Czytaj książkę: «Всё, что мы потеряли»

Original title:

Todo lo que nunca fuimos

de Alice Kellen

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Alice Kellen, 2019

© Editorial Planeta, S.A., 2019

Av. Diagonal, 662–664, 08034 Barcelona

www.editorial.planeta.es

www.planetadelibros.com

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Нейре, Эбрил и Саре… Спасибо за то, что были рядом…

…и за все остальное

Каждая революция начинается и заканчивается с его губ¹.

Рупи Каур. Другие способы использования рта

Примечание автора

Во всех моих романах во многих сценах «звучит» музыка. Это вдохновение. Однако в этом случае она нечто большее – нить, которая объединяет персонажей. При желании вы найдете полный список песен, под которые я писала эту историю, но вот мелодии ключевых эпизодов: в главе двадцать четвертой – Yellow Submarine, в сорок восьмой – Let it be, в семьдесят шестой – The Night We Met.

Пролог

«Все может измениться в один миг». Я слышала эту фразу много раз в жизни, но никогда не катала ее на языке, не чувствовала послевкусие слов после того, как ты произнес их по частям и привык к ним. «А если бы» связано с горькими чувствами. Такая мысль всегда сопровождает что-то плохое. И ты спрашиваешь себя, мог ли что-то изменить, потому что порой «иметь все» и «потерять все» разделяет лишь мгновение. Всего одно. Как в тот раз, когда машина вылетела на встречку. Или как сейчас, когда он решил, что больше не за что бороться и черные тени поглотили все краски мира…

Потому что в ту секунду он свернул направо.

Я хотела последовать за ним, но наткнулась на преграду.

Мне пришлось пойти в другую сторону.

Январь (лето)

1

Аксель

Я лежал на серфе и плавно покачивался на волнах. В тот день море казалось бескрайним бассейном: прозрачным и спокойным, без шума, ветра, волн. Я слышал только свое дыхание и всплеск воды, когда опускал в нее руки. Вскоре мне это надоело, и я замер, уставившись на горизонт.

Я мог бы сказать, что ждал отличную волну, но я прекрасно знал, что погода не изменится. Или что убивал время – как всегда. Однако я помню, о чем думал. О том, что достиг в жизни всего, о чем мечтал. «Ты счастлив?» – спросил я себя. Внутри шевельнулось сомнение, и я нахмурился, поглядывая на водную гладь. «Счастлив?» – переспросил. Внутри что-то не давало покоя. Я закрыл глаза и нырнул в воду.

Чуть позже с доской под мышкой я шел босиком по песчаному пляжу и тропинке, заросшей сорняками. Толкнул разбухшую от влажности дверь, положил доску на заднем дворе и зашел в дом. Аккуратно повесил на стул полотенце и в одних плавках сел за письменный стол, занимавший половину гостиной. Бумажки с пометками, ненужные записи, бессмысленные наброски – хаос с точки зрения зануд, а для меня порядок высшего разряда. Справа я держал ручки, карандаши, рисунки, календарь, на котором зачеркивал дедлайны, и – с другой стороны – компьютер.

Я пробежался глазами по готовой работе и ответил на парочку писем, после чего взялся за следующий проект – туристическую брошюру Голд-Коста. Стандартный проспект: пляж, изогнутые волны и серферы в виде не очень детализированных теней. Мне нравилась такая работа: простая, быстрая, с прозрачным техзаданием и приличными деньгами. Никаких тебе «импровизируй» или «полагаемся на твой опыт», а четкое и внятное «нарисуй чертов пляж».

Потом я сделал сэндвич из остатков еды и налил себе вторую чашку кофе за день, холодного и без сахара. Я уже поднес ее к губам, когда в дверь позвонили. Я не очень люблю незваных гостей, поэтому недовольно поставил чашку на кухонную столешницу.

Если бы я знал, что последует за этим звонком, я бы, наверное, не открыл. Хотя кого я обманываю? Разве я мог ему отказать? Да и все равно это произошло бы. Раньше. Позже. Какая разница? Я как будто с самого начала играл в русскую рулетку, только с заряженным пистолетом: одна из пуль должна была попасть мне в сердце.

Я все еще опирался рукой на дверную раму, когда понял, что дело серьезное. Оливер, насупленный и серьезный, прошел в дом, отказался от кофе и потянулся за бутылкой бренди на верхней полке шкафчика.

– Неплохо для утра вторника, – заметил я.

– Черт побери, у меня проблема.

Я стоял в одних плавках, а Оливер в брюках и белой рубашке, заправленной внутрь. Совсем не в его стиле.

– Не знаю, что делать. Прокручиваю в голове варианты, но они закончились… В общем, я думаю… я думаю, мне нужна твоя помощь.

Я насторожился. Оливер никогда ни о чем не просил, даже у меня, хотя мы считались лучшими друзьями с того момента, как научились кататься на велосипеде. Он не просил ни о чем даже в худшие моменты своей жизни. То ли из гордости, то ли из желания доказать себе, что сам справится даже с самой паршивой ситуацией. А может, не хотел беспокоить.

Как бы там ни было, я ни секунды не сомневался.

– Ты знаешь, я все сделаю ради тебя.

Оливер залпом выпил бренди, поставил стакан в мойку и завис над ней, упираясь руками в бортики раковины.

– Меня отправляют в Сидней. Временно.

– Что-о-о-о-о? – Я вытаращил глаза.

– Три недели в месяц в течение года. Они хотят, чтобы я курировал новый филиал, и говорят, что я смогу вернуться, когда все устаканится. Я бы отказался, но, черт возьми, мне удвоили зарплату, Аксель. Сейчас мне очень нужны деньги. На нее. И на все остальное.

Он нервно провел руками по волосам.

– Год – это не так уж и много… – возразил я.

– Но я не могу взять ее с собой. Не могу.

– В смысле?

Конечно, я прекрасно понимал, что означает это «я не могу взять ее с собой». И все же язык не повернулся отказать, потому что они были моими самыми любимыми людьми. Моей семьей. Не той, что тебе достается (тут у меня все в полном порядке), а той, которую выбираешь.

– Я знаю, что прошу тебя принести себя в жертву…

Так оно и было.

– …Но другого выхода нет. Я не могу взять ее в Сидней, когда она только начала курс лечения. Тем более что она пропустила предыдущий. Не могу вырвать ее из знакомой среды; это будет слишком. А вы единственное, что у нас осталось. Оставить ее одну тоже не могу: у нее постоянная тревожность и кошмары, и ей… ей нехорошо. Нужно, чтобы Лея снова стала самой собой, пока не поступит в университет в следующем году.

Я потер затылок, точь-в-точь как Оливер пару секунд ранее, и тоже потянулся к бренди. Глоток обжег мне горло.

– Когда ты уезжаешь? – спросил я.

– Через пару недель.

– Блин, Оливер.

2

Аксель

Когда мне исполнилось семь, моего отца уволили с работы, и мы переехали в богемный город Байрон-Бей. До этого мы жили в Мельбурне, на третьем этаже обычной многоэтажки. Здесь же я почувствовал себя как на каникулах. Ходить босиком по улице или в супермаркете в Байрон-Бее обычное дело. Тут такая расслабуха, как будто время остановилось, и я влюбился в каждый уголок этого города еще до того, как открыл дверцу машины и задел сердитого мальчишку, моего соседа.

Оливер с растрепанными волосами и в мешковатой одежде выглядел как дикарь. Джорджия, моя мать, с удовольствием пересказывала этот момент на семейных встречах, когда все немного хватили лишнего, и добавляла, что ее первым порывом было искупать Оливера. Джонсы вышли как раз в тот момент, когда она схватила мальчика за рукав футболки. Мать сразу поняла, откуда ноги растут, когда увидела мистера Джонса в испачканном разноцветной краской пончо – сосед улыбался и протягивал руку. А объятия миссис Джонс привели мать в полное замешательство. Мы с отцом и братом рассмеялись при виде ее застывшего лица.

– Вы, наверное, наши новые соседи, – сказала мать Оливера.

– Да, мы только что приехали, – кивнул отец.

Еще несколько минут они беседовали, однако Оливер не горел желанием познакомиться. Со скучающим видом он достал из кармана рогатку и камень, а затем прицелился в моего брата Джастина. Попал с первого раза. Я улыбнулся и понял, что мы отлично поладим.

3

Лея

Here comes the sun, here comes the sun. Эта песня снова и снова звучала в моей голове, только рисунки стали черными. Из них исчезло солнце. Остались темнота и прямые жесткие линии. Я почувствовала, что сердце бьется быстрее, хаотичнее, беспорядочнее. Тахикардия. Я смяла листок бумаги, выкинула его и легла на кровать, положив руку на грудь. Я старалась дышать… дышать.

4

Аксель

Я вышел из машины и поднялся по ступенькам до двери родительского дома. Пунктуальность никогда не была моей сильной стороной, и на все воскресные семейные обеды я приезжал последним. Мать взъерошила мне волосы и спросила, была ли родинка на моем плече на прошлой неделе. Отец закатил глаза и обнял меня, а потом пропустил в гостиную. Племянники обхватили меня за ноги. Джастин оттащил их, пообещав шоколадку.

– По-прежнему даешь взятки? – спросил я.

– Больше ничего не работает, – понуро ответил он.

Близнецы тихонько хихикали, и я едва сдержался, чтобы не присоединиться к ним. Маленькие дьяволята. Два очаровательных чертенка, которые весь день кричали: «Дядя Аксель, подними меня», «Дядя Аксель, спусти меня», «Дядя Аксель, купи мне это», «Дядя Аксель, застрелись» и подобного рода вещи. Из-за них мой старший брат начал лысеть (хотя никогда не признался бы, что пользуется средствами от выпадения волос). Из-за них Эмили – девушка, которая встречалась с моим братом в старших классах и потом вышла за него замуж, – теперь носила удобные легинсы и пряталась за спокойной улыбкой, если один из ее отпрысков разрисовывал ей одежду фломастером или покрывал ее рвотной массой.

Я лениво махнул Оливеру и подошел к Лее. Она сидела за накрытым столом и разглядывала вьюнок на кромке тарелки. Я примостился рядом, дружелюбно толкнул Лею локтем, но она лишь бесстрастно взглянула на меня и ничего не ответила. Раньше улыбка на ее лице осветила бы всю комнату. Прежде чем я успел что-либо сказать, появился отец. Он поставил в центре стола поднос с фаршированной курицей. Я в замешательстве оглядывался по сторонам, но мама протянула мне миску с тушеными овощами. Я благодарно улыбнулся.

Мы ели и болтали о том о сем: о семейной кофейне, о сезоне серфинга, о последней инфекции, про которую где-то вычитала мать. Мы всеми силами избегали той самой темы, но она витала в воздухе. За десертом отец откашлялся, и я понял, что ему надоело притворяться, будто ничего не происходит.

– Оливер, сынок, ты хорошо подумал?

Все перевели взгляд на Оливера. Все, кроме его сестры.

Лея вперилась в чизкейк.

– Решение принято. Время пролетит быстро.

Театральным жестом моя мать поднесла к глазам салфетку, но не смогла скрыть всхлипываний и ушла на кухню. Отец хотел пойти за ней, но я покачал головой и решил сам уладить ситуацию. Я глубоко вздохнул и оперся на столешницу рядом с матерью.

– Мам, не надо так, им сейчас нужна поддержка…

– Не могу, сынок. Это невыносимо. Что еще должно произойти? Какой ужасный, ужасный год…

Я мог ответить идиотской фразой типа «да брось» или «все наладится», но не осмелился: я знал, что это неправда и ничто уже не будет как прежде. В нашей жизни не просто что-то изменилось в тот день, когда мистер и миссис Джонс погибли в автокатастрофе, наша жизнь стала совсем другой. С двумя зияющими дырами, гноящимися ранами, которые никогда не затянутся.

С тех пор как мы переехали в Байрон-Бей, мы стали семьей. Мы. Они. Все вместе. Несмотря на различия. Джонсы просыпались каждое утро, думая только о сегодняшнем дне, а моя мама каждые пять минут переживала из-за будущего. Они были богемой, художниками, привыкли жить на природе, а мы знали только Мельбурн. Нередко на один и тот же вопрос они отвечали утвердительно, а мы – отрицательно; наши мнения расходились, мы спорили допоздна каждый раз, когда вместе ужинали в саду…

Мы были неразлучны.

А теперь все сломалось.

Мама промокнула глаза.

– И как ему пришло в голову оставить на тебя Лею? Разве нет другого выхода? Мы могли бы быстро сделать ремонт в гостиной и разделить ее на две комнаты или купить диван-кровать. Я знаю, что это не очень удобно и что Лея нуждается в личном пространстве, но, ради всего святого, ты же не способен даже за домашними животными ухаживать.

Я с некоторым возмущением поднял бровь.

– Вообще-то у меня есть питомец.

Мама удивленно посмотрела на меня.

– А, ну да, и как же его зовут?

– У него нет имени. Пока.

На самом деле у меня нет потребности владеть живыми существами, так что я слегка покривил душой, назвав питомца своим, но иногда на задний двор моего дома забредала тощая трехцветная кошка с выражением ненависти ко всему миру на морде. Она клянчила еду, а я скармливал ей остатки ужина. Кошка появлялась три-четыре раза в неделю или, наоборот, пропадала надолго.

– Это будет катастрофа.

– Мам, мне почти тридцать лет. Черт возьми, я могу о ней позаботиться. Это самый разумный вариант. Вы весь день проводите в кофейне, а когда нет, то сидите с близнецами. И ей не придется год спать в гостиной.

– И что вы будете есть? – не унималась мама.

– Еду, блин.

– Придержи язык, сынок.

Я вышел на улицу, вытянул из бардачка смятую пачку сигарет и отошел на пару кварталов. Сидя на бордюре, я курил и смотрел, как ветер качает ветки деревьев. Мы выросли не в этом районе, и не здесь сплелись наши судьбы, превратив нас в одну семью. Оба дома выставили на продажу. Мои родители переехали в маленький дом с одной спальней в центре Байрон-Бея, рядом с кофейней, которую открыли более двадцати лет назад, когда мы только обосновались здесь. К тому же мы с Джастином съехали еще раньше, соседи погибли, а Оливер и Лея поселились в съемном доме, и моих родителей уже ничто не удерживало в пригороде.

– Я думал, ты бросил курить.

Я поднял голову и посмотрел на Оливера с полуприкрытыми от яркого солнца глазами. Выдохнул дым, Оливер сел рядом.

– Я не курю. Пара сигарет в день – это не курение. Как минимум по сравнению с настоящими курильщиками.

Оливер улыбнулся, вытащил сигарету из пачки и закурил.

– Ты конкретно попал, да?

Внезапно свалившаяся на меня ответственность за девятнадцатилетнюю девушку не в себе подходит под определение «попал». В тот момент я вспомнил, сколько Оливер сделал для меня. Начиная с того, что научил меня кататься на велосипеде, и заканчивая тем, что во время нашей учебы в Брисбене заступился за меня в драке, которую я сам и спровоцировал, и ему расквасили нос. Я вздохнул и затушил бычок об асфальт.

– Все будет хорошо, – сказал я.

– Лея может ездить в школу на велосипеде, а остальное время она обычно проводит взаперти в своей комнате. Я не могу ее оттуда вытащить, ты знаешь… Чтобы все было как прежде. И у нее есть несколько правил, но это я тебе потом расскажу. Я буду приезжать каждый месяц и…

– Не переживай, все выглядит не очень сложно.

У меня, в отличие от Оливера, другая проблема. Мне придется жить с кем-то, а я уже отвык от этого. И контролировать. Себя контролировать. Остальное решим по ходу дела. После аварии Оливер забыл про наш разнузданный образ жизни, ухаживал за сестрой и ходил на нелюбимую работу, которая обеспечивала приличный доход и стабильность.

Друг перевел дыхание и посмотрел на меня.

– Ты же позаботишься о ней, правда?

– Господи, конечно! – заверил я.

– Хорошо, потому что Лея… Она единственное, что у меня осталось.

Я кивнул. Мы понимали друг друга с полувзгляда: Оливер успокоился и понял, что я сделаю все ради благополучия Леи, а я понял, что Оливер доверяет мне, как никому на свете.

5

Аксель

Оливер с улыбкой поднял бокал.

– За друзей! – прокричал он.

Мы чокнулись, и я пригубил коктейль. В последнюю субботу перед отъездом Оливера в Сидней мы решили немного развеяться. Точнее, я убедил Оливера. Как всегда, мы заканчивали вечер в Кавванбе, приятном местечке на открытом воздухе, вдалеке от центра и рядом с пляжем. Название на языке аборигенов означало «место встречи» – вполне отражает дух и фирменный стиль Байрон-Бея. Лазурный цвет стойки и немногочисленных столиков сочетался с соломенной крышей, пальмами и сиденьями вокруг барной стойки, которые, как качели, свисали с потолка.

– Не могу поверить, что уезжаю.

Я толкнул Оливера локтем, и он горько усмехнулся.

– Это всего год. И ты будешь приезжать каждый месяц…

– А Лея… Черт, Лея…

– Я о ней позабочусь, – эту фразу я повторял почти каждый день с того момента, как открыл Оливеру дверь и мы придумали план. – Мы же всегда так делали, разве нет? Держаться на плаву, только вперед, в этом весь секрет.

Оливер потер лицо и вздохнул.

– Если бы сейчас все было так же просто.

– Так и есть! Эй, расслабься. – Сделав последний глоток, я встал. – Схожу за коктейлем. Тебе то же самое?

Оливер кивнул, и я направился к бару, обмениваясь приветствиями со знакомыми. Городок маленький, и все мы волей-неволей знали друг друга. Я облокотился на барную стойку и улыбнулся, когда Мэдисон скорчила гримасу.

– Ты за добавкой? Напиться хочешь?

– Не знаю. Возможно. Ты воспользуешься моим беспомощным состоянием?

Мэдисон подавила улыбку и взяла бутылку.

– Ты этого хочешь?

– С тобой всегда, ты же знаешь.

Мэдисон протянула мне бокалы, глядя в глаза.

– Тебя подождать или у тебя планы?

– Я буду тут, когда ты закончишь.

Остаток ночи мы с Оливером выпивали и предавались воспоминаниям. Однажды мы так же напились и позвонили его отцу, чтобы он забрал нас домой. Но он вместо этого зарисовал в своей тетрадке, как мы валяемся на пляже, а потом отксерил и повесил на стенах нашего дома и дома Джонсов в качестве напоминания про двух идиотов. У Дугласа Джонса было своеобразное чувство юмора. Или тот раз, когда мы накосячили в Брисбене: я обкурился травкой и с хохотом выбросил в море ключи от съемной квартиры. Оливер искал их в воде в одежде, абсолютно обдолбанный, пока я ржал на берегу.

Тогда мы пообещали друг другу, что всегда будем так жить, как в том месте, где выросли, – простом, спокойном, непринужденном, существующем на серфинге и контркультуре.

Я посмотрел на Оливера и подавил вздох, прежде чем сделать глоток.

– Я пойду, не хочу оставлять ее надолго одну, – сказал он мне.

– Ладно. – Я засмеялся, увидев, как он поднимается шатаясь. Оливер показал мне средний палец и бросил пару купюр на стол.

– Завтра поговорим.

– Ага, – ответил я.

Я остался в баре. Гавин рассказал нам о своей новой девушке, туристке: она приехала пару месяцев назад, а в итоге решила поселиться тут. Джейк три или четыре раза описал свой новый серф. Том только пил и слушал остальных. А я отпустил все мысли. Ближе к утру бар стал пустеть. Когда ушел последний клиент, я обогнул здание и проскользнул внутрь через заднюю дверь.

– Напомни мне, почему я такой терпеливый.

Мэдисон улыбнулась, опустила рольставни и направилась ко мне с соблазнительной улыбкой на губах. Схватившись за петельку на моих джинсах, она подтянула меня к себе. Наши приоткрытые губы слились в поцелуе.

– Потому что я вознаграждаю тебя за страдания с лихвой… – промурлыкала она.

– Освежи мне немного память.

Я снял с нее крошечный топ. Лифчика на ней не было. Мэдисон потерлась об меня, прежде чем расстегнула пуговицу штанов и медленно опустилась передо мной на колени. Когда она взяла мой член в рот, я прикрыл глаза и уперся руками в стену напротив. Я запустил руку в волосы Мэдисон, заставляя двигаться быстрее и глубже. Перед тем как кончить, я отступил, надел презерватив, прислонил Мэдисон к стене и с силой вошел в нее. Меня жутко возбуждало, как она произносит мое имя и стонет. В тот момент я чувствовал только наслаждение, секс, потребность. Только это и ничего больше. Идеально.

Февраль (лето)

6

Лея

Пока машина ехала по грунтовой дороге, я смотрела на свои переплетенные пальцы. Солнце окрашивало небо в оранжевый цвет. Я не хотела видеть это небо, его цвет, ничего, что напоминало бы мне о воспоминаниях и снах, которые я оставила позади.

– Не усложняй жизнь Акселю, он нас очень выручает. Ладно, Лея? И ешь. Следи за собой. Скажи мне, что ты в порядке.

– Я стараюсь, – ответила я.

Он говорил, пока не остановился перед зданием, окруженным пальмами и хаотичными зарослями кустов. Я была всего пару раз в доме Акселя, и сейчас мне показалось, что там все изменилось. Я изменилась. В течение последнего года Аксель иногда заходил к нам в гости. Я закрыла глаза от внезапного осознания: если бы это произошло раньше, стучало у меня в голове, жить с ним под одной крышей… Одна мысль об этом пробудила бы бабочек в моем животе и сжала горло. Но сейчас я не чувствовала ничего. Это после аварии: она оставила во мне след, бескрайнюю и тревожную пустоту, невозможность что-либо построить, потому что нет фундамента, с которого можно начать. Проще говоря, я уже не чувствовала. И не хотела возвращать чувства. Лучше так, в летаргии, чем с болью. Иногда случались внезапные подъемы, как будто что-то прорывалось изнутри, но я подавляла эти порывы. Это было похоже на тесто для пиццы, полное несовершенств и неровностей, которое ждет, когда его прокатают скалкой и сделают идеально ровным.

– Ты готова? – Брат посмотрел на меня.

– Думаю, что да. – Я пожала плечами.

7

Аксель

Я очень хотел вернуться назад во времени и сказать себе из прошлого, что я полный идиот, раз думал, что будет несложно. Дело оказалось чертовски трудным с той минуты, когда Лея переступила порог моего дома и осмотрелась без особого интереса. Да и смотреть было особо не на что: голые стены, деревянный пол, такая же мебель, да еще и вразнобой. Барная стойка отделяла гостиную от кухни. Мать считала, это типично для питейного заведения с островным флером.

Оливер ушел в последний момент, как раз чтобы не опоздать на самолет, а я почувствовал дискомфорт. Лея, кажется, этого не замечала и молча ходила за мной. Я показал ей комнату для гостей.

– Ну вот. Ты можешь переделать ее или…

Я осекся, не успев добавить: «Или что там делают девочки твоего возраста», потому что она не была одной из этих веселых девочек, которые сновали туда-сюда по Байрон-Бею в летних платьицах с серфами под мышкой. Лея удалилась от всего этого, как будто воспоминания возвращали ее в прошлое.

– Тебе что-нибудь нужно?

Она посмотрела на меня огромными голубыми глазами, покачала головой, затем положила чемодан на маленькую кровать и, расстегнув молнию, приготовилась вытаскивать и раскладывать вещи.

– Если что, я на террасе.

Я оставил ее одну и тяжко вздохнул.

Нет, это будет нелегко. Несмотря на внешний хаос, я соблюдал определенный режим. Вставал до рассвета, выпивал чашку кофе и катался на серфе, а если не было волн, купался; затем завтракал и садился за письменный стол, чтобы поработать. Я делал всего понемногу, не особо упорядоченно, если, конечно, сроки не поджимали. Чуть позже наступала очередь второй и последней чашки кофе в день, обычно в это время я разглядывал пейзаж за окном. И хотя я неплохо готовил, делал это редко, скорее из лени. Вечером все повторялось: еще работа, еще серфинг, еще несколько часов в тишине на террасе наедине с собой, еще немного умиротворения. А потом приходило время чая, ночной сигареты и чтения или музыки перед сном.

Таким образом, в первый день, как Лея появилась у меня дома, я решил следовать своему режиму. Я провел весь вечер в работе над одним из последних заказов, стараясь составить изображение из линий, закруглить их, прорисовать и довести до идеального результата.

Когда я отложил ручку и встал из-за стола, я понял, что Лея так и не выходила из комнаты. Дверь оставалась прикрытой. Я постучал и медленно вошел.

Лея слушала музыку, лежа на кровати. Светлые волосы разметались по подушке. Девушка оторвала взгляд от потолка и сняла наушники, приподнимаясь.

– Прости, я не слышала, как ты вошел.

– Что слушаешь?

Казалось, ей было некомфортно и она сомневалась, стоит ли отвечать.

– Beatles.

Повисла напряженная пауза.

Я хотел сказать, что все, кто был знаком с Джонсами, знали, что их любимая музыкальная группа – это Beatles. Я помнил, как вечера напролет мы танцевали под их песни и пели в полный голос. Однажды я спросил Дугласа Джонса, почему он всегда рисует под музыку. Джонс ответил, что получает вдохновение: ничего не рождается само по себе, даже первоначальная идея, а музыка дает шанс воплотить ее. Он пояснил, что ноты указывают ему путь, а голоса исполнителей направляют движение кисти. В то время я повторял все за Дугласом, я восхищался его картинами и умением все время улыбаться и даже решил пойти по его стопам и искал собственное вдохновение, которое пробирало бы до мурашек, но так и не нашел. Возможно, поэтому я выбрал другой путь и стал иллюстратором.

– Не хочешь покататься на волнах? – спросил я.

– Посерфить? – Лея напряженно посмотрела на меня. – Не.

– Ладно, я быстро.

Я мигом пробежал несколько метров, которые отделяли дом от моря, краем глаза заметив оранжевый велосипед у деревянных перил террасы. Оливер выгрузил его из машины и оставил там. Обычная вещь, но она означала перемены, которые я еще не принял.

Я ждал, ждал и ждал идеальную волну, затем выгнул спину, уперся ногами и встал. Я спустился по гребню волны и, поймав импульс, повернул доску, чтобы удалиться от той части, которая вот-вот обрушится и превратится в воду.

Когда я вернулся, дверь в гостевую комнату была закрыта. Я не стал стучать. Принял душ и пошел на кухню, чтобы приготовить что-нибудь на ужин. Продукты я купил накануне. Я редко так делал и, как правило, не закупался надолго, но сейчас решил разнообразить содержимое холодильника. Единственное, что я знал: Лея любит клубничные леденцы, она всегда сосала их ребенком, а когда конфета заканчивалась, могла часами грызть пластиковую палочку. А еще Лее нравился чизкейк, который готовила моя мама, хотя это неудивительно: все знали, что он самый вкусный в мире.

Пока я тоненько нарезал овощи, я понял, что вообще-то не знаю Лею. А может, и никогда не знал. Не до конца. Она родилась, когда нам с Оливером было десять лет и уже никто не ожидал пополнения семьи. День, когда я впервые ее увидел, врезался в память: круглые розовые щечки, маленькие пальчики, которые хватались за все подряд, и такие светлые волосы, что она казалась лысой. Роуз долго объясняла, что теперь нам нужно заботиться о малышке и хорошо себя вести с ней. Лея либо спала, либо плакала, а нам хотелось играть по вечерам на пляже или ловить насекомых.

Мы уехали в Брисбен учиться в университет, когда Лее исполнилось восемь. Когда мы вернулись после практики, ей было почти пятнадцать, и, несмотря на то что мы часто приезжали, меня не покидало ощущение, что она выросла внезапно, как будто накануне легла спать еще девочкой, а проснулась на следующее утро настоящей женщиной. Лея была высокой и худой, почти без изгибов, как палка. В мое отсутствие она тоже начала рисовать. Однажды, проходя через сад, я остановился перед мольбертом. Аккуратные линии и штрихи, которые, казалось, вибрировали от цвета. Меня охватила дрожь. Дуглас не мог такое нарисовать, там было что-то другое, что-то… что не поддавалось описанию.

Лея появилась из задней двери дома.

– Это ты нарисовала? – Я указал на картину.

– Да. – Она несмело взглянула на меня. – Так себе.

– Она идеальная. Она… другая.

Я наклонил голову, чтобы посмотреть на картину под другим углом, впитывая детали, жизнь, которая пробивалась сквозь холст, смятение. Лея нарисовала окружающий пейзаж: изогнутые ветки деревьев, овальные листья и мощные стволы, но не просто отразила реальность, а исказила ее. Все элементы как будто перемешали в блендере в ее голове и снова выпустили наружу.

Лея покраснела и встала перед картиной, скрестив на груди руки. Ее ангельское личико нахмурилось из-за моего укоризненного взгляда.

– Прикалываешься.

– Черт, нет, с чего ты решила?

– Просто отец сказал нарисовать это. – Лея показала на деревья. – А я сделала это. Совсем не похоже. Я начала нормально, а потом… потом…

– А потом нарисовала, как ты видишь.

– Ты правда так думаешь?

Я кивнул и улыбнулся ей.

– И делай так всегда.

В течение следующих месяцев каждый раз, когда я навещал родителей или Джонсов, я рассматривал последние работы Леи. Она была… самой собой. Удивительная, оригинальная манера, которой не коснулось ничье влияние, я узнал бы эти работы всегда и везде. Из рисунков Леи струился свет, и я не мог от них оторваться…

8

Лея

Я встала с кровати с тяжелым вздохом, когда Аксель постучал и сказал, что ужин готов. Вегетарианское тако остывало и выпускало пар на кофейном столике – доске для серфинга с четырьмя деревянными ножками. Не считая письменного стола с кучей хлама и старинного сундука, на котором стоял виниловый проигрыватель, это был единственный стол в его доме. Все здесь было пропитано личностью Акселя: мебель, несмотря на разные стили, сочеталась, порядок внутри хаоса, отражение его внутреннего света в маленьких вещах.

Я завидовала ему: Аксель жил так расслабленно и беззаботно, здесь и сейчас, смотрел только вперед, не оглядывался.

Я сидела на краешке дивана и ела в тишине.

– В общем, завтра ты поедешь в школу на велике.

Я кивнула.

– Хочешь, подкину тебя на машине?

Я покачала головой.

– Ну ладно, как хочешь. – Аксель вздохнул. – Чаю?

Я медленно подняла на него взгляд.

– Чай? Сейчас?

– Я всегда его пью на ночь.

– Там же теин, – прошептала я.

– А я даже и не замечаю.

Аксель отнес тарелки на кухню. Я посмотрела ему вслед через плечо. Темно-русые волосы как созревшая пшеница или песок на пляже при заходе солнца. Я резко отвела взгляд, смущенная, пытаясь мысленно стереть цвета, похоронить их.

Аксель с чашкой чая в одной руке и с пачкой сигарет в другой позвал меня через пару минут.

– Посидишь со мной на террасе? – предложил он.

– Не, я спать. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Лея, отдыхай.

Я залезла под одеяло, хотя не было холодно, и спрятала голову под подушку. Темнота. Только темнота. Никакого гула от проезжающих изредка машин, никаких голосов, только тишина и мысли, которые, казалось, кричали и трепыхались в своих клетках. Тревога стала сдавливать мне грудь, дыхание сбилось, зажмурив глаза, я схватилась за одеяло: пусть все исчезнет. Все.

На следующее утро я встретила Акселя на кухне.

В одних красных плавках, еще мокрых, он готовил тост. Улыбнулся. Я ненавидела его немного за то, что улыбался мне так, этим идеальным изгибом губ, с этим блеском в глазах. Избегая взгляда, я открыла холодильник в поисках молока.

– Хорошо спалось? – спросил он.

– Да, – соврала я. У меня снова были кошмары.

– Тебя точно не надо подвезти?

– Точно. Но спасибо.

Чуть позже я уезжала оттуда, от него, безостановочно крутя педали, пока не приехала в школу и не привязала велосипед к выкрашенной в синий цвет ограде. Маленькое деревянное здание школы окружала терраса. Я опустила взгляд, переступив порог, и ни с кем не разговаривала. Еще некоторое время назад это был один из любимых моментов дня: прийти в школу, встретиться с подругами, поделиться последними сплетнями и отправиться в класс. Но это в прошлом. Я пыталась вести себя как прежде, но между нами возникла стена.

«Лучше бы ее тут не было», – подумала я, когда прошла рядом с Блэр, распустив волосы так, чтобы они закрывали одну сторону моего лица. Мне кажется, они были такими длинными, потому что я пыталась оставаться незамеченной, хотела спрятать то, что каждый мог прочитать в моих глазах. Из всех суперспособностей я предпочла бы невидимость. Так избежала бы жалостливых взглядов, которые со временем стали кричать, что я странная, что недостаточно стараюсь, чтобы снова выплыть на поверхность и дышать…

Все утро я просидела за своей партой, рисуя спирали в уголке учебника по математике. Я медитировала над закруглением линий и мягким движением черной ручки. Я ничего не слышала из объяснений учительницы. Я убирала книги в рюкзак, когда Блэр робко зашла в аудиторию и подошла ко мне. Почти все мои одноклассники уже вышли. Я сдержанно посмотрела на нее, мечтая сбежать.

– Мы можем поговорить минуточку?

– Мне… нужно идти…

– Всего пару минут.

– Ладно.

Блэр набрала воздуха в легкие.

– Я слышала, твой брат уезжает в Сидней. Я хочу, чтобы ты знала: если тебе что-то понадобится, что угодно, то я рядом. На самом деле я никогда не бросала тебя.

Мое сердце колотилось.

Я так хотела, чтобы все было как раньше, но это невозможно. Каждый раз, закрывая глаза, я видела, как кувыркается машина. Еле различимый зеленый след означал, что мы вылетели с шоссе, песня резко оборвалась, замерший крик. А затем… затем они погибли. Мои родители. Я не могла забыть это. Если и переставала думать, то не больше чем на пару часов, как будто бы прошел всего день, а не год. Я не могла прогуливаться рядом с Блэр и улыбаться каждый раз, когда мы сталкивались с группой туристов-серферов, или болтать о планах, потому что единственное, что я хотела делать, – это… ничего. И единственное, о чем я могла думать, – о них. Меня никто не понимал. Как минимум к этому выводу я пришла после нескольких сессий с психологом, к которому водил меня Оливер.

– Как раньше быть не может, Лея.

– И не могло бы, – выдавила я.

– Но может быть по-другому, по-новому. Разве это не то, что ты делала, когда рисовала? Брала что-то существующее и интерпретировала по-своему. – Она нервно сглотнула слюну. – Ты не могла бы сделать то же самое с нашей дружбой? Мы не будем говорить о том, что тебе не хочется обсуждать.

Я кивнула, прежде чем она закончила, оставив нам маленькую надежду. Блэр улыбнулась, и мы вместе вышли из школы. Она помахала мне рукой, когда я села на свой оранжевый велосипед и начала крутить педали в сторону дома.

9

Аксель

Дверь в ее комнату была закрыта.

Она жила у меня уже три недели и каждый день, когда приходила из школы, ела в тишине без протестов все, что я приготовил, а затем закрывалась в четырех стенах. В те редкие моменты, когда я заходил к Лее, она слушала музыку в наушниках или рисовала тонкой ручкой; ничего такого, просто геометрические фигуры, повторяющиеся элементы, бессмысленные наброски.

Наверное, самая длинная фраза, которую Лея произнесла, – про теин в чае в первый вечер. И после этого – ничего. Если бы не еще одна зубная щетка в ванной комнате и периодические походы за продуктами, я бы и не заметил ее присутствия. Лея выходила из комнаты, только чтобы пообедать, поужинать и отправиться на занятия.

Естественно, моя мать навещала нас пару раз и привозила еду в контейнерах. Я несколько раз заезжал в кафе, отчитывался ей, что все в порядке, ел бесплатный торт и общался с Джастином, который должен был сменить моих родителей на посту, когда у них пройдет зависимость от работы.

– Как дела? – спросил он меня однажды.

– Идут. Или нет, блин.

– Ситуация сложная, поэтому прояви терпение. Не валяй дурака.

– Не валять, да?

– Ага, ты же знаешь: всякое дерьмо, которое оказывается у тебя в голове и которое не имеет много смысла.

Я рассмеялся и залпом выпил кофе. Мы с Джастином никогда не дружили, не тусовались вместе, напившись под конец, как другие братья. Мы даже не проводили вместе время. Если бы не кровное родство, мы были бы двумя незнакомцами, которые едва ли перекинулись парой слов друг с другом. Джастин был серьезным и немного надменным, ответственным и благоразумным, наверное.

Когда я был маленьким, мне казалось, что он застрял в нашей жизни в Мельбурне, что его вырвали оттуда с корнем и пересадили в место, которое он не очень понимал. Со мной же наоборот. Этот кусочек побережья словно был создан специально для меня: свобода, возможность всегда ходить босиком, серфинг и море, спокойная жизнь и богемная атмосфера. Все вместе.

Я попрощался с братом и, купив свежих фруктов, пошел прогуляться по улицам Байрон-Бея. На обратном пути позвонил Оливеру. Мы разговаривали накануне, но он опаздывал на совещание и повесил трубку.

– Ну как дела? – спросил Оливер.

– У меня есть пара вопросов.

– Я весь внимание, – ответил он.

– Лея весь день торчит в своей комнате.

– Я же тебе говорил. Ей нужно свое пространство.

– Я могу забрать у нее это пространство?

На другой стороне провода повисла тишина.

– Что ты имеешь в виду, Аксель?

– Ты не пробовал ей сказать, чтобы она перестала закрываться, и точка?

– Нет, это так не работает, психолог сказал…

– Я должен следовать этим указаниям? – не отступал я.

– Да, – попросил меня Оливер. – Это вопрос времени. У нее был плохой период.

Я прикусил язык и не стал противоречить. Затем Оливер рассказал о своей работе, о проекте, которым занимался последние три недели. Возможно, если повезет, его пребывание в Сиднее сократится на несколько месяцев. Я почувствовал облегчение, но не хотел раньше времени признаваться в этом.

В субботу Лея провела все утро в своей комнате, и я уже стал терять терпение, хотя Оливер должен был приехать в понедельник, а я вернуться к нормальной жизни на семь дней. Не то чтобы я ее не понимал. Конечно же, я понимал ее боль, но это не меняло ничего в настоящем. Как сказал психолог, Лея не нормально проходила этапы проживания боли. По идее, она застряла на первой ступени, отрицании, хотя у меня возникли кое-какие сомнения. Возможно, потому я и постучался к ней.

Лея подняла голову и сняла наушники.

– Сегодня отличные волны, бери доску.

Лея смущенно заморгала. Я подумал, что если Лее что-то предлагали, то формулировали в виде вопросов. И она их отвергала. Я же не спрашивал.

– Я не хочу, но спасибо.

– Не стоит меня благодарить. Оторви задницу.

Она встревоженно посмотрела на меня. Я увидел, как ее грудь поднимается и опускается в такт учащенному дыханию, как будто она не ждала такого внезапного нападения после стольких дней спокойствия. Я тоже не планировал, даже пообещал лучшему другу, что ничего подобного не буду делать, но я доверял своему чутью. И оно мне подсказывало, что Лею нужно вытащить из этой комнаты, схватить и как можно дальше увести от этого места. Лея села прямо, напряженно.

– Аксель, я не хочу идти.

– Я жду тебя снаружи.

Я развалился в гамаке, который висел между двух балок террасы. Тут я читал по ночам или слушал музыку с закрытыми глазами. Я подождал. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать пять. Лея появилась спустя полчаса со сморщенным от неудовольствия носом. Она собрала волосы в хвостик, на лице полное непонимание.

– Почему ты хочешь, чтобы я пошла?

– А почему ты хочешь остаться?

– Не знаю, – прошептала она.

– Я тоже не знаю. Вперед.

Лея молча прошла за мной то небольшое расстояние, что отделяло нас от пляжа. Белый песок нагрелся под полуденным солнцем. Лея сняла платье и осталась в купальнике. Я не знаю почему, но резко отвел глаза и посмотрел на доску, прежде чем положить ее.

– Она очень короткая, – пожаловалась Лея.

– Такой и должна быть. Больше маневренности.

– Но меньше скорости, – ответила она.

Я улыбнулся ей, даже не из-за ответа, а потому, что впервые за эти бесконечные три недели у нас произошло какое-то подобие разговора. Я направился к воде, и Лея пошла за мной без возражений.

Хотя многие серферы считали наш город Меккой, волны здесь были не очень большие. Но в тот день мы могли наблюдать феномен, известный как «та самая волна Байрон-Бея». В момент прилива совпадали определенные условия и создавали длинную волну, которая начиналась справа от мыса и заходила в бухту правильными и синхронными завитками.

Я никогда не упускал такую возможность.

Мы отплыли немного на глубину и молча сидели на досках в ожидании подходящего момента… Лея среагировала на мой сигнал, когда я почувствовал зарождение хорошей волны, энергию, нарастающую в спокойной воде.

– Сейчас придет, – прошептал я.

Я поплыл, стараясь выиграть время. Затем встал на доску, прежде чем соскользнуть с волны и обогнуть ее по краю, набирая скорость для маневра. Я знал, что Лея была за мной. Я чувствовал ее за спиной, как она разрезает себе путь в толще воды.

Счастливый, я посмотрел на нее через плечо.

А спустя секунду она исчезла.

10

Лея

Вода меня поглотила, и я закрыла глаза.

Там не было цвета, и я снова почувствовала себя защищенной от проникающих воспоминаний, от жизни, которой у меня уже не было, от вещей, о которых мечтала раньше и которые утратили всякую ценность. Нечестно, что жизнь продолжается так же, словно ничего не изменилось. Я чувствовала себя так далеко от своего прошлого, от себя самой, что порой думала, что тоже умерла в тот день.

Я резко открыла глаза.

Меня затягивало в водоворот. Я тонула. Но боли не было. Ничего не было. Только соленый вкус моря во рту. Только спокойствие.

А затем я почувствовала его. Его руки на своем теле, его силу, его попытки вытащить меня наверх. Солнце обожгло нас, когда мы выплыли на поверхность. Меня чуть не вырвало, я закашлялась. Аксель провел пальцами по моей щеке, его глаза, такие темно-синие, будто бы черные, внимательно разглядывали мое лицо.

– Черт, Лея, милая, господи, с тобой все хорошо?

Я взволнованно посмотрела на него. Ощущая… Ощущая что-то…

Нет, со мной было не все хорошо. Не сейчас, когда я снова его чувствовала.

11

Аксель

Паника. Потеряв ее из виду, я запаниковал. Когда мы вернулись домой, сердце все еще бешено колотилось. Я не мог отделаться от мысли, что Лея тонула в бурном море, такая хрупкая. Я хотел спросить Лею, почему она не пыталась выплыть, но боялся нарушить тишину. Или же боялся ее ответа.

Пока она принимала душ, смотрел на кухне в окно и думал, не позвонить ли Оливеру. Когда Лея вышла и посмотрела на меня смущенно и взволнованно, мне пришлось сдерживаться, чтобы не дать выход эмоциям.

– Как ты?

– Нормально, немного голова закружилась.

– Когда в воду упала?

Она отвела взгляд и кивнула.

– Я буду в моей комнате, – сказала Лея.

– Хорошо. Но сегодня вечером я хочу поговорить с тобой.

Лея открыла было рот, чтобы возразить, но пошла в комнату и прикрыла дверь. Я глубоко вздохнул, пытаясь восстановить спокойствие, босиком вышел на заднюю террасу, сел на деревянные потрескавшиеся ступеньки и закурил.

Черт возьми, нам нужно было поговорить.

Я затянулся, потом вернулся в дом, переворошил на столе разбросанные бумаги и нашел одну чистую. Взял ручки и записал все вопросы, которые задавал сам себе в течение последних трех долгих недель, затем положил бумажку рядом и записывал новые сомнения, пока готовил ужин. Я сделал салат и постучал в ее дверь. Лея не возразила, когда я предложил ей поужинать на террасе.

Звезды сверкали на небе, и пахло морем.

Мы поели в тишине, не глядя друг на друга. Я предложил выпить чаю, но Лея мотнула головой, и я понес тарелки на кухню. Когда я вернулся, Лея опиралась на перила и глядела в темноту.

– Сядь, – попросил я ее.

Она громко вздохнула и повернулась ко мне.

– Это обязательно? Я уеду послезавтра.

– И вернешься через неделю, – ответил я.

– Я не побеспокою тебя, – Лея бросила на меня умоляющий взгляд. Она была похожа на испуганного зверька. – Я не хотела, это ты заставил меня залезть в воду…

– Будем говорить о другом. В этом году нам придется проводить много времени вместе, и мне нужно прояснить несколько моментов.

Я сделал глоток чая и бросил взгляд на листок с кучей вопросов, который держал в руке.

– Для начала: у тебя нет друзей? Ты меня поняла, друзья – это люди, с которыми ты поддерживаешь отношения, как делают девочки твоего возраста.

– Ты прикалываешься?

– Нет. Конечно, нет.

Лея молчала. Я не спешил, поэтому сел в гамак и поставил стакан чая на деревянные перила, чтобы закурить сигарету.

– Конечно, были. Есть. Думаю.

– И почему ты с ними не встречаешься?

– Потому что не хочу, уже не хочу.

– И сколько еще не будешь хотеть? – настаивал я.

– Не знаю! – Она взволнованно задышала.

– Ладно… – Я заметил морщинки, прорезавшие ее лоб, движение горла, резко проглатывающего слюну. Это и есть ответ на три моих вопроса. Я осмотрел бумажку. – Как у тебя дела в школе?

– Думаю, нормально.

– Ты думаешь или ты знаешь?

– Знаю. Почему ты этим интересуешься?

– Я ни разу не видел, чтобы ты делала уроки.

– Это тоже не твое дело.

Я несколько раз стукнул себя пальцем по подбородку. И в конце концов посмотрел на нее. Как на равного. Не того, за кем нужно присматривать. Я увидел страх в ее глазах. Страх, потому что она знала, что я скажу ей.

– Я не хотел тебе напоминать, что твой брат год убивается на работе ради тебя, чтобы ты могла поступить в университет, чтобы ты двигалась дальше…

Я закрыл рот еще до первого всхлипа.

Я встал, чувствуя себя полным дерьмом, и обнял ее. Ее тело содрогалось в моих руках, я закрыл глаза и пытался сдержаться. Пытался сдержаться, несмотря на боль, потому что я не думал просить прощения за свои слова. Я знал, что поступил правильно.

Лея отодвинулась, вытирая щеки.

Я стоял рядом с ней, опираясь на деревянные перила террасы. Дул ночной влажный ветер. Я вернулся к своим заметкам.

– Я продолжу.

Сейчас Лея была в нужном мне состоянии: полностью открытая, дрожащая. От брони, которую она постоянно использовала, ничего не осталось.

– Почему ты больше не рисуешь?

Если бы я не увидел столько всего в ее глазах, я бы смог разделить это на части, чтобы попробовать понять ее, но я не смог.

– Я не выношу цвета.

– Почему? – прошептал я.

– Они мне напоминают о прошлом и о нем.

Дугласе Джонсе. Он всегда был полон живописи, цветов, жизни. На моем листке осталась куча других вопросов: «Почему ты не можешь принять то, что случилось?», «Зачем ты это делаешь с собой?», «Как долго ты будешь в таком состоянии, как ты думаешь?» Я смял бумажку и положил в карман брюк.

– Ты закончил? – спросила она недоверчиво.

– Да. – Я снова закурил.

– Я думала, ты бросил.

– Я и бросил. Я не курю. По крайней мере не так, как настоящие курильщики.

И она улыбнулась. Мимолетная и скромная улыбка среди соленых следов от слез появилась на тысячную долю секунды, осветив лицо, растянув губы. Она появилась для меня.

12

Лея

Я не помню, когда я влюбилась в Акселя: в какой-то конкретный день или это чувство всегда спало внутри меня, пока я не выросла и не осознала, что такое любовь, желать кого-то, жаждать его взгляда больше, чем чего-либо в мире. Или как минимум я так думала в тринадцать лет, когда он жил в Брисбене с моим братом. Если он приезжал к нам, то всю предыдущую ночь у меня щекотало в животе и я не могла уснуть. Я рисовала его имя в школьной тетрадке, рассказывала о нем подружкам и запоминала каждый его жест, как будто он что-то значил или нес в себе какой-то смысл. Затем, когда Аксель вернулся и снова поселился в Байрон-Бее, я полюбила его всей душой. Мне хватало одного его присутствия для того, чтобы это чувство медленно росло. Я никому о нем не говорила, спрятала в шкатулке под замком и подпитывала, когда мечтала наяву.

Когда в первый раз он обратил внимание на мою живопись, мир словно остановился: каждая травинка, каждый взмах крыльев вдалеке. Я не дыша наблюдала за ним из окна: он наклонял голову, не отрывая взгляда от картины. Все утро я рисовала кусочек леса за нашим домом, тщетно пытаясь следовать указаниям отца, и оставила картину на улице.

Как только ноги начали меня слушаться, я вышла.

– Это ты нарисовала? – спросил Аксель.

– Да. – Я несмело посмотрела на него. – Так себе.

– Она идеальная. Она… другая.

Я скрестила руки на груди и поняла, что краснею.

– Прикалываешься.

– Черт, нет, с чего ты решила?

Я заколебалась, но не отвела взгляд.

– Просто отец сказал нарисовать это. – Я показала на деревья. – А я сделала это. Совсем не похоже. Я начала нормально, а потом… потом…

– А потом нарисовала, как ты видишь.

– Ты правда так думаешь?

Он кивнул и улыбнулся мне.

– И делай так всегда.

Аксель похвалил этот холст, полный линий, непонятных даже мне самой, хотя каким-то необъяснимым образом они складывались в форму, переплетались, обретали смысл. Темно-русые волосы Акселя развевались на ветру, и мне вдруг захотелось добиться идеального смешения краски, чтобы получить такой оттенок; взять в качестве базы охру, добавить немного коричневого, немного теней в корнях и брызги солнца на самых светлых кончиках, лежащих мягкими завитками. Затем я сконцентрировалась на его коже: золотистый загар скрывал несколько веснушек на его носу, прикрытые глаза, лукавая хитрая улыбка, в то же время беспечная, внутри его хаоса, внутри него самого…

13

Аксель

Я надеялся испытать офигительное облегчение в день, когда Оливер вернется на неделю и заберет сестру, но ничего не случилось – таким неуловимым и почти незаметным было присутствие Леи в моем доме.

Все следующие дни я готовил по привычке. Не знаю почему, но меня это успокаивало. Моя жизнь вернулась в прежнее русло: подъем на рассвете, кофе, пляж, ланч, работа, второй кофе и более спокойный вечер. Я снова ходил голый по дому, оставлял открытой дверь в ванную, когда принимал душ, включал музыку на полную громкость по вечерам и мастурбировал в гостиной. Разница была только в вопросе интимности, в возможности делать то, что нельзя было в ее присутствии, и не потому, что мне очень хотелось, а из-за необходимости пометить мою территорию.

В пятницу я закончил два важных заказа, поэтому решил провести вечер в море в поисках волн. Я скатывался по ним, пока не почувствовал окаменевшие от напряжения мышцы. Я вернулся домой еще засветло и увидел, что на диване сидит брат, а шестилетние племянники носятся по гостиной. Я поднял бровь от удивления и зашел, оставляя мокрые следы за собой. (Кому надо протирать пол, если вода сама сохнет? Нужно просто набраться терпения.) Джастин подошел к зоне кухни.

– И почему это ты пришел без звонка?

– Ты мне дал ключи, – напомнил брат.

– Ага, для экстренных случаев.

– Это он. Кроме того, если бы ты хоть раз взял чертову трубку и не выключал бы телефон на целые сутки, мне бы не пришлось сюда приезжать. Мне нужна твоя помощь.

Я взял два пива из холодильника и протянул одно Джастину, но он отказался.

– Говори, – сказал я после первого глотка.

– Сегодня наша годовщина.

– А мне какое до этого дело?

– Я забыл. У меня вылетело из головы. Эмили весь день злилась, ну ты понимаешь, хлопала дверями, бросала на меня многозначительные взгляды, которые я не понимал, и все такое. Пока до меня не дошло, какой сегодня день, и, божечки, сейчас…

– Не говори «божечки» под этой крышей.

– Это из-за детей. Они как губки, честное слово.

– Давай к сути, Джастин.

– Оставь себе детей на ночь. Только сегодня.

Я закрыл глаза и вздохнул: неужели мой дом превратился в семейную гостиницу? Не то чтобы я их всех не любил. Я обожал племянников, любил Лею, но не ответственность, которую они предполагали. Я всегда был сам по себе, мне нравилось быть одному. У меня это отлично получалось. Я не из тех людей, кому нужно общение, я мог неделями ни с кем не пересекаться и не сильно страдал от этого. Но внезапно по воле судьбы ощутил на себе все прелести совместного проживания. Я уже один раз оставался с близнецами, поэтому предложил:

– А почему бы тебе не оставить их с родителями?

– Сегодня конкурс тортов.

Я представил маму на рынке, который устроили на окраине города: полно еды, музыки и веселья. Сто процентов мать критиковала десерты других участников и могла довести до слез половину помощников колючими взглядами только ради того, чтобы выиграть. Байрон-Бей славился своими многочисленными кофейнями, а каждая из них – домашними тортами, хотя, бесспорно, торты из нашей были лучшими.

– Ладно, посижу с ними, – уступил я и с улыбкой посмотрел на брата. – Но надеюсь, что примирительный перепихон будет стоить того.

Джастин стукнул меня кулаком в плечо.

– Примирения не будет.

– А, то есть вы займетесь жестким сексом в абсолютной ярости? Ты не перестаешь меня удивлять.

– Заткнись. Эмили не знает, что я забыл, и никогда не узнает. Я забронировал номер в Баллине. Скажу ей, что это был сюрприз, поэтому весь день ничего не говорил ей. – Я засмеялся, и он бросил на меня сердитый взгляд. – Что касается детей: я положил в рюкзак все, что может им понадобиться, а еще одежду на смену. Мы заберем их завтра утром. Постарайся вести себя как нормальный человек. И не разрешай им допоздна засиживаться. И держи телефон включенным.

– У меня голова начинает болеть.

– Спасибо, Аксель. Я твой должник.

Брат обнял детей, поцеловал несколько раз, как будто уходил на войну и боялся не вернуться. Когда дверь закрылась, я скорчил гримасу, и дети захохотали.

– Ладно, ребята, что хотите поделать?

Коннор и Макс улыбнулись беззубыми ртами.

– Есть сладости!

– Рисовать с тобой!

– Кататься в гамаке!

– Может, лучше составим список?

Я взял с письменного стола лист бумаги и принялся записывать каждую глупость, которую выкрикивали мои племянники. Глупости, которые казались мне прикольными идеями. Это самое классное в статусе дяди: каждый раз, когда мы виделись с племянниками, от меня требовалось лишь развлекаться с ними.

Вечером мы поужинали спагетти с кетчупом, хотя содержимое тарелки Коннора больше напоминало кетчуп со спагетти. Я достал со шкафа старую игровую приставку, чтобы поиграть с детьми, а потом дал им покачаться в гамаке. В конце концов я разрешил им взять мои краски, а когда вернулся из кухни после мытья посуды, Макс рисовал дерево на стене прямо рядом с телевизором. Я пожал плечами и решил, что краски у меня достаточно, что на следующий день я закрашу это, поэтому сел за малышом и взял его руку, держащую кисть.

– Линии должны быть мягче, видишь?

– Я тоже хочу, – сказал Коннор.

Очухался я под утро. Дети изрисовали кусок стены, а я вспомнил, что так и не включил мобильник. Джастин меня убьет. Пора спать. Малыши запротестовали.

– А сладости?

– Они были в списке, – напомнил мне Макс.

– У меня их нет. Но раз ты хочешь…

На этой неделе я купил горсть клубничных леденцов в форме сердца, которые так нравились Лее в детстве. Я вытащил парочку из шкафа и дал ребятам. Мобильный нашелся в гостиной в ящике для нижнего белья, от Джастина было шесть пропущенных, поэтому я написал ему, что все хорошо. А еще Мэдисон предложила встретиться в субботу ночью. Я ответил просто «да» и вернулся в гостиную.

– Теперь точно, ребят, в кровать.

В этот раз они не возражали. Я проводил их в комнату для гостей, и они вдвоем уснули в одной кровати. За секунду до того, как я выключил ночник, я обратил внимание на бумаги, которые Лея оставила на тумбочке. Я отнес их на террасу, зажег сигарету и просмотрел. Медленно. Одну за другой. Я обращал внимание на спирали, заполнявшие первый лист: механический рисунок без эмоций, именно то, чем обычно занимался я. Я перелистнул парочку бумаг без особого интереса, пока одна из них не приковала мой взгляд. Я резко выдохнул дым, когда понял, что путаные линии превращались в профиль. Она рисовала углем. Черные слезы текли по щекам девушки, которая навсегда застыла на бумаге, и было что-то трогательное в ее выражении лица. Я провел кончиком пальца по слезам, немного размазав их и превратив в серые пятна. А затем отдернул руку, как будто обжегся. Я так не рисовал, когда хотел изобразить что-то личное, у меня не получалась эта техника.

14

Лея

Я несколько месяцев чувствовала себя бесполезной эгоисткой, не способной двигаться вперед, но понятия не имела, как это изменить. Однажды – с распухшими и красными от слез глазами – я представила, как надеваю дождевик, чтобы не промокнуть от боли, и до меня дошло, что я не подпускаю к себе счастье, смех, любовь и все остальные хорошие вещи, всегда окружавшие меня.

Однажды я прочитала, что чувства могут меняться: например, боль может перерасти в апатию и проявляться через другие ощущения. Я специально спровоцировала это, я заморозила свои эмоции на том уровне, на котором мне удавалось с ними справляться. И естественно, Аксель продырявил мой дождевик меньше чем за три недели. Я боялась этого с самого начала. Настолько, что не хотела возвращаться к нему домой, в пространство, где чувствовала себя загнанной в угол.

Мне кажется, я все еще размышляла на эту тему, когда в последнюю ночь перед отлетом Оливер предложил съесть пиццу на ужин и посмотреть фильм. Моим первым желанием было сказать нет. Вторым – броситься бежать и закрыться в своей комнате. А третьим… третьим тоже было бы что-то подобное, если бы не слова Акселя о стараниях моего брата ради меня. Эти слова до сих пор звучали в моей голове. У меня дрожал голос, когда я прошептала «да». Оливер улыбнулся, наклонился ко мне и поцеловал меня в лоб.

Март (осень)

15

Аксель

Лея вернулась. А вместе с ней и закрытая дверь, тишина в доме и избегающие взгляды. Но было и что-то другое. Что-то еще. Она не убегала впопыхах после ужина, а еще немного сидела, рассеянно сминая салфетку между пальцами, или вызывалась помыть посуду. Иногда по вечерам она ела какой-нибудь фрукт, опираясь на столешницу, и смотрела через окно на море с отсутствующим и потерянным видом.

В первую неделю я три раза звал ее кататься на серфе, но она отказывалась, а после того случая я не настаивал. Я также ничего не сказал, когда трехцветная кошка пробегала мимо и Лея была готова отдать ей остатки ужина. И когда в первый вечер субботы я лежал в гамаке и услышал ее шаги за спиной. Я поставил проигрыватель и, не знаю почему, подумал, что аккорды песни проникнут ей под кожу и подтолкнут ее на террасу шаг за шагом, нота за нотой.

– Я могу побыть тут?

– Конечно. Хочешь чаю?

Она покачала головой и села на подушки на деревянный пол.

– Как прошла неделя?

– Как и все. Ничего.

Я хотел задать ей кучу вопросов, но она не стала бы отвечать, и я отказался от этой затеи. Я облегченно вздохнул, глядя на звездное небо, слушая музыку, наслаждаясь моментом.

– Аксель, ты счастлив?

– Счастлив? Конечно. Да.

– А это легко? – прошептала она.

– Должно быть… Не думаешь?

– Раньше я думала, что так оно и есть.

Я поднялся в гамаке. Лея сидела, обнимая коленки руками и прижимая их к груди. Там, в темноте ночи, она казалась маленькой.

– В то, что ты сказала, закралась ошибка. Раньше ты была счастливой, потому что не думала об этом. Да и кто это делает, когда весь мир у твоих ног? Ты просто живешь, просто чувствуешь.

В ее взгляде был страх. И желание.

– Я никогда не стану такой снова?

– Я не знаю, Лея. Ты как думаешь?

Она сглотнула слюну и нервно облизала губы, прежде чем резко вдохнула воздух. Я опустился на колени рядом с ней, взял ее за руку и постарался заставить ее посмотреть мне в глаза.

– Я не могу… дышать…

– Я знаю. Тихо. Спокойно, – шептал я. – Милая, я тут, я рядом с тобой. Закрой глаза. Просто подумай… подумай о море, Лея, о бурном море, которое успокаивается. Ты представляешь это? Уже почти нет волн…

Я даже не понимал, что говорил, но Лея дышала спокойнее, расслабленнее. Я проводил ее до комнаты, и когда в дверях она пожелала мне доброй ночи, во мне что-то всколыхнулось. Сочувствие. Бессилие. Не знаю.

В эту ночь я нарушил свой привычный распорядок. Вместо того чтобы немного почитать и отправиться в кровать, я включил компьютер и убрал все с клавиатуры, затем набрал в поисковике «тревожность». Я читал и делал пометки.

«Посттравматическое стрессовое расстройство – нарушение психики у людей, возникающее после трагического события в их жизни». Я продолжил писать: «Люди, которые его испытывают, страдают от частых наплывов воспоминаний, во время которых снова переживают негативный опыт. Другими характерными чертами являются тревожность, учащенное сердцебиение и повышенное потоотделение». Я не мог пойти спать. «Они чувствуют себя отстраненными, утрачивают способность радоваться, теряют интерес к привычным занятиям и развлечениям».

Я узнал, что существует четыре варианта развития посттравматического стрессового расстройства.

При первом варианте люди постоянно переживают событие, которое его спровоцировало. Для второго варианта характерна перевозбудимость, то есть постоянное чувство опасности или страха. Третий зациклен на негативных мыслях и чувстве вины. И четвертый… Черт, четвертый был про Лею, все как у нее. «Избегание используется в качестве способа ухода от действительности. Пациент проявляет эмоциональную холодность и безразличие к повседневной рутине, избегает мест или вещей, которые напоминают ему о случившемся».

В воскресенье я проснулся на рассвете, как всегда, хотя и поспал всего пару часов. Похолодало, но светило солнце. Я приготовил кофе и оставил спящую Лею одну, взял доску и отправился на пляж, но, увидев дельфинов так близко от берега, вернулся. Я не хотел, чтобы Лея это пропустила, хотел разделить с ней это утро. Я только начинал понимать ее – как загадку, которую хочешь решить, или деталь, которая должна встать на свое место.

Я постучал в ее комнату, но Лея не ответила, поэтому я бесшумно открыл дверь. Моя первая ошибка. Я задержал дыхание, когда увидел ее на кровати. Она лежала ко мне спиной, в одной футболке и белом нижнем белье. Ее голые ноги запутались в одеяле. Лея пошевелилась, я прикрыл дверь и вышел из дома.

– Черт, – промямлил я.

Я пробыл в воде несколько часов.

Наверное, поэтому Лея пошла меня искать.

Еще в море я увидел, как она сидит на берегу со скрещенными ногами и пялится на горизонт. Я вышел из воды немного позже, ужасно усталый и с доской под мышкой. Молча рухнул рядом с Леей и вытянулся на песке.

– Прости за вчера, я не хотела напугать тебя.

– Это тревога, Лея, ты не виновата. Чем больше ты стараешься избежать этого или думаешь об этом, тем хуже. Не всегда все просто, но тебе нужно потихоньку двигаться вперед.

– Мне никто не верит, но я пытаюсь.

Я ей верил. Я был уверен, что она пыталась двигаться вперед, не понимая, что сама себе мешает. Но инстинкт сильнее, и этот инстинкт кричал ей, что путь к цели слишком труден, что проще остаться на месте, спрятаться, защитить себя, привязать к месту, которое она сама себе создала.

На следующий день, увидев, как она удаляется по дороге на оранжевом велосипеде, я сел в пикап и отправился в семейное кафе, чтобы забрать должок у моего брата и позавтракать бесплатно. Я заказал кофе и кусок торта.

– Как прошла ночь? Незабываемый секс?

– У нас с женой не просто секс, Аксель. Прикрой рот.

– Да, ты прав. Это жаркий секс, извини.

Мой брат пронзил меня взглядом, и я рассмеялся, потому что говорил правду. Эмили была такой классной девчонкой, что я до сих пор не понимал, что она делала с Джастином.

– У кого тут жаркий секс? – Мой отец появился со свойственной ему улыбкой на губах. Он пытался подражать живущим неподалеку серферам или хиппи, но получалось нескладно и мама давала ему затрещину каждый раз, когда слышала это.

– Брось, пап. Это Аксель. Он идиот.

– Твои дети думают, что я самый крутой чувак.

– Моим детям шесть лет, – ответил брат, закатив глаза. – И я тебе не прощу, что ты разрешил им рисовать на стенах. О чем ты вообще думал? На днях они испортили гостиную и не поняли, почему мы их ругаем.

– Я сказал им, что они могут так сделать один раз. Если они решили продлить удовольствие, это не моя проблема. Мне нужно идти, поговорим завтра.

– Хорошего тебе дня, чувак! – прокричал мой отец улыбаясь.

Я еле сдержался от смеха, затем сел в машину и отправился в ближайший город. Не то чтобы я не мог купить в Байрон-Бее то, что искал, но выбор здесь был меньше, а цены выше. Я тщательно выбирал каждую вещь. Они должны быть новые, неиспользованные, без пятен и воспоминаний. Заодно прихватил материалы для работы. Дома я сразу все отнес на террасу. Потом поставил в холодильник суши и, закурив, стал ждать. Лея показалась вдали на велосипеде.

16

Лея

– Значит, дела получше… – Блэр посмотрела на меня.

Я кивнула, не отводя взгляда от фиолетовой ленты на ее косичке. Такой живой насыщенный цвет, как у кожуры баклажана. Я глубоко вдохнула и затем сделала то, чего так долго избегала: поинтересовалась другим человеком, разбила купол безразличия.

– У тебя все хорошо? – спросила я.

Блэр улыбнулась, а потом рассказала про свою работу. Блэр пошла на курсы дошкольного образования и по рекомендации матери, учительницы, устроилась помощником в детский сад. Блэр не хотела уезжать из Байрон-Бея. Я же, наоборот, мечтала изучать искусство в университете, вернуться с полной головой идей, воплощать их. Я представляла, как Аксель стоит со склоненной головой около моих картин.

Как все далеко…

– Может, встретимся как-нибудь? Кофе попьем. Или газировки. Что захочешь. Ты знаешь, даже не обязательно много разговаривать.

– Хорошо.

Я согласилась быстро, не в силах видеть, как она упрашивает меня провести с ней время, вместо того чтобы бежать от меня подальше и больше никогда в жизни не утруждать себя разговорами со мной.

Несмотря на прохладный ветер, мои ладони вспотели. Я села на велосипед и закрутила педали так быстро, словно с каждым движением старалась уехать подальше от тревоги. Получилось. В какой-то момент я почувствовала себя пустой, но, когда приехала и увидела, как он стоит, опираясь на деревянную изгородь и с сигаретой в руках, у меня защекотало в животе. Я похоронила чувства очень глубоко. В своем мозгу вырыла ямку, сложила в нее все эмоции, а затем закопала.

С комом в горле я оставила велосипед и поднялась по ступенькам. Я была так поглощена Акселем, что не обратила внимания на что-то еще, что-то новое, появившееся после того, как я ушла утром. Меня охватила дрожь. Новенький мольберт из светлого дерева с чистой кисточкой.

– Это что? – Голос подвел меня.

– Это тебе. Что скажешь?

– Нет. – Это была почти просьба.

– Нет? – Аксель удивленно посмотрел на меня.

– Я не могу… Это невозможно…

Аксель сглотнул слюну, как будто бы не ожидал такой реакции.

Я попыталась сбежать в свою комнату, но Аксель схватил меня за запястье и уверенно потянул. Черт. Я почувствовала, как его пальцы касаются моей кожи… его кожа…

– Я видел твои рисунки. Если ты можешь рисовать на бумаге, почему не можешь делать это тут? Лея, это то же самое. Мне нужно, чтобы ты это сделала, чтобы ты шла вперед.

Я закрыла глаза. Я ненавидела его за эти слова.

«Мне нужно…» Ему нужно? Я подавила отчаяние, меня все еще трясло.

– Я договорилась с подругой выпить чего-нибудь.

Аксель резко отпустил меня. Его глаза сверлили меня в полуденной тишине, так что я аж сжалась, чувствуя, что его взгляд может проникнуть сквозь мой дождевик…

– Так значит, ты договорилась. С кем? Когда?

– С Блэр. Мы еще не обсудили когда.

– Разве это не обязательное условие для встречи?

– Да, но мы потом это обсудим.

– Конечно. В следующем году. Или через год, – пошутил он.

– Иди к черту, Аксель.

17

Аксель

Я услышал хлопок двери, когда Лея ушла, но не двинулся с места. Я остался там же, перед пустым холстом, который купил этим самым утром. Сердце бешено и хаотично колотилось. Черт возьми, сколько времени такого уже не было? Моя жизнь напоминала штиль на море: простая, размеренная, безмятежная. Единственным потрясением стала смерть Джонсов.

Я помнил этот день, как вчера.

За несколько часов до этого мы с Оливером тусовались и напились с группой английских туристов, которые предложили продолжить вечеринку в отеле. Когда зазвонил телефон, мы направлялись по дорожке из мелкого щебня к выходу и смеялись над байками прошлой ночи. Солнце светило высоко в безоблачном небе, и Оливер поднял трубку с улыбкой.

Я понял, что все серьезно, когда увидел его выражение лица, как будто что-то оборвалось у него внутри. Оливер захлопал глазами, оперся на колонну впереди него, и у него подкосились ноги. Он прошептал: «Авария». В этот момент я забрал у него телефон из рук. Мой отец говорил сухо и твердо:

– Джонсы попали в аварию.

Я мог думать только о ней.

– А Лея? Пап… – Я сглотнул. – Лея?..

– Получила травмы, но, кажется, не тяжелые.

Я повесил трубку и схватил Оливера за плечи, пока его тошнило в клумбу отеля. Мой брат забрал нас с соседней улицы десятью минутами позже. Десять бесконечных минут, когда я изо всех сил пытался удержать потрясенного Оливера на ногах.

18

Лея

Я не выходила из комнаты весь вечер. Но открыла рюкзак, вытащила книги и сделала домашнее задание. Потом надела наушники и позволила музыке наполнить меня. Это единственная связь с прошлым, которую я сохранила, потому что не могла… не могла отказаться от нее. Невозможно.

Зазвучала Hey, Jude и потом Yesterday.

Когда заиграла Here comes the sun, я пропустила ее.

Я снова прослушала Yesterday, Let it be, Come together.

Впервые за много времени часы, проведенные в этих четырех стенах, в которых я чувствовала себя так уверенно, показались мне бесконечными. Почти ночью я вышла в туалет. Аксель еще не вернулся, и я заглянула на кухню перекусить, стараясь не смотреть в сторону задней террасы. Осознание того, что там находилось, было мучительным. Я поискала в шкафах и в одном наткнулась на пачку печенья «Тим Там». Рядом стоял пакет с клубничными леденцами на палочке в форме сердца. Я потянулась за одним, но тут в дом вошел Аксель, весь мокрый. Он положил доску на порог и несмело посмотрел на меня.

– Прости за то, что было днем. Мне жаль, – сказала я.

– Забудь. Что хочешь на ужин?

– Я не хочу это забывать, Аксель. Я не могу. Мне жаль, что я задыхаюсь каждый раз, когда делаю что-то обычное, то, что делала раньше, потому что тогда это будет означать, что жизнь идет своим чередом, а я не понимаю, как это возможно, когда часть меня все еще в той машине, с ними, не может выйти оттуда.

Аксель вздохнул и провел рукой по влажным волосам. И тогда… тогда он сказал то, что меня сломало. Хрясь.

– Я скучаю по тебе, Лея.

– Что? – прошептала я.

Он оперся рукой на барную стойку, которая нас разделяла.

– Я скучаю по девушке, которой ты была раньше. Понимаешь, я хочу видеть, как ты рисуешь, шутить с тобой, у тебя была такая улыбка… И я не знаю как, но я вытащу тебя оттуда, где бы ты ни была, и верну тебя к жизни.

Он ничего не сказал больше и пошел в душ, но этих слов хватило, чтобы сердце заколотилось. Я замерла, уставившись в окно и положив руку на грудь, считая, что любое движение приведет к землетрясению, а пол начнет уходить из-под ног. Этого не произошло. Но спокойствие еще хуже. Отсутствие шума или хаоса. Только затишье. Оно предвещало бурю или значило, что до тебя ураган еще не добрался.

19

Аксель

Во время последнего разговора с Оливером я умолчал о прошлом вечере. Повесив трубку, я осознал, что не рассказываю ему о том, что происходит под этой крышей, словно мой дом стал закрытым изолированным местом, в котором вещи обретают смысл, только если мы его вкладываем в них. И несмотря на все это, мы с Леей неплохо ладили. Мы могли поссориться, а затем поужинать вместе, как два цивилизованных человека. Или не говорили друг другу ни слова по несколько дней и не считали это странным. Так или иначе, мы подстраивались друг под друга, несмотря на грусть, пожиравшую Лею, и на появившееся у меня отчаяние. Нетерпение – мой недостаток.

Мне всегда было сложно ждать.

Когда я был маленьким, я мечтал о машинке на радиоуправлении и осаждал родителей сутками. Мой брат уже несколько месяцев копил на скучнейшую настольную игру, от одного названия которой меня тошнило. Поэтому в один прекрасный день, следуя детской логике, я вытащил из копилки брата все деньги и поставил ее на место. Джастин даже не догадался. Родители купили мне машинку, полагая, что я накопил на нее. И мы с Оливером играли на дорожках на заднем дворе, строили для машинки препятствия из камней, веток и листьев. Несколько недель я откладывал деньги, которые мне давали за хорошее поведение и помощь по дому, и возвращал их в копилку Джастина. Потом я продал уже немного разбитую машинку мальчику из школы и к тому моменту, когда Джастин решил купить игру, вернул все деньги до последней копейки.

Мораль всей истории такая: «Зачем ждать завтра, если можно получить что-то сегодня?»

И сейчас нетерпение убивало меня.

Из-за Леи. Потому что мне нужно было видеть ее улыбку.

На следующий день, когда Лея встала, я обратил внимание на синяки под глазами.

– Так себе ночка?

– Типа того.

– Останься дома. Отдохни.

– Ты разрешаешь мне пропустить школу?

– Нет. Ты уже взрослая, чтобы сама решать, нужно ли тебе идти на занятия. Но если тебе важно мое мнение, думаю, что сегодня ты просто потеряешь время, глядя на доску и не вникая ни во что. Ты выглядишь так, как будто вот-вот рухнешь. Иногда лучше восстановиться, чтобы найти силы двигаться дальше.

Лея снова легла спать. Я немного покатался на волнах, затем вернулся домой и приготовил сэндвич. Из-за поездки накануне за мольбертом, который теперь собирал пыль на задней террасе дома, я немного запустил работу. Я записал на бумажке ближайшие сроки сдачи и прилепил ее на календарь, затем поработал над несколькими заказами. Ближе к обеду Лея выглянула из своей комнаты.

– Получилось поспать?

– Да, немного. Молоко осталось?

– Не знаю, пойду куплю.

– Может… может, я с тобой схожу?

– Давай. Помощь будет нелишней.

И не только помощь, но и возможность вытащить ее отсюда: пусть хоть воздухом подышит. Пока Лея завтракала, сидя за барной стойкой, я снова погрузился в срочный заказ. Доев, Лея, к моему удивлению, обошла письменный стол, наклонилась надо мной.

– Что это? – спросила она, нахмурив бровь.

– Твое сомнение оскорбительно, это уши кенгуру.

– Разве у кенгуру такие длинные уши?

Итак, наш первый тривиальный разговор закрутился вокруг размера ушей кенгуру. Я сказал ей взять табуретку с кухни и поставить рядом. Мы сидели бок о бок. Я положил перед ней комикс.

– Суть в том, что мистер Кенгуру должен объяснить детям, что нехорошо бросать мусор на землю, оставлять открытым кран и есть гамбургеры до тошноты.

Лея моргала с нахмуренным лбом.

– Как это связано с ушами?

– Это комикс, Лея. Прикольно так рисовать. Понимаешь, немного преувеличенно, например с большими ногами или крысиными лапками. Улыбаются тоже по-другому в настоящей жизни.

Я указал на белые и блестящие зубы, которые нарисовал в одном из комиксов, и увидел, как слабая улыбка тронула губы Леи, прежде чем внезапно исчезнуть, как будто она все поняла и сдала назад. Я хотел, чтобы она еще немного побыла со мной, не закрывалась в своей комнате, как обычно.

– Что ты думаешь о моем художественном таланте?

Она склонила голову. Обдумала ответ. Вздохнула.

– Я думаю, что ты его растрачиваешь.

– Сказала девочка, которая уже не рисует…

Она метнула на меня строгий взгляд, и мне стало легче оттого, что она сразу же отреагировала. Удар и результат. Возможно, так и нужно: схватить за веревку и натягивать, натягивать и натягивать все больше и больше…

– И какое у тебя оправдание? – возразила она.

Я поднял бровь. Этого я точно не ожидал.

– Не понимаю, о чем ты. Хочешь кофе?

Она покачала головой, а я сходил на кухню за кружкой холодного кофе. Потом я показал Лее несколько последних работ. Она внимательно слушала, но вопросов больше не задавала и ничем не интересовалась. Быть рядом с ней легко, удобно, все, как мне нравилось в жизни.

Я продолжил работать, а Лея взяла наушники и вышла на заднюю террасу. Пока я выводил деревья за спиной мистера Кенгуру, я не смотрел на Лею. Она стояла спиной ко мне, опираясь локтями на деревянные перила, слушала музыку и казалась такой хрупкой, такой эфемерной, такой призрачной…

В тот раз я впервые почувствовал бабочек в животе.

Но тогда я еще не знал этого щекочущего чувства на кончиках пальцев, означавшего, что хочу рисовать ее, сохранить ее образ в линиях и штрихах, оставить ее себе навсегда на пальцах, испачканных краской. Я еще долго не мог изобразить ее настоящей, живой, целостной.

Я вышел спустя полчаса, взял у Леи наушники и надел сам. Играла Something. С первыми аккордами и бас-гитарой, заглушающей остальные ноты, я понял, что сто лет не слушал Beatles. Я сглотнул, вспомнив, как Дуглас в мастерской рассказывал мне, как чувствовать, как жить, как стать тем, кем я был сейчас, и спросил себя, а не избегал ли я этого намеренно. Я снял наушники и вернул их Лее.

– Предложение сходить со мной за покупками в силе?

Мы поехали в город на машине, пересекли его поперек до противоположного конца. Я припарковался у входа в супермаркет. Лея взяла печенье на завтрак и хлеб для тостов без корочки.

– Эй, ты что делаешь? Это даже обидно.

– Никто не любит корочку, – возразила она.

– Я тащусь от корочки. Какой толк в том, чтобы весь хлеб был белый и ничего не нарушало эту монотонность цвета? Нет, черт возьми. Сначала ты обкусываешь корку, а затем лопаешь мякоть.

Я увидел робкую улыбку на ее лице, прежде чем копна светлых волос скрыла ее, когда Лея наклонилась за пачкой спагетти. Двадцать минут спустя, в очереди на кассу, я заметил, что Лея выглядит более расслабленной, как будто ее грозовые тучи немного рассеялись. Я решил почаще вытаскивать ее из дома, избавить от привычной апатии. Я верил, что в следующем месяце все изменится, хотя еще не придумал план.

На выходе из супермаркета мы почти столкнулись с девушкой с большими карими глазами и темными волосами, собранными в высокий хвост. Она нежно улыбнулась Лее и заговорила, активно жестикулируя:

– Какое совпадение! Я только что звонила тебе, чтобы узнать, все ли в порядке, так как не видела тебя в школе, но потом вспомнила, что у тебя нет… что ты не пользуешься…

Лея не реагировала, и я помог девушке:

– Мобильником.

– Ага, точно. Меня зовут Блэр, хотя мы уже знакомы.

Я ее не помнил. Я знал многих подруг Леи, они ходили туда-сюда, с пляжа в город и из города на пляж. Тогда Лея была беззаботной и смеющейся девчонкой.

– Очень приятно. Аксель Нгуен.

– Я плохо спала, – выговорила Лея.

– Ясно. Ну, если ты еще хочешь выпить кофе…

– Конечно, хочет, – ответил я за Лею.

Она чуть не прибила меня взглядом.

– Я пришла за шампунем, но вообще у меня никаких планов, – добавила Блэр.

– У нее тоже. Держи, – я дал Лее пару купюр. – Пообедайте где-нибудь вместе. У меня дела. Встретимся здесь через час?

Я увидел панику в ее глазах. Часть меня хотела, чтобы ее страх исчез прямо сейчас, а другая… другая радовалась, черт возьми. Я подавил сострадание и не ответил на молчаливую просьбу, которую не смогли произнести ее губы.

20

Лея

Я стояла посреди тротуара, пока Аксель удалялся вниз по улице. Я сглотнула, почувствовав, как забилось сердце, и опустила глаза в пол. Рядом с ботинком Блэр лежал листик. Красноватого цвета с маленькими мембранами, создающими скелет под кожей, полной цвета. Я отвела взгляд, представив тон, смесь, которая может дать такой результат.

– Сходим вместе за шампунем и пойдем поедим?

Я кивнула. Как я могла отказаться? Не только потому, что Аксель заставил меня это сделать, но и потому, что не хотела игнорировать просьбу в глазах Блэр, слишком очевидную, даже если она пыталась ее скрыть. Именно поэтому я снова зашла с ней в косметический отдел, а затем мы отправились в одно местечко с большим выбором салатов и свежей рыбой.

– Вижу, что жизнь с Акселем идет тебе на пользу.

Я обошла стол, чтобы сесть напротив Блэр.

– Типа того, но сегодня у него не лучший день.

Блэр посмотрела на меня с интересом, когда официант ушел. Я увидела ритмичное движение ее ног под столом и поняла, что она нервничает, не зная, как растопить лед, и от этого мне стало только хуже.

– Ты все еще чувствуешь… что-то?

Ей не нужно было договаривать, чтобы я ее поняла.

– Нет.

«Потому что я уже ничего не чувствую», – хотела добавить я, но не позволила словам выскочить, задержала их глубоко в горле. Когда-то я проводила все дни напролет с Блэр, мы притворялись взрослыми, хотя на самом деле были детьми, постоянно болтающими о нем, об Акселе, о том, как сильно я его люблю, какой он особенный, и о том, что, задувая свечи на торте в свой семнадцатый день рождения, я загадала поцелуй с ним. Я решила быть или хотя бы выглядеть нормальной оставшиеся сорок пять минут.

– Как дела на работе?

Блэр оживленно улыбнулась, довольная, что есть о чем поговорить.

– Хорошо, все нормально, хотя работа требует больших жертв, чем я планировала. Дети не сидят на месте ни секунды! Я тебе клянусь, что в первую неделю у меня болели мышцы. А родители… некоторым стоило бы пройти курсы по воспитанию, прежде чем рожать.

Я выдавила из себя кривую улыбку, которая причинила мне почти физическую боль.

– Ты всегда хотела этим заниматься.

– Это правда. А ты? Ты собираешься в университет?

– Похоже на то. – Я пожала плечами.

Моя мечта сейчас казалась призрачной, даже тяготящей. Я не хотела уезжать, не хотела быть одна в Брисбене, не хотела новых знакомств, когда была не в состоянии общаться даже с теми людьми, среди которых выросла. Я не хотела рисовать и учиться, ничего такого. Я не хотела, но Оливер…

Мой брат отказался от серфинга и возможности ходить везде босиком, надел ненавистный костюм ради работы административным директором в крупном туристическом агентстве. Он всегда здорово управлялся с цифрами. И один из его руководителей, знавший нашего отца, предложил Оливеру работу спустя две недели после аварии. Я помню, как Оливер сказал ему: «Вы не пожалеете», а мой брат человек слова. Он из тех, кто всегда выполняет свои обещания, и готов, например, отдать последний доллар, чтобы я пошла в университет.

И как бы сильно я ни ненавидела эту мысль, я не хотела разочаровывать его, не хотела добавлять ему боли и проблем, но не знала, как избавиться от грусти и пустоты…

– Аксель кажется прямолинейным, – сказала Блэр.

– Так и есть. – Я злилась на него.

– Ну, похоже, он волнуется за тебя.

Я опустила глаза в тарелку и сконцентрировалась на вибрирующем ярко-зеленом цвете салата, на красном помидоре и янтарных семечках, желтых семенах кукурузы и темно-фиолетовом, почти черном, изюме. Я вздохнула. Было прекрасно. Все было чудесно: мир, цвет, жизнь, так я видела это раньше. Оглядываясь вокруг, я видела вещи, которые хотела изменить: сделать собственную версию салата, нарисовать рассвет на море или лесочек перед старым домом – рисунок, который Аксель рассматривал с таким выражением лица, что я захотела провести всю жизнь с кистью в руке.

21

Аксель

Когда я вернулся, Лея стояла перед входом в супермаркет. Она злилась. Я сделал вид, что не заметил ее наморщенный лоб, мы сели в машину и всю дорогу молчали. Я поставил сумки на кухне и еще не успел разложить покупки, когда появилась она, прекрасная в своей ярости, с четко выставленными границами. У нее блестели глаза.

– Как ты посмел так поступить со мной?

– Как так? Конкретнее, Лея.

– Предать меня! Разочаровать меня!

– Ну ты у нас и тонкокожая.

– А ты придурок.

– Возможно, но ты хорошо провела время? Как тебе общаться с другими человеческими существами? Приятно? Сейчас ты должна сказать: «Спасибо, Аксель, что помог мне сделать шаг вперед и что был так терпелив со мной».

Но ничего такого не последовало. Лея заморгала, чтобы сдержать слезы, и, полная отчаяния, повернулась и ушла в свою комнату. Я устало закрыл глаза и уперся лбом в стену, пытаясь сконцентрироваться. Возможно, это было грубо, но я знал… нет, чувствовал, что именно так должен был поступить. Несмотря на нее и даже несмотря на свои желания. Потому что видеть ее такой рассерженной и уязвленной в миллион раз лучше, чем опустошенной. Я вспомнил свою утреннюю мысль: взять веревку в руки и тянуть за нее, тянуть все сильнее… И это заставило меня пройти в комнату Леи и открыть дверь без стука.

– Можно войти?

– Ты уже вошел.

– И правда. Я хотел быть вежливым.

Лея взглядом метала молнии.

– Давай к сути. Ты сегодня рискнула? Да. Причина была веской? Тоже да. И я хочу тебя предупредить, что я продолжу это делать. И я знаю, что ты думаешь, что я чертов бесчувственный козел, которому доставляет удовольствие ковырять пальцем раны, но когда-нибудь, Лея, однажды ты мне скажешь спасибо. Запомни этот разговор.

Она поднесла трясущуюся руку к губам и шепотом велела мне уйти, затем открыла окно и взяла наушники с тумбочки.

Следующие несколько дней мы почти не разговаривали.

Мне было все равно. Я не переставал думать о том, что прочитал о посттравматическом стрессовом расстройстве. И как минимум я нашел способ сломать эту стену паралича и апатии хотя бы на несколько секунд, что было лучше, чем ничего. Когда Лея злилась, ее безразличие уступало место эмоциям. Она попала ко мне на крючок, осталось лишь аккуратно тянуть за веревку в поисках правильного способа.

Оливер приехал за ней в понедельник последней недели марта. Лея еще не вернулась из школы. Я обнял Оливера сильнее, чем обычно, потому что скучал по нему и, черт возьми, даже не представлял, каково это – быть в его шкуре. Я достал два пива из холодильника, и мы вышли на заднюю террасу. Я закурил и протянул ему сигарету.

– Вообще-то курить вредно, – сказал Оливер смеясь.

– Да не, это классно. Расслабляет, – я выдохнул дым. – Как там в Сиднее?

– Лучше, чем в прошлом месяце. Как тут дела?

– Все так же. Лея потихонечку справляется.

Он посмотрел на кончик сигареты и вздохнул.

– Я уже почти забыл ее прежнюю. Знаешь, когда она смеялась надо всем и была такой… такой темпераментной… И я всегда боялся, что, когда она вырастет, она не сможет справляться с эмоциями. И посмотри-ка сейчас. Ирония судьбы.

Я проглотил слова, которые у меня вертелись на языке. Если бы я этого не сделал, я бы сказал Оливеру, что для меня Лея оставалась такой же эмоциональной, даже когда замыкалась в себе и подавляла свои чувства. Она испытывала боль и вину за то, что продолжает наслаждаться жизнью, когда ее родители уже не могут этого делать, как будто бы она считала это нечестным. Оливер пережил эту трагедию совсем иначе: да, эмоционально, но также и с практической точки зрения, по сути навязанной. Он плакал на похоронах, попрощался с родителями и напился вместе со мной на следующий день, а затем вышел на работу, разобрался с семейными счетами и начал заботиться о Лее, которая не слезала с успокоительных.

В последнее время я много думал о смерти.

Не о том, что происходит в этот момент, не о словах прощания, которые все мы произнесем когда-то, а о том, как справиться, если у тебя забрали самых близких людей. Я спрашивал себя, что такое боль и грусть. Это инстинкты или нам внушили, как мы должны переживать случившееся?

Я докурил.

– Хочешь? – Я кивнул в сторону моря.

– Ты с ума сошел? Я только что из аэропорта.

– Да ладно, пойдем, как в старые добрые.

Я одолжил Оливеру плавки и серф, и спустя пять минут мы уже шли по песку. Из-за ветра вода была холодной, но Оливер даже не вздрогнул, когда мы зашли в море. Слабые лучи солнца пробивались сквозь паутину облаков, раскинувшуюся в небе. Мы пытались поймать волну, хотя волны были низкими и едва набирали силу. Мы прокатились на парочке, короткими и быстрыми маневрами, а затем сели на доски лицом к горизонту.

– Я кое с кем познакомился, – внезапно сказал Оливер.

Я удивленно посмотрел на него. Оливер не знакомился с женщинами, он просто спал с ними.

– Ух ты, такого заявления я точно не ждал.

– Да ладно, все равно ничего не получится.

– Почему? Она замужем? Она ненавидит тебя?

Оливер засмеялся и попытался скинуть меня с доски.

– Сейчас не лучший момент для отношений. Через несколько месяцев я вернусь сюда, а тут Лея, ответственность, деньги, много всего…

Мы молчали, каждый думал о своем.