Czytaj książkę: «Не смотри на меня»

Глава 1

Кабинет Анны Сергеевны размещался в дальнем крыле старого дома — в изолированном отсеке, вынесенном за пределы основного контура здания. Здесь не чувствовалось отрезанности от мира, но было что-то другое: пространство будто само давало понять, что сказанное не выйдет за его пределы.

Стены были окрашены в нейтральные оттенки, напоминающие фон лабораторного оборудования — цвета, которые не отвлекали и не создавали лишних ассоциаций. Свет, пробивавшийся сквозь голые ветви каштанов, падал на пол. Узоры повторяли логику соединений: строгие, предсказуемые, не нарушающие общей геометрии комнаты.

Луиза заняла место в глубоком кресле напротив психолога. Её поза — прямая спина, сложенные на коленях руки — выглядела собранной, но пальцы едва заметно подрагивали, будто по ним пробегала слабая микровибрация. Она провела рукой по волосам, откинула их назад.

Анна Сергеевна откинулась на спинку кресла, сложила руки домиком.

— Луиза, — спокойно произнесла Анна Сергеевна, и в этом «Луиза» было что-то успокаивающее. — Я вам напоминаю...

Она сделала паузу — не длинную, но достаточную, чтобы слова успели осесть.

— Это не болезнь. Не травма. Это одна из вариаций человеческой сексуальности. Так же, как есть люди с высоким либидо, есть те, у кого оно умеренное... — Она развела руками, показывая эту плавную градацию, — а есть те, кто не испытывает сексуального влечения вовсе.

Она помолчала, глядя Луизе в глаза, и голос её стал чуть мягче, почти доверительным.

— Фокус должен быть не на «преодолении», а на понимании себя. И создании комфортной жизни. В соответствии со своей идентичностью.

Луиза раздражённо помотала головой. Она всё уже это слышала — десятки раз. В груди закипала знакомая волна досады.

— Простите, — её голос прозвучал резче, чем она хотела, — но эти слова не помогают. Я не хочу слушать про «вариации» и «идентичность».

Она замолчала на мгновение, собираясь с мыслями, и продолжила, глядя куда‑то в сторону, будто разговаривая сама с собой:

— В четырнадцать лет начался период полового созревания, — голос Луизы стал тише, как будто она боялась, что стены услышат. — Мои одноклассницы тогда начали проявлять повышенный интерес к мальчикам… А мой мозг забил тревогу. «Почему мне не хочется больше времени проводить с парнями?»

Она опустила глаза на свои руки, сжатые на коленях, — как на узел, удерживающий избыточное напряжение. Потом подняла голову и посмотрела на Анну Сергеевну с застывшей вопросительностью:

— Может быть, я не такая, как все? — выдохнула она. — Из-за этого страха я и начала встречаться с мальчиками.

Анна Сергеевна не ответила сразу, ожидая продолжения, но Луиза молчала.

— То, что вы почувствовали тревогу, — совершенно естественно. В подростковом возрасте мы особенно чувствительны к тому, «как у всех», ищем подтверждения, что мы «нормальные».

Она сделала паузу, чуть приподняла бровь.

— Но норма — это не единая линейка, а палитра. Вы испугались отличия — и попытались подстроиться.

— Я всегда любила романы и мне тоже хотелось испытать похожие сильные чувства. Но если я хотела — почему их не было? Разве так может быть?

— Конечно, может. — Анна Сергеевна чуть наклонила голову, давая понять, что вопрос Луизы не кажется ей странным. — Литература даёт нам карту чувств… — она сделала паузу, подбирая слово, — но не инструкцию к ним.

Она помолчала, глядя Луизе в глаза, и продолжила:

— Вы хотели испытать то, что переживают героини... Это естественное желание — прикоснуться к красоте, к глубине эмоций. — Она чуть приподняла бровь, будто подчёркивая важность этого «естественного желания». — Но важно заметить: романы описывают исключительные моменты, сгущённые до предела. А реальная жизнь… — она развела руками, словно показывая, что жизнь не умещается в одну линейку, — многомерна. И не состоит только из таких моментов.

Луиза слушала узорчатую речь психолога, как музыку. Не столько вникая в смысл, сколько упиваясь её архитектурой — изящной, строгой, где для каждого чувства нашлась своя клетка, а для каждой боли — точный термин. Пока он звучал, она могла не проваливаться в вязкую трясину ощущений, а парить где-то сверху, «над». Она любила эти умные фразы не за истину — за то, что они служили ей пропуском в мир, где её понимали без лишних вопросов, где сложность была не пороком.

— Если асексуальность принята самим человеком и его окружением, она может привести к очень глубоким эмоциональным связям.

Анна Сергеевна замолчала, оставляя Луизу наедине с этими словами.

— Да…мысль быть с кем-то меня не отталкивает…Но только не физически… Кто-то любит борщ, кто-то — лазанью, кто-то не ест грибы, а кто-то — мясо. У каждого свои предпочтения. Если человеку не нравится секс, то что в этом такого? Жизнь крайне разнообразна, и каждый находит занятия себе по духу. К примеру, у меня много кактусов, но я не считаю, что всем необходимо срочно заняться их разведением.

Анна Сергеевна слегка наклонила голову, и в уголках её губ мелькнуло что-то похожее на улыбку — не насмешку, а скорее интерес.

Пауза затянулась. Луиза слышала, как гудит в ушах — тот самый звук, который появляется, когда в комнате слишком тихо.

Анна Сергеевна любила, когда на сессиях возникала тишина. Она давала клиенту возможность поискать ответы внутри себя. Не хвататься за первую пришедшую в голову мысль, а взглянуть на ситуацию с разных сторон и узнать о себе что-то новое.

Луиза выдохнула резко, будто воздух из её лёгких вырвался маленьким смерчем, и сказала:

— Я знаю, как выгляжу. Мужчины обращают на меня внимание. Знакомятся, приглашают на свидания. И я хожу. Вы знаете о всех моих встречах. Но... они либо требуют, либо обижаются. Ничто… — она запнулась, подыскивая слово, — не принесло удовольствия.

Она сказала это, и сама удивилась, как спокойно звучит голос. Раньше, внутри поднималась тошнота — такая, будто она проглотила ледяную воду на пустой желудок. Сейчас — усталость.

— Пытаясь выстраивать отношения, примерно от каждого своего романтического партнера в разных вариациях я слышала фразу «да ты вообще больная, тебя надо лечить». Как это било по самооценке? Очень сильно. Словно кто-то брал молоток и бил по позвоночнику... Теперь я хожу на свидания только потому что тёти просят и «так надо».

— Вот как, — произнесла Анна Сергеевна с особенной, чуть приподнятой интонацией, которая означала, что она нашла в словах пациентки нечто достойное внимания. — Стало быть, для ваших тётушек соблюдение обычая превыше ваших собственных чувств?

— Получается, что так, — вздохнула Луиза. — Они искренне верят, что делают всё для моего блага.

— Асексуальные люди нередко сталкиваются с непониманием, осуждением или давлением со стороны семьи, партнёров или общества в целом. — отметила Анна Сергеевна.

— Да, — прошептала она. — Как будто я — ошибка в чьей‑то идеальной картине мира.

Луиза перевела взгляд на окно, словно ища опору. Поняв, что опоры не дождётся, сказала с неожиданной лёгкостью:

— На последнем свидании я разыграла роль Наташи Ростовой, — в голосе прозвучали непривычные, почти игривые нотки. — Было весело.

Анна Сергеевна слегка улыбнулась, уловив перемену в настроении клиентки.

— Наташи Ростовой? — переспросила она с искренним интересом. — Расскажите подробнее. Что именно вы делали?

Луиза слегка отклонилась назад, и её лицо преобразилось — уголки рта дёрнулись в усмешке, а глаза заблестели особым блеском, выдавая скрытое превосходство.

— Я разыграла целую драму, — призналась она. — Сначала рассказала моему спутнику про Болконского — про нашу встречу в саду, про его трагическую смерть… Он слушал, затаив дыхание, даже глаза увлажнились. Я чуть не рассмеялась прямо тогда, но сдержалась и перешла к Пьеру. Рассказала, как он нашёл меня спустя годы, как мы поженились, как строили новую жизнь…

Она не смогла сдержать короткий смешок.

— А потом, — Луиза сделала драматическую паузу и подмигнула, — я сказала: «И у нас родилось четверо детей»

Анна Сергеевна приподняла бровь, ожидая продолжения.

— И что же произошло? — уточнила она с улыбкой.

— Он сбежал, — Луиза расхохоталась в голос, откинувшись на спинку кресла. — Побледнел, пробормотал что‑то про срочный звонок.

Она смеялась так заразительно, что психолог невольно улыбнулась, а потом и сама тихо рассмеялась. В смехе Луизы не было истерики — только чистое, почти детское удивление от того, что она может быть разной. И ещё — лёгкое презрение к тем, кто принимает её игру за правду.

— Признаюсь, мне было безумно весело! Я просто играла, фантазировала, импровизировала — и получала от этого удовольствие.

Анна Сергеевна чуть наклонила голову, сложив пальцы домиком — жест внимательный, почти исповедальный.

— То есть вы использовали эту игру не для того, чтобы понравиться ему, а чтобы развлечь себя? — уточнила она.

— Да. — Луиза еще смеялась. — Я уже была на других свиданиях, которые устроили тетушки, и Соней Мармеладовой — рассказывала душещипательную историю о тяжёлой судьбе и жертвенности. И Анной Карениной — с драматичным монологом про любовь, долг и поезд…

Психолог приподняла бровь, сдерживая улыбку:

— И как реагировали ваши собеседники?

— По‑разному, — Луиза взмахнула рукой, её глаза искрились от воспоминаний. — С «Соней» один парень расплакался и предложил мне деньги. А с «Анной» вышло ещё забавнее: кавалер так проникся трагедией, что начал убеждать меня «бросить всё и уехать с ним на юг, подальше от этого кошмара».

Она снова рассмеялась, и в этом смехе было непосредственное удовольствие от воспоминаний.

— Каждый образ — это возможность проявить какую-то грань себя, — сказала Анна Сергеевна; голос её был ровным, но не сухим — в нём чувствовалось спокойное тепло, которое появляется у людей, много лет слушающих чужие истории.

— Более того, вы используете творчество как инструмент самопознания. Это говорит о вашей внутренней силе… и гибкости. Главное — не забывайте, что за каждым образом стоит настоящая Луиза. — Она чуть прищурилась, будто проверяя, доходит ли смысл. — Возможно, со временем вы найдёте способы проявлять эти грани себя и без «литературного посредничества». Уже напрямую. Оставаясь Луизой.

Анна Сергеевна сделала короткую паузу и добавила:

— Но пока этот метод явно приносит вам пользу: он снимает напряжение, дарит радость и помогает лучше понять собственные потребности.

Она замолчала. Луиза впервые за долгое время почувствовала, что её необычный способ взаимодействия с миром не только принят, но и понят по‑настоящему.

— Вы знаете, давайте на сегодня закончим, я устала, — сказала Луиза и поднялась с кресла, слегка потянувшись, чтобы снять остаточное напряжение.

— Ваше право, — мягко ответила психолог, вставая следом. — Мы хорошо поработали сегодня. Увидимся на следующей неделе?

— Да, конечно, — Луиза улыбнулась, взяла сумочку и направилась к двери.

Глава 2

На улице Луиза замерла на секунду, прикрыла глаза и вдохнула — так глубоко, будто сбросила с себя герметичную оболочку, сквозь которую до этого воздух просачивался тонкой струёй. Лёгкие раскрылись.

Походка перестроилась сама собой: шаг стал шире, плечи расправились, и она пошла легко, почти не касаясь асфальта. Город плыл мимо. Она не разглядывала витрины, не всматривалась в лица. Только иногда взгляд цеплялся за край тени, за отражение в стекле, за случайный силуэт, — но тут же отпускал.

Ветер пробежал по волосам, делая их живыми, чуть растрёпанными. Она не поправила их. Платье двигалось вместе с ней, свободно и ровно. Она шла так, будто тело знало маршрут без неё.

Лицо с чёткими скулами и мягкими щеками выглядело спокойным, без напряжения, будто все лишние сигналы были отфильтрованы, и осталась только базовая чистота. Глаза напоминали оттенок гречишного мёда, но без приторной сладости: в них проступала терпкость, почти минеральная строгость. В полумраке цвет густел, теряя золотистость, и становился почти тёмным в зависимости от освещённости: днём тонкие оттенки, вечером — глубина теней.

Луиза знала, что красива — не из-за чужих комплиментов, а потому что видела это сама в зеркалах, в том, как замирали разговоры, когда она входила в помещение.

Она пошла пешком — водитель был занят, а такси казалось слишком формальным. Тёти, конечно, были бы против: «Это неприлично», «Что скажут люди». Но Луиза уже ступила на тротуар, и от этого простого шага внутри стало ровно и спокойно.

Пахло выпечкой — густо, по-домашнему. Она заглянула в пекарню, не планируя, просто потому, что воздух у витрины был тёплым и плотным. Выбрала два круассана с миндальной начинкой и длинный хрустящий багет, завернутый в бумагу.

Свернула к площади, присела на тёплую мраморную ступень фонтана и подставила лицо солнцу.

На скамейке неподалёку расположилась группа парней. Они то и дело посматривали в её сторону — кто с восхищением, кто с любопытством. Луиза не обращала на них внимания. Она привыкла к таким взглядам, но они никогда не вызывали в ней ни тщеславия, ни смущения.

Она вдруг почувствовала себя не выставленным напоказ экспонатом, а просто человеком, который наслаждается тёплым днём.

«Странно, — подумала она. — Я не помню, когда в последний раз чувствовала себя так хорошо. В университете я объект для насмешек Логунова... Он сделал это искусством — превращать моё существование в повод для его утреннего ритуала. С первого курса он избрал меня мишенью. Его колкости не требуют повода, не зависят от моего настроения или успехов. Просто запускаются при моём появлении, как программа...Осталось всего ничего. Выпуск. И я больше никогда его не увижу. Скоро мне больше не придётся терпеть его ядовитое присутствие».

Её задумчивое уединение было нарушено. К группе парней подошли две девушки. Та, что шла впереди — высокая, с ярко-рыжими волосами и вызывающе подведёнными глазами, — мгновенно оценила ситуацию. Её кавалеры смотрели не на неё, а на блондинку у фонтана. Она окинула Луизу презрительным взглядом и прошипела достаточно громко, чтобы та услышала:

— Деланная кукла.

Парни неловко переглянулись.

Уголок губ Луизы дрогнул в усмешке. «Как скучны эти шаблонные оскорбления. Логунов, по крайней мере, бывает остроумен». Сколько раз она слышала эту фразу. Она не задевала её так, чтобы сильно, но иногда хотелось поставить таких людей на место. Луиза уже знала, как их проучить.

Она достала из сумки багет с нарочитой неспешностью. Поднесла его к губам и с преувеличенным наслаждением откусила кусок — громко, вызывающе, с демонстративным хрустом. Хруст разнёсся по площади как выстрел из стартового пистолета.

— Ммм, божественно, — протянула она, облизнув губы. Хлеб был удивительно свежим — с хрустящей корочкой и мягким, воздушным мякишем. Луиза жевала медленно, прикрыв глаза, и в этом жевании было что-то от ритуального жертвоприношения — только жертвой был не хлеб, а чужие приличия.

Боковым зрением она уловила, как парни застыли в нелепых позах — один, так и не донёс руку с телефоном до уха, другой замер с поднятым стаканчиком кофе. Девушки стояли, словно окаменев: рыжеволосая побледнела, её подруга нервно теребила ремешок сумки, избегая смотреть в сторону Луизы.

Луиза усмехнулась — и встала. Она знала, какой результат дала эта короткая интервенция: не конфликт, а сбой в чужой системе ожиданий — и в этой паузе, когда привычные сценарии зависали, пространство снова становилось её территорией.

Пошла, не оглядываясь. Мостовая под ногами вдруг перестала быть просто асфальтом: каждый шаг отдавался в тишине, которую она создала сама. Вокруг были только глаза — чужие, растерянные, провожавшие её до самого поворота.

Глава 3

«Мой талант шокировать мужчин — будто я каждую встречу начинаю с перепланировки: сношу их уютные внутренние перегородки и оставляю стоять посреди пустого пространства. В моём арсенале больше приёмов для выведения собеседников из равновесия, чем у реставратора, который знает, где поддеть старый слой, — и вот уже всё идёт трещинами»,— мысленно усмехнулась она, скользя взглядом по меню, где даже слово «эспрессо» звучало как приговор бюджету.

На свидании стало скучно. Это случалось примерно через семь минут после начала, когда собеседник начинал рассказывать про свой новый фитнес‑трекер. Олег уже успел упомянуть количество пройденных шагов, сожжённых калорий и даже то, как трекер «почувствовал» его стресс, когда лифт задержался на этаже.

«Пора запускать любимый трюк с литературным уклоном», — решила она, чуть наклонив голову и будто случайно уронив взгляд на чашку, как будто там плавали не кофейные разводы, а строки из романа. Наташа Ростова пока оставалась её любимым персонажем — не из‑за романтичности, а из‑за живой, почти хулиганской способности не подстраиваться под чужие ожидания.

Пространство кафе было выстроено как сцена: приглушённый свет, лаконичные формы, каждый предмет — на своём месте, чтобы подчёркивать статус и стиль.

— Я родилась в Москве, — начала она, но не так, как обычно: не как вступление к заученной автобиографии, а как первый ход в партии. — ...с детства меня окружали любовь, музыка, смех и тепло нашего дома. И ещё — огромное количество слуг, которые постоянно пытались заставить меня вести себя прилично. Но куда там! Я была живой, черноглазой девочкой, не всегда красивой (особенно когда объедалась пирожными и выглядела как булочка с изюмом), но всегда — полной жизни. Мне нравилось петь (хотя соседи за стеной иногда стучали по батарее), танцевать, мечтать и влюбляться — причём сразу во всех симпатичных офицеров.

Луиза произнесла это легко, беззаботно, с полным отсутствием стыда.

— Во всех? — переспросил Олег, и его брови поползли вверх.

— А вы представьте, сколько их было! — Луиза мечтательно закатила глаза. — Сначала моё сердце принадлежало Борису. Он был такой серьёзный, в мундире, с усами… Но потом в моей жизни появились другие люди, которые изменили всё. Пьер стал для меня близким другом — он постоянно угощал меня конфетами и рассказывал какие‑то запутанные философские истории, от которых у меня кружилась голова (но не так сильно, как от вальса). А Андрей… — Луиза закатила глаза и продолжила:

— О, это была настоящая любовь! Высокий, мрачный, с таким взглядом, будто он знает все тайны Вселенной. Я была готова выйти за него замуж, представляла уже, какие кружева будут на моём платье…»

Собеседник нервно сглотнул.

Луиза подавила улыбку и продолжила, вкладывая в голос максимум драматизма:

— Но судьба распорядилась иначе. Я поддалась обману Анатоля — он был такой красивый, с улыбкой, от которой таяли даже ледяные скульптуры.

— Обману? — тупо выдохнул Олег.

— Это чуть не погубило меня. После этого я долго не могла простить себе свою ошибку, сидела в своей комнате, ела шоколад (много шоколада) и думала о смысле жизни. Но именно через боль и страдания (и ещё через пару новых платьев) я научилась понимать других и себя.

Когда она дошла до сцены с раненым князем Андреем, молодой человек уже забыл про круассан — тот сиротливо лежал на тарелке, наполовину надкушенный. Луиза понизила голос до трагического шёпота:

— Андрей ушёл добровольцем на фронт, и там он был тяжело ранен и вскоре умер у меня на руках. Эта утрата стала для меня огромным горем… и поводом для того, чтобы наконец научиться плакать красиво — без размазавшейся туши.

Потом она резко сменила тон на жизнерадостный:

— Со временем я сблизилась с Пьером. Мы с Пьером поженились, у нас родились дети. Теперь моя жизнь — это семья, забота о близких, любовь и тепло домашнего очага. И ещё куча нянь, потому что воспитывать четверых детей и при этом сохранять причёску — задача не из лёгких. Я поняла, что счастье — не в блеске балов и не в громких признаниях (хотя они, конечно, приятны), а в простых, искренних чувствах и в том, чтобы быть нужной тем, кого любишь. Ну и ещё в том, чтобы вовремя заказывать новые платья!

Она закончила рассказ, сделала глоток кофе и посмотрела на собеседника глазами, в которых невинность боролась с ехидством — и побеждало второе. Тот сидел с открытым ртом, держа в руке наполовину съеденный круассан, который, кажется, забыл доесть ещё на моменте про Анатоля.

Молодой человек наконец пришёл в себя, прокашлялся и осторожно уточнил:

— Так… вы сказали, у вас с Пьером родились дети?

— Да, — лучезарно улыбнулась Луиза. — Четверо.

Он моргнул. Потом ещё раз. Круассан выпал из его руки прямо на идеально отглаженные брюки.

— Ч‑четверо? — переспросил он, будто под ним внезапно провалился привычный пол, и он теперь балансировал на незнакомой конструкции. — Ваши тётушки не рассказывали об этом…

— Четверо, — подтвердила Луиза. — Старшая — Марья, ей уже восемь.

Луиза поправила манжету — жест спокойный, почти скучающий, будто она только что сообщила не о четырёх детях, а о том, что на улице хорошая погода. Внутри же всё трепетало от удовольствия: она знала, что сейчас будет.

Наступила долгая пауза. Молодой человек медленно положил салфетку на стол, глубоко вдохнул и выдавил:

— Это… очень мило.

— Правда? — обрадовалась Луиза. — Я так рада, что вы оценили!

— Э‑э… я… мне, пожалуй, нужно… проверить сообщения, — пробормотал он, доставая телефон дрожащей рукой. — Очень важная переписка… с… с бухгалтером. Да. Срочно. У него там… кризис квартальной отчётности. Внезапный.

Он исчез, словно лишняя деталь, которую наконец убрали из чертежа: вот она была, нарушала пропорции, а теперь — пустота, и от этого даже легче. На столе сиротливо стоял недопитый латте, а в воздухе висело чувство лёгкой брезгливости, будто после поспешного демонтажа чего‑то плохо спроектированного.

В голове ещё звучал этот запинающийся голос, и она невольно улыбнулась шире. «Бедняга, — подумала она. — Зато теперь я точно знаю: он не из тех, кто готов к сюрпризам. И, пожалуй, это к лучшему».

Луиза опустила взгляд на свои туфли, будто проверяя, не остались ли на них следы от этой маленькой комедии, и пошла вперёд — туда, где её ждал привычный маршрут.

Улица встретила её не как продолжение сцены, а как совершенно другое пространство — будто кто‑то за её спиной быстро перекроил план: убрал рампу, снял софиты, распахнул стены, и теперь вместо тесного, освещённого по сценарию зала был обычный город, просторный и немного равнодушный.

Она дошла до дома и поднялась на лифте на девятый этаж. Кабина замерла, двери разошлись. Луиза вошла в коридор, где тишина была не пустой, а заполненной правильной тишиной — такой, какую дают толстые стены, плотный ковёр и светильники, которые не спорят со светом. Пространство здесь работало как фильтр: отсекало лишнее, не пускало внутрь чужие ожидания. И стоило это, разумеется, соответствующих денег.

Квартира находилась в апартаментах, специально построенных для обеспеченных студентов — своего рода «общага для богатых», как Луиза его называла. Тётушки не пожалели средств: купили квартиру в десяти минутах ходьбы от университета, с видом на водохранилище и парк. Из панорамных окон открывалась картина, будто сошедшая с открытки: спокойная вода, отливающая серебром в лучах закатного солнца, полоса деревьев вдоль берега и лёгкие облака, застывшие над горизонтом.

Поодаль, словно насмешка над этой роскошью, стояли обычные общежития — серые, тесные, с распахнутыми на проветривание окнами.

Она открыла дверь — и тут же в ноги бросился Коричка, её коричневый шпиц. Она радостно тявкнула, закружилась вокруг себя три раза, потом встала на задние лапки и уставилась на хозяйку влажными карими глазами: «Где лакомство? Где поглаживания?»

— Знаю, знаю, — рассмеялась Луиза. — Сейчас всё будет, моя хорошая.

Её пальцы скользнули по мягкой шерсти Корички. В голове уже прорисовывались контуры завтрашнего дня — не яркие, а жёсткие, как линии на чертеже: гул коридоров, запах свежей типографской краски и неизбежная встреча с Логуновым.

От одного этого имени во рту оставался привкус горечи — словно она коснулась чего-то окисленного, того, что разъедает изнутри. Логунов умел превращать лекцию в арену, где каждый становился мишенью. И Луиза слишком хорошо знала, как устроена эта сцена: свет направлен только на одного, а все остальные — тени, которым велено молчать.

А здесь, в квартире, тишина была выстроена иначе. Минималистичные линии мебели, мягкий свет из панорамных окон, запах дерева от книжных полок — всё работало как буферная зона. На чертеже её дня это место значилось как «время до включения тревоги». Ещё можно было сделать вид, что завтра не наступит. Но Луиза понимала: скоро придётся вернуться в общий контур, снова стать частью схемы, где Логунов задаёт ритм, и надеть свою маску — не как украшение, а как элемент защиты, без которого на той сцене не выжить.

Глава 4

Луизу разбудил мягкий стук в дверь — это дядя Коля пришёл напомнить, что машина подана. Она бросила взгляд на будильник: 7:15. Ровно столько, чтобы успеть выпить чашку кофе и собраться.

Она накинула халат и открыла дверь. Дядя Коля стоял на пороге со стаканом кофе из кофейни внизу. Он знал, что без кофе Луиза по утрам будто сместила собственные оси: мир стоит ровно, а у неё горизонт слегка завалился, и даже простая задача — застегнуть пуговицу — требует инженерного расчёта. Поэтому стакан кофе был не просто напитком, а операцией по выравниванию конструкции. Его появление с дымящимся стаканом было ритуалом — молчаливым пониманием между ними, выстроенным за годы так же надёжно, как несущие стены.

— Доброе утро, Луша, — его голос звучал так же ровно, как и десять лет назад, когда он впервые появился в её жизни. — Машина прогрета, погода отличная.

Луиза улыбнулась. Водитель Николай Николаевич — или попросту дядя Коля; он всегда так её называл, и ей это нравилось больше, чем «Луиза». Дядя Коля возил её с тринадцати лет — уже целое десятилетие. И всё из‑за истории с бароном. Тётушки наняли ей водителя и охранника в одном лице после того, как Луиза в тринадцать лет посмела заявить, что выйдет замуж за цыганского барона.

Этому предшествовало появление по соседству цыганской семьи — шумной, молодой. Главой её был парень по имени Раду, которого все звали бароном. Мама Раду, по слухам, была певицей, чьи песни крутили по радио в девяностые, а отец держал несколько ресторанов национальной кухни. Они не скрывали, что они цыгане, — наоборот, это стало их брендом.

Луиза тогда находилась в том возрасте, когда любое мужское лицо кажется загадкой, а каждое чувство хочется спроектировать как отдельный проект: вот здесь будет восторг, здесь — лёгкая паника, а здесь обязательно должна быть драма. Каждый его выход во двор отдавался в её груди странным толчком — не больным, а скорее похожим на первую попытку взлететь: сердце замирает, а потом понимаешь, что ты всё ещё на земле. Впрочем, возможно, это была просто игра воображения, желание не отставать от сверстниц: «у всех есть мальчики, и у меня должен быть».

Но в её влюблённости было не столько про чувства, сколько про побег от симметрии. В её мире всё стояло по линиям: тётушки, расписание, правила приличия, даже мебель в гостиной была расставлена так, будто её выверяли по лазерному уровню. А Раду был как внезапный излом в идеально ровной стене — яркий, неровный, не вписывающийся ни в один план. Он казался выходом в другое пространство, где не нужно быть «удобной» и «правильной».

В итоге тётушки не стали ждать, пока этот излом станет частью её маршрута. Они просто добавили в схему новую постоянную величину: дядю Колю. Он стал тем самым противовесом, который удерживал конструкцию в равновесии. И с тех пор каждое утро повторяло один и тот же узел: стук в дверь, стакан кофе, спокойный голос, машина прогрета. В этой повторяемости была своя надёжность — как в хорошо просчитанном узле соединения.

Все закончилось тем, что через год Раду женился на другой — высокой, статной цыганке. Луизу даже пригласили на свадьбу, но тётушки её не пустили. Куда они переехали позже, Луиза не знала. Теперь, спустя годы, она всё так же улыбалась, вспоминая эту историю.

«Странно, — вспоминала Луиза. — Я тогда была уверена, что это — влюблённость. А сейчас… сейчас я понимаю, что просто любовалась им, как героем книжки».

И всё же её тяга к пространствам без жёстких линий проявлялась не только в романтических фантазиях. В детстве Луиза искала выход из симметричного мира тётушек самыми неудобными способами: закатывала истерики в магазине, отказывалась есть, сбегала с прогулки. Тётушки, выбиваясь из сил, часто прибегали к одному и тому же аргументу:

— Будешь шалить — сдадим в детский дом.

Она боялась. Боялась с особенной, въедливой силой, с какой дети боятся темноты. Перед глазами вставало: стены, по которым слёзы оставляли потёки; воспитательницы с лицами, стёртыми до одинаковой усталости; и ни одной игрушки, разве что плюшевый заяц или медведь с оторванным ухом. И тогда Луиза, поджав губы, натягивала на себя образ паиньки — так, когда другого выхода нет.

Однажды она сделала что-то особенно вредное: то ли разбила любимую вазу тёти Риты, то ли наотрез отказалась идти в школу, закатив такую истерику, что перебудила весь дом. Стёкла в гостиной дрожали, а тётя Марина схватилась за сердце. Тётушки переглянулись и решили: хватит пустых угроз. У тёти Риты была знакомая — заведующая детским домом. Они договорились, и на следующее утро Луизу отвезли туда. «На один день, — решили тётушки. — Чтобы поняла, как там страшно».

Но Луиза не испугалась. В детском доме оказалось… нормально. Там не было выверенной по лазерному уровню симметрии: никто не одёргивал, не спрашивал, выучила ли она уроки, не заставлял есть ненавистную кашу. К обеду она уже подружилась с девочкой в синем платье и забыла, зачем её сюда привезли.

Когда вечером тётушки пришли забирать её, Луиза спряталась за спину воспитательницы и твёрдо сказала:

— Не поеду. Здесь хорошо.

Тётя Рита побледнела. Тётя Марина заплакала. Они уговаривали её — мороженым, куклой, обещали больше никогда не наказывать. Луиза стояла на своём почти час. В конце концов её выманили хитростью: пришлось пообещать никогда не варить кашу. С тех пор тётушки больше никогда не угрожали ей детским домом.

Этот опыт научил Луизу главному: иногда лучше притвориться, чем противостоять открыто. Раньше она бросала вызов тётушкам своими выходками, а теперь выбрала иную тактику сопротивления — невидимость. В детстве она боролась за внимание, а теперь научилась его избегать.

Луиза вышла из машины у главного корпуса, поблагодарила дядю Колю и направилась ко входу. Одевалась она сюда всегда очень скромно — почти блёкло, будто специально прятала свою индивидуальность и живой блеск глаз за серыми свитерами и тёмными юбками. В университете — другая сцена. «Так проще, — думала она. — Меньше внимания. Меньше поводов для насмешек со стороны Логунова». Так серые свитера стали её университетской униформой — скучной, безопасной, как маскировочный халат, под которым можно было делать вид, что тебя не существует.