Czytaj książkę: «Цикл Овец»

Глава 1

Любовница

Лиззи.

Некоторые дамы наивны до невозможности. Вот просто смотришь на них и думаешь: «Ну какая же ты дура!» Они всерьёз и без всякой фальши полагают, что слово «любовница» образуется от слова «любовь». На самом же деле «любовница» происходит от слов «выгода», «развлечение», «удовольствие».

А если любовница ещё и надёжный друг, советник и крепкое плечо, то мужчина вправе праздновать двойную победу, ему дико повезло. Под мерный храп Маркуса рядом я разглядывала деревянный потолок. Краска на нём до того облезла, что теперь напоминала трупные пятна.

Старуха Бетси, или, как его звали все, скряга Бетси, не станет приводить в порядок потолок, пока он не посыплется постояльцам на голову. Меня раздражал только один вид мотеля «Сонная сосна». Но мы не могли бы встречаться где-то ещё.

Марк не мог приезжать ко мне домой — опасно.

Рэйвен-Рок — маленький город, численность его населения всего лишь около 12 тысяч человек. Он густо населён всякого рода домохозяйками и сплетницами.

Когда я только приехала сюда, то жила в самом нижнем районе, в комнате, похожей на спичечный коробок.

Город по сути имеет только три жилых района:

Ривер-хилл — богатый район на холме. Там живут только самые обеспеченные жители Рэйвен-Рока. Губернатор, адвокаты, врачи и просто богатеи, что отчего-то решили, что в тихом вороньем городке жить будет лучше, чем в шумном мегаполисе.

Пайн-хилл — принадлежит району среднего класса, и там живу я. По легенде дом я арендую, по факту Маркус давно мне его купил, за хорошее поведение, разумеется… В Пайн-хилл, как я уже говорила, полно домохозяек, мамочек, любопытных глаз и незатыкающихся жадных ртов.

Флэтс — южная и самая бедная жилая часть за железной дорогой. Там продают котиков и, как бы это странно ни звучало, нашей власти тот район не подвластен. Там разруха, алкоголь, бедность и плохие опасные парни.

Заброшенная станция, маленькие квартиры, трейлеры и свои, особенные законы. Я жила в этом районе и, возвращаясь с работы, прятала перочинный ножик в рукаве, повторяя молитву, чтобы спокойно дойти до дома.

Мистер Барджеман спас меня.

Я тогда только устроилась ассистенткой в мэрию, всего-то пару месяцев отработала. С Марком мы были вовсе не знакомы, он тогда уезжал в отпуск с семьёй, а когда вернулся, мы впервые столкнулись…

Сначала ничего не выходило за рамки приличий. Он просто покупал мне кофе, подвозил в дождь, и мне даже казалось, что он заботится обо мне по-отечески.

Ох, эта оказалась вовсе не такая забота.

Маркус устроил мою жизнь, преподнёс её в золотой коробке с бриллиантами, обтянутой бантом из чистого серебра. За пять лет из бесполезной ассистентки я превратилась в его помощницу, его единственную помощницу.

Он подарил мне не только карьеру, но и дом, и машину, и деньги, и уверенность, что пока он со мной, у меня всё будет хорошо.

Конечно, последнее больше похоже на безумную мантру.

Я повторяю её четырежды в день, чтобы не забыть.

Не забыть, что без него я ничтожна, слаба.

А может, он специально внушил мне это?

Но всё же я делала всё, чтобы остаться на плаву. Выполняла все требования, научилась сохранять лицо в самом трудном положении, научилась улыбаться по команде, научилась скрываться, прятаться, прикидываться медовым пудингом, хотя на самом деле я засохшее имбирное печенье.

Иногда мои мысли доходили до абсурда. Иной раз размышляла: «Вот повернётся он сейчас и утробным шёпотом велит: “Девочка моя, нас засекли! Прыгай в окно”». И я непременно и это поручение выполню.

Маркус шевельнулся и, сонно открыв глаза, вопросил:

— Сколько времени, детка?

— 5:30 AM, милый, есть ещё пару часов, спи.

Наклонилась и отточенным, оттого и привычным движением поцеловала любовника сначала в шею, а потом в губы.

Он так любил

Марк обнял меня, привлекая к себе, зарылся в волосы.

— О-о-о, богиня! Мы стали так редко видеться, девочка моя, я так скучаю, мне очень плохо без тебя...

Я, прильнув к нему, покорно молчала. Выучить все повадки и ходы мужчины несложно, за пять-то лет!

Это часть игры Маркуса. Сначала он, прижав меня к себе, со всей своей обстоятельностью расскажет, как ему плохо без меня, как он страдает ночью рядом с опостылившей супругой, как ему надоели дети, как раздражает жизнь... А потом мы займёмся сексом и выйдем отсюда чужими людьми.

Любая другая бы дурочка заявила:

«Если она тебе надоела, так брось её и женись на мне». Любая, но не я.

Однажды уже додумалась ляпнуть подобную чушь, за что была наказана. Он сухо велел мне, цитата: «Безмозглой лошади убираться вон», и три недели потом ни разу со мной не заговорил.

Губы Маркуса накрыли мои, и его жёсткая бородка заколола подбородок, я, картинно застонав, обхватила его плечи руками, и он перевернул меня на спину, а сам навалился сверху.

Маркусу было сорок девять лет.

Ухоженные мужчины в таком возрасте на самом деле ещё самый сок.

Он ходил в спортзал, был подтянут и свеж, следил за гигиеной и питанием, одевался по последней моде этаким американским джентльменом, но я бы зачеркнула и написала: психопат.

Ну, а секс, ну, что секс?

Мою фригидную душу никогда секс не будоражил. Для меня всегда это было нечто механическое.

Приносил ли он мне удовольствие? Вполне .

Горела ли я им заниматься? Нет.

И сейчас я лежала, широко раздвинув ноги, и, зажмурившись, чувствовала, как Маркус проводит набухшим членом между складками.

— Хочешь меня?

— Да, да, любимый... — прошептала, имитируя восторг, и впилась губами в его.

Он вошёл, и моим телом овладела механика. Стонала, извивалась, щипала себя за соски, мы целовались, я чувствовала растекающееся возбуждение и как чужая плоть старательно во мне двигается.

Мне было хорошо. Но единое целое это совершенно другой уровень: мурашки, дрожь, нервное возбуждение, замирающее сердце в конце концов.

Мы с мистером Барджеманом никогда не были единым целым, и нам никогда им не стать.

Глава 2

Третья роль

Лиззи.

— Давай еще полежим так немного... — сказал Маркус, прижавшись к моей щеке своей. Я рассмеялась и поёрзала поудобней, устраиваясь на его груди.

Он был снизу, а я была зафиксирована сверху, скованная сильными руками.

— Осталось мало времени, помнишь? Тебе нужно возвращаться... — хихикнула я и поморщилась.

Дурацкая щетина колола щеку.

Первое, что любил во мне Марк, была моя безусловная расчётливая пунктуальность. Он восхищался моим умением: рассчитывать время, точно следовать таймингу, всё помнить и никогда не расслабляться в полную силу.

И даже не злился, когда вовремя любовных игрищ я напоминала ему об обязательствах за дверью номера, за стенами нашего маленького, наспех возведённого мира...

— Зайка моя, котик... — вдруг нежно проворчал и, взяв моё лицо в ладони и с придыханием заглянув в мои глаза своими тёмными, карими, как дорогой коньяк, очами, улыбнулся:

— Хотел сюрпризом всё сделать, ну скажу сейчас...

Мне почему-то стало тревожно. Барджеман и сюрпризы?

Какого хера?!

— Помнишь тот крошечный ресторанчик в Вермонте, мы заезжали туда в прошлом году, тебе там понравилось, ведь так?

— Да...

— Ну вот и славно. Поедем туда сегодня. Я забронировал его на вип-обслуживание, никаких посторонних ушей и глаз, только ты и я. Поедим, походим, пощупаем друг друга и домой рванём. Как тебе идея, зайка, хороша?

— Шутишь?

Я приподнялась, упёрлась ему руками в грудь и, уставившись на него наверняка обалдевшими глазами, потому что он расхохотался.

— Нет, это всё правда. Заранее отменил все встречи, ради тебя, любимая...

Ради меня!

— Маркус, милый... Неужели это правда? Господи, я обожаю тебя... — завизжав, как припадочная, я кинулась ему на шею и принялась осыпать поцелуями: грудь, руки, губы, щёки, лоб.

Женщина в большинстве своём мечтает о любви. Если вы не мечтаете — нет, вы не бракованный товар, но всё же большинство грезит о любящем её мужчине.

И каждая непременно воображает, что достойна большего. Минимум принца на белом «Камри», а максимум — губернатора с огромным, огромным кошельком.

И нет, это не меркантильная черта всех женщин, как наивно полагают некоторые мены, это расчёт выживания и уверенности в завтрашнем дне.

Ведь обеспеченный мистер всегда нежнее и лучше злого бедняка, живущего в фургоне и постоянно придавленного мыслью, где найти денег и где бы сыскать дозу другую.

Поэтому не осуждайте меня.

Я хочу любить и хочу быть любимой.

Хотя непросто быть счастливой с таким человеком, как мистер Барджеман.

Ужасно непросто.

— И я тебя люблю, девочка! Как же я счастлив, как же рад, иди ко мне, моя прелесть...

Мы завозились, смеясь и не прекращая целоваться. Моя нога во что-то упёрлась, и вдруг раздался голос.

— Чёртов телевизор, к дьяволу его, не обращай внимания, иди сюда!

На миг отвлеклась, но Маркус снова привлёк меня за лицо, принялся терзать мои губы, а репортаж всё шёл и шёл. Застонав, я откинула голову, обхватила поджарые плечи, закусила губу, как он обожал...

— Сегодня в порту Рэйвен-Рока прошла забастовка, организованная учениками старшей школы «Вест Рок». Они требовали вернуть работу учительнице математики миссис Вебб.

Напомним, недавно прогремел скандал: Элена Вебб была уволена за неподобающее поведение и интимную переписку с одним из учеников.

Сами же подростки полностью не согласны с этим решением и требуют у мэрии расследование и возвращение Вебб к работе. Ночью толпа разъярённых молодых людей подожгла газон у здания мэрии, а сегодня с четырех часов утра они проникли в порт и устроили в нём масштабный погром.

В центре этакого сопротивления неожиданно оказалась дочь нашего Губернатора Кэтрин Барджеман. Её в числе тринадцати подростков удалось задержать шерифу. Кэтрин выкрикивала ругательные лозунги и плевала в лицо полиции...

Сам Маркус Барджеман пока не предоставил комментарий согласно сложившейся ситуации... Но мы все его ждём.

Если сама дочь губернатора плюёт на закон, как же станут вести себя обычные горожане с таким примером во главе? С вами был « Рэйвенс Рок Дейли» только свежие новости!

Горячие губы застыли на скуле, а руки стиснули меня до искр.

— Ай, боже, Маркус!

Ни говоря ни слова, он сбросил меня с себя и встал, натягивая трусы и брюки. Все его движения были нервными, отрывистыми.

— Маркс... — робко пробормотала я, желая снизить градус напряжения.

— Заткнись. — отрезал любовник, и от злости у него заходили жвалки. — Просто закрой рот, даже слово не произнесёшь сейчас, поняла?

Киваю. А что мне ещё остаётся?

Когда Маркус в такой ярости, лучше не спорить. Помалкивать, кивать, выведу его — будет хуже.

Будет больно.

Молча наблюдаю, как он одевается, не застёгивает рубашку на все пуговицы, значит, в сильном стрессе, ведь он такой аккуратист! Как едва затягивает ремень на брюках. Потом хватает мобильный.

— Что произошло? Не ной, истеричка, глупая курица, идиотка! — орёт дурным голосом.

До меня доходит понимание:

С женой.

Он говорит с этой меланхоличной дурой Сюзи.

— Да? Оставь меня со своими глупостями, где она сейчас? Сейчас заберу и пороть буду, ясно? Хрен ты мне больше помешаешь, идиотка, а она дрянь! Где Том? Где, блять? Все уроды, семейка контуженных дураков! Жди, сейчас приеду. Какие журналисты, совсем ку-ку, трубку не бери, сбрасывай звонки, все!

Сижу, обхватив ноги руками, прижав коленки к груди, как обиженный ребёнок. Уже понятно, что никуда мы не поедем.

Я злюсь и на эту малолетнюю пизду Кэтти, и на сопливую Сюзи, и на всю семейку Маркса, и на него в частности...

Дамы, не связывайтесь с женатыми, даже если они очень настойчивы, влиятельны и богаты.

Маркс наклоняется и крепко целует меня напоследок.

— Вызови себе такси, выходи через час. Люблю тебя.

Я киваю, совсем не двигаясь, как механическая кукла, и только когда закрывается дверь, падаю лицом в подушку и накрываюсь одеялом с головой.

***

Бетси Дарт была низкорослой старухой похожей на пуделя, с короткой кудрявой шевелюрой крашеных белёсых волос.

Я застыла у небольшой деревянной зелёной стойки с табличкой «Регистрация», мотель «Сонная сосна», натужно пытаясь выдавить из себя улыбку.

Я боялась облокотиться на почти рассыхающуюся от старости стойку, а древняя старуха всё никак не могла закончить с документами.

Каждый постоялец в этой убогой хижине был обязан заполнить специальный бланк при заезде и выезде из номера.

— Вот, пожалуйста, распишитесь, миссис Николсон.

Пигментная рука, похожая на конечность десятилетнего ребёнка, протянула мне слегка пожелтевшую бумажку.

Я поправила шляпку, улыбнулась и поставила жуткую закорючку, являющуюся подписью воображаемой Долорес Николсон, матери четырёх детей, которая по легенде посещает «Сосну» ради отдыха и сна.

Для этого Маркс каждый раз заказывает два номера на разных этажах, и заезжаем мы всегда в разное время.

— Хорошей вам, дорогая миссис Николсон, поцелуйте от меня ваших деток, да благословит их Господь. — Толстые линзы очков Бетси блеснули в приглушённом свете от включённого ночника.

— Благодарю, мисс Дарт, вы так добры.

Бетси была практически полностью слепа, как крот, зарывшийся в нору. Видела она едва-едва, различая людей в основном по голосу.

Там, где у всех лица, у Бетси были пятна. В другой обстановке старушка вряд ли меня признает, я даже могла бы стоять здесь без шляпки и других атрибутов.

На улице заморосил мелкий дождик, я вышла на крыльцо и покатила чемодан по выложенной гравием дорожке.

У любовницы всего третья роль, и, что бы она ни делала, положение не меняется.

Вот и моя третья роль в жизни Маркуса неизменна.

Глава 3

Семейная идиллия

Томми.

Парализованность.

Кажется, я до сих пор парализован.

От одной лишь мысли о Мюри. Мне снова тяжело дышать, вновь невозможно ни есть, ни пить. Везде ком. В горле, в груди, да, блять, будто даже в заднице — и то ком.

Удушение.

Мне до сих пор невыносимо смотреть на её фотографии. Я будто в горящей петле, хочется упасть на колени и скулить, как щенок, потерявший мать. Когда она умерла, я всё время представлял, как именно она висела, говорят, что умирать от удушья — это мучительно, и я вот думал, насколько сильно ей было больно? Я желал, чтобы недостаточно сильно.

Размышлял, какую верёвку она использовала, о чём думала перед этим, хотела ли остановиться, мечтала ли, чтобы я пришёл и спас её, вытянул из петли?

Бесполезность.

Все эти размышления были бесполезной шелухой. Я не мог изменить время, не мог вернуться в прошлое, следовательно, и спасти её тоже не смог бы.

Но остановиться мне было не под силу. Эти мысли мучали меня, отнимали у меня всякий сон. Я не мог остановиться, три года, а затем терзания сменились пустотой... И жаждой.

Великой жаждой мести.

Я не знал кому именно, и за что, но чувствовал, что должен.

Ради Мюри, ради её несостоявшейся жизни.

Ради тебя, Мюри, ради тебя

Повторял я каждый день, как молитву, с нею вставал и с нею ложился.

— Держи, милый, твой любимый.

Заплаканная мама, укутанная в шаль, поставила передо мной чашку кофе.

Моя мать Сюзи Граб — истинная англичанка, она родилась в Клитеро, в графстве Ланкашир. Мой дед был викарием и давно умер. А мамуля сохранила все свои английские привычки, и с детства моим любимым напитком стал «белый кофе» — это когда в напиток добавляют молоко.

Отец терпеть не мог этих привычек, он вообще, как верующий католик, терпеть не мог всё, что так или иначе связано с англиканством.

Остаётся загадкой, зачем он вообще тогда женился на матери.

Мама села напротив, я улыбнулся и потянулся, чтобы сжать её руку. Она у меня была такой красивой. Невысокая, худенькая, как фарфоровая статуэтка, с пшеничными волосами, которые она любит заделывать в сложные причёски. К сожалению, её прекрасные волосы не достались никому, даже Китти. Гены отца оказались доминантными.

— Не переживай, мам. Они вернутся, и я поговорю с отцом. Я добьюсь, чтобы он не наказывал её серьёзно.

— О, милый, ты же знаешь нашу Кэтти! Она такая неугомонная, справедливая, решила идти до конца, заступиться за эту их преподавательницу, отстаивала её! Ещё и этот отморозок Барри, он её надоумил! Наша девочка влюбилась в него, пошла с ним чудить, этот погром... Всё его дурное влияние, будь он проклят, дьявольское отродье!

Мама стёрла слёзы, сжав мою ладонь в ответ, но слёзы продолжили стекать по щекам. Я встал и, опустившись рядом с матерью на колени, поцеловал ей руки.

— Мамочка, клянусь тебе, я разберусь со всем, ничего не бойся, ведь я рядом с тобой.

Самые красивые зелёные глаза в мире заслезились — единственное, что досталось мне от неё, цвет моих глаз. Мать улыбнулась, от улыбки образовались гусиные лапки, что ничуть её не портили. В свои пятьдесят лет мама выглядела просто прекрасно.

Ей всегда говорили, что она похожа на принцессу Диану. И глядя на мою маму, и правда можно было узреть, какой бы была в зрелости печально знаменитая принцесса Уэльсская.

— Мой милый! Мой ягнёнок, мой защитник, как ты вырос, ведь когда-то я говорила тебе эти слова: «Я рядом с тобой». Как жаль, что время утекает так быстро...

Печально пробормотала она, вглядываясь в пустоту, и погладила меня по голове.

В холле, кажется, открылась дверь.

— Я не буду приносить грёбаные извинения, ясно? Я была права, была права!

— Дрянь, паршивая овца! Ты извинишься перед всеми, понятно? Если нужно, то и на коленях постоишь, ясно? Сделаешь всё, что потребуется.

— Не сделаю!

— Сделаешь, сволочь такая! Мне надоело с тобой возиться!

Тяжело вздохнув, я встал.

Ну, блять, поехали!

В столовую сначала вбежала растрёпанная Китти в кожаной куртке на два размера больше. Тушь у сестры потекла, и выглядела она кошмарно. Учитывая при всём при этом, что от матери ей досталась её фирменная бледность.

Потом, тяжело ступая, зашёл отец. Злой и взвинченный, их скандал продолжился, и, пока мать беспомощно размахивала руками, предлагая успокоиться и поужинать или хотя бы выпить чаю, а мои попытки каждый раз глохли о яростно брошенное: «Закрой рот». Папаша орал на Китти, безудержная язва Китти орала на него.

— Сделаешь! Ты всё сделаешь, а иначе... — багровел папаша.

— Ну, что, что? — прыгала перед ним Кэтрин. — Что тогда ты сделаешь, а? Убьёшь меня? Беги, беги к своей шлюшке! Все уже знают, беги к ней и ей приказывай! Она, наверное, послушная. И не только послушно сосёт, но ещё и в рот тебе заглядывает, каждому слову внемлет!

— Кэтрин, как ты смеешь так разговаривать с отцом, прекрати!

Мама позеленела и попыталась урезонить Китти, чувствуя неминуемую трагедию. Я тоже её ощутил, но не успел.

От удара голова сестры вместе с шеей дёрнулись влево, и, кажется, даже хрустнула челюсть. Кэтти покачнулась, и, пока не последовал второй удар, я схватил её за плечи и сунул за спину. Кэтти зарыдала, прижавшись к спине, мама заплакала, опустившись на стул. Никакого сожаления не выразил лишь отец, он тупо разжимал и сжимал кулак.

— Отец, ещё хоть раз, и я убью тебя. — пообещал строго.

Маркус аж посинел от злобы, охватившей его, он смотрел на меня, по всей видимости, ожидал извинений, как раньше. Но я был непреклонен, наоборот, расправив плечи, заявил:

— Терпение моё на исходе, мистер Барджеман.

Маркус сплюнул и махнул на нас рукой:

— Иди-ка вы все в ад, суки! Воспитывал вас, воспитывал, а толку один большой ноль, блять. А ты че ноешь? — обратился он к женщине, прожившей с ним почти тридцать долгих лет. — Воспитала чудище, что одно, что другое отцу родному житья не дают. Рада теперь своему воспитанию, Сюзи?

Мама подняла зарёванные очи, принялась, заикаясь, как всегда, оправдываться:

— Марк, любимый, прости, милый пожалуйста...

— Да с кем я вообще говорю? Курица безмозглая!

И размашистым шагом он вылетел вон из столовой.

— Дорогой, любимый, постой! Прошу, любимый!

Мама рванула и скрылась. Я вздохнул. В пизду такую идиллию семейного вечера, когда она почти каждый, сука, его день таким образом проходит.

— Томми, Томми, мне больно... — захныкала Китти. Я развернулся, обнял её, посмотрел на её лицо. Из носа у неё обильно шла кровь, а на правой щеке уже образовывалась гематома.

— Тише, тише, любовь моя, красавица. Сейчас пойдём в комнату и подлечим тебя, хорошо?

Она всхлипнула, утыкаясь разбитым носом мне в грудь. В холле срались родители, в итоге отец ушёл с криком: «Не могу больше находиться в этом дурдоме!» А мать, опустошённая, вернулась в столовую и принялась хлестать винище из бутылки.

Мы с Китти в обнимку поднялись по лестнице в её комнату.

— Томми, я устала, мне страшно, ложись со мной, прошу. — прошептала сестра доверительно, сжимая мою руку.

Мы лежали на одной кровати, было тесно, я гладил Кэтти по волосам и думал об отцовской любовнице.

Парадокс этой темы заключался в знании без как такового знания. Все, вплоть до нашей домработницы миссис Паркинсон, знали, что у отца есть любовница. Каждую субботу он исчезает по важным делам, бросая при этом машину у закусочной. Но никто не знал, кто именно эта любовница. Любая девка из мэрии, любая образцовая домохозяйка и образцовая жена могла ею быть.

И я всё думал:

Кто же ты, дрянь?

О я был одержим. И собирался об этом узнать, в самое ближайшее время, и тогда меня будет уже не остановить. Я узнаю всё, что скрывает мой отец, даже о том пожаре пять лет назад. Я добьюсь правды, как бы дорого мне ни пришлось за неё заплатить, я добьюсь.

Клянусь тебе, Мюриэль.

Глава 4

Личное

Лиззи.

Если ты одинока, то рано или поздно одиночество становится твоим образом жизни.

Кредо.

Я отперла дверь, вошла в прихожую и, улыбнувшись своему усталому отражению, кинула связку в ключницу, стоявшую рядом с зеркалом. Потом скинула надоедливые туфли и повесила пальто.

Господи, как же от каблуков болят ноги!

Я всеми фибрами своей мелочной душонки ненавидела элегантные, женственные лодочки. Ненавидела каждое утро надевать их на работу, на выставки, на деловые встречи, на свидания с Барджеманом.

Но Маркс любил, просто обожал. Считал, что женщина, которая сознательно отказывается носить каблуки, не достойна его внимания.

Да и женщина ли она, если позволяет себе появиться перед мужчиной в кедах и толстовке? Он даже хвастался, что Сюзи до девятого месяца ходила на каблуках — и когда носила сына, и когда носила дочь, чем радовала его безмерно.

Мне тоже хотелось радовать Маркса.

В принципе, вся моя жизнь за эти пять лет сосредоточилась на вкусах, желаниях и радостях моего любовника.

Делала всё, что он хотел, я жила только как он хотел, я хранила его тайны, его жуткие секреты...

За эти пять лет только дважды ездила к семье. Потому что Марк меня отпускал, ему было тяжело, у него была депрессия, ему было бы тоскливо без меня, и у нас было много работы... и свиданий.

Я прошла на кухню, там меня ждал недовольный Гэтц.

Явно обиженный, он восседал на кухонном столе и глядел на меня настолько презрительно, что я тут же принялась сюсюкать:

— Моя любовь, ты обиделся? Да, признаю, вернулась позже, чем обещала, и ты голодный! Но я мигом исправлю положение.

Восьмикилограммовое пушистое чудище породы курильский бобтейл я получила в награду от Бога как раз-таки пять лет назад.

На самом деле это был подарок приюта. Именно тогда в моей жизни начался суматошный ад. Гэтц помог мне не сойти с ума, преодолеть все муки совести, кошмары...

У меня даже тремор появился. Я плохо ела и, понятное дело, из-за бесконечного нервного и физического истощения плохо соображала.

Марксу это не нравилось, у нас были скандалы. Хотя он и не бросал меня, заботился, тащил к лучшим врачам, всё равно ему быстро всё осточертело, и он очень нервничал, а когда он нервничает, то он много пьёт и сильно злится.

Открыв морозилку, неосознанно тру шрам на левом плече.

Он уже не болит, но иногда жутко чешется.

Нарезаю подмороженную говяжью вырезку под недовольное бурчание кота, потом кладу нарезку в миску, в другой миске меняю воду и аккуратно ставлю керамические чашки на специальный коврик.

— Ну же! — легонько подгоняю любимца. — Ну же, мистер Джейми Гэтц, пожалуйте ужинать!

Гэтц с присущими ему повадками сначала обиженно ведёт носом, фыркает, отказывается, а потом всё-таки принимается.

— Засранец, все нервы, пока не измотаешь, не поешь, да? — бурчу уже я и тянусь к холодильнику.

Правильное питание — залог успеха. Я тщательно слежу за фигурой, ведь мне уже двадцать семь лет, это является пиковым возрастом для женщины.

После тридцати начинается неспешное, едва заметное, но всё же увядание. А когда ты живёшь за счёт не только своих мозгов, но ещё чужих ресурсов, мужских ресурсов, — и уход за внешностью должен волновать тебя в первую очередь.

Но сегодня, оставшись неудовлетворённой и как всегда без поездки и без мужчины своей мечты, я, наплевав на диету, беру бутылку — Маркс дарил мне её для особого случая, вот тебе и случай, почти шесть лет наших чёртовых отношений.

Ещё беру припрятанную пачку чипсов «Кейп Код».

Уходить в отрыв так уходить в отрыв.

Ещё у меня обжаренные на масле тигровые креветки, ведёрко мороженого и горсть тёмного винограда. И со всей этой провизией я размещаюсь в гостиной комнате у телика и наливаю себе бокал вина.

Признаться, мой дом шикарен.

Маркус не поскупился.

Да ещё бы, поскупился!

Тогда был только расцвет наших отношений, он был без ума от меня, а я от него. Он готов был каждую секунду падать передо мной на колени, целовать мне руки, выполнять любую мою, самую глупую прихоть.

Мы ездили в Лондон на выходные, и на неделю в Париж. И всё было замечательно до того дьявольского лета...

У меня дрожит рука с бокалом, и тогда я закрываю глаза и говорю себе:

« Не нужно, только не сейчас, только не снова.»

Однажды я уже вырвалась из маленького города в попытках найти своё безопасное место, где я смогу спрятаться от боли, подобно тому, как белки прячутся от холода зимы.

Но и тут меня ждало разочарование. Но теперь я была иная. У меня уже не было сил убегать и прятаться. Рэйвен Рок был моим местом, моим домом.

Я пила вино, за окном шёл ливень.

За спиной у меня зеркальная стена — очень красивое дизайнерское решение, из-за него задний двор вместе с садом как на ладони. Вино было терпким и тягучим, три тысячи долларов за бутылку — это вам не шутки!

И хотя мне не хотелось пить, а хотелось расколотить на хер эту бутылку, я продолжала лениво смаковать и думать о своей одинокой доле.

Хотя в одиночестве есть свои плюсы, такие как личное пространство. Так как мы не живём с Маркусом вместе и не встречаемся в домах друг друга, то мой дом — это только мой дом.

Здесь я могу быть спокойной и уверенной в своей абсолютной безопасности.

И только промелькнула мысль, что пора съездить к родителям, навестить Броуди. Что, наверное, теперь они тоскуют не только по Ханне, но ещё и по мне. Что съездить необходимо, так я тоже теперь, оказывается, приношу им боль, и что...

В замке, кажется, повернулся ключ, и кто-то вошёл и остановился в холле.

И я знала, кто это, только не думала, что это когда-либо вообще произойдёт с нами. На пороге стоял вымокший до нитки Маркс.

— Привет.

Я осторожно подошла его обнять, он был на взводе. Но на прикосновение к плечу ответил мягкой улыбкой, прижался ко мне, положил мокрую голову на грудь.

— Привет, детка. Я пройду и останусь?

Погладила его по голове, поцеловала — всё привычно, всё крайне механически.

— Конечно, любимый. Но соседи... Милый, ты подумал о соседях? Они же увидели тебя, какие слухи поползут...

Маркус поморщился и отстранился, но потом притянул снова и поцеловал.

— На улице такой ливень, что уличную кошку не выгонишь. Все по домам сидят. Да и я, детка, налегке, без машины, без ничего. Из дома выбежал, такси взял. Дальше пешком брёл. Осточертело всё, понимаешь? Дома дятлы. Кэтрин извиняться не хочет, её хреновый брат лезет, куда не просят, Сюзи просто тупая, ну, ты и так всё знаешь...

Маркс с нежностью заправил мой вечно выбивающийся локон за ухо и чмокнул меня в щёку, потом поцелуи перешли на шею. Я торопливо принялась расстёгивать его рубашку, а он снимать с меня измокший топ...

***

Маркс лежал на моих коленях.

Мы выпили всю бутылку вина, и мой обожаемый губернатор три часа изливал мне душу под восклицания «Меня никто и никогда не понимает!»

Я молча гладила его по волосам, иногда он приподнимался и целовал меня в губы.

Идиллия, мать вашу, о которой я не просила!

— Одна ты у меня осталась, детка. Только ты способна меня по-настоящему любить и понимать... Как же я тебя обожаю, ты бы знала, как хорошо, что мы случились. — бормотал Маркс почти засыпая.

— Как хорошо, что мы случились. — на автомате задумчиво повторила я и продолжала гладить чужие волосы.

Но мне это положение не нравилось.

Я привыкла к нашей связи, привыкла к Маркусу. Родное тело, которое знаю почти до каждой родинки, родной тембр голоса, лицо, его улыбку, печаль и злость.

Меня устраивают наши отношения и секс. Но я не готова жить с ним, для этого у него уже есть семья, которую он сам и создал, для этого у него есть жена.

Я же привыкла считать дом только своим личным. У нас всегда была наша связь, наши чувства, возможно, наша любовь. Но никогда нас не связывало ничего личного.

И никогда не будет.

У нас с Маркусом Барджеманом не будет общей жизни.

Будет только тайна, тот самый страшный секрет, что в вечер знойного августа, в грозу стал не личным, а общим. И когда я слышу раскаты грома, то мне становится плохо.

Потому в конечном итоге всё, что я совершила во имя себя и него, всё, через что смогла переступить, — отвратительно.