Czytaj książkę: «Сердце в студию!»

Глава 1

«Не бывает так хорошо», — подумала она. И поймала себя на этой мысли, как на опасной оговорке в прямом эфире: сказала лишнее, то, что нельзя пускать в кадр.

Он поцеловал её снова — и время сменило формат: из двадцати четырёх кадров в секунду в стоп-кадр. Остались тепло и тень ресниц, лёгкое давление его пальцев у неё на плече, которое она чувствовала даже сквозь ткань платья. Монтировать не хотелось. Ни вырезать лишнее, ни искать ритм. Пусть кадр останется как есть: неровный, неидеальный.

Это не походило на сцену из шоу. Там всё прописано: паузы, взгляды, даже случайные прикосновения, которые на самом деле отрепетированы до миллиметра. Здесь сценария не было — только два человека, которые нашли друг в друге то, чего не было в кадре. Она позволила себе не держать границу — впервые за год. Не прятать взгляд, не отмерять дистанцию, не думать, как это будет смотреться со стороны.

Когда они остановились и посмотрели друг на друга, она выдохнула. Год держать спину перед камерой, улыбаться по команде, контролировать каждый вдох, чтобы не выдать дрожь, — и наконец позволить себе выдохнуть в перерыве. Прямо здесь, в кабинете продюсера, среди папок, сценариев и остывшего кофе в стакане с логотипом канала. Айя знала, что это не вписывается ни в график, ни в правила. Но они хотели этого слишком долго.

Шесть лет работали вместе. Год — играли в кошки-мышки. Год она вела другое шоу — то, которое теперь закрывали, — и всё это время держала спину перед камерой. Триста шестьдесят пять дней эфиров, тысячи дублей, сотни взглядов — и ни одного такого. Без камеры, суфлёра, монтажа. Без режиссёра, который в наушнике шепчет: «Ещё эмоцию. Ещё взгляд. Ещё полтона».

Она встала первой — и между ними оказалось полшага. Он остался сидеть на краю стола, где они когда-то утверждали сценарии, спорили о рейтингах, ставили галочки напротив пунктов плана. За этим столом он был продюсером, она — ведущей. Сейчас он был просто столом: ни пьедестала, ни барьера. Просто дерево, металл, стопка бумаг, которые уже не имели значения.

Полшага тянулись дольше всего пути, который они прошли за год. В этом крошечном расстоянии уместилось всё: все «нельзя», все «не сейчас», все взгляды, отведённые в сторону, все фразы, оборванные на полуслове.

— Айя.

Без срочности брифинга, без нажима — просто её имя. Не как часть рабочего процесса, не как пункт в повестке дня. Как что-то отдельное, своё.

Она не ответила. Слова тянули обратно — туда, где дистанция, формулировки, акценты. Словами она управляла эфиром. Словами выстраивала границы. Словами говорила «нет», когда внутри всё кричало «да».

Айя смотрела на его рот и пыталась понять, почему после поцелуев губы выглядят почти так же, как до него. Никакой отметины. Никакой видимой порчи. Только у него сбилось дыхание у самого края фразы, и этого оказалось достаточно, чтобы всё прежнее стало непригодным.

«Я так давно влюблена в него», — подумала Айя, глядя в его глаза.

Зелёные. Она знала, как это называется, — вердепешевый. Зелёный с желтизной незрелого персика. Слово редкое, почти забытое, и потому точное, но и оно не дотягивало. В нём не было той тяжести, с которой его зелёность уходила вглубь, а не оставалась на поверхности. «Такие, в которые смотришь и не понимаешь, что видишь. Отражение? Дно? Себя?»

Этот взгляд она знала. Год знала. Смотрела в него на планёрках, в аппаратной, в коридорах — и каждый раз отводила свой. Отводила — как отводят камеру, когда в кадре начинается то, что не для эфира.

Влад умел стоять так, будто комната сама подстраивалась под его плечо, под наклон головы, под ленивую ладонь на краю стола. Это бесило. Особенно теперь, когда одна пуговица исчезла, воротник сидел косо, а всё равно взгляд цеплялся за него раньше, чем за дверь.

Она посмотрела на него — и впервые за год не отвела. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ничего рабочего. Ни «нам нужно обсудить рейтинги». Ни «ты опоздала на брифинг». Только она.

Влад смотрел так, будто видел её впервые. И в этом взгляде она прочла то, что он не говорил: он отказывал ей. Много раз. Молча. Тем самым взглядом, который говорил: «Не сейчас. Не здесь. Не мы».

Знала, почему. Жена. Дети. Квартира, где пахнет домом. Всё то, что держит крепче перил. И всё равно сегодня он разжал пальцы.

Он взял её руку. Сжал. Она не отнимала. Смотрела, как его пальцы лежат на её ладони. Тёплые. Чуть шершавые. На безымянном — тонкая царапина: зацепился обо что-то, не заметив.

— Я люблю тебя. Не признание, не красивый жест, не фраза для сцены. Усталость от молчания. Слова тяжёлые, и он наконец перестал их носить в себе.

— И я тебя люблю. — Больше, чем думала, что умею.

Он вдохнул, чтобы сказать, — и не нашёл, что.

— Тебе пора домой. — К жене. Уже поздно.

Он не спорил. Не сказал «ещё минуту». Не потянулся к ней снова. Кивнул коротко — решение уже было принято. Она сказала то, что он знал сам.

Встал. Поправил рубашку. Пуговицы — не все на месте. Одну он так и не нашёл. Айя смотрела, как он одевается. Без «прости». Без «я позвоню». Без обещаний.

— Ты готова к новому шоу? — Голос рабочий, из эфира. Они вернулись на шаг назад, туда, где между ними снова лежали сценарии и графики.

— Почти.

Он кивнул. Посмотрел на неё — долго, без улыбки. В этом взгляде не было ни облегчения, ни радости, ни сожаления. Только принятие того, что сейчас произошло, и того, что будет дальше.

— Как лучше? «Сердце в студию!» или «Сердце вдребезги»?

Айя моргнула — один раз, нарочно медленно. Поставила точку в предыдущей сцене. И только потом заговорила:

— «Сердце вдребезги» — не уникально, — сказала Айя и сама услышала, каким чужим голосом это вышло. — Это название активно используется в разных форматах: книги, фильмы, сериалы... вся эта… ну. Его будут путать.

— Значит, «Сердце в студию!».

— Лучше. Глупее, но лучше.

— Глупее?

— Для телевидения это почти комплимент. Название сразу говорит: это про шоу, про эфир, про публичность — и про то, что за этим фасадом прячется что-то настоящее.

Он не сказал «я люблю тебя» во второй раз. Не сказал «я останусь».

— Иди.

Влад кивнул. Отпустил её руку. Пальцы разошлись не сразу: сначала большой, потом указательный, потом остальные, — и каждый оставлял на её ладони чуть тёплое пятно, которое гасло, будто свет выключали по частям.

Он вышел. Дверь закрылась без хлопка: он придержал её — настолько, чтобы не спугнуть то, что осталось в кабинете после него. Замок щёлкнул не сразу. Секунда, другая — и только потом.

Айя не двигалась.

Она — ведущая. Её работа: быть эмоциональной по расписанию. Улыбаться в час улыбки. Грустить, когда требует сценарий. Задавать вопросы, ответ на которые уже лежит в суфлёрской будке. Она давно не различает, где кончается роль и начинается та, которая её играет.

«Смогу ли завтра войти в аппаратную и не смотреть на него? Смогу ли смотреть?»

Айя провела ладонью по столу, по тому месту, где он сидел. Дерево было чуть тёплым. Или ей так казалось.

Глава 2

Она держала руль двумя руками — на десять и два. Будто сдавала экзамен, а не уезжала от человека, которому только что сказала «я люблю тебя». Женатому человеку. Эти два слова — «люблю» и «женат» — не хотели стоять в одной фразе.

«Как я так вляпалась?»

Этот вопрос она уже задавала себе — на планёрках, когда он смотрел на неё дольше положенного; в аппаратной, когда их руки соприкасались над пультом; в коридорах, когда он произносил «Айя» — и это имя звучало иначе, чем все остальные слова.

«Мне двадцать восемь. Я не глупая. У меня своя программа. Меня знает вся страна. Я не девочка из массовки. Я сама решаю, кому дать слово в эфире. И вот я сама отдала своё — бесплатно».

Остановилась на красный. Красный тянулся дольше, чем нужно. Она уже всё поняла, но ещё ничего не сделала.

«Он не лгал».

Это было самое странное и самое неудобное. Если бы он врал, было бы легче. Если бы говорил «я разведусь», «подожди немного» — она могла бы его ненавидеть. Могла бы сказать: «Ты меня использовал». Могла бы стать жертвой. И страдать красиво.

А он дистанцировался, молчал, отводил взгляд. Не обещал.

«Он тоже вляпался. Просто у него больше опыта в том, чтобы этого не показывать».

Кварталы прошли мимо — тело вело машину, голова оставалась там, в кабинете продюсера, где пахло его одеколоном — терпким, с пряной нотой, которую она раньше не замечала. Рычаг ручника щёлкнул, и она вернулась в собственные руки: пальцы вцепились в руль так, что не разжать. Заглушила двигатель. Не вышла. Смотрела на окна своей квартиры — тёмные, как погасший монитор.

«Я не буду ему звонить. Не буду писать. Завтра на планёрке буду вести себя как обычно. Улыбка. Причёска. Красное платье. Всё на месте».

«Я ведь могу его увести».

Мысль пришла не впервые, но раньше Айя отгоняла её. Сейчас не стала. Позволила ей лежать рядом, тяжёлой и неудобной, как забытый реквизит в углу студии.

Знала, что может получить почти любого. Проверяла — не из гордости, из любопытства. Молодые, красивые, свободные. Они приходили, оставались на час, на ночь, на две. Уходили. Это было легко. И пусто.

Привыкла, что может подойти первой. Что отказ — редкость. Что утро после — это такси, которое она вызывает сама, потому что не хочет, чтобы кто-то оставался. Молодые хотели её тело, она хотела их молодость.

С Владом — наоборот. Не в желании. В положении. Она младше, тайная, та, кто ждёт. Запрет делает её особенной. Он хочет её настолько, что рискует. Так ей казалось.

Айя не умела долго лежать в чувствах. Их нужно было раскладывать — иначе душили. Первая полка — деньги.

«У него есть деньги. Он сможет содержать детей. Платить алименты. Обеспечить жену. Он не оставит их. Он не такой. И я не хочу, чтобы он оставил их. Я хочу, чтобы он ушёл ко мне — но не ценой их страданий. Чтобы он был со мной — и при этом остался отцом. Чтобы дети знали: папа их не бросил. Папа просто больше не живёт с мамой. Такое бывает. Так делают взрослые люди, когда рядом появляется кто-то, кого они не могут отпустить».

Отец изменил. Не ушёл — изменил. Женщина была не в другом городе, не в другой жизни — в трёх остановках от них. Мать узнала. Айя помнила ту ночь: мать сидела на кухне с чашкой чая — не пила, только держала, — и чашка в её руках остывала, а мать всё не ставила её на стол. Утром отец стоял в дверях кухни — в мятой рубашке, и говорил что-то, чего Айя не слышала, потому что дверь была прикрыта, но по тому, как он переступал с ноги на ногу и держался за косяк, было видно: он просит.

Мать простила. Не сразу, но простила. Они до сих пор живут вместе. Отец больше не изменял — или Айя об этом не знала. Каждый день они ужинают за одним столом. Отец шутит. Мать улыбается.

Только Айя, глядя на эти ужины, видела ту ночь. Помнила, как мать подолгу стояла у окна в те месяцы — не плакала, просто смотрела на дорогу. Помнила, как та говорила: «Ничего, дочка. Всё образуется». И как эта фраза повторялась месяц, два, три — и ничего не образовывалось, пока однажды отец не перестал уходить.

«Я никогда не буду той женщиной».

И вот она сидела в машине, во дворе своего дома, и раскладывала по полкам, как он сможет содержать детей. Как папа просто больше не живёт с мамой. Как это делают взрослые люди.

Ей стало противно. Не от мысли — от себя. От того, что это было в ней — под кожей, в горле, в кончиках пальцев на руле

Минуту не открывала дверь. Прислушивалась к остывающему мотору, к тому, как выравнивается пульс. Потом вышла на холодный воздух двора и медленно пошла к подъезду. В кармане пальто звякнули ключи — и она вздрогнула.

Глава 3

Айя почти не спала. Под утро задремала, но проснулась раньше будильника и больше не стала ложиться.

В ванной её ждали четыре флакона. Утром и вечером, в строгом порядке — шесть лет без пропусков. Она никогда не считала, сколько это обходится за год. Только за месяц: так сумма казалась обычной тратой, вроде оплаты квартиры. Иногда хотелось проверить, что будет, если перестать. Но стоило вспомнить своё лицо до двадцати трёх, и она отвинчивала следующую крышку.

Красное платье висело перед зеркалом в прихожей. Вчера, в машине, она решила, что наденет его. Теперь можно было хотя бы не выбирать.

До студии доехала раньше обычного. До совещания оставалось двадцать минут.

В аппаратной пахло нагретым пластиком. Кто-то оставил на столе бумажный стакан с засохшим кофе на дне; на мониторе без звука шёл старый выпуск — её программа, которую закрывали. Айя села в кресло и некоторое время смотрела, как улыбается собственное лицо.

Потом отвернулась к окну. В соседнем бизнес-центре зажигались окна — одно на третьем, два на пятом. Где-то начинался день, к которому она уже устала.

К девяти Айя перешла в переговорную. Марина раскладывала анкеты, прижимая оставшуюся стопку локтем. Костя и Лёша пришли вместе, оба в чёрных водолазках. Вера поставила рядом с ноутбуком зелёный смузи; семена чиа облепили стенки стакана.

Влад вошёл последним. Поздоровался со всеми сразу и сел во главе стола.

Айя смотрела на папку перед собой. Хотелось проверить, посмотрит ли он на неё, но для этого пришлось бы поднять глаза.

— Начинаем. Марина, кастинг?

— Тридцать два человека. Шестнадцать и шестнадцать. От двадцати четырёх до сорока одного. Первичный отбор и психологическое тестирование прошли, служба безопасности тоже закончила. Анкеты перед вами.

Марина выровняла свою стопку по краю стола.

— Каждой твари по паре. Ноев ковчег с рейтингами.

Костя хмыкнул. Вера уже листала анкеты.

На первой странице улыбался мужчина в голубой рубашке. «Почему вы хотите участвовать?» — «Хочу найти настоящую любовь». Ниже: «Честность, забота, чувство юмора».

Айя перевернула лист. Женщина в светлом платье любила путешествовать, ценила семью и искала серьёзных отношений. Следующий мужчина тоже любил путешествовать.

— Они все на одно лицо.

— В каком смысле? — спросил Влад.

Пришлось посмотреть на него.

— Ты читал? Путешествия, семья, чувство юмора. Можно фотографии поменять местами, никто не заметит.

— Люди готовятся, — сказал Костя. — В интернете полно советов, как пройти кастинг.

— Они его и прошли. А дальше что? Будут сидеть у меня и говорить это же?

Марина потянула к себе одну из анкет.

— Мы выбираем не только по письменным ответам. Есть видеопробы, личные встречи…

— На видео они свободнее? — спросила Айя.

— Кто-то да, кто-то нет.

— Кто-то вообще замолкает, как только включается камера, — сказала Вера, не отрываясь от пометок. — Мы каждый сезон тратим первые две недели на то, чтобы они перестали себя рекламировать.

Лёша откинулся на спинку стула.

— Потому что правила одни и те же шестой год. Они заранее знают, что будет. Знакомство, свидание, выбор. Уже приходят с заготовками.

— И что предлагаешь? — спросил Влад.

— Менять условия. Чтобы нельзя было отрепетировать.

Вера вытащила лист из середины папки и положила перед собой.

— Вот, например. Тридцать лет, разведена. В анкете всё прекрасно: готова к новым отношениям, прошлое отпустила. На интервью сорок минут говорила о бывшем. Он ушёл к её подруге.

— И? — спросила Айя.

— У неё уже есть история. Не нужно вытаскивать из неё признание в первом выпуске.

Вера перелистнула несколько страниц и нашла мужскую анкету.

— Этот на него похож. Не копия, но типаж тот же. Можно поставить их в пару на первое задание.

Костя придвинул фотографии поближе.

— Думаешь, сработает?

— Проверим.

— Что именно? — спросила Айя. — Понравится он ей или она начнёт от него шарахаться?

— Для начала — будет ли реакция.

Айя положила ладонь на женскую анкету, закрыв фотографию.

— А если не будет?

Вера наконец посмотрела на неё.

— Будем работать дальше.

— Сведём его с другой? С той, которая напоминает её подругу?

— Я этого не говорила.

— Но это следующий шаг.

Марина взяла свой стакан, обнаружила, что он пустой, и поставила обратно. Несколько секунд никто не говорил.

— У нас есть психолог, — сказал Лёша.

— Он будет помогать ей или нам? — спросила Айя.

— Она совершеннолетний человек. Прочитала договор. Знает, куда идёт.

— Она думает, что идёт знакомиться с мужчинами. А мы уже обсуждаем, как заново устроить ей развод.

Вера закрыла ручку колпачком.

— Айя, ты сама только что сказала, что не хочешь правильных ответов. Но когда человек перестаёт отвечать правильно, не обязательно получается что-то приятное.

— Я не прошу делать всем приятно. Я спрашиваю, зачем заранее бить туда, где больно.

— Потому что иначе они две недели рассказывают про путешествия, — сказал Лёша. — Мы вернулись к началу.

Айя убрала ладонь с фотографии. Под пальцами остался тёплый участок бумаги.

Влад всё это время слушал, слегка повернувшись к Вере. Теперь развернул кресло к Айе.

— Хорошо. Ты против этой пары?

— Я против того, зачем мы её делаем.

— Предложи другое.

Она посмотрела на анкеты. Взять людей, которым действительно есть что сказать. Дать им время. Не подсказывать заранее, кого выбирать и на кого обижаться. Всё это она уже произносила на совещаниях — в прошлом сезоне, в позапрошлом. Потом начинались съёмки, кто-нибудь проваливал разговор, кто-нибудь отказывался выходить из комнаты, и в наушнике звучало: «Спроси про бывшего. Сейчас».

— Нам нужен другой отбор, — сказала она.

Марина опустила глаза в папку.

— До премьеры неделя, — напомнил Влад. — Этих людей уже утвердили.

— Значит, обсуждать нечего?

— Обсуждать можно. Но работать всё равно придётся с ними. И вопросы им будешь задавать ты.

Он говорил спокойно. От этого хотелось возразить ещё резче.

— Ты — та, кому они верят, — продолжил Влад. — Если ты заранее считаешь всё происходящее обманом, это будет видно. Мне нужно понимать, что ты готова вести этот сезон.

Айя услышала не «этот сезон», а «ты».

Он мог найти другую ведущую. Не за неделю, наверное. Хотя за неделю тоже мог. Она знала людей, которые согласились бы приехать сегодня.

— Готова, — сказала она.

Влад задержал на ней взгляд.

— Тогда работаем. Вера, варианты пар пришли мне до вечера. Марина, записи интервью — Айе.

Стулья заскрипели почти одновременно. Костя забрал у Лёши ручку, которую тот успел сунуть себе в карман. Вера проверила телефон. Марина у двери оглянулась на Айю, словно собиралась что-то сказать, но пропустила Веру вперёд и вышла следом.

Айя убрала в сумку блокнот и свою папку. Ноутбук не помещался; пришлось вынуть всё и сложить заново.

Три года актёрской школы. Этюды, сценическое движение, Чехов, Шекспир. Она хотела играть Гамлета и вполне серьёзно спорила с преподавателем, почему не должна отказываться от роли из-за того, что она женщина. Потом ещё четыре года на продюсерском. Ей хотелось самой решать, что делать и с кем.

Теперь она даже не сказала: «Я подумаю».

Молния на сумке наконец сошлась. Айя перекинула ремень через плечо и направилась к двери.

— Айя.

Она остановилась, но не обернулась. За неплотно прикрытой дверью кто-то смеялся.

Влад подошёл и коснулся её локтя.

— Посмотри на меня.

Она повернулась. С такого расстояния было видно, что он тоже плохо спал: под глазами залегли тени.

Ей хотелось спросить, почему он только что разговаривал с ней так. И почему теперь стоял настолько близко, будто между ними не было ни стола, ни остальных, ни её поспешного «готова».

Он наклонился, но не поцеловал сразу. Айя сама потянулась к нему.

Ремень сумки соскользнул с плеча. Она подхватила его, не отстраняясь, и опустила сумку на пол.

Вчера он целовал её так, что она потом не могла вспомнить, кто первым прикоснулся к кому. Сейчас медленно, почти осторожно. Айя держала его за рубашку и чувствовала под пальцами тепло.

— Я скучала, — сказала она.

Не собиралась говорить. Получилось прежде, чем успела остановить себя.

— Люблю, когда ты в красном.

Он коснулся губами её виска. Она закрыла глаза, а когда он отстранился, удержала его за руку.

Влад посмотрел на дверь, прикрыл её и повернул ключ. Айя ждала, стоя у стола. Когда он вернулся, притянула его к себе.

Под её ладонью смялась чья-то анкета. Она отодвинула бумаги, освобождая место, но задела оставленную Мариной папку. Та упала, и листы рассыпались по полу.

Ни один из них не наклонился их собрать.

Потом они лежали у стола на жёстком ковровом покрытии. Айя устроила голову у него на плече; его ладонь лежала у неё между лопаток. Где-то в коридоре прогремела тележка. Она прислушалась к удаляющимся колёсам.

Вчера ей казалось, что после признания всё должно стать другим. Сегодня они были здесь, за запертой дверью, а через несколько минут нужно будет выйти и поздороваться с теми, кто возил тележку.

Она приподняла голову. Влад смотрел в потолок. Дыхание уже выровнялось, лицо было спокойным.

— Ты когда-нибудь думал уйти? — спросила она. — От неё.

Его ладонь перестала двигаться по её спине.

Айя ждала. Сначала ей хотелось помочь ему, добавить: «Я не прошу тебя сейчас решать». Потом захотелось забрать вопрос обратно.

— И да, и нет, — сказал он наконец. — Это сложнее, чем кажется.

Она опустила глаза на его грудь. У ворота рубашки торчала нитка. Айя зацепила её ногтем и отпустила.

— Но если ты хочешь, — сказал он, — уйду.

Она снова посмотрела на него. Он всё ещё смотрел в потолок.

Ночью у неё были готовы ответы на всё: где он будет жить, как часто сможет видеть детей, почему им необязательно страдать. Теперь можно было сказать одно слово.

— Влад…

Он повернул голову.

Айя не договорила. Села, нашла платье и потянула его к себе. К ткани прилип уголок анкеты; она сняла лист и положила рядом с остальными.

Одеваться было неудобно. Подол перекрутился, пришлось расправлять его на бёдрах. Молния дошла до середины спины и застряла.

Айя дёрнула ещё раз.

— Подожди, — сказал Влад.

Он поднялся и встал сзади. Она отпустила бегунок. Влад осторожно высвободил ткань, застегнул платье и провёл ладонью по её спине.

Айя чуть подалась навстречу его руке, но он уже отступил.

Она подняла сумку. У ножки стола лежала фотографией вверх та самая женщина, чей муж ушёл к подруге.

Айя присела и начала собирать анкеты. Влад наклонился с другой стороны стола, подал ей несколько листов. Она сложила их в папку, не проверяя порядок.

— Мне нужно готовиться, — сказала она. — Премьера через неделю.

Голос прозвучал почти как на совещании. Это оказалось нетрудно.

— Записи интервью сегодня получишь, — ответил Влад.

Айя кивнула и убрала папку к себе в сумку.

— Посмотрю. Выберу себе любимчиков.

Она уже знала, чьё интервью включит первым.

Глава 4

Из окон Айиной квартиры была видна река. На последнем этаже её ничто не загораживало: ни соседние дома, ни деревья. Когда Айя впервые пришла сюда с риелтором, то почти не слушала его. Стояла у стекла и думала, что отсюда не хочется уходить.

Квартира была двухуровневой. Внизу — кухня, гостиная, книги на стеллажах и длинный дубовый стол. Наверху — спальня. У лестницы висело зеркало от пола до потолка. Проходя мимо, Айя обычно поправляла волосы или проверяла, не перекрутился ли подол. Подолгу перед ним не задерживалась.

За столом свободно помещались восемь человек. Можно было посадить и больше, если принести стулья с кухни.

Она ни разу не пробовала.

В детстве на шестерых было пятьдесят четыре метра: бабушка, дедушка, мать, отец, тётя и она. Айя спала то в комнате родителей, то у бабушки с дедушкой. Своего места, где можно было оставить раскрытую книгу и потом найти её там же, не было.

В ванной стены чернели от плесени. Плитку собирались положить, но каждый раз находилось что-то нужнее. Пахло сыростью; после горячей воды запах усиливался. Айя старалась не касаться стен даже локтем, когда вытиралась. Разодранный красноватый линолеум она теперь помнила смутно, обои на кухне — почти совсем не помнила. А пятна над ванной могла бы нарисовать.

Школьных подруг домой не приглашала. Говорила: «У нас ремонт». Или: «Мама болеет». Никто не переспрашивал, и со временем она научилась произносить это без заминки.

Потом были общежитие, первая съёмная однушка, где сосед сверху каждое утро что-то ронял. Потом эфиры, рейтинги, деньги.

Даже когда денег стало достаточно, в дорогих местах Айя ещё следила за другими: куда положить салфетку, как подозвать официанта, можно ли взять бокал вот так. Ей казалось, стоит ошибиться — и всем станет понятно, что она здесь впервые.

Квартиру она обставляла долго. Выбирала посуду, заказывала стеллажи, проверяла, удобно ли сидеть на стульях. Здесь можно было принять хоть весь курс. Никому не пришлось бы есть с колен или ждать, пока освободится чашка.

Только звать было некого.

Раньше подруги были. Готовились вместе к экзаменам, пили растворимый кофе из пластиковых кружек, спорили до хрипоты и через пять минут шли занимать друг другу место в столовой. Можно было позвонить ночью и не начинать с извинений.

Потом они оказались по разные стороны. Одна уехала — сначала в Польшу, потом куда-то ещё. Другая осталась. Айя тоже осталась. Последний раз созвонились в феврале двадцать второго. После этого — только с праздниками. Айя не помнила, кто первым перестал набирать.

Иногда она открывала старые переписки. Между последним поздравлением и фотографией, над которой они когда-то смеялись, было всего несколько движений пальцем. Можно было перечитать разговор, но продолжить его не получалось.

Айя говорила себе, что молчать бережнее. Во всяком случае, так они ещё не успели сказать друг другу того, чего нельзя было бы забрать назад.

На дубовом столе лежала папка с анкетами. Тридцать два человека: шестнадцать женщин и столько же мужчин. Марина прислала записи интервью ещё днём.

Айя принесла воды, включила ноутбук. Она знала, с кого начнёт: с женщины, из-за которой спорила утром.

Ника.

Но сначала раскрыла бумажную папку. После того как анкеты рассыпались по полу переговорной, порядок сбился. Айя перебирала листы, снова натыкаясь на одинаковые ответы — и узнавая те, что успела прочитать в переговорной. «Люблю путешествовать». «Ценю семью». «Ищу серьёзные отношения».

На одном листе остался залом от её ладони. Ника.

«Но если ты хочешь, — уйду».

Она провела пальцем по сгибу. Утром она могла сказать «хочу» — и не сказала. Теперь сидела дома, а Влад, наверное, тоже был дома — только не один.

Найдя анкету Ники, Айя положила её перед собой и открыла видео.

Тридцать лет, архитектор. Ника сидела чуть боком к камере, повернув голову к человеку за кадром. На вопрос о свободном времени ответила не сразу.

— Хожу смотреть старые дома. Особенно перед сносом, если удаётся попасть внутрь. Иногда рисую то, что осталось.

— А что именно рисуете?

— Лестницы, окна. Всякие детали. В прошлый раз печь нашла. Дом уже пустой, всё вынесли, а она стоит.

Она ненадолго улыбнулась.

Когда её спросили о прошлых отношениях, улыбка исчезла. Руки, до этого лежавшие на коленях, сцепились.

— Развелась год назад.

— Долго были вместе?

Ника назвала число и добавила:

— Я не хочу об этом.

— Почему?

Она впервые посмотрела прямо в камеру.

— Потому что я всё ещё не могу спать в пустой квартире.

Айя остановила запись.

На экране Ника смотрела на неё, сжав губы. В неподвижном кадре выражение лица казалось сердитым, хотя секунду назад таким не было.

Айя вернулась к вопросу и прослушала ответ ещё раз. Потом включила дальше.

Ника всё-таки рассказала о бывшем. Сначала коротко, словно надеялась этим закончить, затем стала объяснять: когда заметила, что он отдаляется, почему не спрашивала, что сказала подруга. Несколько раз поправляла себя, возвращалась к уже сказанному. Теперь было понятно, откуда взялись Верины сорок минут.

Мужчина, которого ей подобрали, был высоким, носил очки, негромко говорил на кастинге. Вера рассчитывала, что сходства хватит. А если Нике он не понравится, это тоже можно будет использовать.

Айя отложила её анкету отдельно. На полях написала: «Не начинать с развода».

Следующей открыла запись ветеринара. Тридцать один год. На коленях у неё сидела маленькая трёхлапая собака с одним ухом. Женщина придерживала её под грудью и то и дело смотрела вниз.

— У меня три собаки, все подобранные. Две без лапы, одна без глаза.

— И все живут с вами?

— Ну да. А с кем?

Собака потянулась к её подбородку. Женщина отвернулась, засмеялась и подставила ей руку.

— Мне говорят: зачем тебе столько? Я же не сразу троих взяла. Сначала одну, потом вторую. Эту вообще собиралась пристроить.

— Не получилось?

— Уже нет.

Айя улыбнулась и придвинула анкету к Никиной.

Учительница, тридцать три года, говорила так тихо, что пришлось прибавить звук.

— Я не очень умею рассказывать о себе.

— Но вы каждый день выступаете перед классом.

— Там я знаю, о чём говорить.

Она поправила рукав и посмотрела на собеседника.

— Вы меня лучше спросите.

На вопросы отвечала коротко. Один раз переспросила сама — о том, кто будет рядом с участниками после съёмок.

Айя досмотрела интервью до конца. Эту женщину легко будет перебить, не дать ей договорить, решить за неё, что она имеет в виду. На полях Айя написала: «Давать время».

Бариста звали Ася. Двадцать семь лет. Её снимали в кофейне, ещё в фартуке. Пока собеседник задавал вопрос, она скручивала бумажную салфетку.

— Я на стаканах рисую. Иногда.

— Что?

— Что попросят. Но лучше котов. Коты у меня получаются.

— А если человек не любит котов?

Ася рассмеялась.

— Тогда просто кофе.

На вопрос, зачем ей шоу, она перестала крутить салфетку.

— Хочется хоть куда-нибудь прийти, где я не на работе. А то знакомлюсь всё время через стойку. И непонятно, со мной флиртуют или скидку хотят.

Её анкету Айя тоже оставила.

Хирург, тридцать четыре года. За время разговора трижды сняла очки и протёрла их краем свитера.

— Вы верите, что здесь можно встретить любовь?

— Если бы не верила, не пришла бы.

Она надела очки.

— Хотя нет. Не знаю. Я заявку заполнила после дежурства. Утром хотела отозвать, потом забыла.

— А когда вам позвонили?

— Решила попробовать.

Айя перечитала её письменные ответы. В анкете всё было увереннее: готова к отношениям, знает, чего хочет, ищет надёжного человека. На видео женщина помолчала, прежде чем признаться, что давно ни с кем не жила и теперь боится, что не сможет привыкнуть.

Айя положила её лист к остальным четырём.

С каждой из них она могла бы выпить кофе. Не перед съёмкой, на ходу, пока поправляют микрофон. Просто встретиться и поговорить.

Она посмотрела на фотографии. Красивые женщины, у каждой работа, своя жизнь. Почему они одни?

Вопрос был почти такой же, как те, на которые она сама не любила отвечать.

Айя допила воду и открыла мужские интервью.

Первый, врач, хотел семью, детей и собаку. Она дослушала до вопроса о прошлых отношениях, потом передвинула ползунок ближе к концу.

Второй, программист, говорил, что не умеет знакомиться. Третий подробно объяснял, какая женщина ему нужна. Айя поймала себя на том, что уже несколько минут смотрит, но не слушает. Вернулась назад.

Она только утром возмущалась, что анкеты одинаковые. Теперь, когда можно было узнать больше, ей хотелось поскорее закончить.

Айя встала, прошла на кухню и налила ещё воды. В окне отражались стол, открытый ноутбук, её собственная фигура. Река за стеклом почти исчезла в темноте.

К мужским записям она вернулась с блокнотом. Стала отмечать хотя бы по одному вопросу на каждого. Так было легче не отвлекаться.

Двенадцатому было тридцать два. Пилот.

Вместо студийного фона — самолёт и трап. Короткую выездную запись поставили перед основным интервью. Мужчина держал руки в карманах и смотрел на человека рядом с камерой.

— Почему решили участвовать?

— С друзьями поспорил.

— На что?

Он усмехнулся.

— Это можно не говорить?

За кадром засмеялись. Мужчина оглянулся на трап, потом снова повернулся к собеседнику.

Айя остановила запись и нашла его анкету.

Имя, город, работа: пилот гражданской авиации. Авиакомпания была одним из спонсоров шоу; её логотип Айя видела в материалах к новому сезону.

В графе «Причина участия» значилось: «Иду на спор с друзьями».

Удобный ответ. Не нужно признаваться, что хочешь кому-то понравиться, не страшно уйти одному. Можно сказать, что с самого начала ничего не ждал.

Айя включила основное интервью.

Здесь он уже сидел перед обычным серым фоном. На вопросы отвечал без особой охоты, но, когда разговор дошёл до работы, перестал оглядываться на камеру. Несколько раз попросил уточнить вопрос. О себе говорил меньше, чем о полётах.

Она вернулась к началу выездной записи. Ей понравилось, как он усмехнулся, прежде чем ответить про спор. Айя посмотрела этот момент ещё раз и только потом отложила анкету.

В блокноте напротив его имени пока ничего не было.

Когда она закрыла ноутбук, на столе лежали шесть отобранных анкет. Пять женщин и один мужчина.

«Любимчики».

Утром она сказала это Владу, чтобы закончить разговор и выйти из переговорной. Теперь действительно выбрала.

Завтра можно будет объяснить: разные профессии, разные манеры, есть о чём говорить. Показать пометки, обсудить первые интервью.

Но Айя смотрела на женские фотографии и думала не об эфире. Ника могла бы рассказать про дом с печью. Ася — нарисовать кота на салфетке. Ветеринар, наверное, показала бы остальных собак.

Они ещё не знали Айю, а она уже рассаживала их за своим столом.

Ей стало неловко. Эти женщины пришли искать себе пару, а не составлять ей компанию. Скоро она будет задавать им вопросы, которые они не захотят слышать. Одной пометки «Не начинать с развода» недостаточно, чтобы стать Нике подругой.

И всё же Айя не убрала фотографии.

Она вспомнила, как однажды в общежитии они впятером — она и четыре подруги с курса — ели макароны из одной кастрюли: тарелки были, но никому не хотелось вставать. Кто-то рассказывал про экзамен, остальные перебивали. Айя уже не помнила историю, только то, как смеялась, прижимая вилку к груди, чтобы не уколоть соседку. Тогда они ещё спали в одной комнате и не знали, что через несколько лет одна из них будет в Польше, другая — в Киеве, а Айя — здесь.

Может быть, когда-нибудь они снова встретятся. Не будут осторожно подбирать каждое слово, не станут заранее решать, о чём лучше промолчать. Она пыталась представить, сколько должно пройти лет, чтобы это стало возможно.

Не получалось.

Айя достала телефон, открыла старую переписку. Последним было её собственное поздравление. Ответ — короткое «Спасибо» и сердечко.

Она коснулась поля для сообщения, но ничего не написала.

На часах было половина третьего.

Анкеты Айя сложила в отдельную стопку. Утром она отдаст их Марине — пусть снимет копии и разложит по папкам. Сама она больше не станет их перебирать.

На лестнице остановилась. Спать не хотелось, хотя глаза уже болели от экрана.

Она скучала по Владу.

После всего вечера, после чужих историй и старой переписки хотелось именно его: чтобы поднялся вслед за ней, лёг рядом, положил руку ей на спину. Чтобы можно было уснуть и не решать ничего хотя бы до утра.

«Но если ты хочешь, — уйду».

Айя открыла его чат.

Написала: «Скучаю».

Посмотрела на слово и стёрла.

Глава 5

Айя вошла в студию в девять. Проходя мимо аппаратной, почувствовала холод из открытой двери. За пультом уже сидел звукорежиссёр; на одном из мониторов беззвучно крутилась какая-то запись.

В переговорной пахло пылью, подгорающей на лампах мониторов. За стеклом блестел размягчённый от жары асфальт. Марина сидела с двумя папками: в одной были анкеты, в другой — графики и сметы. Костя и Лёша стояли у окна, обсуждая что-то вполголоса. Вера раскрыла ноутбук. Рядом со стаканом недопитого смузи темнел мокрый круг.

Айя положила перед собой шесть анкет, которые отобрала. Сверху — блокнот с пометками.

Влад вошёл через минуту. Сел во главе стола, открыл папку. На Айю не посмотрел.

Она убрала телефон в сумку.

— Начинаем.

Костя и Лёша вернулись к столу. Вера развернула ноутбук так, чтобы видеть экран и остальных.

— Сценарный план готов. Выпусков будет больше. Двадцать шесть. И шесть месяцев съёмок. Первый эфир — в конце августа. До запуска будем работать с запасом, потом съёмки и монтаж пойдут параллельно.

— Формат знакомый. — Влад не поднял глаз от бумаг. — Но на прошлом проекте мы тоже думали, что всё предусмотрели. Марина, график сегодня всем разошли. Теперь участники.

Марина раскрыла папку с анкетами.

— Тридцать два человека. Все подтвердили участие. По договорам остались два вопроса, юристы занимаются.

Влад взял ручку.

— Костя и Лёша — по одиннадцать, Вера — десять. Распределяем так, чтобы у каждого были и мужчины, и женщины. По предполагаемым парам пока не привязываемся.

Айя придвинула свои листы ближе.

— Подожди.

Он поднял голову.

— Что?

— Я хочу взять шестерых.

Влад посмотрел на стопку перед ней.

— Для первых интервью?

— Нет. Вести их весь проект. Быть куратором.

Вера перестала печатать.

— Кого? — спросил Влад.

Айя убрала блокнот и разложила анкеты: Ника, ветеринар, учительница, Ася, хирург и пилот.

Влад просмотрел фотографии, задержался на пометках.

— Ты понимаешь, что предлагаешь?

— Да.

— Ты ведёшь шоу. У тебя подготовка к каждому съёмочному дню, интервью, подводки, озвучка. Плюс просмотры монтажа и правки по твоим сценам. Куда ты собираешься поставить ещё шестерых?

— У остальных будет больше.

— У остальных это основная работа.

Айя положила ладонь на край Никиной анкеты. На полях виднелось: «Не начинать с развода».

— Я посмотрела интервью. Знаю, о чём с ними говорить.

— Это пока кастинг, — Вера перестала печатать. — Они ещё не живут в съёмочном графике и не требуют убрать сцену, на которую вчера согласились.

— Я понимаю.

— А если двое из твоих шестерых поссорятся? — Влад отложил ручку. — Ты будешь разбираться с ними как куратор, а потом сядешь напротив как ведущая. Как ты это разделишь?

Айя не ответила сразу. Она думала о звонках, встречах, о том, что сможет вмешаться раньше, чем чей-то срыв станет удачной сценой. О том, как потом самой задавать вопросы в кадре, — почти не думала.

— Не обещать им того, чего я не могу выполнить. И не использовать в интервью то, что они рассказали мне не для съёмки.

— Красиво звучит. — Вера смотрела на неё. — Только они не всегда будут помнить, кому именно рассказали: куратору или ведущей.

— Значит, буду уточнять.

Влад снова взял ручку, но писать не стал.

— Почему именно эти шестеро?

Она перебрала лежавшие перед ней листы, хотя все фотографии и так были видны.

— Вчера я сказала, что анкеты одинаковые. На видео они другие. У каждой своя манера говорить, свои паузы. Учительнице нужно время, её нельзя всё время подгонять. Ника просит не говорить о разводе, а её продолжают спрашивать, пока она не начинает рассказывать всё подряд.

— Потому что мы должны понять, с чем человек пришёл, — сказала Вера.

— Мы уже поняли. Не обязательно с этого начинать знакомство со зрителем.

— А пилот? — Влад поднял глаза.

Айя опустила взгляд на его фотографию.

— Пришёл на спор. Возможно, так ему проще объяснять участие. Я хочу разобраться.

— Для этого не обязательно становиться его куратором.

— Не обязательно.

Влад ждал.

— Я не хочу приходить только к моменту, когда всё уже решено, — сказала она. — Кого с кем посадить, о чём спросить, на что надавить. А потом делать вид, что разговор возник сам собой.

— Ты и сейчас можешь обсуждать вопросы заранее.

— Обсуждать вопросы — не то же самое, что знать человека.

Костя откинулся на спинку стула. Лёша смотрел в график. Никто не торопился вмешиваться.

— Полгода, Айя. Не один хороший разговор. Тебе будут звонить ночью, отменять встречи за десять минут до начала. Кто-то захочет уйти после первого выпуска. Кто-то решит, что ты его предала, потому что в монтаже оставили не ту фразу. И в съёмочный день тебе всё равно придётся выйти в кадр.

— Я знаю.

— Нет. Пока ты представляешь.

Она почувствовала, что начинает злиться. Он говорил по делу, и возразить было нечего.

— Тогда дай мне попробовать.

Влад некоторое время смотрел на неё. Айя не отвела глаз.

— Хорошо. До конца первого съёмочного блока. Потом отдельно разбираем, что получается, а что нет.

Она хотела ответить, но он продолжил:

— Организация поездок, время приезда, документы — через Марину, как у всех. Ты отвечаешь за контакт с этими шестью и подготовку их историй. Если не успеваешь, говоришь сразу. Не когда группа уже стоит и ждёт.

— Хорошо.

— И от общей редакторской работы они не освобождаются. Это не отдельное шоу внутри нашего.

— Я не прошу отдельного шоу.

— Тогда договорились.

Он вычеркнул прежние цифры и написал новые.

— Костя и Лёша — по девять. Вера — восемь. Сегодня сверяете распределение с Мариной, чтобы каждый участник знал, кому звонить.

Вера закрыла вкладку на ноутбуке.

— Мне нужен доступ ко всем материалам по её шестерым.

— Будет, — сказала Айя.

Марина перевернула страницу в графике.

— Общий сбор участников — в следующий понедельник. В тот же день снимаем знакомство и интервью. До этого — договоры, примерки, согласования по работе. У нас семь дней. Индивидуальные расписания разошлю сегодня.

— Ещё вопросы? — Влад обвёл стол взглядом.

Никто не ответил.

— Тогда работаем.

Все начали собирать бумаги. Айя сложила анкеты и убрала в папку. Ей хотелось посмотреть на Влада ещё раз, понять, сердится ли он, но он уже обсуждал с Мариной транспорт.

Она вышла.

Вера догнала её у лестницы.

— Ты правда думаешь, что потянешь?

— Попробую.

— Ты говорила увереннее.

Айя остановилась.

— А ты хотела, чтобы я при всех начала сомневаться?

— Я хотела, чтобы ты подумала до того, как взяла их.

В коридоре прошли двое осветителей с кофрами. Айя отступила к стене. Вера осталась рядом.

— Ты ведь всё равно будешь задавать им неудобные вопросы, — сказала она, когда они остались одни. — Иногда те же самые, которые сейчас не нравятся тебе у меня.

— Может быть.

— Они не станут от этого меньше на тебя обижаться.

— Я не собираюсь им нравиться.

Сказала и вспомнила, как ночью рассаживала этих женщин за своим столом.

Вера поправила ноутбук под мышкой.

— Тогда зачем тебе это?

Айя посмотрела в конец коридора, где сотрудница гримёрного цеха пыталась открыть дверь, удерживая охапку чехлов.

— Я устала быть только ведущей.

— И решила стать нянькой?

— В резюме напишу «руководитель группы». Звучит солиднее.

Вера чуть улыбнулась.

— Только не обещай им, что сможешь убрать любую сцену. Потом будешь виновата ты, а не монтажёр.

— Не обещаю.

Вера кивнула и пошла дальше.

В кабинете Айя выложила анкеты на стол. Открыла ежедневник и отвела каждому по странице.

Нике — уточнить на первой встрече, о чём она готова говорить. Ветеринару — спросить, с кем останутся собаки в съёмочные дни. Учительнице, Асе и хирургу — как они смогут совмещать съёмки с работой.

Напротив имени пилота написала: «График полётов».

Посмотрела на фотографию.

Он не улыбался в объектив. Голова была чуть повёрнута, словно в момент съёмки его окликнули сбоку. В этом не было ничего особенного, но Айя снова задержалась на его лице дольше, чем требовалось.

«Почему он понравился мне? Не потому, что похож на Влада. А потому, что не он», — подумала она.

Говорят, глаза — зеркало души. Чушь. Зеркало отражает, а глаза — пропускают. Его были мягкие, светло-карие, верескового мёда. Такие на снимке кажутся темнее, чем в жизни, — экран съедает свет.

Она попробовала представить его за столом напротив. Не запись, которую можно остановить, а живого человека: он слушает её, отвечает, может быть, задаёт вопрос сам.

От этой мысли стало легче — и сразу неловко.

Не потому, что он был похож на Влада. Совсем не похож.

Или она просто хотела посмотреть на кого-то другого.

Айя закрыла ежедневник. До общего сбора оставалось четыре дня.

Глава 6

Кабинет Айи — на пятом этаже студийного корпуса. Два окна на проспект. Внизу сигналили: кто-то не вписался в поворот. Звук лез в стекло — резкий, короткий.

У одной стены рабочий стол: монитор, вторая гарнитура для связи с аппаратной, три стопки бумаг с пометками на полях, стакан с водой. Лимон в нём размок и опустился на дно. У другой — гримёрный столик: зеркало с лампочками по краю, кресло с продавленным сиденьем, полка с косметикой. Айя красилась здесь, одна. В общей гримёрке пахло чужим лаком и чужой спешкой.

Телефон дрогнул на столе, потом ещё раз, через секунду. Экран засветился.

Влад: Зайди. Есть разговор.

Айя подошла к зеркалу. В нём отражалась женщина с ровным носом и правильными скулами. Глаза — голубые, без глубины, как вода в бассейне под лампами: свет сверху, дно в плитке, ни одной тени. Пять тренировок в неделю. Брекеты — два года и четыре месяца, потом ретейнер, который она носила до сих пор. Ринопластика в двадцать три: три недели синяков, как чернила под кожей, и полгода отёка, о котором не знал никто.

Айя видела девочку из панельной девятиэтажки — перед крошечным зеркалом в ванной, потрескавшимся, с одной лампочкой над раковиной. Девочка всматривалась в своё лицо, выискивая, что не так: нос слишком широкий, губы не той формы, брови лежат не так, скулы теряются. Она могла стоять так часами, пока мать не стучала в дверь: «Ты там уснула?»

Айя провела пальцем по носу — по линии, которую перекроили. В зеркале всё было правильно. Слишком правильно. Шероховатость, которая делала лицо живым, стёрли, а взамен оставили безупречную форму.

Аллергия на плесень осталась. Как была в той ванной, с той же лампочкой, с тем же запахом. Нос новый, а закладывал по-старому.

«Теперь я наконец красива».

Она говорила это себе у зеркала. Зеркало не спорило. Мужчины сканировали сверху вниз, за долю секунды. Женщины замолкали, когда она входила в помещение. Сначала это льстило. Потом — нет.

Красивые оказывались эгоистичны в постели. Молодые старались, но не слышали. Уверенные думали только о себе. Все они были младше её — или вели себя так.

А Влад был старше. Он не старался и не думал о себе. Он просто знал, где остановиться.

Она отступила от зеркала. Поправила волосы — привычным движением, сбрасывая их с плеч. Провела ладонью по юбке и вышла.

Коридор был длинный, с дверями кабинетов по обе стороны, и в такое время они стояли закрытыми. За ними — ни звука, только редкий, глухой стук где-то вдалеке: упала стопка папок, и кто-то торопливо собирал листы.

Айя остановилась перед одной дверью. Постучала два раза, костяшками, коротко и ровно. И вошла, не дожидаясь ответа.

Он стоял у окна, и стекло за его спиной ловило свет проспекта, делая силуэт тёмным, почти плоским — вырезанным из тени. Услышал шаги и обернулся. Шагнул к двери, закрыл её — щёлкнул замок, — и повернулся к ней.

Он поцеловал её — так, будто ждал этого весь день. Одной рукой взял за затылок, другой — за плечо. Она не отстранилась и закрыла глаза. Он оторвался первым. Прижался лбом к её плечу.

— Я скучал, — сказал он.

Она не ответила. Стояла, не открывая глаз. Слышала его дыхание — оно было рядом, на её коже. Потом он отпустил её, отошёл к столу и сел — как будто ничего не было.

— Садись, — сказал он. — Есть разговор.

Айя села напротив. Он смотрел на неё — уже иначе, чем минуту назад. Собранно. Как на планёрке.

— Давай на чистоту. Зачем тебе кураторство?

— Я устала быть ведущей.

— Устала?

— Шесть лет. Улыбаться по команде. Говорить чужие слова. Спрашивать то, что написано в суфлёре. — Она помолчала и услышала, как это прозвучало: жалоба. Как будто она просит. — Я хочу делать шоу, а не озвучивать его.

Влад откинулся на спинку стула. Взял ручку, покрутил в пальцах.

— Продюсером хочешь.

— Да.

— Это другой объём. Другая ответственность. Ты будешь отвечать не за текст, а за людей. За съёмки. За монтаж. За то, что выйдет в эфир.

— Знаю.

— И за то, что не выйдет.

— Тоже знаю.

Он положил ручку. Посмотрел на неё — не отрываясь.

— Хорошо. Попробуй. Если справишься — следующее шоу твоё. Продюсер. Полное.

Айя молчала. Смотрела на него.

— Если не справишься — вернёшься в кадр. И больше не поднимешь этот разговор.

— Договорились.

Она встала сама и оказалась к нему вплотную. Между ними не осталось ни стола, ни папки, ни разговора о работе.

Он положил ладонь ей на затылок. Пальцы зарылись в волосы и сжали. Другая рука легла на талию — поверх блузки, но так, что она почувствовала каждый палец отдельно. Влад наклонился. Поцелуй был не первый. Но с той же остановкой дыхания, с тем же ощущением, что где-то в коридоре кто-то может войти, а им всё равно.

Она подняла руки — не сразу, через секунду, — и положила ему на грудь. Ладони легли на рубашку, на застёгнутые пуговицы, на тепло под тканью.

Он снова оторвался первым. Не отпустил. Прижался лбом к её лбу.

— Влад.

— М?

— Ты правда уйдёшь от неё? Если я попрошу.

Он не ответил сразу. Руки не убрал — но что-то в них изменилось: пальцы на затылке перестали двигаться.

— Да, — сказал он, и только через секунду: — Будет очень тяжело.

Он смотрел на неё — вблизи, не отстраняясь. Руки держали её так, что в его «да» было что-то ещё, до чего он её не пускал.

— Хорошо, — сказала она.

Он ничего не добавил.

Она убрала руки с его груди. Медленно. Он разжал пальцы на её затылке.

— Я пойду, — сказала она.

— Иди.

Она взяла телефон со стола. Пошла к двери, не оборачиваясь. Уже в коридоре — когда дверь закрылась за спиной — остановилась на секунду, прислушалась. За дверью было тихо. Он не пошёл за ней. Каблуки стучали по пустому коридору. Айя шла и думала: он сказал «да». Не «постараюсь». Не «посмотрим». «Да».

Глава 7

В выходной она встала в семь. Кофе, душ, ноутбук. Завела файл: «Участники. Заметки» — шесть строк, под каждой пусто.

Отложила ноутбук, взяла телефон, набрала Марину.

— Ты чего в выходной? — спросила Марина вместо «алло».

— Готовлюсь.

— К чему? У тебя ещё неделя.

— К тому, чтобы не опозориться.

Марина помолчала.

— Ты никогда не опаздывала. Ни на эфир, ни на съёмки.

— Это другое.

— Чем?

Айя не ответила. Марина не переспросила.

— Ладно, — сказала она. — Что нужно?

— Ты можешь скинуть мне полные анкеты? Не выжимку. Всё, что они написали.

— Там ничего интересного. Стандартные ответы.

— Мне не интересное. Мне — их.

— Хорошо, — сказала Марина. — Скину.

Она скинула через час — двадцать три страницы. Айя распечатала — принтер стоял в углу, — разложила листы на полу, села рядом и начала читать. К обеду она знала про них больше, чем хотела. Учительница писала, что боится собственного голоса: в классе говорит громко, а вне школы почти молчит. Ветеринар — что последний раз плакала три года назад, когда усыпила собаку. Бариста — что мечтает о собственном заведении, но боится, что не потянет. Хирург — что не верит в любовь, но пришла, потому что просила сестра. Архитектор — что развелась год назад и до сих пор не может спать в пустой квартире. Пилот — что написал анкету за час, «на спор», и не помнит, что там.

Отложила последний лист, легла на пол, руки под голову. Потолок был белый и ровный. Шестеро взрослых людей. Теперь она за них отвечает.

Телефон дрогнул. Взяла — не глядя, думала, Марина.

Влад.

— Айя, — голос короткий, деловой. — Ты можешь приехать? Срочно.

— Что случилось?

— Спонсоры. Авиакомпания прислала пакет по Илье — согласование на съёмки, страховка, медицинский допуск. Там нужна подпись куратора. До понедельника. Я не могу уехать — я с детьми. Жена простудилась. Пакет у меня дома, я забрал, думал, успею.

Пауза.

— Я скину адрес.

Она молчала.

— Айя?

— Скидывай, — сказала она. — Буду минут через сорок.

Она ехала сорок минут. За это время успела передумать дважды: развернуться и не ехать, но не развернулась. Пакет можно было отправить по почте. Курьером. Он не мог этого не знать. Значит, дело было не в пакете.

Дом оказался многоэтажным — новый жилой комплекс, стекло, тёмный камень, охрана на входе. Айя назвала фамилию, охранник кивнул, записал. Она поднялась на лифте.

«Зачем он позвал меня сюда?» — думала она, пока лифт шёл вверх. Любовницу не зовут домой. Это знают все. Или он не считает её любовницей? Или в его голове это просто «по работе»?

Она позвонила. Дверь открылась.

Влад стоял на пороге — в чёрной рубашке, застёгнутой почти до горла, но без галстука. На руках у него была девочка. Совсем маленькая — год, может, чуть больше. В розовом комбинезоне, с двумя хвостиками на макушке. Она держала его за шею и смотрела на Айю круглыми глазами.

— Проходи, — сказал он. Голос был короткий, озабоченный. — Я сейчас.

Он ушёл вглубь квартиры, к другой комнате, прижимая девочку к плечу. Айя осталась в прихожей. Сняла куртку, повесила на крючок — рядом с детским рюкзаком и маленькой курточкой.

Прошла в гостиную.

Квартира была двухуровневая. Светлые стены, тёмный паркет, мягкий свет. Вдоль одной стены — стеллаж с вином и алкоголем, подсвеченный снизу. Бутылки стояли ровно, как в витрине. На полках — книги, несколько фотографий в рамках. На диване — плед, на ковре — кубики.

Медленно прошла по комнате. Кухня — открытая, с островом, с кофемашиной, с детскими бутылочками на сушилке. Лестница на второй этаж.

«Я бы здесь жила», — подумала она. И тут же — «Что я здесь делаю?»

Из коридора вышла девочка. Лет восьми. Русые волосы, пижама с котами, босиком. Она остановилась, посмотрела на Айю.

— Вы к папе?

— Да, — сказала Айя. — По работе.

Девочка кивнула. Не удивилась, не спросила больше ничего. Подошла ближе.

— А вы тётя с телевизора?

— Тётя.

— Я так и подумала. У вас лицо как в телевизоре.

Айя улыбнулась.

— Это плохо?

— Нет, — девочка пожала плечами.

Она ушла — так же тихо, как пришла. Босиком, по тёмному паркету.

Через минуту вышла женщина. Красивая — Айя это отметила сразу. Даже уставшая, даже в пучке, даже в растянутом свитере и домашних штанах. Русые волосы выбились из пучка. Под глазами — тени.

— Здравствуйте, — сказала она. Голос был тихий, с хрипотцой. — Простите, я приболела. Влад говорил, вы приедете.

— Здравствуйте.

— Я Лена, — сказала женщина. И тут же: — Влад, дай мне её.

Она забрала младшую у Влада, который как раз вышел из комнаты. Девочка перешла к матери, уткнулась ей в шею.

— Иди, — сказала Лена. — Поговори. Я её уложу.

Влад кивнул. Отошёл в сторону — к окну, к телефону, который уже держал в руке. Он говорил тихо, но Айя слышала: «Да. Нет. Завтра».

Лена осталась стоять рядом с Айей. Малышка на её руках потянулась — к Айе. Пальцами, к её лицу.

— Она у вас ручная, — сказала Айя.

— Она у всех на руках, — Лена улыбнулась. — Даже у курьеров.

Айя протянула руки. Лена передала ей девочку — не глядя, рассеянно, как передают то, что руки уже не держат. Девочка схватила Айю за воротник, загукала, уткнулась лбом в шею. Тёплая. Пахла молоком и детским кремом. Айя смотрела на неё и думала: это его. Она — часть его жизни. Часть, к которой Айя никогда не будет допущена. А могла бы.

Она могла бы держать на руках своего ребёнка. Их. С его носом, его упрямством, её лицом. Девочку, которая пахла бы молоком и им — его кожей, его рубашкой, домом, которого у них не было. Айя закрыла глаза на секунду. Девочка дёрнула её за воротник. Открыла глаза.

Айя посмотрела на Лену. На её усталое лицо. На пучок. На свитер. На то, как она опёрлась о стену.

«Она не знает, — подумала Айя. — Она ничего не знает».

Влад закончил разговор. Убрал телефон. Подошёл.

— Лен, иди, я её возьму.

— Нет, — Лена покачала головой. — Я сама. Ей пора спать.

Она забрала малышку. Пошла вглубь квартиры. Айя стояла посреди гостиной. Смотрела на лестницу. На кубики на ковре. На фотографию в рамке — Влад, Лена, две девочки, лето, кто-то чужой снимал, все смеются. Влад подошёл. Протянул папку.

— Здесь всё. Согласование, контакты.

Она взяла. Не глядя.

— Влад.

— Что?

— Из такой квартиры не уходят.

— Из такой семьи не уходят, — тихо поправила она сама себя. — Ты сам знаешь.

Он не ответил. Только смотрел на неё — и где-то в глубине квартиры Лена укладывала младшую, и он это слышал.

— Выйдем, — сказал он. — Здесь нельзя.

Она не спросила почему. Надела куртку, вышла за ним. На улице было холодно. Ветер гнал по асфальту мокрые листья. Сели на скамейку. Он — на край, она — на другой. Айя смотрела на качели. Думала о том, что надо сказать.

— У тебя прекрасная семья.

Сделала вдох. Выдох.

— Я приняла решение, — сказала Айя. — Нам нужно расстаться.

Он не сразу ответил. Смотрел в землю, перекатывая носком ботинка мокрый лист. Потом поднял голову.

— Нет.

— Влад.

— Нет, — повторил он. — Не сейчас. Не так.

— А как? — она повернулась к нему. — Как, Влад? Я стояла в твоей квартире. Держала твою дочь. Говорила с твоей женой. Она не знает. А я знаю. И ты знаешь. И что дальше?

Он молчал.

— Ты любишь её? — спросила Айя.

Он поднял глаза.

— Да.

Пауза. Ветер забирался под воротник, холодил шею.

— Но не так, как ты думаешь.

— А как?

Он наклонился вперёд. Локти на колени, голова опущена. Так сидят люди, которым некуда деть руки.

— Позволь мне рассказать, — сказал он. — Всё. С самого начала. Я не мог сказать это в студии. И не мог больше молчать.

— Зачем?

Он выпрямился. Потом ссутулился снова — и так и остался сидеть.

Айя привстала. Хотела уйти. Он не схватил её за руку — просто посмотрел.

— Выслушай. Потом уходи.

Села обратно. Его голос её остановил.

— Лена — вдова моего брата, — сказал он.

Айя не двинулась.

— Старшего. Дениса. Он погиб семь лет назад. Авария. Ночью, на трассе. Он ехал домой.

Пауза. Он смотрел на свои руки.

— У них была дочь. Тогда ей был год. Лена осталась одна. Без работы — она не работала, сидела с ребёнком. Без денег — Денис только начинал. Без всего.

Он выдохнул.

— Я приехал на похороны. Собирался на два дня. Остался на месяц. Потом на второй. Помогал с документами, с квартирой, с деньгами. Она не просила — я сам. Потому что не мог иначе. Это был мой брат. Его ребёнок. Его жена.

Айя слушала. Не перебивала.

— Через год мы сблизились. Не сразу. Не потому, что я её полюбил. Потому что мы оба были одни. Я — с чувством вины, что жив, а он нет. Она — с ребёнком на руках и без будущего. Мы начали жить вместе. Не как муж и жена — как два человека, которым больше некуда идти. Потом расписались. Не по любви — так было проще с документами, с садиком, с наследством.

Он замолчал. Смотрел на детскую площадку.

— Потом родилась младшая. Лена хотела. Я не хотел. Но я не мог ей отказать. Она так просила. Ей казалось, что если будет ещё один ребёнок — всё наладится.

Айя сидела не шевелясь. Руки лежали на коленях, ладонями вниз.

— Я люблю её, — сказал он. — Но не так, как тебя.

Айя смотрела на него.

— Я не могу тебя потерять. Ты — единственная женщина, которую я когда-либо так любил.

Он наклонился ближе. Голос был низкий, торопливый — как у человека, который боится, что его перебьют.

— Я скажу ей. Мы разведёмся.

Айя молчала. Смотрела на него. Закрыла глаза.

«Он уйдёт, если я скажу. Никто не умрёт. Никто не останется на улице. Просто одна женщина будет плакать, но все женщины плачут. И я плачу. Разве моя боль — меньше? Разве я не заслужила?»

— Не надо, — сказала она.

Он не двинулся.

— Что?

— Не надо, Влад.

— Почему?

Она не ответила сразу. Посмотрела на детскую площадку — на мокрые качели, на песочницу, на пустой домик с горкой. Потом снова на него. «А что если я не права?»

«Ну что тут такого? Ну, уйдёт он от жены. Подумаешь. Сотни мужчин уходят от жён. Каждый день. Просто так. Без всяких причин. Из-за скуки, из-за молодой любовницы, из-за того, что разлюбили. Никто их не проклинает. Никто не говорит им: Ты не имеешь права". Они уходят — и живут дальше. Счастливо. Никто их не судит».

Она подняла голову. Посмотрела на него.

«А он — не потому, что разлюбил. Не потому, что молодая. А потому что я. Потому что он меня любит так, как никого не любил. Разве это плохо? Разве я не имею права на своё счастье?»

Опустила глаза на свои руки.

«Я первый раз в жизни хочу что-то по-настоящему. И это что-то" — он. Почему я должна отказываться? Ради чего? Ради женщины, которую я видела один раз? Ради девочки, которая сказала, что у меня лицо как в телевизоре?»

«Он мой. Он сам это сказал. Единственная женщина, которую он когда-либо так любил. Не Лена. Я. Он сказал это мне. Значит, имею право. Значит, могу забрать. Плевать на всё. Плевать на Лену. Плевать на детей. Плевать на долг. Он мой».

Но под всей этой злостью, под всем этим «имею право», сидело другое — тихое, противное, честное.