Czytaj książkę: «Там, где слетают маски»

Глава 1. Чужое платье

Софиты над круглым столом вспыхнули так резко, что зрительские трибуны сразу провалились в полутень. Тяжелый шелк чужого, невероятно красивого платья холодил кожу, но я едва это замечала. Этот сценарий я знала наизусть и знала в нем каждое слово, которое сейчас разорвет пространство студии голосом моего мужа.

Я провела в этой студии десять лет, и она давно стала домом. Но в этот момент мне стоило неимоверных сил, чтобы удержать мелкую дрожь, охватившую ноги против воли. Потому что сегодня все за этим столом имели право быть в свете и говорить. Все, кроме меня. Потому что я впервые приняла самовольное решение и заняла чужое место.

Мысленно я повторяла слова Кости за ним, чтобы забыть о дрожи и сфокусироваться на понятных словах. Со словами мне всегда было проще. С людьми гораздо сложнее.

— Сегодня в нашем шоу «Разговор за маской» — шесть представителей самых разных направлений и точек зрения на один и тот же животрепещущий вопрос, — начал Костя. — Я начинаю представлять гостей. Первым участником стану я сам, ваш покорный слуга Константин Велесов. Все знают мое отношение к теме семьи. Нет в мире ничего более важного для мужчины, чем взять на себя ответственность за свою женщину, назвать ее женой и сделать все возможное для ее счастья. Но как только все фамилии будут названы, наши звукорежиссеры при помощи своей технической магии исказят голоса до неузнаваемости. И даже мой голос, который будит вас по утрам в семейном эфире и желает спокойной ночи в ночных программах канала, вы перестанете узнавать. «Разговор за маской» дает свободу и смелость говорить то, о чем в других программах молчат. Но сегодня, я уверяю, мы сможем удивить вас не только горячими дебатами, но и списком гостей, лица которых скрывают маски за нашим круглым столом.

Стеклянные шары напротив каждого участника полыхнули разноцветными неоновыми огнями, и я посмотрела сквозь тонкую прорезь маски на Костю. Мой муж чуть приподнял подбородок и закрыл свое красивое лицо такой же маской, как уже была на мне. Его взгляд, скользнувший по мне, ничего не выражал.

Он не узнал меня.

В крошечном внутриканальном наушнике, который перед выходом выдавали каждому участнику, щелкнула команда режиссера, и Костя начал представлять гостей. Когда над залом разнеслось имя Элины Добровой, я чуть наклонила голову в маске, принимая обрушившийся шквал аплодисментов, и в кровь хлынул чистый, обжигающий адреналин.

Элина сейчас лежала в гримерке, прикрыв большие красивые глаза, и не слышала ни аплодисментов, ни собственного имени.

А на ее месте — в ее платье, в ее перчатках до локтей, с тщательно спрятанными волосами и чужой маской на лице — сидела я.

Еще два часа назад Элина порхала по коридорам телестудии, рассказывала, что еле успевает выдохнуть между своими концертами, щедро делилась улыбками и излучала сияющее счастье, которое зрители потом называют естественным. Элина умела быть счастливой так убедительно, что рядом с ней даже искусственные цветы в холле казались живыми.

А потом она так же искренне рыдала у меня на плече в своей закрытой персональной гримерке, которую всегда требовала отдельно от всех. Я видела, как она достала из сумочки блистер и запила таблетку водой. Видела, но не остановила. В нашем мире взрослые люди часто глотают успокоительное, и это не выглядело трагедией настолько, чтобы я бросилась вырывать перед эфиром обычную таблетку у звезды ее масштаба. Да и проблема была вовсе не в таблетке. Просто в тот момент я не знала, что в той же крошечной дамской сумочке лежала маленькая бутылочка шампанского.

За несколько минут до выхода я зашла проверить Элину и сначала решила, что она просто уснула. Доброва довольно красиво лежала на диване с откинутой рукой, с чуть приоткрытыми губами, будто репетировала обморок для дорогого клипа. Потом мои глаза выхватили на столе пустую бутылочку на двести миллилитров дорогого игристого, и я поняла, что дело не очень. Рядом лежал блистер.

Я не знала, была ли эта бутылочка первой. И не была уверена, что таблетка была одна.

— Элина, — позвала я тихо.

Она не открыла глаз, но недовольно поморщилась и отвернулась к спинке дивана.

— Еще десять минут, — пробормотала она глухо.

Я наклонилась ближе, приложила пальцы к ее шее. Пульс ровный. Дыхание — глубокое, сонное. Вызывать скорую не было смысла. Такое состояние Элина после концертов называла: «Я просто выключилась, не трогайте меня, люди».

Я уже видела ее такой однажды в Сургуте, после ночного перелета и трех выходов подряд. Тогда она тоже лежала в гримерке без сил, потом через час проснулась, накрасила губы и вышла к журналистам на пресс-конференцию так, будто только что вернулась не с того света, а из спа.

Но сегодня часа у нас не было.

До выхода оставалось меньше семи минут.

Телефон в моей руке ожил сообщением от Кости.

Все гости на месте? Доброва готова? Юсаров уже в студии. Главное — не спугнуть его.

Конечно, главное было не спугнуть Юсарова. Глеб Юсаров впервые согласился прийти к нам в эфир, и это считалось маленьким телевизионным чудом. Он был единственным участником, которому никто не посмел заранее определить роль. Остальные звезды эстрады, спорта и кино привычно заучивали тексты, написанные редакторами и согласованные их продюсерами.

Юсарову роль не предлагали. Его можно было только впустить в студию и молиться, чтобы пожар оказался управляемым.

Я смотрела на спящую Элину, которая так и не пришла в себя настолько, чтобы говорить в прямом эфиер, на ее платье в раскрытом чехле, на маску и перчатки, подготовленные для выхода

Текст, который должна была говорить Элина, до последнего знака написала я. Это были мои мысли. Мои смыслы. Я знала каждое слово.

"Все на месте", — написала я Косте.

Никто не знал, что именно в эту секунду я решила проблему единственным способом, который ни один здравомыслящий человек даже не стал бы рассматривать. Пальцы слегка дрожали, когда я расстегивала молнию на чехле с чужим платьем.

В коридоре уже погасили рабочий свет. Участников выводили по одному, в масках, через боковой проход. За Элиной пошла я и это я должна была вывести ее в студию. Никто не сомневался, что звезда окажется в кадре раньше других.

Слова Кости, только что представившего известного футболиста, вернули меня в студию.

— И наконец, человек, чье имя в титрах гарантирует, что этот эфир не будет мирным или предсказуемым, — голос Кости набрал фирменную, бархатную глубину, от которой у миллионов женщин по ту сторону экрана бежали мурашки. — Журналист, документалист, человек, который превратил цинизм в высокое искусство, а свой подкаст — в главную трибуну для тех, кто устал от семейных иллюзий. Глеб Юсаров!

По залу прокатилась волна, и это были не послушные аплодисменты массовки по команде «хлопок». Смесь восхищенного оханья, свиста и напряженного гула. Эфир становился горячим еще до начала.

Я всматривалась в похожие фигуры двух мужчин за масками и пыталась определить, где футболист Никита Бойков, а где Глеб Юсаров.

Юсаров не был рок-звездой, которая крушит гитары на сцене, или спортсменом, берущим любые преграды и стадионы. Он был новой медийной стихией. Его расследования собирали десятки миллионов просмотров за сутки, его ироничные разборы чужих «идеальных браков» ломали карьеры блогеров-миллионников и телезвезд старой школы, а всеобъемлющая пугающая независимость делала его недосягаемым для продюсеров. На федеральное телевидение Юсаров не приходил принципиально. То, что он сидел здесь, за нашим круглым столом, означало только одно: он пришел не играть по нашим правилам. Он пришел их уничтожить.

Музыка обрушилась на студию тяжелым, вибрирующим басом. Сработали пневматические замки, и мое кресло резко дернулось назад, выезжая из паза круглого стола. Зал взвыл от восторга. Вспыхнули хаотичные лучи лазеров, рассекая сизый студийный дым на тонкие светящиеся линии.

Началась медийная карусель — фирменный аттракцион нашего шоу.

Платформа под креслами пришла в движение, запуская нас по сложной круговой траектории. Мы скользили в полумраке, меняясь местами, пролетая мимо друг друга на расстоянии вытянутой руки. Сверкающие софиты выхватывали из темноты то изгиб плеча фальшивой Элины Добровой, то массивную фигуру футболиста, то безупречный дорогой пиджак Кости. Мелькали одинаковые, слепые зеркальные маски. Одинаковые костюмы на одинаковых рослых фигурах и блики трех одинаковых платьев. Три, четыре, пять кругов... Скорость нарастала, пока лица зрителей на трибунах не слились в сплошную, хлопающую и кричащую массу. В этой технологичной центрифуге стерлось все: социальные статусы, имена, прожитые вместе годы. Я не могла больше определить, за какой из масок мой муж, и вжалась пальцами в перчатках в холодные подлокотники, молясь только об одном — не выдать свой страх случайным вздохом.

Музыка оборвалась на высокой, звенящей ноте. Кресла с тяжелым металлическим стуком встали на новые позиции и намертво зафиксировались у стола. Лазеры погасли. В студии воцарился интимный, густо-синий свет.

Мы замерли вшестером. Шесть абсолютно одинаковых зеркальных овалов вместо лиц с тонкими прорезями для глаз.

Я быстро окинула взглядом круг, и внутри у меня все похолодело. Карусель сработала. Я понятия не имела, кто сидит напротив меня, а кто — по правую руку. Мужчина в строгом костюме слева мог быть моим мужем, а мог оказаться Юсаровым или футболистом Никитой, с которым мы созванивались накануне.

Я была создателем этого мира, но прямо сейчас потеряла над ним контроль. Теперь я могла узнать их только по текстам. По безопасным, выверенным тезисам, которые лично прописала для каждого участника в сценарии, изучив их жизни. Если игра пойдет по плану, гости один за другим начнут озвучивать заученные роли, и я по кирпичикам восстановлю эту реальность, которую и без того грозило спутать присутствие Глеба Юсарова. У меня оставалась лишь надежда, что наш генеральный продюсер понимал, что делает, когда приглашал его на шоу.

Меня вдруг пронзила мысль, что маски, которые мы с мужем когда-то придумали как элемент классного шоу, неожиданно вызвали к жизни что-то опасное. Они дали абсолютную свободу от собственного имени.

В моих ушах раздался короткий электронный писк — знак того, что звукорежиссеры включили питч-шифтеры и все наши голоса теперь зазвучат новыми, неузнаваемыми тембрами.

— Ну что же, — раздался из динамиков рядом со студийным видеоэкраном записанный заранее голос Кости. — Наше шоу «Разговор за маской» начинается. Тема сегодняшнего эфира: «Брак — это священный союз и спасение от одиночества или добровольная тюрьма, лишающая человека воли?». По правилам программы, Маска Номер Один держит удар первой.

Над столом, прямо перед моим лицом, стеклянный шар полыхнул ядовито-зеленым светом.

Моя очередь.

Очередь Элины Добровой.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как жесткие ребра чужого корсета мешают дышать. Я должна была сказать о тепле домашнего очага, о том, что за каждым великим мужчиной стоит женщина и что брак — это высшая форма доверия. Я уже открыла рот, чтобы начать свой текст, но из глубины стола, от Маски Номер Четыре, раздался короткий, отчетливый и глубокий смешок, искаженный бездушной цифровой техникой.

— Священный союз? — произнес цифровой бас Четвертого, и по этой ленивой, хищной интонации я мгновенно поняла: это Юсаров. Сценарий полетел к чертям на первой секунде. — Какое красивое название для юридического договора, по которому одна сторона добровольно сдает себя в аренду, а вторая обязуется оплачивать счета взамен на иллюзию контроля. Давайте начнем без этой приторной лжи, Маска Номер Один. Расскажите нам лучше, отчего именно вы прячетесь за своей «священной» клеткой?

Глава 2. Маска Номер Один

Измененный техникой голос Юсарова вибрировал в динамиках тяжелым, насмешливым гулом. В его интонациях, даже пропущенных через цифровой фильтр, сквозила эта сытая, вальяжная уверенность хищника, который точно знает, что вечер принадлежит ему.

В моем ушном мониторе испуганной птицей забился голос режиссера:

— Доброва, возвращаемся на рельсы! Доброва, текст! Читай текст про очаг! Юсаров ломает программу!

Но я не могла говорить про очаг. Этот красивый абзац, который я сама сочинила накануне, сейчас казался мне пластиковой бутафорией. Насмешливый взгляд из тонких прорезей Маски Номер Четыре прожигал меня насквозь. Юсаров ждал послушного блеяния очередной звезды.

Я покрепче ухватилась за боковые панели сверкающего неоновым светом кресла. Мои пальцы в шелковой перчатке Добровой легли на холодный металл.

— Вы судите о браке как вор о банке, Маска Номер Четыре, — произнес мой новый, неузнаваемо низкий цифровой голос. — Видите только сложный замок, сейф и чужие ценности, которые вам очень хочется вскрыть ради минутного хайпа. Вы говорите «клетка». Но для миллионов людей союз — это единственное место, где их готовы защищать.

— Защищать? Или прятать? — Четвертый лениво откинулся на спинку кресла, закинув ногу на ногу. Его зеркальное лицо отразило синие огни студии. — Я ведь не поленился перед эфиром, Маска Номер Один. Я досконально изучил биографии всех, кто сегодня сидит за этим столом. Продюсеры шоу очень старались собрать чудную команду. У нас тут полный набор: великий спортсмен, чья жена улыбается со страниц глянцевых журналов. Звездная певица, которая поет о вечной верности под обожающие взгляды своего мужа-бизнесмена. Авторитетная красавица-психолог, продающая курсы о долголетии чувств. У всех присутствующих здесь — безупречные, отполированные до блеска фасады. Настоящая выставка достижений семейного хозяйства. Но почему-то мне кажется, что под этими масками можно легко обнаружить глубоко несчастных, задерганных людей, которые держатся за свои браки только потому, что бренд «идеальной семьи» продается гораздо дороже, чем правда об одиночестве вдвоем.

По залу прошел гул. Юсаров бил наотмашь. Он не знал, кто сидит под масками, но расстреливал саму концепцию нашего шоу, наши жизни и наши ценности. Костя на секунду замер — я видела, как напряглась его спина, но он, профессиональный ведущий, выдержал паузу, давая драматургии закипеть. Я поняла, кто из масок мой муж.

В наушнике режиссер уже просто орал:

— Доброва, отвечай! Срежь его! Давай про чертов очаг наконец, как написано!

И меня сорвало. Но не из-за криков режиссера. Юсаров наступил на мою личную, самую глубокую, годами нарывавшую мозоль.

— А вы никогда не думали, Четвертый, что дело вообще не в брендах и не в деньгах? — мой голос прозвучал тише, но в нем появилось то, чего не было ни в одном телевизионном сценарии, — живая, неприкрытая кровь. — Самый болезненный удар в браке — он ведь совсем о другом. Ты можешь быть кем угодно. Ты можешь собирать стадионы, быть богиней в кадре, запускать сложнейшие проекты и писать смыслы, от которых у людей переворачивается душа. Тебя могут обожать миллионы чужих, незнакомых мужчин и женщин. Но ты приходишь домой, снимаешь свой чертов костюм или платье, а человек, ради которого ты все это делаешь... тебя просто не замечает.

Я сделала короткий, судорожный вдох. Корсет Добровой безжалостно врезался в ребра.

— Он не видит тебя саму, — продолжала я, и в студии воцарилась мертвая тишина. — Ему удобно, чтобы ты вовремя находила рубашку, подавала ужин, создавала правильный фон и обеспечивала личный комфорт. Ты можешь кричать ему в самое ухо о своей боли, говорить своими настоящими словами, а он будет думать, что это просто фразы из просмотренного накануне фильма. Самая страшная тюрьма — это не брак как институт. Это невидимость рядом с тем, кого ты считаешь близким человеком.

Я замолчала. Зеленый шар передо мной продолжал гореть, но мне казалось, что я только что содрала с себя кожу, прикрытую чужим шелковым платьем. А самым страшным было то, что я не думала так. Никогда. Даже в мыслях, даже оставаясь одна дома ночами, пока у Кости были эфиры, я никогда не допускала таких сомнений. Потому что мой муж был заботливым, чутким и умел окружать нашу жизнь важными смыслами, которые ценили мы оба.

На трибунах кто-то из женщин тихо ахнул.

Я перевела взгляд на Маску Номер Четыре. Юсаров больше не сидел развалившись. Он подался вперед, положив локти на стол, и его зеркальный овал лица был нацелен прямо на меня. Он сканировал мою маску сквозь бликующий дорогой пластик. Циничная, ленивая поза исчезла. Хищник почувствовал: вместо глянцевой мишени, которую он пришел уничтожить в прямом эфире, перед ним оказался живой противник.

— Ну что же, Маска Номер Один решила сегодня говорить откровенно, — ровно произнес Костя. — Именно ради таких минут и существует прямой эфир.

Голос был искажен, но я безоговорочно узнала его. В обычной ситуации после такой фразы он сразу забрал бы разговор обратно в свои руки. Красиво повернул бы тему, дал слово психологу, пустил бы в студию мягкий свет, улыбнулся бы женщине в первом ряду, даже не смотря на то, что она бы не рассмотрела улыбку за маской. В любом случае он снова бы сделал эфир управляемым.

Но в моем ушном мониторе зло щелкнул голос генерального продюсера:

— Не мешайте. Никто не лезет. Говорят только Первая и Четвертый. Камеру на них. Костя, держи паузу.

Я почувствовала, как за столом изменилось все. Остальные участники словно отодвинулись куда-то в темноту, хотя сидели рядом и на них точно так же светили софиты. Футболист, психолог, Костя, актриса Вера, еще час назад требовавшая объяснить, почему ее вообще позвали на такую тему, — все превратились в молчаливые зеркальные пятна на краю моего зрения.

Но формат — эта жесткая, просчитанная до секунды машина — продолжал крутиться.

Пневматические замки снова отпустили платформы, и наши кресла повело по кругу. Медленно, тяжело, по заданной режиссером траектории. Зеркальные маски мазали бликами по темным стенам студии.

Я вцепилась пальцами в холодный пластик подлокотников. Только что я была уверена, что знаю, где Костя. Мне казалось, я узнала его по спине, по фразам, по этой характерной профессиональной паузе. Но кресла поплыли, свет лазеров ударил в глаза, одинаковые зеркальные овалы лиц перемешались, и мой муж снова исчез. Растворился среди чужих пиджаков.

— Простите, но я должна заметить, — попыталась вклиниться Маска Номер Три, и цифровой шифтер превратил ее профессиональную мягкость в монотонный скрежет, — что в любом браке важна не столько свобода, сколько навык диалога...

— Да бросьте, — хрипло перебила где-то сбоку вторая женщина. — Диалог начинается там, где оба готовы слушать и слышать...

На трибунах кто-то нервно хохотнул. Футболист тоже попытался вставить реплику — что-то про команду, сыгранность и защиту от чужих нападающих, — но его слова просто утонули в гуле зала.

— Психолога не берем, — зло щелкнул в моем ухе голос генерального продюсера из аппаратной. — Спортсмена глуши. Веру выведем позже. Сейчас держим только Первую и Четвертого. Камеры два и четыре — крупно!

Зеленый шар передо мной мигнул, погас на секунду и вспыхнул с новой силой, заставив мои глаза слезиться.

Кресло остановилось со знакомым тяжелым стуком и вошло в новый паз за столом. Нас снова перемешали. Но мне почему-то показалось, что Маска Номер Четыре оказалась точно напротив меня. Через стол.

Он чуть наклонил голову, и в зеркальном овале лица дрогнуло отражение моего зеленого неонового шара.

— Вот и снова мы, Маска Номер Один, — медленно произнес его измененный голос. — Прямо друг против друга. Удобно.

Я заставила себя не отводить взгляд от слепящего зеркала напротив.

— Для кого?

— Правильный вопрос — для чего? И я отвечаю — для разговора, который вы начали, но теперь очень хотите побыстрее закончить.

— Вы переоцениваете свою способность читать людей, Четвертый.

— Нет, — сказал он, и сквозь цифровой фильтр пробилась его настоящая, пугающе жесткая интонация. — Вас я как раз прочитал.

У меня внутри все похолодело.

— Простите?

— Вы услышали, что я сказал, — он чуть подался вперед, поставив локти снова на стол. — Не старайтесь притвориться кем-то попроще.

Корсет Добровой снова сдавил ребра до боли.

Где-то здесь, в паре метров от меня, за одним из этих безликих пластиковых щитов сидел мой муж Костя. Возможно, он смотрел сейчас на меня. Возможно, прикидывал в уме долю трехминутного сегмента. Слышал сильную, точную фразу — и не слышал меня. Зато этот появившийся по злой воле генерального не пойми откуда Глеб Юсаров...

— Ну так что, Маска Номер Один? — Юсаров ждал. — Продолжим наш разговор или вы все-таки вернетесь к заученному тексту про семейный очаг?

— Я не говорила ни слова про семейный очаг.

— Я же сказал вам, что прочитал вас. Вы были готовы это сказать. До того, как я задал вам свой первый вопрос, на который вы до сих пор так и не ответили.

Юсаров чуть наклонил голову.

— Невидимость рядом с самым близким человеком, — медленно повторил он мои слова. — Сильная фраза. Чересчур хлесткая для любой из присутствующих. И слишком откровенная для женщины с семейным стажем. Не маленьким, если верить моей подготовке, а я, в отличие от других присутствующих, потратил время, чтобы изучить всех вас и ваши браки.

У меня холод прошел по спине, хотя в студии было жарко.

— А вы привыкли считать, что певица не может думать и чувствовать? — спросила я. — Или актриса, играющая роли на экране, продолжает играть и дома? А может, вы считаете, что психолог станет говорить лишь то, что продает ее курс? Сказанное мной не отменяет ценности семьи, как бы вам ни хотелось к этому подвести.

— Я привык считать, что люди редко думают в прямом эфире, — ответил он. — Обычно они продают заранее согласованную версию себя. Особенно те, чей брак давно стал частью рекламного контракта с миром.

— Удобная позиция, — остановила его я. — Объявить любую верность контрактом, любую заботу — зависимостью, любой дом — клеткой. Тогда можно никого не любить и при этом выглядеть умнее всех.

Юсаров рассмеялся.

— А вы умеете кусаться, Маска Номер Один.

— Я тоже умею читать, Маска Номер Четыре.

Он едва заметно приподнял голову.

— И что вы читаете в перерывах между чередой семейных обязанностей вашими долгими, надеюсь, не одинокими вечерами?

— Биографии. Интервью. Старые публикации. Судебные иски. Ваши первые колонки, которые почему-то давно исчезли с сайтов, но остались в архивах. Я тоже готовилась к этому эфиру. Не хуже вас.

В студии снова стало тихо.

Он не откинулся на спинку кресла. Его линия плеч стала напряженной.

— Вы любите говорить о браке как о клетке, — продолжала я. — Но на самом деле вы тоже построили карьеру не на свободе. Вы построили ее на чужих запертых дверях. Приходили к людям с камерой, совали объектив не в свое дело, стучали в самое больное место, называли это честностью, а потом уходили с миллионами просмотров и своими гонорарами, оставляя людей разгребать руины их разрушенных жизней.

— Я показывал правду.

— Нет, — сказала я твердо. — Вы показывали момент, когда человек просто не мог держать спину и лицо. Это не всегда правда. Иногда это секунда слабости или просто чужая рана в ярком свете. И вы с наслаждением ковырялись в ней и собирали свои миллионы просмотров на чужой боли.

По залу прошел короткий, нервный шум.

Я видела, как Маска Номер Четыре стала неподвижной и его плечи застыли в позе гладиатора, готового ринуться на противника.

— Вы разоблачали идеальные браки, — произнесла я. — Красиво. Жестко. С цифрами, переписками, интервью бывших друзей и соседей, иногда нынешних друзей... Вы доказывали, что за каждой счастливой фотографией может стоять предательство, одиночество, расчет. Но почему-то ни разу не сказали своим зрителям, что разоблачение — тоже бизнес. И что разрушенная семья продается в интернете намного дороже идеальной.

— Хотите обвинить меня в том, что я зарабатываю на правде?

— Вы построили бизнес на разрушении и боли, — сказала я. — Вы уничтожили не только семьи тех, кому не посчастливилось стать героем ваших расследований, но и доверие тех, кто после ваших выпусков уже не рискнул поверить другому человеку. Даже на сигаретах пишут предупреждение о вреде курения. А ваши подкасты выходят без маркировки: "после просмотра вера в близость может быть необратимо повреждена".

Юсаров не ответил сразу. Я видела, как его плечи застыли, как ладонь медленно легла на подлокотник, как зеркальный овал маски чуть повернулся ко мне. Всего мгновение он был похож на готового ринуться в бой воина, но вдруг выдохнул.

— Осторожно, Маска Номер Один, — произнес он наконец. — Возможно, вы сейчас делаете ровно то, в чем обвиняете меня.

— Вскрываю чужие двери?

— Нет. Превращаете чужую боль в красивую фразу.

Удар был тихий. И оттого оказался точнее. Я на секунду замолчала.

— Разница в том, — сказала я, заставляя себя не отвести взгляд, — что я не строю на этом карьеру. И не беру за это деньги.

— Вы уверены?

Зеленый шар передо мной мигнул.

— Нет, вы не уверены, Маска... А вот я точно уверен, — продолжил Юсаров. — Вы сейчас защищаете не брак. И даже не семейные ценности. Вы защищаете место, в котором вам давно больно, но вы все еще называете его своим домом. И своим смыслом.

У меня внутри что-то оборвалось.

— Вы слишком много берете на себя, — вскипела я.

— Нет. Я просто слушаю. Вы же сами сказали: человек может кричать о своей боли в самое ухо, а рядом будут думать, что это удачный сценарий вчерашнего фильма. Я всего лишь услышал то, что вы сказали.

Я почувствовала холод чужой маски на коже своего лица.

Где-то за столом Костя не шелохнулся. Или мне так показалось. Я больше не понимала, за какой из одинаковых зеркальных масок сейчас был мой муж. Не знала, слышит ли он меня. Не знала, узнает ли хоть что-нибудь в этих словах.

— Вы очень любите чужие слабые места, Маска Номер Четыре, — сказала я.

— А вы очень боитесь своих.

В наушнике хрипнул голос генерального продюсера:

— Держим крупный план. Не перебивать. Это золото.

Юсаров чуть наклонил голову.

— Скажите честно, Маска Номер Один. Вы сейчас говорите со мной? Или с тем человеком, который сидит где-то по ту сторону экрана или может даже в этом зале, и думает, что знает вас лучше всех?

Я молчала, не зная, хочу ли отвечать на этот вопрос, и не успела ответить. Над столом вспыхнул белый свет — знак окончания эфира, и музыка ударила в уши.

Записанный голос Кости разнесся над студией:

— Наше шоу подходит к концу, но перед финальными словами, по правилам игры, участники снимают маски.

У меня пересохло во рту.

По кругу один за другим начали подниматься руки. Щелкали невидимые фиксаторы. Зеркальные лица отступали, открывая живые, узнаваемые, человеческие лица.