Czytaj książkę: «В доме родном»
© Издательство «Четыре», 2025
Анатолий Анатольев
Творческий псевдоним Анатолия Петровича Пичугина.
Родился 22 октября 1943 г. в Уссурийске. Доктор технических наук, профессор, главный научный сотрудник Новосибирского государственного аграрного университета.
В Новосибирске проживает и работает в НГАУ с 1978 года в должности заведующего кафедрой, проректора, декана.
Заслуженный работник Высшей школы РФ, член Интернационального Союза писателей, Союза журналистов РФ. Литературная деятельность – более тридцати пяти лет. Написал и издал более тридцати сборников стихов и поэм, семь сборников рассказов, повести и два романа.
Малигнизация не состоялась
Он никак не мог смириться с тем, что только что услышал из уст матери.
Оказывается, она прошла комплексное обследование в областной больнице и врачи выдали ей окончательное заключение – разросшаяся опухоль шейки матки; необходимо срочное хирургическое вмешательство… Но, поскольку она не могла переносить общий наркоз, её отпустили домой, сказав, что так она долго не протянет, а только усугубит своё существование, что осложнит процесс операции… Да, и с каждым днём всё труднее и неоднозначнее становилась направленность этой опухоли, которая в любой момент могла перерасти в злокачественную…
Вот с такими грустными словами обратилась к Александру его мать, не ища при этом ни совета, ни сочувствия, ни слов утешения. Просто ей в эту тяжёлую минуту жизни хотелось высказаться, посоветоваться ещё раз с кем-нибудь родным, найти поддержку в своём решении об отказе от операции из-за слабого, измотанного годами неустроенности и неровности сердца и всего организма. Да и годы уже были не те – почти шестьдесят лет. Уже три с лишним года на пенсии! А ведь на заслуженный отдых так просто не отправляют – не такое уж у нас богатое государство, чтобы платить пенсию полному сил и здоровья человеку…
Вот, как ни суди как ни ряди, а получается, что, видать, подошёл срок. Хоть если по совести, то и жизни-то самой Нина Гавриловна практически не видела. Всё жила будущим: то школу заканчивала, то – университет; то годы войны, то годы разрухи и восстановления, то сыновей надо было учить да мать с отцом стареньких лечить и содержать… Так одно за другим и катилось всю её сознательную жизнь. Оглянуться назад, так и нечего вспомнить хорошего – вся жизнь в работе, заботах, проблемах, в полунищенском существовании… Светлых и радостных дней из этих неполных шестидесяти лет вряд ли сотня наберётся, а уж если считать, чтобы они счастливыми были, – так наверняка меньше десятка.
Зная всё это, Саша не спешил высказываться матери по поводу услышанного. Он анализировал, вспоминал и перебирал друзей, знакомых и описанные в разных публикациях случаи выздоровления, но ничего подходящего на ум не приходило…
– Мам, а мам! А может, можно операцию под местным наркозом сделать? А? – спросил он скорее для поддержания разговора, чем для нахождения конкретного решения, так как наверняка в больнице догадались бы и без него, инженера-строителя, о таком возможном варианте.
– Да нет, Сашок, нельзя. Только под общим, – прошептала мать.
– Вот хренотень-то какая, а! И что у нас так медицина отстала? Небось за кордоном так запросто сделали бы… Эх, мать их так… Что же тебе посоветовать? – закончил свои рассуждения вопросом сын.
– Да что мне советовать, сынок? Ничего не надо! Просто пришла к тебе поделиться да поплакаться – одной в себе всё это держать нету сил, – последовал ответ.
– Ну да ты не плачь, не плачь, мам! – утешал Александр. – Сейчас что-нибудь придумаем. Ты же помнишь Никитича, ну, того, который жил в Москве? Вот бы кто мог помочь! Уж сколько он рецептов разных народных знал!.. Эх, да вот только уже полтора года прошло, как не стало его. Жаль деда, хороший был человек…
– Да, замечательный человек был Владимир Никитич, душевный и общительный. Хорошей они с Ариадной были парой, жаль только, что ушли как-то враз. А я часто вспоминаю, как у них была в отпуске, как вечерами обсуждали все жизненные проблемы, как поучали они меня ненавязчиво, но с завидным упорством… А сын-то их, Николай, так и живёт в Калининграде? Так и рыбачит?
– По-моему, так и рыбачит. Куда ж ему без моря?..
Они попили чаю, ещё немного поговорили о погоде и работе Саши, о его брате, который жил на Севере, и мать засобиралась к себе. Он стал уговаривать её подождать из детсада внучат и невестку, так как их приход мог бы рассеять или улучшить тягостное настроение матери. Хотя могло быть, конечно, и наоборот… Но мать, сославшись на недомогание, чмокнув сына в щёку, ушла.
Весь вечер Александра тяготила одна-единственная мысль: как помочь матери, как облегчить её участь, как спасти её от жуткой и неминуемой беды. Он достал энциклопедию, какие-то справочники, записи и оттиски, но ничего конкретного в приложении к данному случаю у него не было и не попадалось под руку, не приходило на ум… С этим он и заснул.
Сон был глубоким, но недолгим. Проснулся он среди ночи, и те же самые мысли продолжали роиться в его голове: как, чем уберечь дорогого сердцу человека? Он переворачивался с боку на бок; ему было то жарко, то холодно; подушка казалась то слишком мягкой, то очень крутой и жёсткой… Когда не спится, всегда что-то воспринимается не так!
Под утро он забылся в полудрёме, но такое состояние длилось не более четверти часа, и он опять открыл глаза. Светало… За окном послышались первые звуки прохожих и машин, шум и гул их то нарастал, то удалялся, временами убывал и почти стихал…
Полуразбитый, невыспавшийся, с головной болью, Александр всё-таки сделал лёгкую физзарядку, побрился и принял душ. И вот тут-то, когда уже обтирался полотенцем, на ум ему пришла та спасительная мысль, за которой он гонялся весь вечер и почти всю ночь. Да-да, это было решение вчерашней проблемы! Он вспомнил: в горах, в селе Чистый Ключ, живёт один дед по фамилии Мосюк или Митюк, который лечит все болезни, даже рак. Об этом как-то говорили его коллеги по работе, но это было так давно, что он уже всё позабыл: и кто говорил, и как зовут того деда, и что он действительно лечит, а что ему приписывает народная молва. Ну, и, самое главное, как туда добраться?
– Так, значит, надо срочно ехать на работу, хотя и отпуск, – сделал своё заключение почему-то вслух Александр. – Надо узнать всё поконкретнее да и подготовить машину к дальней поездке – ведь километров триста-четыреста в один конец должно быть, не меньше…
На следующий день в пять утра он уже был на ногах, а ещё через полчаса сидел в «жигулёнке» и давил на акселератор. Дорога была свободная и чистая, встречных машин в это раннее утро попадалось мало, и он ехал и ехал вперёд в неизвестность. Накануне он выяснил, как доехать до Чистого Ключа, и определился с расстоянием – триста восемьдесят километров, из которых около трёхсот – по трассе и восемьдесят – по грунтовой дороге. Он любил сидеть за рулём и повелевать этими «железными лошадьми», ему нравилась быстрая смена пейзажей, новые чередования природы и ракурсы. Да и сама природа с её неописуемыми сочетаниями красок и композиций не могла не восхищать…
Через пять часов он въезжал в село Чистый Ключ, которое располагалось у подножия гор, покрытых смешанным, преимущественно хвойным, лесом. Он остановил автомобиль у первого дома, вышел и спросил у хозяйки, сидевшей на крылечке, как проехать к Митюку-лекарю.
– И что вы тут разъездились! И что вам неймётся! – бормотала бабка. – Вон третий дом с того края, где куча брёвен, – это его изба… Все думают, что он лекарь, а он – пекарь. Не лечит, а калечит! Сам создал себе славу, а мы-то знаем, кем он был всю жизнь – ведь грамотёшки-то у него никакой… – продолжала причитать и выговариваться хозяйка. – Одним словом, шарлатан и самозванец он! – закончила свою тираду женщина, смачно выругавшись и вслед за этим перекрестившись…
Александр поблагодарил её и направился к указанному дому. Дом был действительно в полузаброшенном состоянии, а уж про сад и огород, заросшие крапивой, полынью и другим разнотравьем, не хотелось и говорить. Всюду чувствовалось запустение, упадок, бесхозяйственность. Даже когда-то обитаемая собачья будка так заросла травой, что больше была похожа на лилипутский теремок. Единственным ориентиром и указателем, что жизнь ещё теплится в этом доме, была достаточно широкая тропа от дороги к крыльцу, а точнее, от груды брёвен к поломанной калитке и далее к покосившимся ступеням крыльца. На брёвнах сидели люди: кто-то тихо переговаривался друг с другом, кто-то ел и запивал водой, кто-то просто сидел и обдумывал свои проблемы и заботы…
Александр подошёл, поздоровался со всеми спросил крайнего. Крайней оказалась женщина лет сорока пяти в тёмном цветастом сарафане, с большой клеёнчатой сумкой. Он также присел на бревно и стал наблюдать за всем происходящим на этой импровизированной сцене под названием «надежда». Всех собравшихся здесь людей свела в одно это место надежда избавить себя или своих близких от какого-либо недуга, от той болезни, которая в традиционной или государственной медицине не может быть излечима… А вот скрывающийся за этими почерневшими от времени стенами бревенчатой избы старик по фамилии Митюк даёт им эту надежду на выздоровление, эту единственную возможность поверить в чудо, от которой нельзя отказаться. Потому что, кроме него, во всей округе такой возможности никто не даёт и дать не может. Но, раз он даёт эту зацепку, значит ли это, что она обязательно поможет и наступит выздоровление? И не права ли та бабка из первой избы, что назвала его самозванцем и шарлатаном?.. Но, с другой стороны, если бы он никого не вылечил, разве раззвонил бы он сам о своём замечательном умении на всю страну? Разве поехали бы в эту тьму-таракань за тридевять земель люди, не будучи уверенными хотя бы на пятьдесят процентов, что им здесь помогут?! Значит, не такой уж он и аферист и прохиндей, как судачат о нём односельчане. Видимо, всё-таки есть у него и опыт, и определённый дар, чтобы справиться со многими человеческими напастями и хворями, не поддающимися нашей отечественной медицине!..
Вот с такими мыслями и рассуждениями сидел Александр на брёвнышке в ожидании своей очереди…
Когда очередь убавилась примерно наполовину, все увидели деда-знахаря. Он вышел из дома, извинился, что им приходится долго ждать, но попросил быть терпеливыми и не судить его строго, так как он обязательно выслушает и примет всех. Был Митюк сухощав, высок и сед. Глаза его лучились добротой и заботой, от его взгляда стало как-то теплее, радостнее и надёжнее… И хотя по виду и одежде он был весьма прост, но чувствовалась в нём какая-то скрытая уверенность, спокойствие, душевность и интеллигентность. Он окинул всех взглядом ещё раз, опять извинился и попросил минут двадцать не входить в дом, так как он постарается за это время быстро что-нибудь приготовить себе на обед и перекусить.
Каково же было удивление Саши, когда все, кто сидел на брёвнах, как по команде встали и наперебой стали предлагать ему своё имевшееся у каждого кушанье: кто булки, кто пироги, кто овощи, кто колбасу, кто яблоки… Александр тоже вытащил свои бутерброды и предложил лекарю…
Митюк присел здесь же со всеми на брёвна. Ему постелили что-то вроде скатерти и сложили разносолы. Одна пожилая бабуля предложила отведать кваску, на что он ответил ей с благодарностью и радостным озорным блеском в глазах: «А не опьянею ли я от вашего кваску? Спасибо, спасибо, с превеликим удовольствием отведаю квасу – давненько его не пил».
Не прошло и десяти минут, как знахарь, поблагодарив всех за вкусный обед, отправился опять в свой «кабинет» выполнять трудную, но такую необходимую и важную роль спасителя…
Прошло ещё более двух часов, когда подошла очередь Александра. Одолеваемый сложными и противоречивыми чувствами, вошёл он в дом врачевателя. Внутри это было похоже не на крестьянскую избу, а, скорее всего, на какую-то контору.
Из небольшой кухни он попал в огромную комнату, всю заставленную полками, шкафами и стеллажами. У средней стены около обогревателя стояла старенькая, вся почерневшая от времени железная кровать, заправленная суконным солдатским одеялом. Посреди комнаты возвышался огромный стол, вокруг которого стояли затёртые самодельные табуретки. В промежутках возле окон стоял древний, видавший виды комод с рассохшимися и давно не закрывающимися ящиками, на крышке которого стояли новенькие лабораторные весы с разновесами…
Всё остальное пространство занимали стеллажи, полки и мешки, пакетики и свёртки. Некоторые были закрыты тёмной плотной тканью, а другие были в полиэтиленовой упаковке. Один из стеллажей был отведён медицинской и биологической литературе, справочникам и каким-то периодическим изданиям. Три ряда полок над кроватью были забиты конвертами с письмами.
Александр, быстро окинув комнату взглядом, ещё раз поздоровался и присел на предложенный табурет.
– Ну-с, что у вас, молодой человек, не заладилось? С какой печалью вы в наших далёких краях? – изрёк, чуть улыбаясь и показывая жёлтые зубы, Митюк. – Рассказывайте все ваши беды…
Саша изложил свою беду, своё горе, объяснив состояние матери, несправедливость выпавшего на её долю удела и выразив надежду на то, что, может быть, в его, Митюка, арсенале есть такое средство, которое способно изменить или как-то положительно повлиять на ход этой истории…
Реакция старика была мгновенной.
– Так как тебя зовут-то, молодой-хороший? Саша? Вот, возьми, Саша, табуретку и сними с той вон полки, что ближе к углу над кроватью, пачку писем. Снял? Хорошо! Теперь выбирай наугад любое и читай! – быстро, почти скороговоркой проговорил лекарь.
Александр вытащил из пачки пару писем, адресованных Митюку, открыл конверт одного из них и стал читать.
«Дорогой Никита Васильевич! С низким поклоном к Вам с далёкой Полтавы Марина Власовна Давыденко. Молю за Вас Бога, за Ваше здоровье, за то, чтобы Вы долго жили на этой земле и на этом свете! Как я Вам благодарна за Ваши ценные рецепты, лекарства и помощь, что Вы так сердечно оказали мне в моём безысходном горестном положении…»
Он читал письмо, которое было не только длинным и сбивчиво-восхитительным, но и столь же бестолковым и непонятным для него, так как сути – диагноза болезни – не было ни в одном слове. Он дочитал до конца слова благодарности от далёкой Марины Власовны из Полтавы и посмотрел на Никиту Васильевича.
– Что, не понятно, от чего избавилась Давыденко? Сейчас, сейчас, подожди. Всему своё время! – приговаривал знахарь, беря в руки конверт и доставая из него ещё одну записочку – письмо, написанное тем же почерком, но только с датой на два с половиной месяца раньше. – Вот, на, читай.
И Александр начал читать краткую исповедь-мольбу с далёкой Украины к нему, никем не признанному лекарю-самоучке из далёкого горного села, о том, что у неё огромная киста шейки матки, и эта опухоль, по заключению врачей, злокачественная, и что нужна срочная операция, после которой в лучшем случае она останется инвалидом на всю оставшуюся жизнь… А может, и помрёт… А так хочется жить полнокровной жизнью, ведь ей всего тридцать пять лет…
– Ну что, Александр-Саша? Если хочешь, можешь ещё перечитать все эти письма – и в них одно и то же. Ведь люди-то все разные, а болезни у них одни и те же. И лечатся они одинаково, если не считать, что одни дольше, а другие быстрее. Вот такие пироги с котятами! Ха-ха… – как-то бодро, с подъёмом выговорил дед Митюк.
– Ну что ж, я всё понял. Значит, способ спасти мою маму имеется! – с надеждой сказал Саша.
– Эк ты прыткий какой! Не так всё просто это, сынок. Надо, чтобы не только ты это понял сам, но и убедил свою мамку в этом. Поэтому прочти ещё пару писем.
И опять Александр читал двойные письма, только теперь уже из Вологды, а потом из Сусуманского района Магаданской области. И начинал он с горестных писем-запросов, а потом уже прочёл радостные благодарные отчёты о лечении и выздоровлении. Слова были простыми, но глубоко трогали душу, западали куда-то вглубь и зарождались новым, пока не совсем понятным и твёрдым, но чувством не только надежды, но и убеждения, что он спасёт свою мать, что она будет жить. И, видимо, искорки этого тлеющего огонька были настолько велики, что они заблестели в глазах Александра…
И это новое состояние не мог не заметить врачеватель, который, как хороший психолог, тут же сообразил, что Саша готов быть его сподвижником и сможет передать волю лекаря больной матери, чтобы та непременно выздоровела.
– Ну что, Александр! Как тебя по батюшке-то?
– Петрович, – ответил Саша.
– Так вот, Александр-свет Петрович, ты должен быть так же уверен в том, что твоя мать будет здорова, как я, и даже больше того, чтобы твоя уверенность передалась ей и она ответственно отнеслась к моим рецептам и наставлениям! – торжественно и чинно, делая ударение на словах «уверен» и «уверенность», произнёс Никита Васильевич. – Ты думаешь, почему я так долго с тобой хороводы вожу да всё расспросами да словами развлекаю? Дело-то твоё ясное, но если бы приехала твоя мать сама, то это одно дело. А вот раз передача информации через тебя – посредника – всё совсем иначе! Понял? – вопрошал он, объясняя своё поведение.
Александр молча кивнул в знак согласия…
– А ведь я раньше никогда не обладал ни таким умением, ни такими знаниями… А вот семь лет назад, когда умерла у меня жена и сам я чуть было не ушёл вслед за ней, приснился мне чудный сон, что будто я всю жизнь был знахарем и знаю все советы древних мудрецов и лекарей. Да так чётко и ясно запомнилось, а может, вспомнилось из какой-нибудь другой жизни… Ведь недаром же говорят, что человек проживает несколько жизней. Ну, я первым делом на себе попробовал. То еле-еле ноги волочил, да и зрение было никудышнее. А тут нашёл коренья, травы; насушил, заварил, попил и как заново ожил. Вот такие-то дела…
– А дальше что? Как народ вы стали лечить? – полюбопытствовал Александр.
– О, это чисто случайно! Я как рассудил, раз такой сон ко мне пришёл, значит, надо подковать себя, подучиться кое-чему. Вот я и зачастил в город – в библиотеку, в книжные магазины. Стал выписывать медицинские журналы и газеты. Где какая публикация или интересный рецепт по народной медицине – я их сразу же себе «на заметку»…
А лечить стал случайно. Как-то в автобусе разговорился с одной женщиной – у неё у внука экзема. Я дал ей совет и травки, благо дело была с собой… Она через месяц разыскала меня и не только отблагодарила, но и привела с собой ещё двоих… Так и пошло… Те про меня другим рассказали знакомым и незнакомым, они ещё… и пошло-поехало… Ну, я, конечно, чтоб лицом не ударить в грязь, давай припасы делать разных трав да кореньев да подчитывать литературу, справочники да публикации разные. Так со временем стал приходить ко мне опыт, хотя иногда приходится долго думать над тем, как лучше помочь человеку, как его излечить, как избавить от боли и недуга. И вот, не поверишь, в самую трудную минуту опять приходит тот сон и даёт мне чёткие ответы… Эк, вот как жизнь устроена! А?
– Да, жизнь интересная штука! – поддакнул Саша.
– Ну да ладно, Петрович, больно долго мы с тобой беседы вели. Значит так: лечится эта болезнь баданом и марьиным корнем. Вот тебе рецепт и наставление, как готовить отвар для приёма внутрь и спринцевания. Всё тут подробно описано, прочтёте пару раз и запомните. А через месяц твоя мамка и забудет, что у неё что-то болело. Понятно? – приговаривал старик, посматривая на Александра.
– Конечно понятно, но где же брать бадан? – в свою очередь поинтересовался Александр.
– А бадан-то я тебе сейчас выдам. И марьин корень тоже…
Он подошёл к стеллажу и снял с него пакет с корнями, взвесил на стоявших на комоде весах и передал в руки Александру вместе с бумажным жетоном с надписью «Бадан». Затем из другого большого мешка вытащил корни, взвесил требуемое количество и высыпал в бумажный кулёк. Туда же вложил самодельный жетон с указанием «Марьин корень».
– Ты уж извини, Александр, но немного придётся заплатить. Это, так сказать, пересылочные расходы. Ведь мне шлют корни и травы с разных мест, поэтому пенсии на всё не хватает. Вот и приходится понемногу просить возмещения… Нет-нет, не за лечение и советы, а только за сами травы и их пересылку. Без этого, понимаешь, никак не получается. Мне-то что надо, кружку чая да корку хлеба. А вот посылки часто приходят доплатные, или высылаю деньги туда заранее, чтобы послали мне нужные коренья… – извиняясь, смущённо выговаривал Митюк.
Он и цену назвал этих кореньев, которая даже по аптечным расценкам была в два-три раза ниже. Саша, не задумываясь, отсчитал требуемую сумму и положил на стол.
– Что вы, Никита Васильевич, извиняетесь. Это сущие копейки по сравнению с тем великим благом, которое вы делаете и даёте людям. Огромное вам спасибо, и крепкого вам здоровья на долгие годы.
– Ну, за такое пожелание и тебе спасибо. А самое главное, чтобы твоя мамка поверила в рецепты и вылечилась. Ну ладно, бывай и ты здоров! – подытожил разговор знахарь…
Саша ещё раз поблагодарил врачевателя и, взяв пакеты и рецепты, вышел из дома.
Обратный путь он проделал значительно быстрее. Машина неслась по уже знакомой дороге: так же менялись пейзажи, так же шелестел ветер, так же гудел мотор… Но ехалось легко, радостно и проворно. Оно всегда так: когда возвращаешься домой, то быстрее, легче и увереннее…
Не заезжая к себе, Саша сразу же поехал к матери и отдал ей пакеты и рецепты, рассказал про деда Митюка, про его знахарские способности, про горы писем от вылеченных им благодарных посетителей…
И только к ночи он попал к себе домой с чувством исполненного долга и глубокого удовлетворения за не даром прожитый день…
Прошёл месяц. В делах и заботах он пролетел очень быстро и незаметно. За это время Александр почти не общался со своей мамой, так как уезжал в командировку на две недели, был занят на работе достаточно плотно. Да и домашние дела тоже надо было когда-то успевать делать. Несколько раз говорил с мамой по телефону, и всё…
И вот Нина Гавриловна сама объявилась у них дома. Она была подтянута и выглядела вполне оптимистично. Глаза её светились каким-то радостным непонятным огоньком. Перед этим она опять прошла комплексное обследование в облбольнице, и каково же было удивление всего консилиума, что у неё даже признаков той огромной опухоли не осталось.
– Вот, сынок, радость у меня большая – я снова здорова и всё в порядке! Спасибо тебе, сынулечка! Вылечил ты меня, и очень здорово! Врачи все удивились: куда делась опухоль без хирургического вмешательства? – торжественно обратилась она к Саше.
– А я им говорю – рассосалась! Сын вылечил. Изучайте народную медицину! – не унимаясь, рассказывала мать о своём похождении к докторам.
– Во-первых, не я вылечил тебя, а ты сама. Во-вторых, корни и рецепты Митюка Никиты Васильевича. В-третьих, я очень рад за тебя. А то как вспомню, какая ты была месяц назад, так до сих пор становится грустно… – сказал сын, обнимая мать.
Вот такая сила есть в природе и в народной мудрости!
Дмитрий Арков
Родился 28 июля 1985 года в Нижнем Новгороде (в то время – Горький). Окончил кулинарный лицей № 20 по специальности «повар-кондитер». Работал в разных сферах, в настоящее время – специалист на Горьковском автомобильном заводе (ГАЗ). Писать начал в 90-х, после долгого перерыва вернулся к творчеству и пишет по сей день – «для народа». Стремится к развитию, пробует разные стили. Вдохновляется классиками: Твардовским, Пушкиным, Есениным, Блоком. Своими ключевыми ценностями считает связь с корнями, простоту, природу, вечность.
«В деревне Сухоноска, где тихий вечерний звон…»
В деревне Сухоноска, где тихий вечерний звон,
Где небо сливается с далью, как вечный поклон.
Там домики скромные в зелени утопают
И старые тропки о прошлом всё чаще вздыхают.
Там бабушка в платье в цветочек сидит на крыльце
И вяжет носки, как когда-то в далёком конце.
Её руки дрожат, но узоры всё так же легки,
Как будто в них память о юности, свет и стихи.
Там речка Узола, как зеркало, тихо течёт,
И в ней отражается небо, и месяц плывёт.
А дети смеются, босые, бегут по росе,
Их голоса звонкие в сердце останутся все.
Там время идёт не спеша, как старый трактор в поле,
И каждый здесь знает, что счастье – в простой доле.
Там звёзды так близко, что можно рукой достать,
И в тихой молитве о жизни легко засыпать.
О Узола, ты – сердце, ты – боль и любовь,
Ты – память о предках, о счастье, о вечной крови.
Пусть ветер шумит в твоих ивах до утра,
Ты – жизнь, ты – душа, ты – святая земля и сестра.
«Я – мальчишка, босыми ногами…»
Я – мальчишка, босыми ногами
Пробегусь по росистой траве,
Вдоль Узолы – реки моей самой,
Вдоль кустов по знакомой земле.
Ветер в спину – и я улечу,
Даже птицы не смогут догнать!
Я не знаю, что встречу вдали,
Но мне хочется ветер догнать.
Где церквушка на обрыве крутом
Освещает мне путь, как свеча,
Я бегу между детством и летом,
Между прошлым и зыбкой весной.
Там, за полем, – зелёные ели,
Там тропинка ведёт в отчий дом.
Я смеюсь, я кричу, я лечу,
Но не знаю, вернусь ли к нему…
Ветер снова манит за собой
Облака, словно вьёт паруса.
Только отблеск той тихой свечи
Навсегда остаётся в сердцах.
Сухоноска, прости, что так редко
Я к тебе обращаюсь в стихах…
Что так редко бываю в родимых
И любимых моих краях…
Но в разлуке – незримая нить,
Что сквозь годы не даст мне пропасть.
Я вернусь – только дайте чуть-чуть
Эту зелень, как детство, украсть.
Пусть дороги ведут за моря,
Пусть вдали загораются дни —
Я услышу в листве тополя
Твой напев, как тогда, вдалеке.
Сухоноска, мне хватит мгновенья,
Чтоб припасть к твоей свежей листве,
И вдохнуть этот воздух – прощенье,
И забыть, что я больше не здесь…
Я – мальчишка, босыми ногами,
Даже если седые виски.
Ты прости, что с годами упрямо
Я теряю твои огоньки.
Но пока над Узолой туманы
Поднимаются, словно дымок,
Я твой голос храню в кармане —
Самый первый, самый родной.
«Белее белого на улице бело…»
Белее белого на улице бело,
Снегом всю деревню занесло.
Матушка метелица скатертью стелит,
Улицы деревенские, в избах свет горит.
Ты смотри, как ветер гонит тучи прочь,
Как искрится небо и прекрасна ночь.
Погляди в окошко – видишь, там зима,
Как играют дети около двора.
Снегири на ветках, словно огоньки,
Скачут меж сугробов, словно мотыльки.
Дым из труб клубится, тянется в простор,
Словно в сказке древней, где живёт добро.
Тихо всё вокруг, только скрип саней
Да смех ребятишек, звонкий, как ручей.
Зима-чародейка вьюгами поёт,
И в душе тепло, хоть мороз берёт.
Наталья Белова
Девять лет руководит детским лито «Солнечные Зайчики» имени А. В. Середы. За это время у её воспитанников были многочисленные победы в областном литературном конкурсе и второе место в номинации «Мультфильм» во Всероссийском конкурсе. И сама Наталья Николаевна регулярно занимает призовые места в областном литературном конкурсе как автор.
В её писательском «багаже» более тридцати публикаций в сборниках областных и московских издательств и три авторские книги:
«Развиварики» (издательство при педагогическом университете города Челябинска, 2020), в книгу вошли авторские развивающие игры и сказки.
«Аладония» («Рифмоград», Москва, 2025), в книгу вошли фантастические рассказы и повесть.
«Однопланетяне» («Рифмоград», Москва, 2025), в книгу вошли рассказы о животных.
Ветка тополя
Ветка тополя в лунном свечении замерла, словно кисть пианиста, вскинутая над чёрно-белыми клавишами. И, казалось, вся природа застыла в ожидании того, как ударят эти тонкие изогнутые в щепоть пальцы музыканта и рассыплется хрустальный звон переливчатой мелодии весны, сотканной из радостно-хлопотливых песен прилетевших птиц и торопливого шепотка и смешливого фырканья талых ручейков.
Ещё мгновение, и это будет, а пока – многозначительная молчаливая пауза предвкушения желанных перемен – март…
Край мой озёрный…
Край мой озёрный – узорные дали,
Будто в Каслях этот лес отливали.
Словно чугунная чаша резная,
Шпили деревьев туманы пронзают.
Припев:
Царство дождя: здесь и вечером, утром,
Капли на ветках дрожат перламутром…
Заворожили меня
Лунные капельки дня.
Светится фосфором водное платье,
В тучах свинцовых смеётся ненастье.
Выткано бисером сизое небо —
День, как в песок, канет в быль или небыль…
Припев:
Царство дождя: здесь и вечером, утром
Капли на ветках дрожат перламутром…
Заворожили меня
Лунные капельки дня.
Дождик
Усталый серый многоножек
Истопал всё, не чуя ножек,
Округу всю исколесил…
Он лил, пока хватало сил.
Тихонько крался по карнизу,
Как в цирке, но сорвался вниз!
Оркестр тревожно дробь выводит,
А дождик – по асфальту ходит…
Уж моросит, а не идёт…
В кроватке радуга встаёт…
Она проснулась, потянулась
И многоножке улыбнулась.
Отчуждение
Я вновь иду по улице пустынной.
Но по-иному выглядит она,
Какой-то кажется угрюмой, длинной…
Метелью кружит по дворам зима.
У встречных взгляды краткие, пустые…
Все переулки затопила тьма.
Вот сквозь окошки мутно-ледяные
Задумчиво уставились дома.
Их взгляд, когда-то ласковый и нежный,
Мне душу согревал своим теплом…
Теперь – морозит окна ветер снежный.
И всё былое, словно за стеклом.
Слезами стынут звёзды голубые,
В тоске заиндевевшая луна…
Чужими стали мне места родные,
И я в огромном городе – одна.
Темень, холодно, ночь…
Темень, холодно, ночь…
А на улице
Безутешно рыдает метель.
И ничем не помочь…
Месяц хмурится.
Ничего не вернуть нам теперь.
В окна бьётся пурга
Зверем раненым
И терзает когтями стекло…
Никогда не вернуть
Нежной тайны нам,
Наш Эдем на земле замело.
Ветер
А день сегодня был такой короткий.
И ветер наглый вволю бушевал…
Прохожим тысячи пощёчин раздавал
И всех бессовестно хватал за подбородки.
Осенний листочек
Видишь, на ветру листок дрожащий?
Ты к нему ладошкою прижмись…
Мокрый, жёлтый, даже леденящий…
Он живой ещё – в него вглядись…
Весна
Когда свежий ветер —
Волшебного сна
Лёгкое дуновение,
Как взгляд и прикосновение любимой —
Это весна.
Людмила Бережная
Творческий псевдоним Людмилы Мураль.
Родилась и живёт в Крыму. Имеет три высших образования, последнее получила в области психологии. Это придало её жизни новый смысл, расширило горизонты и помогло глубже понять мир. Людмилу с детства тянуло к творчеству: первые стихи написала в 11 лет на уроке русского языка. Это увлечение сопровождает её всю жизнь. В 2002 году издала сборник «Сиреневое яблоко» и получила премию «Бронзовая лира» от общественной редколлегии «Личность» книжной серии «ЖЗЛ» в Крыму. Для своих детей сочиняла сказки, но не думала о публикации. На некоторое время писать перестала, а те произведения, что создавала, оставались «в столе». В последние два года стихи активно возвращаются в её жизнь, и Людмила решила собрать их в книгу. Верит, что её творчество подарит читателям радость и вдохновение.
Богатырь Богдан и Соловей-разбойник
Жил был богатырь Богдан. Жил он на краю деревни с матушкой в маленькой избе. Однажды послала его матушка на базар в город за солью да пряников к празднику купить. Пришёл Богдан в город на базар, а народу на базаре нет. Никто не покупает, никто не продаёт, один сторож сидит на лавке да семечки щёлкает. Подошёл богатырь Богдан к сторожу и стал выспрашивать, куда народ подевался. Рассказал ему сторож, что в дремучем лесу, через который купцы с товарами едут, завёлся Соловей-разбойник, злющий-презлющий. Уж как только не пытались купцы пройти… Всех с пути прогоняет свистом своим окаянным. А другой дороги для купцов с товарами нет. Вот и остался базар пустой – без купцов да без товаров к празднику. Что теперь делать, никто не знает.
Пришёл богатырь домой и стал думу думать. И решил он Соловья-разбойника хитростью взять. Попросил у матушки самый большой кувшин, какой только есть, да чтоб с крышкой был. Отправился Богдан в корчму на краю города, наполнил кувшин ароматным квасом, положил в заплечный мешок и отправился в путь. А лето выдалось знойное, солнце палило нещадно. Зашёл Богдан в дремучий лес, нашёл дорогу, по которой купцы ездили, и пошёл по ней. Час идёт, второй… Как вдруг слышит:
– А ну стой! Убирайся отсюда, мой это лес.
Даже не взглянул на Соловья-разбойника богатырь, идёт себе дальше. Разозлился Соловей и свистнул. Да так сильно – деревья пригнулись, листву посрывало. Только Богдан идёт как ни в чём не бывало. Набрал тогда Соловей полную грудь воздуха да как засвистит! Поднялся ветер, деревья гнёт, пыль столбом поднимает, а Богдану всё ни по чем.
Устал Соловей, прекратил свистеть, решил дух перевести. Только скачет с ветки на ветку, чтобы за Богданом поспевать. Да всё отдувается, тяжело ему, жара. Обогнал Соловей богатыря, снова набрал полную грудь воздуха и давай свистеть во всю мощь. А Богдан дальше идёт. Даже легче идти стало, ветерком обдувает. Перестал дуть разбойник, снова с ветки на ветку запрыгал, Богдана обогнать хочет. Глянул Богдан краем глаза на Соловья и понял, что тот от жары да от натуги совсем выдохся. Остановился тогда и говорит громко:
– Устал я. Тут передохну.
Сел под деревом, достал из мешка кувшин и кружку, открыл, налил себе квасу. Аромат кваса защекотал нос разбойнику.
– Хорош квасок, – сказал громко Богдан и ещё отпил пару глотков, закрыл кувшин и рядом поставил.
Не выдержал Соловей.
– Эй, богатырь, дай-ка мне кваску отведать, в горле совсем пересохло.
– Смешной ты, – сказал Богдан. – Ты своим свистом меня с ног сбить хочешь, а я тебя квасом поить буду?
– Да ладно, что тебе от моего свиста сделалось, – буркнул Соловей.
– И то правда, – усмехнулся Богдан. – Хорошо, угощу тебя квасом, но с условием – ты будешь мне слова добрые и хорошие говорить, а я тебе за каждое слово по глотку кваса наливать. Идёт?
– Вот ещё, – хмыкнул Соловей и отвернулся. А жара донимает.
– Ладно, давай наливай, – поморщился Соловей.
– Ну, начинай, – улыбнулся Богдан и открыл крышку кувшина.
Снова аромат разлился по лесу и защекотал нос разбойника. Запершило у него в горле. Сглотнул слюну Соловей и выдавил еле слышно:
– Добро.
Достал Богдан из мешка кружку и плеснул в неё глоток.
– Красота, – прохрипел Соловей, – и ещё глоток в кружке.
Так и наговорил кружку до краёв. Протянул Богдан Соловью кружку с квасом, тот опустошил её мигом. Запрыгнул на ветку и растянулся в удовольствии, задремал. Да много ли проку от одной кружки квасу в такую жару? Подождал Богдан полчаса и снова кувшин открыл, достал кружку. Аромат кваса разбудил Соловья. Вскочил он на ноги, и к Богдану:
– А мне ещё разок плеснёшь?
– Ты уговор знаешь: слово – глоток.
Вздохнул Соловей, да делать нечего. Так и просидели они день до вечера, пока квас не кончился. От добрых слов стал Соловей совсем другим, даже симпатичным. Разговорились они с Богданом. Да вот уже и стемнело совсем.
– Ну, мне пора, – сказал Богдан.
– Слушай, если будешь мимо идти, захвати мне кваску в следующий раз, – попросил Соловей.
Остановился Богдан, задумался, а потом говорит Соловью:
– А не хочешь ли ты на службу поступить?
– Это как? – удивился Соловей.
– Ты будешь дорогу от разбойников охранять да караваны торговые в город пропускать, а мы тебе квас да пряники передавать и ещё жалование положим?
– Это можно, – улыбнулся разбойник.
На том и порешили.
Так добрые слова стали началом дружбы и доброй службы.
Богатырь Богдан и кузнец Фома
Жил в деревне кузнец по имени Фома. Ковал он мечи и щиты для дружины. Раз в месяц отвозил в город, делал покупки на базаре и в деревню возвращался. Делал свою работу исправно, кузней своей гордился. Да только люди его не любили. Был он неприветлив и груб, над слабыми насмехался, считал себя самым сильным да умным. Только с богатырём Богданом здоровался и всё равно над ним подшучивал, что кто людям помогает, зря только время тратит.
В тот день, как обычно, снарядил Фома свою телегу в город, запряг лошадь и поехал по краю деревни. В поле трудился старик Ерёма. Да вот беда, соха сломалась, в земле застряла. Сил у старика маловато, сколько ни старается, вытащить не может. Едет мимо Фома и кричит ему с телеги:
– Что, старый, выдохся?
– Да вот беда у меня, Фома, может, подсобишь? – робко спросил Ерёма.
– Возьмёшь лопату да выкопаешь. А мне некогда с твоей бедой возиться, не видишь, в город еду.
Шла по дороге Варвара с двумя коромыслами и четырьмя вёдрами воды, Фома поравнялся с ней и кричит с телеги:
– Эко нагрузилась, не надорвись.
– Подвёз бы, – обратилась к нему Варвара.
– Некогда мне, в город еду, – буркнул Фома.
Едет дальше. На краю деревни стоит телега, запряжённая старой лошадкой. Возле телеги Ярмолай. Увидел Фому и машет, чтобы тот остановился. Придержал коня Фома:
– Чего тебе?
– Совелушка моя захромала, подкова слетела, не поможешь?
– Сам справишься, не маленький. – Стегнул лошадь и помчал в город, аж пыль столбом.
Идёт по деревне богатырь Богдан. Проходит мимо кузни и видит: странный дым над крышей поднимается. «Что это у Фомы такое делается? Пойду узнаю». Подходит ближе и видит: пожар начинается.
Плохо Фома горн кузнечный закрыл, искра вылетела, и пожар разгорается. Увидел Богдан мальчишек у дороги:
– Фому не видали? – спрашивает
– В город укатил, – говорят.
– Беда у нас, ребята. Кузня его горит. Бегите по деревне, всех собирайте, пожар тушить будем.
Кинулись мальчишки в разные стороны по всей деревне людей собирать на подмогу. А Богдан тем временем начал пожар тушить. Скоро вся деревня была уже возле кузни. И старик Ерёма с лопатой, и Варвара с коромыслами, и Ярмолай с телегой и хромой Совелушкой. Все дружно работали, друг другу помогали и победили пожар.
К вечеру вернулся Фома в деревню. Смотрит, а навстречу ему люди идут уставшие, грязные, смотрят на него и отворачиваются. Удивился Фома: «Что тут такое стряслось, пока меня не было». К дому повернул, почуял неладное. Подьехал к кузне и поверить не может глазам своим: обгорела кузня, серый пепел кругом летает, кое-где ещё дымок струится. На завалинке сидит Богдан-богатырь, Фому дожидается.
– Да что тут стряслось? – заорал Фома гневно, соскочив с телеги.
– Садись, расскажу, – устало молвил Богдан.
Поведал Фоме Богдан, как пожар заприметил, как мальчишки людей собирали, как всем миром пожар тушили. Стало Фоме совестно, что так плохо к людям относился.
На следующее утро нашёл Фома мальчишек и попросил собрать всю деревню возле его дома. Пришли люди из любопытства, шепчутся, не могут понять, что Фоме понадобилось.
Вышел Фома на крыльцо, поклонился перед всей деревней, поблагодарил за то, что кузню его от пожара спасали, и прощения попросил за все свои слова едкие. С тех пор добрые отношения между Фомой и другими деревенскими стали налаживаться, а добрые дела вошли в жизнь кузнеца Фомы вместе с людской благодарностью.
Татьяна Бобровская
Поэтесса из Новосибирска, для которой стихи стали неотъемлемой частью жизни. Её творческий путь начался ещё в школьные годы и продолжается по сей день: она активно участвует в литературных конкурсах, проводит поэтические вечера и создаёт стихотворные произведения на заказ – для свадеб, юбилеев и других значимых событий.
Хотя поэзия остаётся для Татьяны прежде всего вдохновляющим хобби, её талант отмечен наградами, среди которых медаль «Александр Блок: 145 лет». Свои работы публикует на известном литературном портале «Стихи. ру», делится эмоциями с читателями и продолжает развиваться в мире словесности.
А ещё Татьяна – счастливая мама троих детей, находящая гармонию между творчеством и семейными ценностями.
«Скрипят ступени в старом доме…»
Скрипят ступени в старом доме,
Я поднимаюсь на чердак.
Здесь всё пропитано любовью,
Мне дорог в доме каждый шаг.
Я этот воздух детства помню,
Я им немало лет дышал.
Судьба забросила далёко,
А домик старый обветшал.
Сегодня встретил он с укором,
Меня, бродягу долгих лет.
Калитка отозвалась стоном,
И в старых окнах света нет…
Ворчат тоскливо половицы,
Рассказ ведут на каждый шаг…
Окошек тёмные глазницы,
Прильну спиною на косяк…
Отметки, где я рос, гордился —
Уже до батиной груди!
Где с бабушкой тайком молился,
Шептал с ней «Господи спаси».
Я помню маму с булкой хлеба,
С малиной сладкой вкусный чай.
И тополь за двором – до неба —
Ласкал ветвями солнца край.
Чердак украшен паутиной
В прозрачном кружеве времён…
Враз стало на душе тоскливо,
Я слышу поминальный звон.
Прожитых жизней – только вещи
Остались памятью для всех.
Лишь тишина повсюду плещет,
Не слышен в доме мамы смех.
Спилили тополь за калиткой,
Не стало старика отца,
Не соберутся уж соседки
Болтать с бабулей у крыльца.
Их больше нет… Не будет больше.
Закон сей нам не поменять.
Наверно, кто-то будет позже
И обо мне так вспоминать…
«Догорают свечи в темноте…»
Догорают свечи в темноте,
Пламя в такт дыханию танцует…
Мы с тобой не молоды уже,
Время на лице штрихи рисует.
Ну и пусть, зато не нужно слов,
Мы читать умеем наши взгляды,
Кто-то сверху щедро подарил
Нам с тобой друг друга как награду!
Догорают свечи не спеша,
Мирно спят в кроватках наши дети.
Так вот из семейного тепла,
Возникает счастье на планете!
Надежда Волынкина
Родилась 10 сентября 1957 года в Красноярске. В 1980 году окончила Красноярский институт цветных металлов. Работала в разных организациях города, а в 1990 году получила профессию кружевницы. Много работала над выполнением кружевных изделий на заказ, а в 1994 году была приглашена преподавать кружевоплетение в детский центр.
Первым литературным опытом были две статьи о коклюшечном кружеве и о творчестве её учеников-кружевников, опубликованные в 2012 году на сайте журнала «Коклюшечное кружево». При подготовке учеников к участию в литературных конкурсах издательства STELLA в Берлине попробовала и сама участвовать в конкурсе «Золотой Пегас» (Хорватия). Получила диплом и право публикации в изданиях STELLA. С той поры Надежда Алексеевна пишет небольшие рассказы, сказки для детей и взрослых. Изданы две книги рассказов и сказок – в России и в Берлине.
Чем пахнет река?
Чем так пахнет река? Чистым снегом,
Мокрым деревом, талой водой.
Пёстрой галькой, лазоревым небом,
Ледоходом весенней порой…
А ещё пахнет спелым арбузом,
Лодкой с вёслами, терпким дымком,
И буксиром, и баржей под грузом,
Пароходным протяжным гудком.
Чем так пахнет река? Пахнет детством,
Свежим хлебом, сосновой корой,
Тёплым домом, поднявшимся тестом,
Тополиной опавшей листвой…
Моё давнее детство, ну как ты?
Ароматы твои все со мной!
Пахнет детство смородиной, мятой,
Вечной лиственницей и… рекой.
Чем так пахнет река? Пахнет детством…
Мой Красноярск
Среди сосен и кедров, в предгорьях Саян,
На крутых берегах Енисея
Не простой вырос город, а град-великан
В целом мире его нет роднее!
Он художник, учёный, поэт, музыкант —
Сибиряк – чемпион, работяга.
На суровой земле процветают талант,
Мирный труд и людская отвага!
Этот город – огромный, живой организм:
Люди, улицы, парки, заводы…
Так течёт здесь суровая, яркая жизнь,
А река прочь уносит невзгоды.
Здесь холодный рассвет, здесь морозный закат,
И пусть воют ветра-ураганы,
Город мой – рукотворный, прекраснейший сад,
Ведь цветут в Красноярске каштаны!
Как богата земля, что дала нам с тобой
Свет и жизнь, мой единственный город!
Наделён ты широкой, сибирской судьбой,
Мудрый, взрослый, но как же ты молод!
Заведите кота!
Если вашей душе одиноко
И глухая вокруг пустота
На безлюдном пространстве жестоком —
Мой совет: заведите кота.
На работе у вас неприятность,
Злой начальник, весь день суета?
Подарите себе эту радость —
Просто так заведите кота!
В вашем доме почти как в музее?
Блеск зеркал и картин красота?
Вам уютнее станет, теплее,
Когда вы заведёте кота!
В вашем доме тепло, изобильно,
Детский смех и улыбки друзей?
Пахнет выпечкой, сдобой ванильной?
Заведите кота поскорей!
Сам порою бродяга бездомный,
У порога сидит – сирота…
Чтоб не мучиться ночью бессонной,
Умоляю: впустите кота!
Darmowy fragment się skończył.
