Czytaj książkę: «Развод: Срок Гарантии Истёк»

Глава 1

Пыль на строительном рынке «Атлант» имела свой особый вкус — сухой, меловой, с едкой примесью свежепиленной сосны и дешевого дизеля. К концу августа она, кажется, пропитывала всё: поры кожи, складки джинсов и даже мысли. Я вытерла лоб тыльной стороной ладони, размазывая серую полосу, и в десятый раз посмотрела на выкрас в блокноте.

— Семёныч, я тебе еще раз говорю, это не «просто серый». Это «утренний туман» по каталогу. У него холодный подтон, а ты мне подсовываешь эпоксидку, которая через неделю в желтизну уйдет. Плетнев меня за такой «туман» в этот же бетон и закатает.

Продавец, мужик с лицом, похожим на мятый мешок из-под цемента, лениво ковырнул в зубах щепкой.

— Анорочка, ну ты ж профессионал. Пигмента добавь, делов-то. Всё равно под кухонным гарнитуром никто не увидит.

— Я увижу, — отрезала я, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение. — И технадзор их увидит. У Монахова глаза как у орла, он за каждый миллиметр шва душу вынет. Давай тащи нужный артикул, не тяни время. Мне еще на объект заскакивать.

В кармане завибрировал телефон. Вторая линия. На экране высветилось: «Полякова (заказчица, кухня)». Я вздохнула, натянула на лицо дежурную маску спокойствия и приняла вызов.

— Да, Лариса Павловна… Нет, итальянская плитка не «слишком вызывающая». Она акцентная… Да, я помню, что ваш муж хотел бежевенькое. Но мы же с вами договорились про стиль… Конечно, я всё проконтролирую. Гоша лично проверит раскладку.

Повесив трубку, я почувствовала, как в висках начинает стучать. Гоша проверит. Ну да, конечно. Гоша проверит, если я ему трижды напомню, пришлю схему в мессенджер и, желательно, отмечу крестиками на стене, где верх, а где низ. Мой муж был творцом. Человеком-идеей. Человеком-руками, которые действительно могли сотворить чудо с куском гипсокартона, но совершенно не желали знать, откуда в этом доме берется электричество, сколько стоит мешок финишной шпаклевки и почему налоговая прислала очередное уведомление на наше ИП.

Двадцать лет. Сегодня было ровно двадцать лет с того дня, как мы, два испуганных студента, расписались в облезлом загсе на окраине и ели чебуреки в парке, запивая их дешевым шампанским из пластиковых стаканчиков. Тогда нам казалось, что весь мир — это один большой объект под самоотделку. Мы верили, что построим свой замок.

И мы строили. Медленно, сдирая кожу на пальцах, влезая в кредиты, закладывая и перезакладывая старенькую «однушку», доставшуюся мне от бабушки. Теперь у нас был фургон, команда рабочих (которые, правда, слушались только меня), и та самая дача — наше «Родовое гнездо», сожравшее все сбережения и нервы.

Семёныч наконец выкатил на тележке нужные ведра.

— Твоя взяла, Светлакова. Последние забрала, дефицит.

— Запиши на счет фирмы, — я махнула рукой и вцепилась в ручку тяжелой тележки.

Колесо предательски скрипнуло, вильнуло в сторону, но я удержала равновесие. Мышцы на руках привычно напряглись. В сорок два года я знала о сопротивлении материалов больше, чем о масках для лица. Мой маникюр давно сменился короткими, «под корень», ногтями — так удобнее было вскрывать банки с краской или проверять ровность шпатлевки.

На парковке было душно. Металл машин раскалился так, что к нему страшно было прикоснуться. Мой уютный кроссовер вторую неделю стоял в сервисе — полетела коробка передач, — поэтому я моталась на рабочем фургоне Гоши. Белый «Форд Транзит», побитый жизнью и гравием, пропахший табаком, перегаром рабочих и вечной пылью.

Я открыла задние двери, с натугой закинула ведра с затиркой внутрь. Спина отозвалась глухой болью.

«Ничего, Анора, — подбодрила я себя. — Сегодня вечером ты снимешь эти чертовы джинсы. Наденешь то самое шелковое платье цвета шампанского. Гоша пригласил в "Монарх" — самый дорогой ресторан в городе. Всё будет как в кино».

Я залезла в кабину. На пассажирском сиденье валялась какая-то ветошь, пустые стаканчики из-под кофе и россыпь саморезов. Гоша ненавидел порядок в машине так же сильно, как я его любила. «Творческий беспорядок, Нора! Не души во мне художника!» — смеялся он, когда я пыталась разгрести завалы в бардачке.

Кстати, о бардачке. Мне нужно было найти накладную на прошлую закупку — Плетнев требовал отчет за каждый гвоздь. Я нажала на тугую кнопку, и крышка бардачка с грохотом откинулась, вывалив мне на колени ворох квитанций, страховку и старый чехол от болгарки.

Среди этого бумажного мусора что-то блеснуло. Не металл, а плотная, дорогая бумага. Темно-синий конверт с золотым тиснением: «Золотой Век. Ювелирный дом».

Сердце предательски екнуло. Я знала этот бренд. Там не покупают серебряные колечки на сдачу. Там покупают вещи, которые передают по наследству.

Я осторожно открыла конверт. Внутри лежал чек.

Глаза непроизвольно начали сканировать цифры. Сметчица внутри меня всегда работала быстрее, чем женщина.

Триста восемьдесят тысяч рублей.

Я сглотнула. Триста восемьдесят тысяч. Это была ровно та сумма, которую мы с таким трудом аккумулировали на отдельном счету. Наш «неприкосновенный запас» для выплаты годового транша по кредиту за дачу. Платеж через три дня. Если мы его не внесем, банк выставит штрафные санкции, от которых у меня зашевелятся волосы даже там, где их нет.

— Ох, Гоша… — прошептала я, чувствуя, как глаза наполняются влагой. — Ну какой же ты дурак.

Я представила его вчерашним вечером. Как он, наверное, зашел в этот пафосный салон прямо в своей рабочей куртке, как смущался под взглядами лощеных продавщиц, как выкладывал эти деньги, которые мы откладывали полгода, отказывая себе даже в нормальном отпуске.

Он хотел сделать мне сюрприз. На двадцатилетие. Решил, что я достойна не просто «спасибо за работу», а настоящего сокровища. Мой Гоша. Мой большой, безответственный, талантливый и такой любящий муж.

Я прижала чек к груди. Вся усталость, всё раздражение от Семёныча, от капризной Поляковой, от пыли и жары — всё вдруг испарилось. Я простила ему этот транш. Плевать на банк, перезаниму у Плетнева под будущие объемы. Главное, что он помнит. Главное, что он ценит.

Я снова посмотрела на чек, чтобы прочитать название изделия. Хотелось представить, как оно будет выглядеть на мне вечером.

«Браслет. Золото 750 пробы. Вставки: сапфиры, бриллианты. Плетение: "Бисмарк". Размер: 16».

Я замерла. Пыльный воздух в кабине фургона вдруг стал густым, как цементный раствор.

Шестнадцатый размер.

Я медленно опустила взгляд на свои руки. На свои широкие, крепкие ладони. На запястья, которые за двадцать лет стройки стали надежными, как опоры моста. Я никогда не была хрупкой дюймовочкой. Мой размер браслета — девятнадцать. В крайнем случае, восемнадцать с половиной, если модель свободная.

Шестнадцатый размер — это на девочку. На очень тонкую, хрупкую, почти прозрачную девушку. На такую, у которой руки не пахнут затиркой и которая не знает, как удержать виляющую тележку с ведрами.

В голове что-то щелкнуло. Память — штука жестокая, она начала подкидывать картинки, которые я раньше старательно игнорировала. Гоша, который в последнее время стал слишком часто «задерживаться на объекте у Плетнева». Гоша, который купил себе новый парфюм, хотя раньше пользовался тем, что я дарила на 23 февраля. Гоша, который вчера вечером прятал телефон, когда я зашла в комнату.

А у Плетнева была дочь. Паулина. Двадцать шесть лет, диплом дизайнера из Лондона и запястья… да, те самые. Тонкие, как у фарфоровой статуэтки. Она часто привозила отцу документы на объект, и Гоша всегда вызывался её встречать, бросая все дела. «Надо наладить контакт с молодежью, Нора! Она же будущий трендсеттер!» — говорил он, поправляя прическу перед зеркалом в бытовке.

Я посмотрела на дату в чеке. Вчера. 18:45.

Вчера в это время Гоша позвонил мне и сказал, что у него «форс-мажор» — прорвало трубу в подвале у Плетнева, и он останется там до ночи, чтобы всё проконтролировать. Я тогда еще расстроилась, пожалела его, предложила привезти горячий ужин, но он почти грубо отказался.

Трубу, значит, прорвало. Золотую трубу с сапфирами шестнадцатого размера.

Я сидела в раскаленной кабине, сжимая в руке этот проклятый синий конверт. Мимо проходили люди, тащили доски, спорили о цене на арматуру, жизнь кипела, а мой мир — тот самый, который я любовно штукатурила и выравнивала двадцать лет — вдруг пошел глубокими, рваными трещинами. И я знала, что никакой эпоксидной затиркой их уже не заделать.

— Размер шестнадцать, — повторила я вслух. Голос звучал чужой, надтреснутый.

Я не стала плакать. На стройке слезы — это лишняя влага, от неё портится сухая смесь. Я просто аккуратно сложила чек обратно в конверт, положила его ровно на то же место, под страховку, и закрыла бардачок.

Руки не дрожали. Они просто стали ледяными, несмотря на тридцать градусов в тени.

Я завела мотор. Фургон привычно взревел, выплевывая облако черного дыма. Я включила первую передачу и медленно вырулила с парковки.

Впереди был вечер в «Монархе». Ужин на двоих. Двадцать лет брака. И шелковое платье цвета шампанского, которое я обязательно надену.

Потому что перед тем, как сносить здание под ноль, нужно провести тщательный осмотр конструкций. И я собиралась провести этот осмотр сегодня вечером. До последнего винтика.

Я выехала на шоссе, встраиваясь в плотный поток машин. Солнце слепило, отражаясь от лобовых стекол. В зеркале заднего вида я увидела свои глаза — в них больше не было усталости. В них была пустота, в которой медленно, как в бетономешалке, начинала ворочаться холодная, расчетливая ярость.

Гоша хотел сюрприза? Он его получит. Я всегда была хорошим сметчиком и знала: за любой перерасход средств рано или поздно приходится платить. А триста восемьдесят тысяч из семейного бюджета на чужое запястье — это был очень серьезный перерасход.

Я крепче сжала руль, ощущая шершавый пластик. До ресторана оставалось семь часов. Семь часов на то, чтобы решить, как именно я буду разрушать то, что мы строили целую вечность. И почему-то я была уверена, что у меня это получится идеально. В конце концов, кто в нашей семье всегда отвечал за демонтаж старых конструкций?

Правильно. Я.

***

Дорога до объекта Плетнева казалась бесконечной. Обычно я пролетала этот путь за полчаса, слушая аудиокниги или планируя закупки на неделю, но сегодня каждый светофор казался личным оскорблением.

Особняк Плетнева высился в элитном поселке «Кедровый» как памятник человеческому тщеславию. Огромный, облицованный натуральным камнем, с панорамными окнами, которые сейчас отражали багровое предзакатное солнце. Мы работали здесь уже три месяца. Это был наш «золотой билет» — контракт, который должен был позволить нам закрыть все хвосты и наконец-то вздохнуть спокойно.

Я припарковала фургон у ворот. Мои рабочие — Сашка и Виталик — как раз выходили на перекур. Увидев машину, они затушили сигареты.

— Анора Борисовна, вы сегодня поздно, — Сашка почесал затылок. — Георгий Львович полчаса назад уехали. Сказали, по срочным делам в город.

— По срочным, значит, — я кивнула, не выходя из машины. — Саш, на втором этаже в малой гостиной затирку начали?

— Так нет еще, ждали, когда вы привезете.

— Забирайте в багажнике. И чтобы к утру всё было готово. Завтра приедет технадзор, будет проверять швы под лампу.

— Сделаем, Борисовна. Не волнуйтесь.

Я смотрела, как они вытаскивают ведра. Мои верные солдаты. Они и не подозревали, что их «генерал» только что подорвался на мине в собственном тылу.

Я вышла из машины и направилась в дом. Хотелось увидеть Паулину. Просто взглянуть на неё еще раз, но уже другими глазами.

В холле пахло дорогой шпаклевкой и свежестью кондиционеров. Из глубины дома доносились голоса. Я прошла в гостиную. Паулина была там. Она стояла у окна, обсуждая что-то с отцом — Петром Петровичем Плетневым.

На ней были узкие белые брюки и шелковый топ на тонких бретельках. Она смеялась, откинув голову, и солнечный зайчик прыгал по её тонкой, алебастровой шее.

Я невольно посмотрела на её правую руку.

Пусто. Браслета не было.

«Конечно, — подумала я. — Подарок на годовщину дарят вечером. Наверное, он планировал вручить его ей сегодня. Пока я буду ждать его в "Монархе"».

— О, Анора! — Плетнев заметил меня и широко улыбнулся. Он был из тех богачей, которые ценят профессионализм больше, чем лесть. — Хорошо, что зашли. Георгий сказал, вы привезете ту самую затирку.

— Привезла, Петр Петрович. Всё под контролем.

Паулина обернулась. На её лице промелькнуло мимолетное выражение… жалости? Или превосходства? Она окинула взглядом мою пыльную обувь, мои джинсы с пятном от белой краски на колене.

— Анора Борисовна, вы так много работаете, — пропела она своим высоким, «дизайнерским» голоском. — Папа, посмотри, какая Анора молодец. Настоящая опора для Георгия. Без неё он бы просто летал в облаках со своими эскизами.

— Это правда, — Плетнев одобрительно кивнул. — Редкий сплав таланта и прагматизма.

Я стояла перед ними, чувствуя себя как кусок бетона среди хрусталя.

— Я просто делаю свою работу, — ответила я ровно. — Паулина Петровна, а вы сегодня вечером на объекте?

— О нет, — она игриво поправила локон. — У меня сегодня важное свидание. Один очень талантливый человек обещал мне вечер открытий.

Один очень талантливый человек. Мой муж.

Внутри меня что-то окончательно закостенело. Я больше не чувствовала жара или холода. Только странную, звенящую четкость.

— Рада за вас, — я слегка склонила голову. — Петр Петрович, я пойду проверю чердачное перекрытие. Там были вопросы по пароизоляции.

— Да-да, идите.

Я поднялась на второй этаж, зашла в пустую спальню, где еще не было мебели, только голые, идеально выровненные стены. Я подошла к окну и посмотрела вниз, на парковку.

Там стоял фургон. Мой Гоша купил его пять лет назад, когда мы получили первый крупный заказ. Он тогда прыгал от радости, как ребенок. Мы обклеили борта логотипом: «Светлаковы. Ремонт под ключ».

Светлаковы. Семья. Команда.

Я вспомнила, как мы выбирали этот логотип. Как Гоша рисовал вензеля, а я настаивала на строгом шрифте.

— Ремонт под ключ, — прошептала я, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Что ж, Гоша. Ключ у меня. И я собираюсь запереть эту дверь с той стороны.

Я пробыла на объекте еще час. Раздавала указания, проверяла уровни, заставляла рабочих переделывать мелочи. Я делала это механически, доводя всё до идеала. Если это мой последний объект в качестве «опоры Георгия», то он должен быть безупречным.

Когда я вернулась к машине, солнце уже почти скрылось за горизонтом. Город зажигал огни.

Я поехала домой. Нужно было успеть. Нужно было стать той женщиной, которой полагается браслет 19-го размера.

В нашей квартире было тихо. Дочь Таисия была у подруги — готовилась к зачетам. Я была рада этому. Не хотелось, чтобы она видела меня в таком состоянии.

Я зашла в ванную, включила воду. Долго смывала с себя строительную пыль. Скраб обжигал кожу, мочалка царапала плечи, но мне казалось, что я всё еще чувствую на себе этот серый налет.

Затем я достала платье. Шелк холодил пальцы. Это платье стоило дорого — я купила его месяц назад, втайне от Гоши, решив, что на двадцатилетие имею право выглядеть как женщина из того мира, который мы строим для других.

Я нанесла макияж. Тщательно скрыла тени под глазами. Выделила губы. В зеркале на меня смотрела незнакомка. Высокая, статная, с прямой спиной и тяжелым взглядом темных глаз.

Я выглядела дорого. Я выглядела сильной.

Я надела туфли на шпильке, взяла маленький клатч. В последний момент я открыла шкатулку и надела свои старые золотые часы — подарок отца. Они были массивными, надежными. Настоящими.

Телефон пискнул. Сообщение от Гоши: «Любимая, я уже в ресторане. Жду тебя. Ты будешь самой красивой».

Я усмехнулась, глядя на экран.

«Иду, любимый. Готовь свой сюрприз».

Я вышла из квартиры, закрыла дверь на два оборота. Шаги по лестнице звучали гулко, как удары молотка по плитке.

Внизу меня ждало такси.

Пока мы ехали к «Монарху», я смотрела на ночной город. Мимо проносились огни витрин, рекламные щиты, счастливые пары на тротуарах. Я думала о том, что завтра утром моя жизнь превратится в стройплощадку после сноса. Будет много мусора, много шума и очень много боли.

Но сегодня я собиралась досмотреть этот спектакль до конца.

Ресторан «Монарх» встретил меня приглушенным джазом и запахом дорогих сигар. Метрдотель почтительно склонил голову и проводил меня к столику в глубине зала.

Гоша уже был там. Он переоделся — на нем был хороший пиджак, белая рубашка. Он выглядел… виноватым? Нет, скорее возбужденным. Его глаза блестели.

Когда он увидел меня, он на секунду замер. В его взгляде промелькнуло искреннее восхищение. Он встал, отодвинул мне стул.

— Нора… Ты выглядишь просто невероятно. Я даже забыл, какая ты у меня красавица.

— Забыл? — я приподняла бровь, присаживаясь. — Ну, в последнее время у нас было слишком много бетонной пыли, Гош. Трудно разглядеть красоту под слоем шпаклевки.

— Сегодня никакой пыли, — он взял мою руку и поцеловал пальцы. Те самые пальцы, которые сегодня утром проверяли фракцию затирки. — Только мы. И наш праздник.

На столе стояло шампанское в ведерке со льдом. Официант наполнил бокалы.

— За нас, — сказал Гоша, поднимая свой бокал. — За двадцать лет. Мы через такое прошли, Нора. И мы победили. Мы построили свою жизнь.

Я посмотрела на пузырьки в бокале.

— За победу, — эхом отозвалась я и сделала глоток. Ледяное вино обожгло горло.

Весь ужин Гоша говорил без умолку. Он вспоминал наши первые заказы, смеялся, строил планы на будущее. Он рассказывал, как мы расширим фирму, как наймем больше людей, как он начнет заниматься только концептуальным дизайном.

Я слушала его и видела перед собой не мужа, а объект, который подлежит демонтажу. Я видела каждую фальшивую ноту в его голосе, каждое нервное движение пальцев, когда он проверял время на часах.

Он ждал. Он ждал момента, чтобы уйти. Или чтобы подарить «сюрприз».

— Знаешь, Нора, — он вдруг посерьезнел. — Я сегодня понял одну вещь. Ты — мой фундамент. Без тебя я бы ничего не добился.

— Фундамент обычно не замечают, Гош, — заметила я, ковыряя вилкой салат. — По нему просто ходят. Любуются стенами, крышей, декором. А фундамент… он просто глубоко в земле. На нем всё держится, но о нем вспоминают только тогда, когда по дому идут трещины.

Гоша на секунду осекся. Его улыбка стала чуть менее уверенной.

— Ну, зачем ты так. Я всегда тебя ценил.

— Правда?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Тогда расскажи мне, как вчера прошел ремонт трубы у Плетнева? Удалось устранить течь?

Он не моргнул глазом. Профессиональный лжец. За двадцать лет он научился скрывать свои «косяки» перед заказчиками, а теперь применял этот навык на мне.

— О, это был ад, — он пустился в описания. — Весь подвал залило. Пришлось вызывать аварийку, самому лезть в воду. Провозился до двух ночи. Ты же видела, в каком состоянии я пришел.

— Видела, — кивнула я. — Ты пришел очень уставшим. И очень счастливым. Я подумала, это от успешно выполненной работы.

— Конечно. Ты же знаешь, я не люблю оставлять недоделки.

В этот момент его телефон на столе завибрировал. Он быстро глянул на экран и перевернул его дисплеем вниз. Но я успела заметить — сообщение от «П.П.». Паулина Плетнева.

— Ладно, Нора, — он вдруг заерзал на стуле. — Мне нужно отойти на минуту. Важный звонок по завтрашнему объекту. Не скучай, я быстро.

Он встал и почти бегом направился к выходу на веранду.

Я осталась одна. В зале ресторана было уютно и тепло, но меня бил озноб.

Я знала, что сейчас произойдет. Я знала это каждой клеткой своего тела.

Я медленно встала, взяла свою сумочку и пошла вслед за ним. Не прячась, не таясь. Гулкая поступь шпилек по мраморному полу.

Я вышла на веранду. Там было прохладно. Гоша стоял у перил, прижимая трубку к уху.

— Да, милая… Да, я уже почти закончил. Она ничего не подозревает… Да, браслет у меня. Он идеален. Как раз для твоей ручки… Потерпи еще час, и я буду у тебя. Мы отметим это по-настоящему.

Он засмеялся. Тем самым смехом, который я когда-то обожала. Счастливым, свободным смехом влюбленного мужчины.

Я стояла в пяти шагах от него. Тень от большой пальмы скрывала меня.

— Шестнадцатый размер, Гоша? — спросила я негромко.

Он подпрыгнул, как будто его ударило током. Телефон выпал из его руки и с глухим стуком ударился о деревянный настил веранды.

Он медленно обернулся. Его лицо в свете фонарей стало серым, как та самая затирка «утренний туман».

— Нора… Ты… Ты что здесь делаешь?

— Я пришла за своим сюрпризом, — я сделала шаг вперед, выходя на свет. — Знаешь, я сегодня нашла чек в фургоне. Триста восемьдесят тысяч. Наши деньги на кредит, Гош. Те самые, которые я выкраивала из каждой сметы.

Он открыл рот, но не смог произнести ни звука. Его глаза бегали, ища спасения, но веранда была пуста.

— Ты сказал, что я — твой фундамент, — продолжала я, подходя вплотную. — Ты прав. Но ты забыл одну важную деталь. Если фундамент решит уйти, весь дом сложится как карточный домик. Вместе со всеми твоими эскизами, амбициями и «молодыми музами».

Я посмотрела на телефон, лежащий на полу. Из динамика доносился тонкий, испуганный голос Паулины:

— Алло? Гоша? Что происходит? Кто там с тобой?

Я наклонилась, подняла телефон.

— Здравствуй, Паулина, — сказала я в трубку. — Это Анора. Та самая «опора для Георгия». Хочу тебя расстроить: вечер открытий отменяется. У Георгия Львовича внезапно начался капитальный ремонт личной жизни. И боюсь, он его не переживет.

Я нажала кнопку отбоя и протянула телефон мужу.

— Держи. Тебе еще предстоит многое ей объяснить. Например, почему ты теперь безработный и почему у тебя нет доступа к расчетному счету ИП, который оформлен на мое имя.

— Нора, послушай… Это не то, что ты думаешь… Я просто… — он начал лепетать, хватая меня за руки.

Я стряхнула его пальцы так, будто это была ядовитая слизь.

— Не то, что я думаю? Размер шестнадцать — это не то, что я думаю? Браслет на деньги для кредита — это не то, что я думаю?

Я посмотрела на него в упор. И в этот момент я почувствовала не боль, а огромную, космическую свободу.

— У тебя есть час, чтобы забрать свои вещи из моей квартиры, Гоша. Только личные вещи. Кофемашину и инструменты оставь — они куплены на мои премии.

— Ты не можешь так поступить! Двадцать лет, Нора!

— Двадцать лет ты строил свою жизнь на моей шее, — я развернулась и пошла к выходу. — Время аренды истекло. Срок гарантии — тоже.

Я шла через зал ресторана, и люди оборачивались мне вслед. Наверное, я выглядела странно — женщина в шелковом платье цвета шампанского с лицом каменного изваяния.

Я вышла на улицу. Ночной воздух ворвался в легкие.

Я не знала, что будет завтра. Я не знала, как буду платить кредит, как посмотрю в глаза дочери, как буду сдавать объект Плетневу.

Но одно я знала точно: мой размер — девятнадцать. И я больше никогда не позволю мужчине пытаться застегнуть на мне чужой, тесный браслет.

Я подняла руку и поймала такси.

Глава 2

Мраморный пол в главном зале «Монарха» казался мне теперь не признаком роскоши, а россыпью битого льда. Каждый шаг на шпильках отдавался в висках коротким, сухим стуком, будто кто-то вбивал дюбель-гвозди прямо в мой мозг. Джаз продолжал литься из скрытых динамиков — тягучий, сладкий, совершенно неуместный в этот момент.

Я прошла мимо столика, за которым мы всего полчаса назад сидели с Гошей. Бокалы еще не убрали. В моем шампанское выдохлось, в его — на дне плавала одинокая, сморщенная ягодка малины. Всё выглядело так правильно, так по-дизайнерски выверено: льняные салфетки, тяжелое серебро, приглушенный свет. Идеальная декорация для идеального финала.

— Простите, мадам… — Официант, юноша с набриолиненными волосами и выражением лица «я видел всё, но ничему не верю», вырос передо мной из ниоткуда. — Ваш супруг… он просил передать, что ему пришлось срочно уйти. По делам.

Я посмотрела на него в упор. У парня дрогнул кадык. Наверное, мой взгляд сейчас мог бы резать закаленное стекло.

— Мой супруг, — я выделила это слово, ощущая на языке привкус желчи, — ушел не по делам. Он ушел в другую жизнь. Принесите счет.

— Но горячее… — он замялся, косясь на кухню. — Утка конфи будет готова через пять минут.

— Оставьте утку себе. Или скормите её тем, кто еще верит в обещания поваров и мужчин. Счет, пожалуйста.

Он исчез, а я осталась стоять посреди зала, чувствуя, как шелк платья липнет к спине. Странно, в ресторане работал кондиционер, но мне казалось, что я нахожусь внутри раскаленной духовки. Внутри всё дрожало, мелкая, противная вибрация, как от работающего на холостых оборотах перфоратора где-то за стеной. Это был шок. Я знала это состояние. Когда на объекте падает кран или прорывает магистральную трубу, сначала наступает именно такая тишина — вакуумная, звенящая.

Счет принесли в кожаной папке. Двенадцать тысяч четыреста рублей. Половина месячной зарплаты моего подсобника Сашки. Я достала свою личную карту — ту, на которую капали редкие фрейланс-консультации по дизайну, которые я вела по ночам, пока Гоша спал. Карту ИП «Светлаков» я даже не тронула. После того, что я увидела в чеке на браслет, прикасаться к общим деньгам было всё равно что лезть в щиток под напряжением.

Я расплатилась, не глядя на цифры терминала. Оставила официанту щедрые чаевые — просто чтобы не чувствовать себя побитой собакой. Чтобы уйти отсюда с высоко поднятой головой, даже если под ногами разверзается бездна.

Такси приехало быстро. Черная иномарка, пахнущая дешевой ванилью и застарелым табаком. Я опустила стекло, позволяя ночному воздуху хлестать по лицу. Город проносился мимо — огни, рекламные щиты, люди. Двадцать лет я смотрела на эти улицы через призму строек. Здесь мы меняли кровлю, тут — штукатурили фасад, в том торговом центре я три месяца жила в вагончике, контролируя монтаж витрин. Вся моя жизнь была завязана на созидание. Я строила дома для чужих людей и думала, что в это время возвожу свою крепость.

Оказалось, я просто возводила забор вокруг пустоты.

«Шестнадцатый размер», — стучало в голове в такт колесам. — «Размер шестнадцатый. Триста восемьдесят тысяч».

Это не просто цифры. Это цена моей слепоты. Как я могла не заметить? Я, которая видит перепад уровня пола в два миллиметра невооруженным глазом? Я, которая чувствует запах некачественной олифы за версту?

Я посмотрела на свои руки. В свете уличных фонарей кожа казалась бледной, почти прозрачной. Я вспомнила Паулину. Её пальцы, длинные и тонкие, никогда не державшие ничего тяжелее карандаша Apple Pencil. Она была как эскиз — легкая, карандашная, необязательная. А я была чертежом. Жестким, подробным, выполненным тушью. Видимо, Гоша просто устал от чертежей. Ему захотелось акварели.

Возле нашего подъезда было подозрительно тихо. Я дала ему час. Семнадцать минут еще оставалось. Я вышла из машины, поправила клатч и посмотрела вверх, на наши окна на четвертом этаже. Там горел свет. Ярко, празднично. Наверное, он еще там. Собирает свои творческие шмотки, кидает в сумки свои дизайнерские шарфики.

Я вошла в подъезд. Лифт не работал — вечная проблема нашего дома, которую Гоша обещал решить через знакомых в ЖЭКе еще три года назад. Я поднималась пешком. С каждым пролетом шелк платья казался всё тяжелее, будто он впитывал в себя всю тяжесть этого дня.

Перед дверью я замерла. Сердце колотилось в горле. Я ожидала услышать шум сборов, хлопанье дверец шкафа, может быть, даже какую-то неловкую попытку оправдаться. Но за дверью стояла тишина. Плотная, ватная, какая бывает в домах под снос.

Я повернула ключ. Замок щелкнул легко, привычно.

В прихожей горела дежурная лампа. Я сделала шаг и наткнулась на пустоту. Раньше здесь стояла кованая банкетка — авторская работа, подарок Корнея Блаженного. Теперь её не было. На линолеуме остались четыре четких вмятины, как следы от удаленных зубов.

— Гоша? — позвала я. Голос сорвался, прозвучал жалко.

Ответа не последовало.

Я прошла в гостиную. И тут же остановилась, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Это не был просто уход. Это был грабеж. Причем грабеж обдуманный, циничный, проведенный с точностью до миллиметра. На стене, где висел наш огромный плазменный телевизор — единственный предмет роскоши, который Гоша настоял купить в кредит в прошлом году — зияла пустота. Торчали сиротливые провода, а на светлых обоях остался пыльный прямоугольник.

Я прошла дальше, в его «творческий уголок». Стол был пуст. Исчез его мощный компьютер, графический планшет, даже настольная лампа. Зато на полу валялись обрывки бумаги, какие-то старые чеки и пустая коробка от пиццы. Он не просто забирал свое. Он вырывал куски из нашего общего быта.

Я заглянула в спальню. Шкаф был распахнут настежь. Мои вещи висели на вешалках — сиротливые, ненужные. Его полки были девственно чисты. Даже носки забрал. Все до единого.

Но настоящий удар ждал меня в кладовой.

Я открыла дверь в наш маленький склад инструментов. Это было мое святилище. Здесь стояли стеллажи, которые я сама монтировала по выходным. Здесь хранилось то, что позволяло нам называться профессионалами.

Ящика с Hilti не было. Мой перфоратор, шуруповерт, лазерный уровень — профессиональный инструмент, который стоит как подержанная иномарка. Всё, что мы покупали годами, откладывая с каждого объекта. Всё, что я подарила ему на прошлый день рождения, сопровождая это шутливым: «Теперь ты вооружен и очень опасен».

Он забрал инструмент. Человек, который сегодня на веранде ресторана клялся в любви другой женщине, не забыл прихватить с собой чемодан с перфоратором. Это было так мелко, так по-крысиному, что я вдруг рассмеялась. Горько, до хрипа в горле.

Я вернулась на кухню. Жажда была невыносимой, будто я весь день провела в цеху по распилу гипса. Я потянулась к столешнице, к тому самому углу, где каждое утро начиналось с аромата свежемолотого кофе.

Пусто.

Кофемашина. Итальянская «Делонги», на которую я копила полгода, откладывая «заначки» от Плетнева. Она исчезла. Только мокрое пятно на столешнице напоминало о том, что еще утром здесь стоял прибор.

— Тварь… — прошептала я, и это было первое слово, которое я смогла выдавить из себя после ресторана. — Какая же ты тварь, Гоша.

Я споткнулась о коробку, стоявшую посреди кухни. Старая картонная тара из-под плитки. Внутри лежала какая-то мелочь: старые зарядки, сломанный степлер, мои запасные ключи от объекта. Весь мусор он оставил мне. Всё ценное уехало к «родственной душе».

Я налила стакан воды прямо из-под крана. Вода отдавала хлоркой и железом. Я пила жадно, захлебываясь, чувствуя, как холодная жидкость остужает пылающее горло.

И тут я заметила его.

Листок бумаги, вырванный из моего ежедневника. Он лежал на кухонном столе, прижатый солонкой. Гоша всегда любил записки. Он писал их мне на зеркале в ванной, на салфетках, на обороте смет. Раньше они были полны нежности. Теперь это был приговор.

Я взяла листок. Почерк — размашистый, уверенный, «дизайнерский». Ни единого дрожания руки.

«Анора, я не хотел, чтобы всё закончилось так. Но ты должна понять: я творец, а не машина по зарабатыванию денег. Последние годы я задыхался. Ты превратила нашу жизнь в бесконечную стройку, в погоню за цифрами и актами. Ты перестала быть женщиной, ты стала прорабом в юбке. Паулина… она другая. Она видит во мне то, что ты давно забыла. Ей не важно, сколько мешков смеси я купил, ей важен я сам.

Инструмент и технику я забрал — это мой хлеб, мне нужно на чем-то подниматься в новой жизни. Квартира остается тебе, это справедливо, она и так по документам твоя от бабушки. Кредиты… ну, ты же сама их оформляла, тебе и разруливать. Ты сильная, Анора. Ты всегда была сильнее меня. Ты справишься.

Не ищи меня. Счета я обнулил — нам с Паулиной нужно на что-то обжиться на первое время. Считай это моей выходной компенсацией за двадцать лет рабства у твоих амбиций.

Прощай. Г. С.»

Я перечитала записку дважды. «Рабство у моих амбиций». Значит, то, что я пахала без выходных, чтобы мы могли строить дачу, то, что я выбивала скидки у поставщиков, чтобы у него были лучшие материалы, то, что я закрывала его косяки перед заказчиками — это было моим тиранством. А его уход с моими деньгами — актом освобождения.

Я положила листок на стол. Внутри меня что-то окончательно перегорело. Как предохранитель при коротком замыкании. Боли больше не было. Осталась только звенящая, кристальная пустота.

В кармане пискнул телефон.

Я вздрогнула. Сообщение. Наверное, дочь? Таисия должна была вернуться завтра утром, но вдруг она решила приехать раньше? Если она увидит разгромленную квартиру…

Я быстро вытащила телефон. Это было системное уведомление от банка.

«Внимание! Вход в мобильное приложение осуществлен с нового устройства. Если это не вы, заблокируйте карту».

Следом — еще одно.

«Смена пароля в онлайн-банке прошла успешно».

И финальный аккорд — пуш-уведомление о транзакции.

«Списание: 412 000.00 руб. Остаток: 14.20 руб. Сообщение: Перевод на счет частному лицу».

Я смотрела на экран, и цифры расплывались перед глазами. Четыреста двенадцать тысяч. Всё. Наш кредитный резерв. Те самые деньги, которые я отложила вчера, и те крохи, что оставались на текущие расходы. Плюс — остаток с аванса Плетнева на материалы.

Он не просто ушел. Он вычистил меня под ноль.

Я села на табурет — единственный, который он, видимо, не успел впихнуть в машину. Четырнадцать рублей двадцать копеек. Цена моей двадцатилетней жизни. Примерно стоимость одного рулона самого дешевого малярного скотча.

Я посмотрела на свои ладони. Завтра мне нужно быть на объекте. Завтра приедет технадзор. Завтра приедет Плетнев. А у меня нет ни инструмента, ни денег на материалы, ни мужа, который должен был отвечать за кладку.

Я подняла голову и посмотрела на пустой угол, где раньше стояла кофемашина. В окне отражалось мое лицо в шелковом платье цвета шампанского. На губах всё еще держалась стойкая помада.

— Ты думаешь, я сильная, Гоша? — спросила я пустоту. — Ты думаешь, я справлюсь?

Я встала. Спокойно, без лишних движений. Прошла в прихожую, закрыла дверь на цепочку. Затем вернулась на кухню, взяла записку, аккуратно сложила её вчетверо и положила в карман своей рабочей куртки, висящей на крючке.

Завтра начнется демонтаж. Настоящий. Не того дома, что мы строили для Плетнева, а того ада, в который превратилась моя жизнь.

Я подошла к раковине, открыла кран и начала смывать макияж. Тщательно, слой за слоем. Вместе с помадой и тушью в сток уходила Анора — жена творца. Оставалась Анора Светлакова — женщина, которой нечего терять, кроме четырнадцати рублей и своей чести.

— Справедливо, значит? — я посмотрела на свое отражение, бледное и чистое. — Ну что ж, Гоша. Справедливость — это когда каждый получает по смете. И я тебе обещаю: твоя итоговая смета тебе очень не понравится.

Я выключила свет на кухне. Квартира погрузилась во мрак, и только огни города за окном рисовали на пустых стенах причудливые, ломаные линии. Линии будущего, которое мне предстояло начертить заново. Без ластика. И без права на ошибку.

Я легла в кровать прямо в платье — не было сил раздеваться. Шелк казался холодным, как саван. Но перед тем как провалиться в тяжелый, безрадостный сон, я успела подумать об одной вещи.

У Гоши были мои инструменты. У Гоши были мои деньги. У Гоши была молодая любовница.

Но у Гоши не было главного. У него не было мозгов. Он думал, что украл у меня ресурсы. На самом деле он просто избавил меня от балласта.

Четырнадцать рублей двадцать копеек.

— Достаточно для начала, — прошептала я, закрывая глаза. — Вполне достаточно, чтобы купить коробку спичек. И сжечь всё, что мешает мне идти дальше.

Завтра. Всё будет завтра. А сегодня… сегодня я просто позволю этой тишине поглотить меня. Чтобы завтра проснуться и начать первый рабочий день моей новой реальности. День первый. Демонтаж завершен. Приступаем к расчистке площадки.

Глава 3 (Гоша)

от лица Гоши

Запах старого «Форда» преследовал меня даже здесь, в стерильной прохладе подземного паркинга элитного ЖК «Аврора». Это был густой, въедливый дух мужского пота, дешевого табака и застоявшейся известковой пыли. Я ненавидел этот запах. Двадцать лет он был моей кожей, моей аурой, моим проклятием.

Я заглушил мотор, и фургон в последний раз содрогнулся, словно издыхающий зверь. В зеркале заднего вида отразились штабеля коробок в кузове. Там, под слоем ветоши, покоилось мое «выходное пособие». Чемоданы с «Хилти» — тяжелые, надежные, пахнущие качественным пластиком и машинным маслом. Кофемашина «Делонги» — Нора за нее едва не тряслась, вытирала каждое утро специальной тряпочкой. Телевизор. По мелочи — мой графический планшет, пара элитных смесителей, которые я припас с прошлого объекта.

Я не вор. Я просто забрал свою долю. Анора — баба железная, она из куска бетона копейку выжмет. У нее квартира от бабки, у нее связи, у нее репутация «самого надежного прораба в юбке». Она не пропадет. А мне нужен старт. Творцу нужны крылья, а не гири на ногах.

Я вышел из машины, и мои рабочие ботинки — пыльные, со стоптанными задниками — глухо чавкнули по идеально чистому, наливному полу паркинга. Рядом стоял чей-то «Порше» цвета мокрого асфальта. Сверкающий, хищный, дорогой. Я провел пальцем по его боку, оставляя серый след. Скоро у меня будет такой же. Или лучше.

В кармане завибрировал телефон. Я достал его, предвкушая очередной поток проклятий от Аноры, но экран светился радостным уведомлением из банковского приложения.

Перевод выполнен. 412 000 рублей.

Я усмехнулся. Пароль она поменять не успела — слишком была занята своим театральным уходом из ресторана. Анора всегда была предсказуемой: если случается катастрофа, она сначала выпрямляет спину, а уже потом думает о ресурсах. А я подумал первым. Эти деньги — мой страховой фонд. Мой билет в мир, где не нужно считать каждый мешок шпаклевки.

Панорамный лифт понес меня вверх, на двадцать четвертый этаж. Город под ногами расстилался россыпью огней, похожий на чертеж, выполненный светящейся тушью. Я смотрел на свое отражение в зеркальной панели. Уставшее лицо, залегшие тени под глазами… Но глаза горели. Двадцать лет я был «Гошей-золотые-руки». Человеком-функцией. Теперь я — Георгий Светлаков. Дизайнер. Творец.

Двери лифта бесшумно разъехались. Коридор пах дорогим освежителем — что-то цитрусовое с нотками сандала. Я подошел к двери номер 112 и нажал на кнопку звонка.

Паулина открыла почти сразу.

Она была похожа на видение из другого, правильного мира. Тонкая, почти прозрачная в своем шелковом халате цвета пыльной розы. Волосы рассыпаны по плечам, кожа светится, как дорогой сатин. Никакой затирки под ногтями, никакой усталости в глазах.

— Мой гений пришел, — прошептала она, и этот голос был слаще любого виски.

Она не стала спрашивать, почему я в грязной куртке. Она не стала пилить меня за то, что я опоздал. Она просто прижалась ко мне, и я почувствовал, как отступают последние двадцать лет серой, пыльной жизни.

— Ты всё сделал? — она заглянула мне в глаза, и в ее зрачках отражалось мое величие, которое Анора так старательно затаптывала все эти годы.

— Всё, — я прошел в квартиру, чувствуя себя хозяином положения. — Я свободен, Поль. Начисто.

Квартира Паулины была воплощением моей мечты о минимализме. Никакого хлама, никаких «памятных безделушек» и старых пледов. Стекло, бетон, открытое пространство. Панорамные окна в пол, за которыми мигал огнями город. Это был мой масштаб.

— Папа звонил, — она грациозно опустилась на белоснежный диван, поджав под себя стройные ноги. — Спрашивал, почему ты уехал с объекта раньше времени. Но я сказала, что у тебя творческий кризис и тебе нужно вдохновение.

Я поморщился. Плетнев-старший был тяжелым человеком. Старой закалки, как и Анора. Для него работа — это дисциплина и графики. Но он обожал свою дочь. Если Паулина скажет, что я гений, он поверит. Он даст мне лучшие заказы. Он сделает меня лицом своего нового девелоперского проекта.

— Завтра я с ним поговорю, — я сел рядом, чувствуя, как диван мягко принимает мое тело. — Нужно пересмотреть концепцию малой гостиной. Тот вариант, что мы набросали с Норой… он слишком приземленный. Слишком «бытовой». Тебе нужно что-то более воздушное, лондонское.

— Я знала, что ты это скажешь, — Паулина улыбнулась, обнажая ровные, ослепительно белые зубы. — Нора слишком… обычная, Гош. Она как типовая застройка. Надежно, но скучно. А ты — это архитектура будущего.

Эти слова действовали на меня лучше любого допинга. Анора всегда говорила: «Гош, спустись на землю, у нас смета трещит». Паулина говорила: «Лети».

Я вспомнил Таисию. На секунду в груди что-то кольнуло — коротко, как укол старой иглой. Дочь. Моя Таська. Она была единственным, что в той, старой жизни имело смысл. Но потом я вспомнил ее взгляд в последнее время — осуждающий, холодный, точно такой же, как у матери. Она стала продолжением Аноры. Она тоже начала учить меня жить.

«Она взрослая, — успокоил я себя. — Анора ее не бросит, вытянет. У Аноры хребет из арматуры, она и не такое переживет. А мне нужно жить сейчас. Другого шанса не будет».

Паулина встала и подошла к бару. Послышался мягкий щелчок открываемой бутылки. Звук дорогого вина, льющегося в тонкий хрусталь. Никаких пластиковых стаканчиков, никаких перекусов на бегу между магазинами сантехники.

— За твою свободу, — она протянула мне бокал.

Я сделал глоток. Вино было терпким, холодным и неприлично дорогим. Я чувствовал, как по венам разливается тепло. Я — альфа-самец. Я — мужчина, который смог изменить свою судьбу.

— У меня есть кое-что для тебя, — я вспомнил о синем конверте в кармане куртки. — Сюрприз.

Я достал конверт. На фоне белого дивана он выглядел ярким пятном. Паулина приподняла бровь, в ее глазах промелькнуло любопытство, смешанное с привычной ленивой уверенностью.

— Что это? Очередная смета? — она рассмеялась.

— Нет. Это инвестиция в твою красоту.

Я открыл конверт и достал коробочку. Бархат был приятным на ощупь. Внутри, на черной подложке, сверкал браслет. Триста восемьдесят тысяч. Почти четыре сотни «штук», которые Нора откладывала на кредит за дачу. Те деньги, из-за которых она не спала ночами, сводя дебет с кредитом.

Браслет был прекрасен. Золото 750 пробы, сапфиры цвета ночного неба и бриллианты, искрящиеся под светом диодных ламп. Это был шестнадцатый размер. Изящный, крошечный — именно для такой руки, как у Паулины. Анора никогда бы не влезла в него. Ее запястье — это запястье рабочего человека, крепкое, широкое. А Паулина… она была создана для таких украшений.

Я ждал восторга. Я ждал, что она бросится мне на шею, что в ее глазах вспыхнет признательность. Ведь для меня это была огромная сумма. Месяцы работы, тысячи замеров, сотни литров пота.

Паулина взяла коробочку, мельком взглянула на браслет.

— О, Бисмарк? — она коснулась пальцем звеньев. — Мило. Синие камни сейчас в тренде. Спасибо, Гошик.

Она не стала его примерять. Она просто встала и подошла к комоду у зеркала. Там уже лежала какая-то мелочь: пара колец, ключи от ее «Мерседеса», чеки из спа-салона и гора каких-то визиток.

Она небрежно бросила коробочку на этот завал. Браслет даже не был закрыт — он сиротливо сверкнул камнями и скрылся под связкой ключей.

— Пойдем, — она поманила меня пальцем, направляясь в сторону спальни. — Я хочу, чтобы ты посмотрел мои новые эскизы для папиного офиса. Мне кажется, там не хватает твоего… брутального штриха.

Внутри меня что-то на мгновение дрогнуло. Триста восемьдесят тысяч рублей. Мой годовой бонус, моя заначка, мой «великий жест». И он просто лег рядом с ключами от машины, как обычная безделушка.

На секунду перед глазами всплыло лицо Аноры. Как бы она отреагировала? Она бы заплакала. Она бы начала ругаться, что это слишком дорого, что мы не можем себе этого позволить, но потом она бы надела его и носила, не снимая, берегла бы каждую искорку. Она бы знала цену этого подарка. Она знала цену каждому рублю, потому что сама его зарабатывала.

Я тряхнул головой, прогоняя наваждение.

«Это другой уровень, Гоша, — внушил я себе. — Для таких, как Паулина, это норма. Ты должен соответствовать. Не будь провинциальным жлобом, который считает копейки».

Я встал и пошел за ней. Шелк ее халата скользил по бедрам, и этот ритм усыплял мою совесть.

— Идем, мой гений, — повторила она, не оборачиваясь.

Я зашел в спальню. Здесь пахло лавандой и дорогими свечами. На огромной кровати были разбросаны листы ватмана — ее «чертежи». Я подошел ближе. Линии были неровными, пропорции нарушены, в расчетах — полная неразбериха. Любой прораб за такой проект выгнал бы архитектора со стройки в тот же день.

Но я улыбнулся.

— Очень смело, Поль. Очень свежо. Мы это доработаем. Я подправлю техническую часть, и отец будет в восторге.

— Я знала, что ты поймешь, — она прижалась ко мне со спины, обвив мою талию тонкими руками. — Ты ведь единственный, кто видит во мне художника, а не просто дочку Плетнева.

Я закрыл глаза. В этот момент я верил всему, что она говорила. Я хотел верить.

Где-то там, в другом конце города, Анора, наверное, сидела на кухне и пересчитывала убытки. Она, наверное, уже поняла, что счета пусты. Наверное, звонила в банк, пыталась что-то доказать. Но закон был на моей стороне — счета были общими, я имел право.

Я чувствовал себя победителем. Я обставил систему. Я обставил «железную леди».

— Знаешь, — прошептал я, разворачиваясь к Паулине. — Завтра мы начнем новую жизнь. Без прошлого. Только ты, я и большие проекты.

— Конечно, — она потянулась к моим губам. — Только… Гошик?

— Да?

— Перепаркуй завтра свой фургон подальше от входа. Соседи жалуются, что он портит вид парковки. И… от него пахнет цементом. Меня тошнит от этого запаха.

Я замер. Улыбка на моем лице стала натянутой, как перетянутая струна.

— Да, конечно. Завтра же отгоню его на стоянку. Или продам. Он мне больше не нужен.

Я обнял ее, стараясь не думать о том, что в этом фургоне лежат мои инструменты. Мой «хлеб». Мое прошлое, которое я так старательно пытался вычеркнуть.

В спальне было тихо и тепло. За окном переливался огнями город — мой новый город, который я собирался покорить. Я был уверен в себе. Я был полон сил.

И только где-то на самой периферии сознания, как назойливая муха, билась одна и та же мысль:

Размер шестнадцать. Она его даже не примерила.

Я прижал Паулину к себе крепче, заглушая этот шепот. Сегодня я — король. А короли не обращают внимания на мелочи. Завтра наступит утро, и всё будет по-другому. Завтра я стану великим.

А Анора… Анора справится. Она всегда справлялась. Она ведь «железная». А железу не больно. Железо не чувствует холода пустого дома.

Глава 4

Шелк вчерашнего платья за ночь превратился в холодную, скользкую удавку. Я открыла глаза и не сразу поняла, почему потолок кажется таким низким, а свет, пробивающийся сквозь щель в шторах, — таким агрессивным. В висках стучало ровно и тяжело, будто кто-то за стеной включил бетономешалку на малых оборотах.

Я попыталась пошевелиться, и ткань платья затрещала, прилипнув к вспотевшей спине. Вчерашний праздник. Двадцать лет. «Монарх». Ресторанный джаз и синий конверт в бардачке.

Память возвращалась не плавно, а короткими, болезненными ударами электрического тока.

Пустые полки в шкафу.

Снятый со стены телевизор.

Обрезанные провода в углу кухни, где еще вчера стояла моя итальянская «Делонги».

И записка. «Справедливо».

Я села на кровати, спустив ноги на холодный пол. На наволочке осталось темное, бесформенное пятно от вчерашней туши — черная клякса на моей безупречной репутации идеальной жены. Голова кружилась так сильно, что пришлось ухватиться за край матраса.

Вчерашняя Анора, та, что выбирала затирку «утренний туман» и верила в сюрпризы, осталась там, на веранде ресторана. Сегодняшняя Анора была похожа на объект после демонтажа: голые кирпичи, торчащая арматура и кучи строительного мусора в душе.

Телефон на прикроватной тумбочке завибрировал. Звук показался оглушительным. Я зажмурилась, нашарила аппарат и посмотрела на экран.

Автоинформатор банка.

Я приняла вызов, прижав трубку к уху. Сухой, механический голос, лишенный всякого сочувствия, сообщил мне, что по моему счету образовался технический овердрафт. И что плановый платеж по кредитному договору номер такой-то от такого-то числа не был совершен из-за отсутствия средств.

Четыреста двенадцать тысяч. Гоша не просто ушел. Он не просто купил браслет Паулине. Он обнулил всё, до чего дотянулись его «золотые руки». Триста восемьдесят тысяч, которые я по копейке собирала на годовой транш за дачу, теперь сверкали на тонком запястье двадцатишестилетней девицы. Или просто лежали в ее шкатулке среди другой бижутерии.

— Срок погашения задолженности — три дня, — произнес робот. — В случае неуплаты…

Я сбросила вызов.

Три дня. Через три дня банк начнет процедуру изъятия залога. Нашей дачи. Того самого «родового гнезда», в которое я вложила не только деньги, но и все свои выходные за последние пять лет.

Я встала. Ноги были ватными, но внутри уже просыпался тот самый холодный, расчетливый прораб, который умел выживать в любых условиях.

Кухня встретила меня стерильной, звенящей пустотой. Я по привычке протянула руку к столешнице, чтобы нажать кнопку кофемашины, и пальцы наткнулись на пыль. На то самое место, где Гоша оставил мокрое пятно.

Вода из-под крана показалась невкусной, с металлическим привкусом старых труб. Я пила жадно, глядя на записку, которую он оставил под сахарницей. «Ты сильная, Анора».

— Тварь, — прошептала я, и голос мой прозвучал на удивление твердо. — Какая же ты мелкая, дешевая тварь, Гоша.

В этот момент телефон снова ожил. На этот раз это был не робот. На экране высветилось: «Плетнев (Личный)».

Сердце пропустило удар. Петр Петрович Плетнев. Заказчик, чей особняк был нашей единственной надеждой на спасение. И по совместительству — отец Паулины. Знал ли он? Вчера в доме он казался обычным, деловым. Но Гоша… Гоша вчера сбежал с веранды именно к его дочери.

Я глубоко вздохнула, расправила плечи, будто Плетнев мог меня видеть через камеру, и ответила:

— Да, Петр Петрович. Доброе утро.

— Доброе? — Голос Плетнева взорвался в трубке, как динамитная шашка. — Ты это называешь добрым утром, Светлакова? Я приехал на объект в восемь ночи… ой, в восемь утра! Здесь тишина как на кладбище! Твои костоломы сидят на крыльце, курят и говорят, что прораб не выдал наряд на день! Где твой муж, Анора? Где этот «великий зодчий»?

Я зажмурилась. Сашка и Виталик. Мои верные солдаты остались без приказа.

— Георгий Львович… приболел, Петр Петрович, — я ненавидела ложь, но сейчас правда выглядела бы еще жальче. — Внезапный приступ. Я сейчас…

— Слышать ничего не хочу! — Плетнев перешел на крик. — Болеть он будет на пенсии! У меня через две недели прилетает ландшафтник из Франции, мне нужно, чтобы фасад был закончен под ключ! Если через два часа на объекте не начнется движение, я ввожу в действие пункт десять-четыре твоего договора. Неустойка — пять процентов от суммы контракта за каждый день просрочки. Ты меня слышишь, Анора? Я тебя по миру пущу!

— Я слышу вас, — ответила я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

— И еще, — Плетнев немного сбавил тон, но в нем появилось что-то более опасное, чем крик. — Я устал от ваших завтраков. Моя дочь жалуется, что Георгий постоянно путает чертежи и не может нормально рассчитать объем материала. Я нанял человека.

Я застыла.

— Какого человека?

— Технадзор. Независимый аудит. Матвей Монахов. Слышала такое имя? Нет? Так вот, он сегодня в двенадцать будет на объекте. И если он найдет хотя бы одну трещину в твоем хваленом фундаменте или хоть один липовый чек в смете — мы расторгаем контракт в одностороннем порядке. Без выплаты остатка.

Матвей Монахов. Я слышала это имя. «Цербер». «Убийца подрядчиков». Человек, который закрыл больше строительных фирм, чем открыл налоговый инспектор. Если он придет и увидит, что Гоша вел документацию на салфетках, а я не успела подбить хвосты — это конец.

— Два часа, Анора! Время пошло! — Плетнев бросил трубку.

Я осталась стоять посреди кухни, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев.

Итак. Вводные данные.

Денег — четырнадцать рублей.

Машина в ремонте.

Фургон у Гоши.

Инструменты Hilti — у Гоши.

В банке — овердрафт.

На объекте — бунт рабочих.

В двенадцать часов — встреча с палачом по имени Матвей Монахов.

Я посмотрела на свои руки. Они дрожали. Мелкая, противная дрожь, которая выдавала мой страх. Но страх — это плохой советчик при расчете нагрузок. Мне нужна была ярость.

Я пошла в ванную. Взглянула на себя в зеркало и едва не отшатнулась. Женщина в отражении выглядела так, будто ее пропустили через бетономешалку вместе с острым щебнем. Опухшие глаза, размазанная тушь, бледная кожа. Жалкое зрелище.

Я содрала с себя шелковое платье. Оно упало на кафель бесформенной кучей. Красивая тряпка за сто тысяч, которая не смогла удержать мужчину, но смогла сделать меня беспомощной.

Холодный душ.

Ледяная вода обрушилась на плечи, выбивая из легких остатки вчерашнего воздуха. Я терла кожу мочалкой до тех пор, пока она не стала ярко-пунцовой. Смывала запах «Монарха», запах Гошиного одеколона, запах собственного унижения.

Я вышла из душа, завернувшись в жесткое полотенце. Голова прояснилась.

Такси. У меня нет денег на такси. Карты заблокированы, налички нет — Гоша выгреб даже вазочку в прихожей, где мы хранили мелочь на чаевые курьерам.

Я подошла к шкафу. Достала свои старые, проверенные рабочие джинсы. Серую рубашку из плотного хлопка. Тяжелые ботинки с усиленным носком. Это была моя настоящая кожа. Моя броня.

Вернувшись к зеркалу, я взяла косметичку. Мои движения стали четкими, скупыми. Тональный крем скрыл тени под глазами. Пудра убрала нездоровый блеск. Но этого было мало.

Я открыла потайное отделение в сумке и достала футляр. Помада. Густого, кроваво-красного цвета. Я купила ее неделю назад для юбилея, но побоялась накраситься — Гоша всегда говорил, что яркие губы делают меня «слишком агрессивной». Ему нравились нежные, пастельные тона. Ему нравилась мягкость, об которую так удобно было вытирать ноги.

Я приставила помаду к губам и провела линию. Твердо. Уверенно.

Красный на бледном лице смотрелся как открытая рана. Или как сигнал «Стоп».

— Ты думал, я сильная, Гоша? — спросила я свое отражение. — Ты ошибался. Я — несущая конструкция. А ты всего лишь декоративная панель, которая отвалилась при первом же сквозняке. И я тебе обещаю: ты об этом очень сильно пожалеешь.

Я убрала помаду в карман.

В прихожей я надела куртку. В кармане нащупала записку Гоши. Смяла её в плотный комок и бросила в мусорное ведро. Туда же отправила и визитку ресторана.

Мне нужно было на объект. Мне нужно было спасать Таисию, свою квартиру и свое имя.

И если для этого мне придется пройти через ад по имени Матвей Монахов — я пройду. Но сначала мне нужно было решить вопрос с транспортом.

Я вышла из квартиры и захлопнула дверь. Звук замка прозвучал как выстрел в тишине подъезда.

Внизу, у подъезда, я увидела соседа, дядю Колю. Он возился со своей старой «Нивой».

— Николай Иванович, доброе утро, — я подошла к нему, чеканя шаг. — Выручите? До «Кедрового» подбросите?

— Анорочка? — сосед разогнулся, вытирая руки ветошью. — А чего не на своей? И вид у тебя какой-то… боевой. Случилось чего?

— Случилось, Николай Иванович. Стройка века случилась. Поехали? С меня — лучший коньяк с первой получки.

Сосед посмотрел на мои красные губы, на решительно сжатые кулаки и молча открыл пассажирскую дверь.

— Садись. С такой тобой спорить — себе дороже.

«Нива» взревела, выплевывая сизый дым. Мы рванули с места.

Я смотрела в окно на проносящийся мимо город. Августовское солнце заливало улицы золотом, но я видела только серый бетон и пыль.

Через полтора часа я должна быть на объекте.

Я должна успокоить Плетнева.

Я должна заставить Сашку и Виталика работать без инструментов.

И я должна выстоять перед Монаховым.

Я коснулась пальцем губ. Помада лежала идеально. Как боевой раскрас индейца, вышедшего на тропу войны.

Держись, Гоша. Твое «справедливо» только что стало моим «не прощу». И счет за этот ремонт будет выставлен тебе в полном объеме. С учетом всех штрафных санкций и пеней.

Я закрыла глаза и начала в уме набрасывать план сегодняшнего дня. Мозг работал как отлаженный компьютер. Четырнадцать рублей двадцать копеек на счету — это не конец. Это просто точка отсчета.

— Прибавьте газу, Николай Иванович, — попросила я, не открывая глаз. — Мы опаздываем на демонтаж прошлого.

Машина подпрыгнула на кочке и понеслась к выезду из города. Впереди был «Кедровый», особняк Плетнева и самый сложный экзамен в моей жизни. Но я знала: фундамент у меня крепкий. И я не позволю никому его разрушить. Ни мужу-предателю, ни злобному технадзору, ни собственной боли.

Время мягкости закончилось. Наступило время бетона.

Глава 5

Старая «Нива» дяди Коли чихала, кашляла и извергала клубы сизого дыма, который в стерильном воздухе элитного поселка «Кедровый» казался почти преступлением. Здесь даже выхлопные газы дорогих иномарок, проезжавших мимо, пахли, кажется, горной свежестью и успехом. Я сидела на переднем сиденье, вцепившись пальцами в облезлый поручень, и чувствовала каждую кочку позвоночником.

— Приехали, — Николай Иванович затормозил у кованых ворот, украшенных вензелями. — Ты это, Анорочка… Если что, звони. Я подмогу. Хоть кирпичи таскать, хоть рожу кому начистить.

Я посмотрела на его мозолистые руки на руле и слабо улыбнулась.

— Спасибо, дядь Коль. Коньяк с меня.

Я вышла из машины, и жаркий августовский воздух тут же облепил лицо, как мокрое полотенце. Солнце стояло в зените, превращая гравийную дорожку в раскаленную сковороду. Я поправила лямку тяжелой сумки, в которой лежал только блокнот, лазерная рулетка и остатки моей гордости. Фургона нет. Инструментов нет. Есть только я и красная помада, которая, как мне казалось, была видна за километр.

Ворота особняка Плетнева были распахнуты. Я вошла на территорию, стараясь чеканить шаг, хотя ноги в тяжелых ботинках после бессонной ночи казались налитыми свинцом.

На крыльце, в тени массивного козырька из лиственницы, сидели Сашка и Виталик. Увидев меня, они не вскочили, как обычно. Сашка медленно затушил окурок о подошву сапога, а Виталик просто отвел глаза, разглядывая бетономешалку, которая сегодня подозрительно молчала.

— Чего сидим? — мой голос прозвучал суше, чем песок на карьере. — Время — двенадцать. Плетнев в доме?

— В доме, Борисовна, — Сашка поднялся, отряхивая штаны. Голос у него был хриплый, виноватый. — Только работать-то чем? Георгий Львович вчера вечером фургон подогнал, сказал — профилактика инструмента. Всё вывез. Даже расходку забрал. У нас вон… — он кивнул на пустой угол веранды, — только пара шпателей осталась и ведро старое.

Я сжала зубы так, что заныли челюсти. Профилактика. Гоша всегда любил красивые слова для своих гнилых поступков.

— Инструмент будет, — отрезала я, хотя не представляла, где его возьму без единого рубля на счету. — А пока — берите щетки, веники и вычищайте второй этаж под чистовую. Чтобы ни пылинки. Понятно?

Рабочие переглянулись. В их взглядах я прочитала всё: и сомнение, и жалость, и тот самый вопрос — «где хозяин?». Но под моим взглядом Виталик всё же кивнул и поплелся в дом.

Я вошла следом.

Внутри особняка пахло дорогой отделкой — натуральным деревом, камнем и тем особым ароматом «больших денег», который ни с чем не спутаешь. Но сегодня к нему примешивался запах надвигающейся грозы.

Петр Петрович Плетнев стоял в центре гостиной, заложив руки за спину. Высокий, плотный, с коротко стриженной седой головой, он напоминал старого льва, которому забыли принести обед. Рядом с ним на раскладном столике лежали наши чертежи — те самые, которые Гоша рисовал ночами, а я потом пересчитывала, исправляя ошибки в размерах.

— Явилась, — Плетнев не обернулся, но я кожей почувствовала его ярость. — А где твой благоверный? Где наш «Микеланджело» районного масштаба?

Я подошла ближе, остановившись в паре метров.

— У Георгия Львовича форс-мажор по здоровью, Петр Петрович. Я за него.

Плетнев резко развернулся. Его маленькие, проницательные глаза впились в мое лицо. Он долго рассматривал мою красную помаду, мои запыленные джинсы и прямую спину.

— За него, значит? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Анора, я тебя уважаю как бабу, которая тащит на себе снабжение. Но стройка — это не про чеки из магазинов. Это про дисциплину. Твой муж вчера сорвался с объекта, не доделав узлы примыкания в холле. Сегодня его нет. Телефон молчит. Моя дочь… — он на секунду запнулся, и его лицо дернулось, — Паулина говорит, что он вообще перестал соображать в проекте.

Я промолчала. Сказать ему, что его дочь сейчас, скорее всего, спит в объятиях моего мужа на простынях, купленных на мои деньги? Нет. На Литнете такие сцены хороши для финала, а сейчас мне нужно выжить.

— Я всё доделаю, — произнесла я максимально спокойно. — У меня есть бригада, есть проект. Нам нужно две недели.

— Две недели у тебя было вчера, — Плетнев отошел к окну. — А сегодня я пригласил человека, который скажет мне, стоит ли вообще продолжать с вами работать. Или проще вышвырнуть вас за ворота без выходного пособия и нанять нормальную контору.

Из тени столовой, куда я до этого не заглядывала, вышел мужчина.

Он двигался бесшумно, как хищник, привыкший к комфорту. На нем был безупречный темно-синий костюм-тройка из тонкой шерсти, который сидел так идеально, будто его сшили прямо на нем этим утром. Ослепительно белая рубашка, галстук в тонкую полоску и часы… Я не знала марку, но понимала, что их стоимость перекрывает наш долг по ипотеке раза в два.

Его лицо было высечено из гранита. Резкие скулы, прямой нос и глаза цвета холодного моря в шторм. Ему было около сорока пяти — сорока восьми лет. Возраст, когда мужчина уже всё доказал миру и теперь просто диктует свои правила.

— Знакомься, Анора, — Плетнев махнул рукой в его сторону. — Матвей Андреевич Монахов. Мой новый технадзор. Независимый аудит.

Монахов подошел ближе. От него пахло дорогим парфюмом — ветивером, цитрусом и уверенностью. Он не протянул руки. Он просто осмотрел меня — с ног до головы, задержавшись на моих рабочих ботинках и остановившись на глазах.

В его взгляде не было ни мужского интереса, ни даже злости. Только холодное, брезгливое любопытство исследователя, изучающего довольно примитивное насекомое.

— Светлакова, — его голос был глубоким, бархатистым, но с такими интонациями, от которых хочется немедленно оправдаться в том, чего не совершал. — Я изучал ваши отчеты сегодня утром. Документация в ужасном состоянии.

— Документацией занималась я, — я вздернула подбородок. — Там всё сходится до копейки.

— Охотно верю, — Матвей Андреевич чуть приподнял бровь. — Бухгалтерская точность — это похвально для домохозяйки. Но здесь мы строим дом, а не сводим баланс в сельпо. Где исполнительные схемы? Где акты скрытых работ по бассейну? Где журналы бетонных работ?

— Всё на объекте, — соврала я, понимая, что все журналы уехал вместе с Гошей в его «новую жизнь».

— Посмотрим, — Монахов повернулся к Плетневу. — Петр Петрович, я начну обход. Прошу меня не сопровождать, мне нужно сосредоточиться. Светлакова пойдет со мной. Будет… — он снова окинул меня взглядом, — пояснять за творческие порывы своего супруга.

Плетнев кивнул и вышел на террасу, оставив нас вдвоем в огромной, пустой гостиной.

— Пойдемте, Анора Борисовна, — Матвей Андреевич сделал приглашающий жест в сторону лестницы. — Покажите мне, как вы собираетесь спасать этот тонущий корабль.

Мы шли по дому. Монахов не просто осматривал отделку. Он доставал из кожаного чехла лазерный уровень, прикладывал его к углам, проводил рукой по стыкам плитки. Он замечал каждую мелочь: лишний миллиметр зазора, едва заметную волну на шпаклевке, неровный стык плинтуса.

Я шла следом, чувствуя, как внутри всё сжимается. Каждое его замечание, брошенное вскользь — «здесь нарушение технологии», «тут сэкономили на грунтовке», — было как удар хлыстом. Это была работа Гоши. Моего Гоши, который вчера в ресторане пел мне дифирамбы о своей гениальности.

— Ваш муж — художник, — произнес Монахов, когда мы вышли на балкон второго этажа. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен на сад. — А художникам нельзя доверять мастерок. У них кривое восприятие реальности. Почему вы это допустили?

— Мы работаем в паре, — ответила я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я отвечаю за ресурсы, он — за исполнение.

— Ошибка, — Матвей обернулся ко мне. Он стоял слишком близко. Я чувствовала тепло, исходящее от него, и это бесило меня больше всего. — Ресурсы без контроля — это воровство. Исполнение без дисциплины — это халтура. Вы — классический пример семейного подряда, который разваливается при первом же серьезном аудите.

— Вы еще не видели всего, — я попыталась перехватить инициативу. — У нас отличные показатели по инженерии.

— Инженерия? — он тонко улыбнулся. — Ну что ж, проверим вашу «инженерию». Спустимся в цоколь.

Мы спустились в зону бассейна. Здесь было прохладно и пахло сырым бетоном. Чаша бассейна — огромная, сложная конструкция — уже была отлита и подготовлена под гидроизоляцию. Это был самый дорогой и сложный узел объекта.

Матвей Монахов подошел к техническому приямку, где из бетона выходили массивные закладные элементы — трубы забора воды, форсунки, освещение. Он присел на корточки, не заботясь о том, что может испачкать свои дорогие брюки.

Достал фонарик, посветил в узкую щель между трубой и бетоном.

— Светлакова, подойдите сюда, — его голос стал ледяным.

Я подошла, чувствуя, как по спине поползли мурашки.

— Расскажите мне, — он поднял голову, и его глаза в полумраке подвала казались почти черными, — какой именно адгезионный состав использовался здесь для сопряжения закладных деталей с телом бетона? Учитывая, что у нас здесь высокий уровень грунтовых вод и постоянное отрицательное давление воды на чашу.

Я замерла. Я помнила, как Гоша покупал материалы для этого узла. Он взял что-то подешевле, сказав, что «и так сойдет, замажем герметиком, никто не проверит». Я тогда еще спорила с ним, но он отмахнулся: «Нора, не лезь, я десять бассейнов так сдал».

— Мы использовали… — я начала судорожно вспоминать названия из каталогов.

— Не утруждайтесь, — Монахов встал, отряхивая руки шелковым платком. — Я вижу здесь обычный акриловый герметик. Дешевый, бытовой герметик, который выдавит через два месяца эксплуатации. А в журнале работ, который я мельком видел в машине Плетнева, стоит отметка о двухкомпонентной эластичной мембране и набухающем профиле.

Он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до минимума.

— А теперь ответьте мне на один вопрос, Анора Борисовна. Только честно. Почему я не вижу здесь следов использования этой мембраны? И знаете ли вы, что произойдет с этим домом, когда чашу бассейна прорвет и вода пойдет под фундамент?

Я смотрела в его глаза и понимала: он знает. Он знает всё. О подмене материалов, о Гошиной лени, о моей беспомощности.

Плетнев замер наверху, на лестнице, прислушиваясь к нашему разговору. От моего ответа сейчас зависело, окажусь ли я сегодня вечером на улице с долгом в несколько миллионов или получу призрачный шанс на спасение.

— Я жду, — Матвей Андреевич чуть склонил голову набок, и в этом жесте было что-то хищное. — Оправдывайтесь. Вы же это умеете? Расскажите мне про «творческое видение» или про то, что «поставщик подвел». Удивите меня.

Я открыла рот, но слова застряли в горле. В этот момент я ненавидела Гошу больше, чем когда нашла чек. Я ненавидела этот бассейн. Но больше всего я ненавидела этого безупречного мужчину, который с легкостью профессионального хирурга препарировал мою разрушенную жизнь.

Матвей Монахов смотрел на меня, ожидая моего краха. И в этом подвале, среди голого бетона и торчащих труб, я вдруг поняла: это и есть мой настоящий первый рабочий день. И красная помада здесь не поможет. Здесь нужны зубы.

— Состав… — начала я, и мой голос, сначала дрогнувший, к концу фразы обрел металлическую твердость. — Состав был заменен по распоряжению…

Я осеклась. Если я сейчас свалю всё на Гошу, Плетнев разорвет контракт немедленно. Если возьму на себя — Монахов меня уничтожит.

— Ну? — подстегнул Матвей. — Чье было распоряжение?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Мое, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Распоряжение было мое. И я готова пояснить, почему.

Монахов медленно улыбнулся. Это была улыбка человека, который только что поймал крупную рыбу.

— Слушаю вас внимательно. Удивите меня, Анора. Если сможете.

Глава 6

Воздух в цоколе был неподвижным и тяжелым, как застывший раствор. Мои слова — «распоряжение было мое» — повисли между нами, вызывая у Монахова ледяную, почти издевательскую полуулыбку. Плетнев наверху, на первой ступени бетонной лестницы, шумно выдохнул, и этот звук напомнил мне сброс давления в паровом котле. Еще секунда — и рванет.

— Ваше, значит? — Матвей Андреевич медленно поднялся с корточек, не сводя с меня глаз. — Любопытно. То есть вы осознанно пошли на нарушение проектной технологии, утвержденной заказчиком и государственными нормативами? Вы понимаете, что это не просто «косяк»? Это прямое основание для расторжения контракта по вине подрядчика с выплатой полной суммы ущерба.

Он подошел ближе. Его безупречный костюм в этом недостроенном подвале выглядел чужеродно, как космический корабль на свалке. От Матвея веяло холодом, который не могла пробить даже августовская жара, сочившаяся сверху через открытые проемы.

— Я понимаю, что проект в этом узле был нежизнеспособен, — мой голос не дрогнул, хотя внутри всё вибрировало от страха. — Если бы мы применили мембрану, указанную в спецификации, через полгода эксплуатации чаша бы отслоилась.

Монахов коротко рассмеялся. Это был сухой, неприятный звук.

— Вот как? И почему же? Может, поделитесь своими великими инженерными открытиями, Светлакова?

— Потому что ваш архитектор забыл учесть коэффициент линейного расширения при использовании разных типов бетона на чаше и прилегающих конструкциях, — я сделала шаг к технической нише, чувствуя, как красная помада на губах становится моей единственной броней. — Если вы посмотрите на лист АР-42, то увидите, что там заложена жесткая гидроизоляция по деформационному шву. В наших климатических условиях, при такой глубине залегания, это привело бы к разрыву мембраны при первом же сезонном пучении грунта. Тот состав, что я… распорядилась использовать, эластичен. Он работает на разрыв.

Матвей Андреевич замер. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись выражением предельной сосредоточенности. Он не ожидал, что я знаю номера листов проекта. Он вообще не ожидал, что я умею читать чертежи.

— Лист сорок второй? — переспросил он, сузив глаза.

— Именно. И там же, чуть ниже, в примечании номер три, указан тип дренажной подушки, который совершенно не вяжется с вашей схемой отвода конденсата. Если бы мы сделали по-вашему, Матвей Андреевич, точка росы оказалась бы внутри утеплителя. Стены бассейна начали бы цвести плесенью еще до того, как Плетнев перерезал бы ленточку.

Я видела, как в его глазах промелькнула вспышка. Не ярости, нет. Это было осознание. Он, великий «Цербер», технадзор с безупречной репутацией, проглядел элементарную ошибку проектировщика, которую нашел «дилетант» в запыленных джинсах.

Плетнев, до этого хранивший тяжелое молчание, спустился на пару ступеней ниже.

— Монахов? Что она несет? Это правда?

Матвей не ответил сразу. Он подошел к стене, вырвал из моих рук папку с проектом и начал лихорадочно перелистывать страницы. Бумага недовольно шуршала. Я видела, как напряглись его пальцы, когда он нашел нужный чертеж. Тишина стала звенящей. Было слышно, как наверху Сашка и Виталик шкребут вениками по бетону.

— Она права, — выдохнул Монахов через минуту. Голос его стал еще тише, и от этого — опаснее. — В схеме сопряжения действительно ошибка. Проектировщик использовал шаблон для южных регионов, не адаптировав его под наши грунты.

Он поднял на меня взгляд. В нем больше не было брезгливости. Теперь там была холодная, расчетливая ненависть профессионала к тому, кто посмел ткнуть его носом в грязь. Его эго, выпестованное годами безупречной работы, сейчас кровоточило.

— Однако, — он захлопнул папку так громко, что я вздрогнула, — это не оправдывает самовольную замену материалов на более дешевые аналоги. Вы сэкономили на составе около шестисот тысяч рублей, Светлакова. И где эти деньги? В вашем акте сверки они проходят как «закупка по проекту».

— Это… — я сглотнула, лихорадочно соображая. — Это резервный фонд на исправление других узлов.

— Резервный фонд? — Плетнев подошел вплотную, его лицо побагровело. — Вы украли у меня деньги, Анора! Под видом «заботы о проекте» вы впихнули мне дешевку, а разницу положили в карман? Где Георгий? Пусть он мне это в глаза скажет!

— Георгий в больнице, я уже говорила, — я чувствовала, как по спине стекает капля холодного пота. — Деньги на счету. Мы планировали использовать их на финишную отделку хамама, там тоже есть проблемы в смете.

Матвей Монахов смотрел на меня, и я видела, что он не верит ни одному моему слову. Он видел меня насквозь. Он видел за этой красной помадой и фальшивой уверенностью загнанную в угол женщину, которая пытается закрыть амбразуру своим телом.

— Достаточно, — отрезал Монахов. Он повернулся к Плетневу. — Петр Петрович, я предлагаю подняться. Здесь слишком мало воздуха для конструктивного диалога.

Мы вышли на террасу. Солнце слепило, заставляя щуриться. Сад Плетнева с идеально подстриженными газонами и декоративными соснами выглядел как насмешка над тем хаосом, который творился в моей жизни. Четырнадцать рублей. Столько стоила моя свобода в этот момент.

Матвей Андреевич встал у перил, подставив лицо легкому ветерку. Он достал из кармана антисептик, тщательно протер руки, будто само прикосновение к моим чертежам могло его заразить.

— Ситуация следующая, — заговорил он, не глядя на меня. — Ошибка в проекте действительно имеет место. Это мой недосмотр, я признаю его перед заказчиком. Но ваш способ решения проблемы — это преступление. Вы подделали отчетность, скрыли факт замены и, судя по всему, присвоили средства.

— Я ничего не присваивала! — выкрикнула я.

Монахов медленно повернулся. Его глаза сверкнули, как два скальпеля.

— Тогда вам не составит труда предоставить мне полный отчет. К завтрашнему утру, к десяти часам, на моем столе должны лежать оригиналы всех актов скрытых работ. Все сертификаты на используемые материалы. Все накладные и чеки из магазинов, подтверждающие, что сэкономленные деньги всё еще находятся в обороте фирмы.

Я почувствовала, как внутри всё обрушилось. Гоша никогда не хранил чеки. Он выбрасывал их, терял, заливал кофе. Он вел учет в старой тетрадке, которую, скорее всего, забрал с собой. А деньги… деньги на браслете. Деньги в его новой жизни с Паулиной.

— Завтра? — я попыталась придать голосу возмущение. — Это невозможно. Документы в офисе, бухгалтер в отпуске…

— Мне плевать, — Матвей сделал шаг ко мне. — Если завтра в десять утра я не получу подтверждения чистоты ваших операций, я пишу заключение о мошенничестве. Плетнев передает дело в прокуратуру. Ваш муж, несмотря на его «приступ», станет фигурантом уголовного дела. И вы — как соучастник.

Плетнев кивнул, подтверждая серьезность намерений. Он выглядел разочарованным.

— Анора, я тебе доверял, — тихо сказал он. — Я думал, ты — мозг этой конторы. Оказалось, ты просто сообщница обычного вора.

Они пошли к выходу с террасы. Монахов остановился у самой двери. Он оправил манжеты своей рубашки, проверил время на часах и посмотрел на меня через плечо. В его взгляде было что-то похожее на спортивный азарт. Он хотел меня раздавить, и он наслаждался процессом.

— У вас три дня, Светлакова, — бросил он, и его голос прозвучал как приговор. — Три дня, чтобы привести объект в соответствие с нормативами и предоставить финансовую отчетность. Либо ваш муж возвращается из своего «запоя», приносит деньги и работает здесь круглосуточно под моим личным надзором, либо вы официально признаете свою полную некомпетентность.

Он сделал паузу, смакуя момент.

— Вы уйдете с объекта с волчьим билетом, без копейки выплат и с перспективой тюремного срока. Выбирайте, на каком слое лжи вы сломаетесь первой. Хотя, судя по вашему виду, вы уже начали осыпаться.

Они ушли. Хлопнула массивная дверь особняка. Тишина поселка «Кедровый» снова сомкнулась вокруг меня, но теперь она не была спокойной. Она была удушающей.

Я осталась стоять на террасе. Солнце припекало, красная помада на губах казалась тяжелой, липкой. Я посмотрела на свои руки. Они были грязными, в серой бетонной пыли, которую не мог скрыть никакой макияж.

Три дня.

У меня нет инструментов.

У меня нет денег.

У меня нет мужа, который должен стоять здесь и защищать нашу честь.

И у меня есть Матвей Монахов, который вцепился в мое горло и не отпустит, пока не услышит хруст позвонков.

Я подошла к краю террасы и посмотрела на пустую дорогу. Дядя Коля давно уехал. Мне предстояло идти до остановки автобуса несколько километров по жаре в тяжелых ботинках.

В кармане завибрировал телефон. Я вздрогнула, надеясь… на что? Что Гоша одумался? Что это шутка?

На экране высветилось уведомление от Таисии: «Мам, я скоро буду дома. Сюрприз!».

Я закрыла глаза. Моя дочь возвращалась в пустую квартиру к матери-банкроту, которой грозит тюрьма.

— Ну что ж, Монахов, — прошептала я, чувствуя, как в груди вместо страха начинает расти что-то новое. Что-то твердое и острое, как осколок битой плитки. — Ты хочешь увидеть, как я ломаюсь? Смотри внимательно. Потому что я не осыпаюсь. Я просто провожу демонтаж всего лишнего.

Я развернулась и пошла к выходу. Шаги по каменной плитке звучали уверенно. У меня было три дня. И я собиралась использовать каждую секунду, чтобы превратить этот «тонущий корабль» в боевой крейсер. Даже если мне придется строить его из обломков собственной жизни.

Глава 7

Асфальт шоссе выдыхал сухой, изнуряющий жар. После стерильной прохлады особняка Плетнева реальность казалась слишком громкой и неоправданно грубой. Я шла по обочине, и каждый шаг в тяжелых рабочих ботинках отдавался в позвоночнике тупой, ноющей болью. Мимо пролетали фуры, обдавая меня пыльным вихрем и запахом жженой резины.

Вчера я была совладелицей фирмы, женщиной, чей день расписан по минутам между звонками поставщикам и проверкой смет. Сегодня я — пыльная тень на обочине жизни, судорожно сжимающая в кармане единственную монету и несколько бумажек. Четырнадцать рублей. Стоимость проезда на пригородном автобусе стоила чуть больше, но у меня в другом кармане завалялась горсть мелочи, которую я раньше лениво сбрасывала в пепельницу фургона.

Фургона, который сейчас стоял на элитной парковке под окнами Паулины.

Автобус пришел через полчаса — ржавый, дребезжащий «пазик», набитый дачниками с ведрами и рассадой. В салоне пахло прокисшим молоком, старым текстилем и безнадегой. Я втиснулась между грузной женщиной с огромным баулом и подростком в наушниках. Моя красная помада, которую я наносила утром как боевой раскрас, за день подсохла и стянула губы. Я чувствовала, как она трескается, превращаясь из символа силы в нелепое пятно на измученном лице.

Люди косились на меня. Наверное, я выглядела странно: в грязных ботинках, с профессиональной сумкой через плечо, но с лицом, которое еще вчера принадлежало гостье дорогого ресторана. Я смотрела в окно на проплывающие мимо серые заборы и думала о том, что Монахов прав. Я осыпаюсь.

Но в моем деле есть правило: когда фасад начинает трещать, нужно не замазывать щели, а проверять, не поплыл ли грунт под фундаментом.

До города мы тащились вечность. Когда я наконец дошла до своего дома, солнце уже начало клониться к закату, окрашивая панельные многоэтажки в тревожный медно-рыжий цвет.

Я замерла перед дверью своей квартиры. Тишина внутри больше не была уютной. Она была хищной. Я знала, что Таисия уже там — она прислала СМС еще три часа назад. Моя дочь, мой единственный смысл, возвращалась с каникул в разграбленное гнездо.

Я повернула ключ.

В прихожей горел свет. Таисия стояла в гостиной, спиной ко мне. Её чемодан — ярко-желтый, весёлый — выглядел на фоне пустых стен как инородное тело. Она медленно поворачивала голову из стороны в сторону, словно не узнавала пространство, в котором выросла.

— Мам? — она обернулась.

Ей было девятнадцать. У неё были мои глаза и Гошин упрямый подбородок. Сейчас её лицо было бледным, а в глазах плескалось недоумение, переходящее в тихий ужас.

— Мам, что это? Где… где всё? Где банкетка дяди Корнея? Где телек?

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Ноги дрожали. Хотелось сползти по косяку на пол и просто закрыть глаза. Но я вспомнила красную помаду. Вспомнила Монахова и его «три дня».

— Тася, пройди на кухню. Я сейчас… я только умоюсь.

— Нет, мам! — она сделала шаг ко мне. — Что случилось? Нас ограбили? Почему ты в таком виде? Почему папа не берет трубку?

Я прошла мимо неё, чувствуя, как от меня пахнет дорожной пылью и поражением. Зашла в спальню. Шкаф Гоши всё так же зиял пустотой, напоминая открытую рану. Я вернулась в гостиную и посмотрела дочери в глаза.

— Нас не ограбили, Тась. Папа… он ушел.

Тишина, наступившая после этих слов, была такой плотной, что её можно было резать малярным ножом. Таисия моргнула раз, другой. Её губы задрожали.

— Ушел? В смысле… на объект? В командировку?

— Насовсем, — я выдохнула это слово, и оно наконец-то стало реальностью, а не кошмаром. — Он забрал вещи. Инструмент. Машину. И все деньги со счетов.

Таисия резко села на диван — тот самый, который Гоша не успел вывезти только потому, что он не пролезал в двери фургона. Она смотрела на пустую стену, где раньше висел телевизор.

— Но… почему? Вы же вчера… юбилей же был! Двадцать лет! Он же обещал «Монарх»!

— В «Монархе» всё и закончилось, — я прошла на кухню и начала механически переставлять пустые чашки. — Он нашел «родственную душу». Молодую. Перспективную. Дочь Плетнева.

Таисия вскочила. Её лицо из бледного мгновенно стало пунцовым. Гнев в девятнадцать лет — это стихия, не знающая преград.

— Что?! Паулина? Эта расфуфыренная кукла, которая на объекте строила из себя богиню дизайна? Он ушел к ней?!

Она схватила свой телефон со стола.

— Я сейчас ему наберу! Я ему всё скажу! Он что, думает, он может просто вынести полхаты и свалить к малолетке? Я его прокляну! Я его…

Я рванулась к ней и перехватила руку с телефоном.

— Нет! — мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Таисия, положи телефон. Мы не будем ему звонить. Мы не будем у него ничего просить. И унижаться перед ним — тоже не будем.

— Мам, он украл твои деньги! — выкрикнула она, пытаясь вырваться. — Он украл мой компьютер! Он украл жизнь! Ты что, собираешься просто молчать?

— Я собираюсь работать, — я отпустила её руку и устало опустилась на табурет. — У меня есть три дня, чтобы не вылететь с объекта Плетнева. У меня есть технадзор, который спит и видит, как меня посадить. И у меня есть ты. Твоя учеба. Твое будущее.

Таисия замерла. Ярость в её глазах сменилась горьким осознанием реальности. Она знала, сколько стоит её обучение на платном отделении. Знала про кредиты.

Она медленно опустилась на табурет напротив меня. Впервые за этот бесконечный день я увидела, как моя маленькая девочка стала взрослой. Она посмотрела на пустой угол, где раньше стояла кофемашина (Гл. 2).

— Мам, — тихо сказала она. — Сколько у нас осталось? Честно.

— Четырнадцать рублей, Тась. И пачка гречки в шкафу.

Она сглотнула. Её пальцы, тонкие и длинные — совсем не такие, как у меня, — нервно перебирали край скатерти.

— Я завтра заберу документы из универа, — твердо произнесла она. — Переведусь на заочный. Или вообще на год возьму академ. Пойду официанткой в тот же «Монарх» или баристой. Мы сэкономим на оплате семестра, это покроет часть кредита…

Внутри меня что-то взорвалось. Это была не боль, а та самая «несущая стена», о которой говорил Корней. Последний рубеж.

— Нет, — я ударила ладонью по столу. — Слышишь меня? Никогда. Ты не бросишь вуз. Ты не пойдешь разносить кофе мажорам вроде Паулины. Ты будешь учиться. Ты получишь диплом. Это единственное, что он не смог у нас забрать — твои мозги и твои перспективы.

— Но мам, как мы будем платить? Банк…

— Я найду способ, — я взяла её лицо в свои натруженные, пыльные ладони. — Я прораб, Тася. Я умею строить из руин. И я клянусь тебе: ты доучишься. Даже если мне придется ночевать в этом чертовом особняке и мешать раствор вручную.

Мы сидели так долго. На кухне сгущались сумерки. Мы не включали свет — не хотелось видеть пустые места, оставленные Гошей. Мы пили пустой чай, и в этой тишине рождалось что-то новое. Союз двух женщин, которых предали, но не сломили.

— Пойдем спать, — сказала я наконец. — Завтра будет долгий день. Мне нужно найти инструмент. И мне нужно найти способ обмануть Монахова.

Таисия кивнула. Она ушла в свою комнату, а я осталась на кухне. Я смотрела на городские огни за окном и думала о том, что завтра мне нужно будет снова надеть рабочие ботинки и идти на войну.

Я уже собиралась уходить, когда дверь комнаты Таисии распахнулась. Она стояла на пороге, подсвеченная экраном своего смартфона. Её лицо было серым.

— Мам… — голос её сорвался. — Смотри.

Она подошла ко мне и протянула телефон.

— Это Паулина. Она выложила в сторис десять минут назад.

Я взяла аппарат. Экран светился роскошью. Дорогая веранда — кажется, тот самый «Монарх», но в закрытой зоне для VIP. На столе — ведерко с шампанским, устрицы на льду. На переднем плане — рука Паулины, тонкая, с безупречным маникюром. И её накрывает мужская рука.

Крепкая, загорелая ладонь с характерным мозолистым выступом на указательном пальце. На запястье — массивные часы-хронограф из лимитированной коллекции. Те самые часы, которые я подарила Гоше на пятнадцатилетие свадьбы. На задней крышке там была гравировка: «Моему времени. А.». Я знала этот ремешок на ощупь — кожа была чуть потерта с внутренней стороны.

Подпись под фото, выполненная изящным шрифтом: «Мой гений обещал мне весь мир. И он начал с сапфиров…».

На следующем кадре была та самая коробочка из «Золотого Века». И браслет. Тот самый, шестнадцатого размера, купленный на наши деньги.

— Это папины часы, мам, — прошептала Таисия. В её голосе больше не было слез. Только ледяная, уничтожающая ненависть. — Он сидит там, жрет устриц и дарит ей браслеты на наши деньги. Пока ты идешь пешком по трассе.

Я вернула ей телефон. Красная помада на моих губах окончательно высохла и осыпалась мелкими чешуйками, но мне было плевать.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос был подобен звуку падающей бетонной плиты. — Хорошо, что ты это увидела, Тася. Теперь ты знаешь, кто он такой.

— Что мы будем делать? — Таисия смотрела на меня, ожидая приказа.

Я посмотрела на свои пустые руки. У меня не было кофемашины, не было мужа, не было денег.

— Мы будем делать ремонт, — ответила я. — Но сначала мы заблокируем все карты. И я найду Монахова. Потому что если этот «Цербер» хочет крови, я дам ему кровь. Но не свою.

Я зашла в свою спальню и легла на кровать. Шкаф Гоши смотрел на меня своей пустотой, но теперь это не пугало. Это было место для чего-то нового.

В ту ночь я не спала. Я считала. Не деньги — их не было. Я считала шаги. Три дня до гибели. Двадцать четыре часа до встречи с Монаховым. Десять лет до диплома дочери.

И я точно знала: Гоша Светлаков только что совершил самую большую ошибку в своей «гениальной» жизни. Он оставил меня в живых. А я всегда довожу объекты до конца. Любой ценой.

Глава 8 (Гоша)

от лица Гоши

Кресло в барбершопе «Blade & Soul» было обтянуто такой мягкой кожей, что в нем хотелось не стричься, а исповедоваться. Пахло здесь не дешевым одеколоном «Шипр», как в парикмахерской за углом нашего дома, а какими-то заморскими маслами, дорогим табаком и успехом.

Мастер — парень с бородой идеальной геометрической формы и татуировками, ползущими из-под воротника прямо к ушам — уже полчаса колдовал над моей головой. Он прикладывал к моему лицу горячие полотенца, от которых щипало кожу, мазал щеки чем-то тягучим и маслянистым, орудовал опасной бритвой с такой нежностью, будто я был не прорабом из Липецка, а как минимум наследным принцем.

Я смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Где тот мужик, который еще неделю назад брился раз в три дня старым «Жилеттом» над раковиной, пока Анора ворчала под дверью, что мы опаздываем на закупку арматуры? В зеркале отражался стильный, холеный мужчина с модной стрижкой «fade» и аккуратной бородкой, подчеркивающей волевой подбородок.

— Потрясающе, — пропела Паулина.

Она сидела на кожаном диванчике в зоне ожидания, закинув ногу на ногу и потягивая ярко-зеленый смузи через трубочку. На ней были короткие шорты и топ, открывающий живот — плоский, как лист гипсокартона. Она смотрела на меня как на удачный эскиз, который наконец-то начал обретать реальные формы.

— Я же говорила, Гошик. Под слоем этой строительной пыли прятался настоящий бриллиант. Теперь ты выглядишь как человек, которому папа может доверить дизайн целого квартала, а не просто переклейку обоев в хрущевке.

Я улыбнулся, чувствуя, как внутри расправляются невидимые складки. Вот оно. Признание. Анора за двадцать лет ни разу не сказала мне, что я «бриллиант». Для нее я был «надежным механизмом». Рабочей силой. Она стригла меня сама, машинкой «Филипс», в ванной на табуретке, подложив газету под ноги, чтобы волосы не разлетались. «Гош, ну какая парикмахерская, нам на плитку не хватает!» — вечно бубнила она.

А теперь я был в «Blade & Soul». И мне это чертовски нравилось.

— Ну что, идем дальше? — Паулина спрыгнула с дивана, ее браслеты на тонком запястье мелодично звякнули. Тот самый браслет за триста восемьдесят тысяч. Она его надела. Правда, зацепила им за край сумки и даже не поморщилась, когда металл скрипнул. — Нам нужно сменить этот… гардероб.

Я глянул на свои джинсы — потертые, с едва заметным пятном от белой краски на бедре, которое не выводилось ничем. И старую футболку. Раньше они казались мне удобными. Сейчас — позорными.

Мы вышли на залитую солнцем улицу. Август плавил асфальт, но в центре города, среди бутиков и ресторанов, зной казался не изнуряющим, а каким-то курортным.

Бутик назывался «L’Uomo». Внутри было прохладно и пахло «новыми деньгами». Продавец в костюме, который стоил, наверное, как мой старый фургон, склонился в полупоклоне.

— Нам нужно что-то концептуальное, — Паулина начала перебирать вешалки с такой скоростью, будто это были не вещи, а листы в каталоге. — Никаких скучных пиджаков. Георгий — творец. Ему нужен объем, фактура, свобода.

Она вытащила какие-то зауженные брюки песочного цвета и рубашку с безумным принтом из крупных тропических листьев.

— Примерь это.

Я зашел в примерочную. Брюки оказались настолько узкими, что я едва втиснул в них ноги. Ткань впилась в бедра, а когда я попытался присесть, мне показалось, что я сейчас лопну по швам — и в прямом, и в переносном смысле. Рубашка была из тончайшего шелка, она липла к телу, подчеркивая мой живот. Живот был небольшим, «трудовым», как я его называл, но в этой одежде он выглядел как неоспоримая улика против моей «творческой натуры».

— Выходи, покажись! — нетерпеливо крикнула Паулина.

Я вышел, чувствуя себя как манекен, который по ошибке нарядили в детскую одежду.

— О-о-о! — Паулина захлопала в ладоши. — Божественно! Гоша, ты — икона стиля. Смотри, как эти чиносы подчеркивают твои ноги. Ты выглядишь… дерзко.

— Поля, мне в них дышать трудно, — честно признался я, пытаясь незаметно оттянуть пояс. — И как в этом работать? Присесть на корточки, чтобы проверить уровень стяжки, в этом невозможно.

Она надула губки — очаровательно, как маленькая девочка, которой отказали в конфете.

— Гошик, какая стяжка? Ты теперь — архитектор. Ты будешь ходить по объекту с планшетом и указывать пальцем, а не ползать на коленях. Для стяжки есть люди. Ты должен соответствовать уровню моего папы. Ты хочешь, чтобы он пригласил тебя в проект «Золотые пески»?

Я посмотрел в зеркало. В отражении стоял человек, который определенно не имел отношения к мешкам с цементом. Дерзкий. Концептуальный. Успешный.

— Берем, — решительно сказал я. — И те туфли на босу ногу тоже.

Мы подошли к кассе. Продавец с вежливой улыбкой озвучил сумму. У меня внутри что-то екнуло. Сто сорок шесть тысяч рублей. За одни брюки, две рубашки и туфли, в которых нельзя ходить по лужам. На эти деньги можно было купить… я невольно начал пересчитывать в уме… три хороших перфоратора или полную экипировку для бригады на год.

Но я тут же одернул себя. Хватит мыслить как снабженец. Творец не считает копейки.

Я с достоинством достал из кошелька золотую карту ИП «Светлаков». Ту самую, общую. Анора всегда пополняла ее первого числа, выделяя «хозяйственные» деньги. Я знал, что там должно лежать около ста пятидесяти тысяч на закупку фурнитуры для Плетнева.

Я вставил карту в терминал. Ввел пин-код.

Внутри была странная уверенность, что это мой законный трофей. Анора пахала? Пахала. Но я-то творил! Я терпел ее ворчание двадцать лет. Эти деньги — моя компенсация за моральный ущерб.

Терминал долго думал, мигая значком ожидания. Потом издал противный, резкий писк.

«ОТКАЗ. СВЯЖИТЕСЬ С БАНКОМ».

Я нахмурился.

— Техническая ошибка, — пояснил я продавцу, который мгновенно сменил выражение лица с «вы — наш лучший гость» на «кажется, вы ошиблись дверью». — Глюк системы. Попробуем еще раз.

Снова пин-код. Снова ожидание. Снова резкий писк.

«КАРТА ЗАБЛОКИРОВАНА».

Внутри у меня все похолодело. Жаркая волна стыда ударила в голову, а под новой шелковой рубашкой по спине поползли липкие капли пота. Анора. Она это сделала. Она заблокировала карты.

Я вспомнил ее лицо вчера на веранде. Холодное, как кусок мрамора. Она не плакала, не кричала. Она просто… отрезала меня.

— Георгий? Что случилось? — Паулина подошла ближе, ее брови недоуменно взлетели вверх.

— Да… банк подводит, — я попытался выдавить из себя уверенную улыбку, но чувствовал, что мои губы мелко дрожат. — У нас там проверка по ИП, наверное, счета временно заморозили. Бывает такое, когда обороты растут.

Продавец за кассой смотрел на меня уже неприкрыто подозрительно. Паулина медленно достала из своей сумочки тонкую, черную карту.

— Ладно, я оплачу, — сказала она. Тон ее голоса изменился. Ушла эта нежная восторженность, появилась холодная, деловая нотка. — Но ты же говорил, Георгий, что у тебя все финансовые вопросы под контролем. Что ты — мозг компании.

— Так и есть, Поля! — я лихорадочно соображал. — Просто Анора… она же бухгалтер. Она, видимо, решила напоследок подгадить. Мелкая женская месть. Завтра я поеду в банк и все решу. У меня есть личный счет, там крупная сумма.

Я не врал. Четыреста двенадцать тысяч лежали на моем личном счету, который я открыл вчера вечером через онлайн-банк. Но платить сейчас этими деньгами… это были мои последние деньги. Моя подушка безопасности. Тратить их на шмотки в первый же день было страшно.

Паулина расплатилась. Она забрала пакеты и пошла к выходу, не дожидаясь меня. Я плелся следом, чувствуя, как узкие брюки нещадно натирают в паху.

Обед мы провели в веганском кафе «Green Life». Паулина настаивала.

— Тебе нужно очистить карму и организм, Гоша. Твое тело привыкло к тяжелой, плебейской еде. Отсюда эта рыхлость. Творец должен быть легким.

Я жевал безвкусное киноа с каким-то горьким соусом и мечтал о куске мяса. О сочном стейке. Или хотя бы об Анорином борще — густом, наваристом, с чесночными пампушками. Мысли о борще вызвали в желудке предательское урчание.

— Папа ждет тебя в понедельник, — Паулина ковыряла салат, не глядя на меня. — Он хочет видеть концепцию офиса. И учти, он не любит неудачников. Если ты не покажешь класс — он тебя раздавит. И меня вместе с тобой за то, что я за тебя поручилась.

Я кивал, стараясь выглядеть вдохновленным, но внутри росло глухое беспокойство. У меня не было чертежей. У меня не было даже компьютера — он остался в багажнике фургона, который я припарковал в самом дальнем углу подземного паркинга. А самое главное — у меня не было Аноры, которая обычно подбивала все мои «гениальные идеи» под реальные размеры стен и СНиПы.

Вечер застал нас в ее квартире. Паулина сразу ушла в ванную — «смывать негатив дня». Я остался один в ее стерильной гостиной. Пахло лавандовым диффузором. Красиво, модно, но как-то… нежило. Ни одного лишнего предмета. Никаких уютных пледов, разбросанных книг или запаха домашней еды.

Я чувствовал, что зверски голоден. Киноа пролетело мимо, не оставив и следа сытости. Я подошел к ее холодильнику — огромному, из нержавеющей стали. Внутри было почти пусто. Пара баночек йогурта без сахара, пучок вялой спаржи, бутылка дорогого вина и… всё.

— Поля! — позвал я. — А что у нас на ужин? Может, приготовим что-нибудь?

Дверь в ванную приоткрылась, оттуда вылетело облако пара и голос Паулины:

— Гоша, ты с ума сошел? Я не готовлю. У меня маникюр и вообще, кухня — это зона эстетики, а не жарки котлет. Закажи доставку. В «Монархе» отличные суши с трюфелем.

Я открыл приложение доставки. Сет суши с трюфелем стоил пять с половиной тысяч рублей. Плюс доставка. Плюс чаевые.

Я посмотрел на экран.

Пять с половиной тысяч за несколько кусочков рыбы с рисом?

Вчера на эти деньги мы с Анорой могли бы неделю кормить всю бригаду полноценными обедами.

Я вспомнил, как Анора готовила по вечерам. Несмотря на усталость после стройки, она всегда что-то жарила, парила. Кухня гудела, пахла уютом. Она ставила передо мной тарелку с горой котлет — домашних, из хорошего мяса, с золотистой корочкой.

— Ешь, Гоша, ты за день набегался, силы нужны, — говорила она, подкладывая мне лишнюю ложку пюре.

Я сглотнул слюну.

Доставка в «Монархе» требовала предоплаты. С моей заблокированной карты.

Просить Паулину оплатить еще и ужин? После фиаско в бутике это было бы верхом унижения. Она и так смотрела на меня сегодня как на неисправный гаджет.

Я закрыл приложение.

На кухонной полке я нашел пачку хлебцов и кусок заветренного сыра, который, видимо, лежал здесь еще со времен постройки этого ЖК.

Я отрезал ломтик сыра, положил на хлебец. Сухая, безвкусная масса.

Стоя у окна и глядя на огни ночного города, я медленно жевал этот импровизированный бутерброд. В узких дизайнерских брюках, которые нещадно жали в талии, с модной бородкой, пахнущий дорогим маслом.

Я был свободен. Я был творцом. У меня была молодая, красивая муза.

Но почему-то в этот момент мне до одури хотелось простого хлеба с маслом. И чтобы кто-то ворчливым голосом сказал: «Гош, ну опять ты крошишь на пол, я же только что убрала!».

Свобода оказалась на вкус как сухой хлебец. Пресная, колючая и очень одинокая.

— Гоша! — крикнула из спальни Паулина. — Закажи мне еще минералку без газа! Только «Evian», другая мне не нравится!

Я вздохнул, достал телефон и посмотрел на остаток баланса на моем личном счету. Четыреста двенадцать тысяч. Теперь они казались не такими уж большими деньгами.

Я начал понимать: в этой новой, красивой жизни всё имело свою цену. И платить, кажется, придется мне. За всё. Даже за воздух, которым я дышу в этой стерильной квартире.