот гад, ее новый муж хорошо ей мозги промыл. И я ничего не могу с этим сделать. Пока. Но сделаю. Обязательно. Я исправлю свои собственные ошибки.

Набираю Карину. Из телефона-автомата. Да. Такие еще есть. Потом в магазине попросила позвонить. Не отвечает. Я говорила, что позвоню. Перекрылась? От меня? Надо снова к Лиле. Потрясти ее хорошенько. Она знает больше, чем говорит.

12

В квартиру попасть не удаётся. Стою перед дверью, которая раньше хоть и скрипела, но всё-таки открывалась, а теперь будто стала чужой — холодной, неприступной. И тут до меня доходит: у ног громоздится моя спортивная сумка. Лиля не просто не пускает — она выставила меня в подъезд, как ненужный хлам.

Из‑за двери доносится её голос — резкий, звенящий от злости:

— Уходи, Марин! Ты ходячее бедствие! – даже в нотках некий восторг происходящего. Да. Сейчас она делает именно то, что и хотела сделать!

— Да что случилось‑то?! — кричу в ответ, и собственный голос звучит жалко, слишком громко в тесном подъезде, где эхо подбирает каждое слово и швыряет обратно. — Объясни хоть что‑нибудь! – хочется выругаться погрубее. Да порода и воспитание не позволяют. Как бы не пыталась строить из себя дворовую беспризорницу, видят во мне нечто другое!

— Вали, говорю! Поняла все давно! Мажорка хренова!

Её слова бьют наотмашь. Я замираю, пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. В груди всё сжимается, и на секунду становится нечем дышать. Может, ей снова заплатили — только теперь уже за то, чтобы я исчезла? Или отчим добрался и сюда, нашёл нужные слова, нужные угрозы. Да чтоб тебя…Сибирцев! Не оставит он меня. Внучка Покровских так просто не сдается!

Топаю ногой, звук получается глухим, беспомощным. Подхватываю свои монатки. Бреду по коридору, мимо дверей, за которыми живут чужие люди, мимо почтовых ящиков, исцарапанных и облупившихся. Лифт ждать не хочется — слишком долго, слишком много времени, чтобы думать. Спускаюсь по лестнице, ступеньки кажутся бесконечными, а каждый шаг отдаётся в висках.

Покровские! Мои любимые бабулечка и дедулечка!

Стою посреди улицы, сжимаю в пальцах телефон, и вдруг так остро хочется не сюда, а к ним — в их маленький дом во Франции, где по утрам пахнет свежим хлебом, а вечером — лавандой с соседнего поля. Прямо сейчас я будто чувствую бабулечкины тёплые руки на своих плечах и слышу её голос, мягкий, будто обнимает:

— Не торопи счастье, Мариша. Счастье не любит, когда его дёргают. Оно приходит, когда ты просто сидишь, дышишь и смотришь, как солнце ложится на подоконник.

А дедушка тут же ворчит рядом, но в этом ворчании столько любви, что хочется уткнуться ему в плечо и стоять так вечно:

— И не ищи виноватых там, где просто ветер дунул не туда. Жизнь — не суд, а дорога. Идёшь — и ладно. Главное, не забывай оглядываться на то, что красиво.

Я повторяю эти слова про себя, прямо здесь, среди чужого шума и огней, и чувствую, как внутри чуть-чуть становится тише. Сейчас мне не нужно ни решать, ни бежать, ни оправдываться — просто подышать. Просто заметить, как свет от витрины ложится на асфальт, будто солнечный зайчик.

Улыбаюсь сама себе и шепчу, будто они прямо сейчас меня слышат:

— Я оглядываюсь, дедуль. И вижу красивое. Честно.

13

Вываливаюсь на улицу, и город обрушивается на меня шумом, светом, движением. Он большой, этот город, совсем не тот, к которому я привыкла. Там, где я жила раньше, улицы по ночам замирали, прятались за высокими заборами и камерами, а здесь жизнь не выключается ни на минуту. Даже глубокой ночью тут движуха: проносятся машины, смеются компании, кто‑то спорит у ларька, кто‑то курит, глядя в телефон. Город будто специально не даёт остаться наедине с собой, не даёт просто сесть и подумать.

Ноги сами несут меня туда, где шумно и людно, где можно спрятаться в толпе. В итоге оказываюсь в прокуренном помещении ночного бара — тесном, душном, переполненном. Здесь пахнет сигаретным дымом, дешёвым алкоголем и чем‑то сладковатым, от чего першит в горле. Музыка бьёт по ушам, голоса сливаются в сплошной гул, и на секунду мне становится легче: никто не смотрит на меня пристально, никто не задаёт вопросов.

Стараюсь держаться прямо, не показывать, насколько я вымотана. Сумку прижимаю к ногам, будто она — единственное, что у меня осталось. Усаживаюсь у барной стойки, облокачиваюсь на неё, и дерево под пальцами кажется шершавым, настоящим. Бармен смотрит на меня с прищуром, оценивающе, будто пытается понять, сколько мне лет и стоит ли вообще со мной связываться.

— А паспорт? — спрашивает он, не скрывая скепсиса. — Не маленькая для походов в подобные заведения?

— Папочка нашёлся, — бросаю я, стараясь, чтобы голос звучал дерзко, а не испуганно. Достаю купюру и трясу ею перед его носом, будто это щит. — Налей что‑нибудь.

Бармен хмыкает, но всё же тянется к бутылкам. А я вдруг понимаю, что совершаю огромную, глупую ошибку. Я засветила паспорт.

Оглядываюсь по сторонам, и в этом мелькании огней, в чужих лицах, в смехе и криках мне вдруг становится по‑настоящему страшно. Здесь нет никого, кто мог бы меня защитить. И, возможно, именно в эту секунду кто‑то уже идёт по моему следу. Одергиваю себя. Самостоятельность это и есть возможность самой себя защищать!

Бармен, скривившись так, будто ему пришлось лично выжимать это пиво из тухлого зерна, всё же шлёпает передо мной кружку.

— Не, это не пойдёт, — отрезаю, стучу пальцем по стойке. — Мне покрепче. Текилу давай. И не эту палёнку, что у тебя под стойкой пылится, а нормальную.

Он косится, будто я ему только что предложила в долг денег попросить, но всё-таки тянется к бутылкам. Выставляет рюмку, резко, почти швыряет. Я опрокидываю, не морщась. Жжение по горлу, потом в груди, потом где-то в затылке. Шары в голове наконец-то перестают метаться, как загнанные крысы. Скованность отпускает, и на секунду даже кажется, что всё не так уж и плохо.

А потом до меня доходит. По-настоящему.

Сумки нет. Ни сумки, ни вещей, ни паспорта. Только телефон и пара купюр в кармане джинсов. Всё. Вот и погуляла на воле.

14

Меня накрывает холодной волной. Не истерика, не слёзы — чистая, злая паника, которая сжимает грудь и заставляет дышать короткими, рваными глотками. Направляюсь в дамскую комнату, будто там можно спрятаться, будто за дверью с табличкой «WC» всё вдруг станет нормально. Но по дороге понимаю: это не случайность. Или подстава, или судьба решила добить меня по полной.

Краем глаза ловлю движение. Лестница уходит наверх, к вип-зоне. И тут я осознаю: это вообще не просто бар. Это огромный клуб, лабиринт из залов, дыма, музыки и чужих жизней. Зачем я туда пру — сама не знаю. Но мне показалось, что мелькнуло знакомое лицо.

Иду. Ноги будто сами тащат. В голове крутится: «Буду ли я просить помощи? Не факт. Не умею». Я всю жизнь старалась ни от кого не зависеть, никому не быть обязанной — и вот теперь эта гордость сидит во мне, как заноза, и мешает просто открыть рот и сказать: «Помогите».

В верхнем ярусе, в полумраке, он стоит, облокотившись на перила. Курит. Говорит по телефону, спокойно, будто обсуждает курс валют, а не чью-то судьбу. А на его руке повисла какая-то девица — сильно не трезвая, с размазанным макияжем, смеётся невпопад. Она цепляется за него, как утопающая за спасательный круг, только вот круг этот ей не поможет.

«У него фетиш по бухающим бабам», — мелькает в голове едкая, горькая мысль. Меня он когда-то напоил и спать уложил. С этой точно не сном займётся.

Я уже разворачиваюсь, чтобы уйти, раствориться в толпе, снова стать невидимкой. Но тут же замираю. Торможу, будто врезаюсь в невидимую стену.

Потому что я в полной заднице. Без паспорта по городу даже ходить страшно — заберут, начнут выяснять, кто я, откуда, и тогда отчим найдёт меня быстрее, чем я успею придумать новую легенду. А позвонить некому. Лилька точно не спасёт — она уже ясно дала понять, что я для неё лишняя головная боль.

Стою, сжав кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и смотрю наверх, туда, где он всё ещё говорит по телефону, спокойный, уверенный, будто весь этот хаос его вообще не касается. И в груди шевелится что-то странное — не надежда, нет. Скорее отчаяние, которое ищет хоть какую-то опору.

Может, и правда стоит подойти. Может, хоть раз в жизни можно позволить себе быть не сильной, а просто уставшей.

Но я не двигаюсь. Просто стою и смотрю, как мир крутится вокруг меня, а я остаюсь на месте, будто приклеенная к этому полу.

Моя гордая порода не раз отпугивала людей — будто я с табличкой «Не подходить, кусаюсь» по жизни ходила. И сейчас я одна. Привыкла уже. Не умею быть слабой и ныть. А мальчики этого не любят. Им вот таких, как та, что на его руке повисла, — подавай. Тихая, глазки в пол, всегда готовая. Кукла, которую привезли и поставили в угол, чтобы не мешала.

Но сейчас мне не до принципов. Гордость может подождать. Или вообще сгореть в этом дыму, в этой музыке, в этом безумии.

На мне — драные джинсы с неаккуратными прорезями на коленях, будто я нарочно пыталась выглядеть дерзкой, а вышло просто потрёпанной. Майка висела мешком, рукава съехали с плеч, открывая ключицы и тонкую цепочку, которую я всё время теребила, когда нервничала. В этом наряде я была похожа не на наследницу из богатой семьи, а на девчонку, сбежавшую из дома и ночующую на вокзалах. К тому же, это мой единственный наряд!

15

Быстро поднимаюсь по ступенькам, перескакивая через одну, будто если буду медлить — всё рухнет. И кидаюсь на шею своему знакомому незнакомцу. Выпячиваю губы, делаю эти дурацкие «щенячьи глазки», которые всегда считала полной чушью, а теперь сама их строю. Начинаю ныть, нарочно громко, чтобы перекрыть музыку и этот липкий, раздражающий смех той девицы:

— Дяденька! Ну ты где пропал?! Я тебя ищу по всему городу, ноги стёрла, а ты тут с какими-то курицами развлекаешься!

Он телефон уже убрал, сигарету затушил о пепельницу одним резким движением — будто стёр с лица земли саму мысль о том, что минуту назад был занят. Обнимать меня не спешит, но и руки мои не сбрасывает. Стоит, чуть наклонив голову, и пьяно, но очень по-своему тепло усмехается:

— Бось, это кто? — встрепенулась полупьяная мадам, цепляясь за его плечо, будто без него она тут же рухнет.

А мой мужик, не теряя ни секунды, даже не глядя на неё, коротко и чётко бросает:

— Скрылась на хрен.

И это он точно не мне сказал. Хотя, ожидала, что отмахнется. Прогонит.

Я победно улыбаюсь, поворачиваюсь к ней и, изображая ворчливую тётку, нарочно грубовато, с хрипотцой, тяну:

— Бося! — тычу пальцем в него, изображая ту самую девицу, — Опять за своё! Сначала пропадает, потом с кем попало тусуется!

Она моргает, будто не верит своим ушам, потом ещё раз, и вдруг словно сдувается — опускает плечи, бормочет что-то невнятное и быстро ретируется прочь, растворяясь в полумраке вип‑зоны.

— Бось… — снова тянет она, уже издалека, но он даже не оборачивается.

— Ещё раз ты так меня назовёшь — я тебе не только паспорт не найду, жизнь усложню, — бурчит он, наконец-то глядя на меня. — Ты б слезла с меня, невинность бухающая. Опять налакалась? Ну-ка дыхни.

Я послушно, но с вызовом выдыхаю ему прямо в лицо. Он морщится, качает головой, но в глазах мелькает что-то похожее на улыбку. Он сам не особо трезв. Бухает, чтобы забыть? Или от скуки? Солидный мужик. А заведение выбрал не самого высшего класса, раз пускают всех подряд. Я прошла без проблем в вип-зону.

— Че случилось? — спрашивает уже серьёзнее, но без злости. Скорее как человек, который знает: если я тут, значит, дело не в том, что я соскучилась. И эта его манера копировать простоту общения. Чувствую, что это не его способ говорить. Облегчить мою долюшку пытается? Нееет. Скорее заманивает в сети свои лощеные!

— Соскучилась жутко, — выпаливаю я, пытаясь держаться за эту игру, за этот напускной каприз. Но голос предательски дрожит, и маска начинает сползать.

Он тут же хватает меня за запястья, мягко, но так, что вырваться не получится, выворачивает руки чуть назад — не больно, но достаточно, чтобы я перестала притворяться. Наклоняется, дышит мне в лицо, и в этом взгляде нет ни капли снисхождения:

— Говори, Манюня. Без этих твоих театральных пауз. Что стряслось?

И тут плотина рушится. Слова вылетают сами, сбивчиво, торопливо, будто если я остановлюсь — снова придётся быть сильной:

— Паспорт сперли. Только что. Сумку стащили, пока я у стойки сидела. Остались только телефон и деньги в кармане. Всё. Я теперь вообще никто. Без бумажки ты… ну, ты понял.

Он секунду смотрит на меня, будто взвешивает каждое слово, потом вдруг фыркает — не зло, а как будто ситуация настолько нелепая, что остаётся только смеяться.

— Я-то думал, реальная проблема, — передразнивает он снова мой тон, и в голосе звучит эта привычная жёсткость, которая почему-то сейчас кажется самой надёжной вещью на свете. — Пошли.

Хватает меня за руку, крепко, уверенно, и тянет в сторону, прочь от перил, от вип‑зоны, от всей этой мишуры. Я едва успеваю переставлять ноги, чтобы не упасть, и только и могу, что пробормотать:

— Куда?

— Туда, где не воруют сумки у пьяных принцесс, — отрезает он, не оборачиваясь. — И где можно спокойно подумать, как вернуть тебе твою бумажку.

16

Мы выходим на улицу, и холодный воздух бьёт в лицо, будто пытается привести меня в чувство. Но не успевает. Богдан резко, без церемоний, заталкивает меня в машину — не в салон, а прямо к себе на колени, так, что я едва успеваю вцепиться в его плечи, чтобы не рухнуть. Дверь хлопает, отрезая нас от улицы, от шума, от всего, что ещё минуту назад казалось важным.

— Ты не слышал? У меня паспорт украли! Я не могу просто так уйти отсюда! — голос срывается, звучит жалко, и от этого внутри всё сжимается от злости на саму себя.

— Завтра твой паспорт вернут, — отрезает он, будто это самое обычное дело — вернуть украденное по щелчку пальцев.

- А может это ты и подстроил? А? – он лишь смеется на эту мою гениальную мысль вслух.

За рулём сидит водитель — молчаливый, будто вырезанный из камня, смотрит строго вперёд, не реагируя ни на что. А здесь, сзади, разворачивается совсем другая история. Богдан держит меня крепко, так, что любое движение только сильнее вжимает меня в него. Его руки скользят по спине, уверенно, бесцеремонно, и в этом нет ни капли неловкости — он точно знает, чего хочет, и не собирается притворяться, что это не так. Мужик явно нацелен на определённое продолжение ночи.

— А сейчас расплата, — шепчет он мне прямо в ухо, и от этого шёпота по коже бегут мурашки, только не от страха, а от чего-то куда более тёмного и острого. — Ты прогнала мои планы на эту ночь. Так что плати.

— Я не хочу! — вырывается у меня, и это правда, но в ту же секунду я понимаю, что звучит это не как твёрдое «нет», а как слабая попытка удержаться за остатки гордости.

— А вешалась на шею так, будто очень хочешь, — усмехается он, и в этой усмешке столько мужской уверенности, что хочется одновременно ударить его и прижаться ближе.

— Не надо придумывать! — пытаюсь вырваться, но он только крепче прижимает меня к себе.

— Молчи, — коротко, жёстко, и я замолкаю, потому что в этом приказе столько силы, что спорить кажется бессмысленным.

Он медленно, очень терпеливо целует мою шею, поднимаясь выше, к линии челюсти, к мочке уха — словно изучает, пробует на вкус каждую реакцию, ждёт, когда я перестану сопротивляться. И я начинаю дрожать. Не от холода, не от страха — от этой самой смеси ярости и чего-то, что давно пряталось внутри и теперь рвётся наружу. Эта дрожь не ломает меня — она зажигает изнутри, делает живой, настоящей. Его руки, его губы заставляют забыть даже то, где я нахожусь, кто я такая и от кого бегу.

Когда автомобиль резко тормозит, Богдан выходит первым, а потом снова подхватывает меня на руки — легко, будто я ничего не вешу, будто для него это привычное дело — носить на руках упрямых, сбежавших из своей жизни девчонок.

17

— Имя моё назови, — требует он, глядя мне прямо в глаза, и в этом взгляде столько ожидания, что становится страшно. — Хочу, чтоб ты знала, кто твоим первым будет.

— Я, может, соврала тебе… — шепчу, пытаясь ухватиться за последнюю соломинку, за возможность сохранить хоть каплю контроля над этой ситуацией.

— Не смеши, — усмехается он, но в усмешке нет насмешки, скорее какое-то странное, почти нежное удовлетворение. — Это точно впервые для тебя. Польщён. Что выбрала меня. Богдан. Моё имя.

— А меня так и будешь Манюней звать? — пытаюсь спрятать за иронией то, как сильно меня задевает эта близость, как странно и пугающе приятно слышать его голос так близко.

— Нет. Марина, — произносит он моё имя так, будто пробует его на вкус, взвешивает, решает, подходит ли оно мне. — Тебя буду звать мышкой. Мышка. Мелкая и хитрая. Но до охренения красивая.

И этот взгляд — восхищённый, жадный, настоящий — задевает какие-то тайные струны в моей закостенелой от недоверия душе. Я не привыкла к комплиментам и лести. Для меня красота всегда была чем-то вроде неудобного груза — то, что замечают первым, а остальное уже не так важно.

— Пфф. Отпусти. Я не хочу тебя, — бросаю, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля, но голос звучит неуверенно, предательски дрожит.

Я знаю, что красивая. Нет, не подумайте, я этим не горжусь. Скорее прячу, как прячут слишком яркую вещь, которая привлекает не тех людей. В подростковом возрасте пару раз снималась в рекламе — мама мечтала сделать из меня актрису. Но это точно не моё призвание. Одна внешность не затмит отсутствия таланта или желания.

Богдан притягивает меня к себе — и мир исчезает. Его губы касаются моих, и всё внутри вспыхивает, будто по венам бежит огонь.

А где‑то на краю сознания царапает упрямая мысль: «Опять. Он тоже купился». На голубые глаза, на светло‑русые волосы, на стройную фигурку — на эту картинку, которую все так любят.

Хочется оттолкнуть эту мысль, отталкиваю слишком слабо — и тут же крепче цепляюсь за него, будто так смогу заставить его увидеть не обложку, а меня. Настоящую. Ту, что сейчас дрожит не от холода, а от того, как сильно всё это нужно.

И когда он шепчет моё имя, этот колючий страх чуть оседает. Я закрываю глаза и позволяю себе просто чувствовать — здесь, сейчас, без «почему» и «зачем».

Богдан смеётся — громко, искренне, будто ему нравится моя неуклюжая попытка оттолкнуть его. И не даёт мне даже шанса вырваться из его рук.

«Богдан. Богом данный», — мелькает в голове нелепая мысль, и я сама не понимаю, верю я в это или просто цепляюсь за слово, чтобы как-то объяснить себе, почему именно он оказался рядом в эту самую безумную ночь.

Так ли он дан мне судьбой? Или он просто очередной любитель держать всё под контролем, очередной мужчина, который привык получать то, что хочет? Я мечтаю о другой жизни — о свободе, о возможности самой решать, куда идти и с кем быть, без оглядки на чужие планы, без зависимости от кого-либо.

А он смотрит на меня так, будто уже всё решил. И от этого одновременно страшно и почему-то спокойно — будто, пока он рядом, мне не нужно ни о чём думать. Только дышать. Только чувствовать. Только быть здесь и сейчас.

18

Чужой, но почему-то ощущение, что сотню лет с ним знакомы. Целует умопомрачительно. До черных точек пере глазами. Я дышать забываю. И забываю, кем он может являться. И почему так заинтересован мною.

Я теряюсь в этом контрасте: в его напоре, в том, как он будто считывает меня по миллиметру — и в этой неожиданной нежности, когда он замирает, проверяя, всё ли со мной в порядке.

— Ты дрожишь, — шепчет он, проводя пальцами по моей щеке, и в этом голосе нет ни насмешки, ни торжества — только вопрос. — Это от страха? Или от того, что слишком много?

— От того, что слишком настоящее, — выдыхаю я, и сама удивляюсь, что говорю правду.

Он улыбается уголком губ, и эта улыбка делает его вдруг не таким пугающе притягательным, а почти своим.

— Не торопись, — говорит он, хотя в каждом его движении чувствуется, как ему тяжело держать этот контроль. — Скажи, если станет слишком.

— Почему ты другой? — шепчу я, запутывая пальцы в его волосах, притягивая ближе, будто боюсь, что он исчезнет, если я хоть на секунду отпущу.

- Совсем не умеешь целоваться, - по губам моим губами ведет. Лижет и посасывает. – губы, как вишня в летнем саду. Сладко то как. Не отвечает прямо на вопросы. А мне все равно.

На ходу меня раздевает. И сам с себя все скидывает. И так тело плавится от ласк его. От шёпота. Наши дыхания смешиваются.

Как и почему мы выбираем человека. Почему до этого прикосновения других не вызывали эмоций. Почему каждый кто жаждал мое тело старался причинить боль, завоевать любой ценой. И почему сейчас все кажется совсем иным. Нет, было в моей жизни исключение. Было. И я увлеклась своим же увлечением. Но сейчас это не мое воображение. Не мысли. А чистые живые ощущения.

Богдан. Богом данный. Он не завоёвывает. Что бы он не говорил. Он смотрит на мою ответную реакцию. Покоряет меня своим умением и напором.

И я наконец-то позволяю себе перестать ждать подвоха. Позволяю себе просто чувствовать — его тепло, его дыхание, эту странную, невозможную близость, от которой сердце бьётся где-то в горле.

Закидывает на кровать. Так что подпрыгиваю на матрасе. Всхлипываю. Он ловки поверх моего тела скользит.

Даже посмеиваюсь. Слегка зажимает сосок и тянет губами. А затем зализывает. Выгибаюсь дугой и стону.

Имя его непроизвольно с губ срывается.

- Дан. Зови меня Дан.

- Босечка не подходит?

По попе моей слегка шлепает. И снова к себе прижимает. Трусики трещат по швам и летят комочком в сторону.

- Готова? Влажная до безумия. Сладенькая мышка-малышка.

Разводит ноги, но я зажимаюсь. Он смотрит. Так откровенно и пошло. Ласкает кожу. И сверху нависает.

И он входит, причиняя боль. Но закричать не получается. Потому что он целует. И словно боль мою выпивает. И шепчет ласковые слова. И гладит так нежно. Словно он самый родной и близкий.

Думаю, его я и ждала. Чтобы отдаться. Именно его.