Czytaj książkę: «Апрель в Белграде»
Почему мы молчим?
— Я же сказала, что не могу дежурить! — наконец-то крыса, сбежавшая с корабля, повышает голос в спину Алены Лариной. Та очень медленно закрывает глаза и втягивает в себя воздух сквозь сжатые губы. Почти развернулась и ушла от этого балагана, но ее, по ощущениям, за шкирку, оттягивают обратно. — У меня хор. В чем проблема? Я буду дежурной на следующей неделе.
Одни и те же аргументы по кругу.
— А у меня контрольная по физике, — как юла, с легкостью разворачивается Ларина и разводит руками.
Сквозь запыленное окно их должно было успокоить солнце.
Они вдвоем стояли, будто на сцене, под светом прожектора. И если Камилла чувствует себя натурально в центре внимания, стоя напротив с гордо расправленными плечами, то Ларина уже второй раз пытается исчезнуть в толпе школьников.
Это была середина мая.
И его типичность разбивает типичная сцена, к которым Алена еще никак не привыкла. Она каждый год ходила по этим непрочным деревянным мостам и уже перестала смотреть под ноги; только в самом конце мост прогнил и затрещал, а Алене оставалось принять решение: держаться за поручни или бежать.
Кто угодно — да, но Алена не ссорится с людьми. Она вообще не умеет! Она может запнуться, использовать нелогичные аргументы или встать в идиотскую позу, которая не позволит воспринимать ее серьезно. Разборки, крики, прямые и косые гневные взгляды — не по Алениной части. Нужно позвонить Насте, очевидно, а у Насти сегодня было шесть уроков… Она давно спит в своей мягкой и теплой постели, пока на фоне шумит кондиционер и бубнят голоса из ноутбука. Вот бы сейчас лечь с ней, чтобы смотреть сериалы сутками напролет. Как прошлым летом.
Видите? Алена задумалась о летних ночевках у Насти, а не о происходящем перед ее глазами. А еще эти хрустящие наггетсы, разбросанные по одеялу… Она не умела спорить.
— Господи, потом сделаешь эту контрольную, — Камилла так же закатывает глаза, отзеркаливая Алену, но потом быстро возвращает фокусировку взгляда. Беспощадно вонзается в соперницу. Камилла — профессиональный игрок.
Заядлая спорщица. Величайший враг учителей.
Знаете этих выскочек, которые не боятся говорить первое, что придет в голову? И спорить с учителями…
Алена боялась и сторонилась таких.
Они же безбашенные. Как она тут оказалась? Может, пора отмотать время и задуматься о неверных решения?
Как она умудрилась стоять перед кабинетом философии и спорить с самой знаменитой спорщицей в классе? Некоторые слушают их, некоторые делают вид, что не слышат, а совершенно левые люди — внаглую косятся, когда проходят мимо. Короче, это было плохой идеей. Алена уже представила траекторию, по которой сбежит в туалет и спрячется в кабинке, пока из Камиллы не выйдет весь пар.
Нашла с кем спорить.
То же самое, что выйти на ринг с Тайсоном, а ты всю жизнь танцевал балет.
— Ну, и ты пропусти репетицию. Сходишь в следующий раз, — тихо произносит Алена, неудачно имитируя змеиное шипение. Скрещивает руки на груди, как будто только что закончила реп батл и бросила на пол микрофон.
— Я не могу пропустить хор, — смертельно серьезно произносит Камилла.
— Ничего супер важного не случится без тебя, — а Алена чувствует, что вошла во вкус. Камилла перестает улыбаться, как только речь зашла про «пропустить репетицию».
Быстро сдулась, продолжаем!
Алена даже не запинается и не путает слова, как в тот раз, когда вместо «твои оценки» сказала «твои гренки», потому что спор с Миленой, насчет ее безалаберного отношения к школе, довел ее до покраснения и посинения одновременно. — И вообще — там никогда ничего жизненно важного не происходит. Вы сами говорили.
Аргумент железный, ведь они сами говорили.
Они сами возвращаются с репетиции, садятся на подоконники и начинают поливать всех участников хора грязью. Часто без причины. Часто — потому что чувствуют превосходство. Часто — это слышат все, но никого уже не интересуют чужие хобби, особенно когда на горизонте маячит поступление.
Школьный хор, ну… занимает свободное время. Повышает самооценку. Позволяет блеснуть в караоке.
И не только хористы говорили, что хор становится бесполезным, но и Алена думает, что хор — скука смертная. Все эти старинные песни на латыни, на русском, на сербском, которые постоянно доносятся из-за высоких, деревянных дверей в зал.
Всегда хотелось перекреститься и пробежать мимо.
Прям как сейчас, когда Алена смотрит на исчадия из этих дверей.
Она как бы случайно стреляет взглядом в еще двух хористок, которые гордо стоят за спиной Камиллы. Лучшие подруги. Миньоны. Собачки на привязи. Все эти популярные хористки держатся вместе, как будто они возомнили себя главными героинями американского сериала… А за ее собственной спиной — никого не было. Пустая скамейка. Поясницу продувает. Мария и Милена решили прогуляться до туалета.
Такой экшн пропускают.
— При чем тут это? Травкин убьет меня… — Камилла смотрит на Алену с отвращением, будто она только что съела шоколад с майонезом.
Камилла сдает позиции, поэтому Алена передразнивает с поднятыми ладонями:
— У-у-у, прям убьет.
— … а у тебя ничего не отвалится, если ты пропустишь, — а теперь Камилла прищуривается так, будто к шоколаду и майонезу Алена добавляет перца, — физику.
Кстати, Камилла — отличница, но хор, который она ненавидит, всегда будет на первом месте.
И это противоречие вшито в каждого хориста белой ниткой.
— Я хочу ее написать контрольную. Представляешь?
«И вообще знаешь что? Знаешь, какая я дерзкая? Я прям возьму и скажу тебе в лицо: я хочу сделать контрольную по физике. Я крутая. Ну, что? Страшно?
Сделай вид, что страшно, короче»
Будь тут Настя, она бы ударила свое лицо рукой, потому что лет в двенадцать она умела качественнее поливать людей грязью, чем это делает в свои восемнадцать Ларина. Ну, не злая она и не мстительная. Она не умела язвить и не хотела, но иногда… блять, иногда это необходимо. Когда из тихой девочки ты превращаешься в коврик на входе, об который все вытирают ноги, хотелось укусить каждого за эти ноги.
Когда твое дежурство на следующей неделе, а Камилла пишет в групповой чат на фейсбуке:
«Ален, подежурь за меня завтра. У меня хор)»
«У меня контрольная по физике, не хочу пропускать))»
«Ну, пропусти)))»
«Попроси другого))))»
Так и началась неприязнь Камиллы и Алены, которые на протяжении трех лет друг друга не касались. Ни физически, ни даже пренебрежительными взглядами. Популярные и непопулярные друг с другом не сталкиваются, только если при таких вынужденных обстоятельствах. Можно ли было их избежать?
Алене нужно всего лишь согласиться, а не начинать апокалипсис.
Если бы в будущем Алене предложили воспользоваться машиной времени и сделать выбор снова, она бы с легкостью согласилась заменить Камиллу.
Если бы она знала. Но она не знала.
В конце концов, она просто тихая, упрямая, занудливая девчонка. На любом уроке. Летние каникулы были спокойнее. Намного спокойнее.
В школе ухудшалась или возвращалась прежняя дрянь, которую Алена глотала, как ядовитую таблетку по утрам, и привыкала. Ничего не начиналось заново. Это вечный водопад дискомфорта, но Алена не считала гимназию обязательно и
исключительно плохой. Алена изучила каждого. И черное и белое. Ей нравилось знать людей и хранит информацию в сундуке, от которого только у нее есть ключ. И что? У каждого свои фетиши.
Камиллу она знала по бронзовой медали за популярность. По отличной успеваемости. По занятиям волейболом. По хору и хорошим отношениям с Травкиным. Так что ее аргумент «он меня убьет» — преувеличен.
Скорее всего, Камилла боялась разочаровать его или опуститься ниже двадцатого места в его списке важных хористов.
Хор здесь, типа, очень круто. Сказал, что ты в хоре, и сразу получил пропуск в популярные компании, в учительские, коробку никому не нужных слухов и пригласительные на дни рождения в дорогие клубы. Выгодно же?
Хор — единственный элитный кружок, в который берут только талантливых. Блатных там нет. Застенчивых там нет. Таким, как Алена, там делать нечего. В каждой школе есть один творческий, одинокий задрот, пишущий стихи, а здесь таких целые классы. О, смотрите, я такая скромная и милая, смотрю вдаль и ловлю вдохновение. Этот номер прошел бы в 2007. Сейчас в моду вошла популярность.
А хор делал людей популярными. Точнее, Травкин.
Она ни о ком не знала слишком много, как и остальные дети, но ей кажется, что хористы знают его лучше остальных. Возможность того, что она могла что-то не знать, раздражала. Создавала фоновый шум.
Краткая сводка в сундуке лежала, естественно.
Она знала, что он профессионал. Она видела сколько грамот за первые места хора в соревнованиях в Сербии, на Балканах, в Европе висело на стенах коридора. Она знала, как серьезно относятся девочки-хористки к репетициям и как сбегают с уроков, чтобы распечатать ноты. Как не спят ночами. Как их словарный запас состоит из «хор», «ноты» и «Травкин».
Она этого не понимала, но теперь понимает.
Она знала, ему за тридцать и что он женат. Но это знали все. Неинтересно. Хочется нырнуть глубже…
Она знала, что с некоторыми учениками он в чересчур хороших отношениях, и это хорошее отношение выражалось тем, что он бьет конкретного человека журналом по голове, когда проходит мимо.
С некоторыми хористами он даже не здоровается.
Она знала, что он эмоциональный. Знала, что он один из тех «я постоянно шучу, говорю не по-учительски, я крутой, но не наглейте» типажей.
Она знала, хотя не говорила с ним на уроках. Вообще. Ни разу. Возможно, в начале учебы, в первом году, а потом затихла. И такая тихая она уже три года. Травкин ни в коем случае не особенный, нет. Она на любом уроке предпочитает промолчать. Ларина не поднимала руки ни на одном уроке, просто потому что
любит делать все втихую: учить, интересоваться вещами, смотреть, писать стихи, делать домашку, делать контрольные.
Для молчания были разные причины. Почему она молчала?
На философии она молчала, потому что конкретного этого учителя обожали. Ему так наскучил его предмет, что он превратился в клоуна, и каждый урок начинал с того, что, например, намотает шарф на голову или маркером напишет на лбу ученика «лох». Какая ирония. Алене такие вещи тоже наскучили. Такие учителя специально стараются быть смешными. Типаж «я смешной, любите меня». С ними любят разговаривать все. Поэтому Алена не разговаривает.
На английском она молчала, потому что училка нудная. И если ты заговоришь с ней, она будет расспрашивать тебя минут двадцать и, не дай Бог, запомнит тебя: и станет спрашивать на постоянной основе. Типаж «я строгая и консервативная, почему у вас не убраны волосы». Вариант прятаться за сумкой и делать вид, что что-то пишешь, работал безотказно.
Она не помнила, из-за чего молчала на музыке.
Если бы детективы допрашивали ее о Травкине, она бы попросила адвоката.
Травкин редко появлялся в гимназии. А когда он приходил, то вихрем проносился по коридору и исчезал. Иногда он орал на кого-то в зале и его было слышно с первого этажа. Иногда он приходил на урок с бумагами и разбирал их, пока ученики сидели в телефонах и шепотом болтали. Чаще всего он не приходил на уроки, потому что был занят хором, и вместо музыки у класса была дополнительная перемена в 45 минут.
В общем, все любили уроки музыки.
Повсюду существовали его следы в виде хористов и семнадцатого кабинета. В коридорах летали звуки его имени девчачьими голосами. Он был как школьный фантом, детская сказка на ночь, которой запугивают учеников. Травкин то, Травкин это, а на деле — его просто не было в гимназии.
На сегодняшнюю музыку он заходит в светло-голубой рубашке.
— Всем привет, — протягивает он, по-хозяйски садясь за свой стол и вздыхая, будто бы перед вкусным обедом. Ученики рассасываются по кабинету и садятся на места, который каждый забронировал с начала учебы. Взгляд Травкина цепляется за первый ряд. — Ты покрасилась?
— Да, — игриво произносит Лена, покрутив головой, чтобы продемонстрировать укладку.
— Кошмар, — цокает он, словно комментирует подскочившие цены с бабой Светой по соседству. Открывает журнал.
Лена — хористка с первых парт, миньон крысы-Камиллы, с серебряной медалью популярности и в десятке важных в его списке. Будь у нее бумажка под рукой, она бы в него кинула. Игра, неуместный флирт, черт его знает. Они в хороших отношениях: может себе позволить.
И он позволял.
Все довольно ржут, особенно пацаны с задних парт. Алена сдержанно и незаметно улыбается, разглядывая свои ногти, и иногда поднимая взгляд к Травкину. Он попадает в ее поле зрение сквозь несколько затылков.
И не говорите, Дмитрий Владимирович, разговаривает она у себя в голове, Ей этот цвет вообще не идет.
Дмитрий Травкин не особо старался быть смешным: это просто его манера разговаривать. Вести себя. Жить. Пытаться жить. Пытаться шутить, чтобы находить силы выжить. Кажется, Алене и правда нечего делать на уроках музыки.
Дальше, он пытался включить Моцарта на большом белом экране, или как это приспособление называли — умная доска. Экран работал только после чьих-то касаний. Травкину всегда было лень вставать и вежливо работать с экраном: если он и дотрагивался до него, то лениво и небрежно, будто бы он его друг, а тот его однажды предал. Когда он брякается на свой стул и закидывает ногу на ногу, он понимает, что не развернул «Реквием» на весь экран, а ему важно, чтобы ученики видели лица поющих и инструменты в оркестре. Спрашивать случайного ученика, что за инструмент на видео — его любимое дело.
Он хватает маленькую тетрадку со стола и бросает ее в дальний угол экрана. Тетрадка не заставила видео развернуться.
Алена не сдерживается и улыбается сильнее, сводя губы уточкой, чтобы не засмеяться.
— Никто не развернет, нет? — обращается он к смеющемуся классу. Тогда поднимается Лена, подтягивая кожаные штаны на свои тощие бедра, берет упавшую тетрадку, кладет тетрадку обратно, и включает режим полного экрана. Конечно, Травкин не упускает момент замахнуться на нее тетрадкой, чтобы насладиться ее испуганным уворотом.
Когда Алена однажды сказала Марии и Милене о том, что он флиртует с каждой красивой девчонкой, они посмеялись. Никто не считал это флиртом. Просто его рутиной. Тогда Алена задумалась, почему она посчитала это флиртом, но быстро забыла и с тех пор — не вспоминала.
— Знаете, что Моцарт уже в четыре года играл на скрипке? — внезапно перебивает он музыку, которую Алена, не дыша, слушает, поглаживая пальцы. Травкин говорит о хоре. — А на пианино он мог сыграть композицию задом наперед.
Иногда он становился таким увлеченным своей работой. Алена не могла представить, каково это, потому что не поет.
Да и вообще — ничего ее так не увлекало.
— То есть, у него вообще не было детства? — усмехается высокий пацан с последних парт.
— Не в этом суть, — Дмитрий Владимирович устало, с полузакрытыми глазами поворачивается на стуле к классу и складывает руки так же, как это сделала Алена. Замком. Она замечает его позу и смотрит на него, зная, что за тремя затылками он все равно не заметит, — я хочу сказать, что хор, оркестр, музыка, это сложно. Но если есть желание, можно делать что угодно.
Иногда он становился настоящим учителем, и не только музыки. Это завораживало. Иногда ей казалось, что он хочет преподавать предмет жизни, а не музыки. Он умный, настолько умный, что иногда хотелось отвернуться и дерзко усмехнуться в окно, не поверив. Он даже добрый, но такие качества в нем тяжело разглядеть, не посадив зрение.
Он вскидывает брови, убеждаясь, что лохматый Сергей с последней парты понимает посыл. Ученик якобы улыбается и перестает смотреть на Травкина, потому что потерял интерес к вопросу, ответу, и вообще — к Моцарту. По Травкину видно, что он бы продолжил тему. Глаза блестят, губы кривятся в попытках сформулировать новый вопрос или загадку…
— А Алена так не думает, — решительно прерывает его мыслительный процесс Камилла.
Чего? Кто это? Камилла…
Алене будто дают внезапный подзатыльник и она выпрямляется. Вот это задница.
Только представьте, что всю жизнь вы провели по принципу «дом-школа-дом», всегда занося сдачу продавщицам, придерживая соседям дверь в подъезде, фоткая домашки всем и вся, — короче, были тошнотворной доброй девочкой, чтобы в конце давно изученной дороги — вас столкнули вниз. А за спиной — лошадиный смех, смех, смех… низкий смех Камиллы, раздающийся эхом у Алены в голове.
Пока ты летишь, у тебя есть время подумать — почему.
У Алены не было времени думать. Она быстро отыскивает темно-коричневые волосы и впивается в них взглядом, представляя, как хватает их, наматывает на руку, и…
— Она сказала, что хор скучный. И что репетиции того не стоят. Травкин не даст ей жизни,
Ей стало слегка нехорошо. Желудок возвращает съеденное.
Камилла к тому же и наврала, преувеличила, но начинать перестрелку на уроке музыки не хотелось. Уже слишком громкая тишина и драматичный Реквием на фоне.
Глаза Лариной широко раскрыты, словно ими она пыталась придушить Камиллу, но ничего не получалось, потому что ее глаза не злые, а дико напуганные. Она по инерции переводит взгляд на Травкина, но ей словно дают еще один подзатыльник, и она возвращает взгляд к ногтям. Его красивый профиль не для нее. Остается надеяться, что учитель не воспримет информацию слишком
близко к сердцу.
Хотя, если верить слухам — сердца у него нет.
Дмитрий Владимирович присматривается к Камилле, пока та пожимает плечами, мол «так и было, я тут не при чем». Остальные начинают гудеть, как на стычке чернокожих в бедных районах Америки. Парни не состоят в хоре и не знают суть разговора, но попахивает конфликтом, а это уже повод достать невидимый попкорн. Мария и Милена по бокам не шевелятся. Лицо Лариной заливается краской, и она быстро дышит, готовая в любую секунду рвануть в коридор.
Нет, конечно не рванет. Глупости.
Травкин находит ее лицо через несколько секунд, заставляя уголки ее губ дернуться в нервной улыбке. Он поднимает брови, не может не улыбнуться с саркастическим оттенком, приоткрывая с интересом губы.
Пока она летит вниз, у Алены есть время задуматься, почему он все еще помнит ее имя и помнит ее. Как связал фамилию в журнале с лицом? Спустя три года молчания.
— Скучный? — как вопрос не звучит. Скорее, как попытка спародировать Ларину; попытка воссоздать когда-то сказанное ею, но она так не говорила. Сказала что-то похожее, блять, зачем она вообще это тогда сказала. Как он вообще мог пародировать, если не знал ее голоса. А она знала его. Его голос не низкий. Он никогда не был низким. Он даже выше, чем у большинства мужчин. И он прямой, гладкий, гипнотизирующий; его голос хочется слушать в любой другой обстановке, но не сейчас, ладно? Ей даже нельзя закрыть глаза и осознать.
Приходится смотреть на него, ведь она культурная.
И он тоже дохера культурный.
В любой другой ситуации он бы сказал: «У каждого свое мнение, это нормально», но нет, нет. Это же его хор, его работа, и одно его, единственное правильное мнение.
Ответа ждут от Алены Лариной. Она не умеет врать. Не хочет врать. Реквием на фоне продолжает нагнетать обстановку.
— Ну, песни, — начинает она, сглатывая и улыбаясь туда-сюда по сторонам. Травкин внимательно слушает ее, и она могла разглядеть нотки сарказма в его взгляде, но больше всего — недовольство и готовность прибить ее к стенке. Фигурально, она надеется. — Песни мне кажутся скучными, — она делает акцент на «мне», ведь каждый имеет право на свое мнение, так? Так? Он же сам говорил.
Она вызывает еще большее гудение в классе. Сначала было «о-о-о», но сейчас крики превратились в низкое «у-у-у». Травкин никогда не останавливает подобные реакции. У него на уроках свобода слова, вот даже сейчас, пожалуйста, так почему же он докопался?
Снова, он должен переспросить: «песни скучные?», но он не спрашивает. Молчит, незаметно улыбаясь и не сводя взгляда с Алены. Этот тот самый его ужасный взгляд, под которым хочется съехать под стол. Самый обычный, понимаете? Не суженные глаза, голова без наклона, ничего такого.
Обыкновенный взгляд и он посвящен только ей, а с улыбкой, его взгляд превращается в фразу… в какую-то фразу, в какое-то его личное осознание. Такое выражение лица появляется после хорошей, но старой шутки.
Тишины в классе больше нет.
Только между ними — тишина, и именно эта тишина давит на уши. Разве они не всегда молчали? Сейчас это молчание какое-то не случайное.
Да скажи ты что-нибудь, твою мать.
Он спокойно поднимается, и, как обычно, неаккуратно стукает согнутым пальцем по умной доске. Сворачивает видео обратно, закрывает ютуб, браузер, словно разочаровывается, но нет… Создает реальную тишину. Все-таки, он культурный и не станет давить на Ларину.
Очень смешная сказка. Конечно, станет.
Он вдоволь наулыбался. Разворачивается на пятках и сует руки в передние карманы.
— Жду тебя на прослушивании в следующем году.
От серьезности и твердости его голоса у Алены открывается рот.
— Что? — все вокруг умирают со смеху и от посвистываний. Ларина больше не поглаживает пальцы. Она вообще забывает, что у нее есть рабочие конечности.
— Не придешь — поставлю единицу за все четверти, — последнее слово он растягивает по слогам, и Алена проглатывает острый камень в горле, ожидая чьей-то поддержки со стороны, но ее нет. Этот голос и недовольный взгляд всегда предназначались для шумных учеников, которые его достали. Когда она успела насолить Травкину? Иногда он умел быть такой скотиной.
Он на нее упорно смотрит и дает понять, что симпатия отсутствует. И он не шутит.
Чудесно.
— В четвертом году нет музыки, — лихорадочно выдыхает она, прогуливаясь взглядом по спинам одноклассников. Третий год средней школы — одиннадцатый, по русским меркам, а в сербской гимназии учатся четыре, соотвественно двенадцать классов.
Да как у нее вообще в горле еще есть силы разговаривать? Да еще и перечить ему?
Травкин не признает ошибки. Не дергается даже.
— Я придумаю, как поставить единицы по другим предметам, — тут же соображает он и садится обратно в свое кресло, согнувшись над столом.
Только не единица в начале года. А ведь он поставит. Он серьезно.
На лице Алены больше не было ни одной эмоции, которой бы Травкин мог насладиться.
— Что, если я не умею петь? — она опять прерывисто выдыхает, усмехается. Якобы ситуация забавная. Нет-нет, ничего тут нет забавного, Алена сейчас выйдет в туалет и повесится.
— Ну, — пожимает плечами кто-то с первого ряда, — хотя бы не будет скучно, — вставляет свои пять копеек Камилла, оглядываясь на Алену через плечо. Ее компания подружек фыркает и смеется в ладошку. Некоторые задние парты тоже ухахатываются. Дмитрий Владимирович переводит взгляд на Камиллу, как на привычный источник звука и даже не оценивает шутку любимки. Смотрит строго, равнодушно, заставляя Камилла опустить уголки рта вниз. Улыбку заглушает, и возвращает на выдохе взгляд к виновнице торжества. — Это я решаю, а не ты, — отвечает он вежливо Алене.
Так началось ее падение.
Если бы не Камилла Крылова, Алена бы продолжала изучать учителей и людей вокруг, и Дмитрия Владимировича, мило улыбаться себе и двум подружкам, иногда хватать золотой толстый ежедневник из рюкзака и записывать строчки, которые приходят в голову, а потом стесняться и не показывать. Как давно это было. Как она могла не ценить спокойствие? Скучную жизнь?
Надо было согласиться быть входным ковриком и подежурить…
Вечером она звонит Насте и начинает злиться, ненавидеть, мысленно душить Камиллу.
— Она просто взяла! — Алена активно жестикулирует, приседает, строит гримасы, гуляет по своей маленькой комнате. — И на весь класс сказала: «А Алена думает, что хор скучный», — ее голос превращается в гудящий низкий голос, которого у Камиллы не было. — Я никого еще так не ненавидела, — глубокий выдох.
— Я тоже ее терпеть не могу. И что Травкин?
И что Травкин? Алена еще тогда поняла, что ей сложно говорить на тему «и что Травкин?». Что у нее органы падают куда-то вниз под действием силы гравитации, стоит услышать его имя. Фамилию. Имя и отчество, как угодно. Ей сразу хотелось отмахнуться, как от назойливой мухи и выдохнуть эту дрянь из легких: воздух, с помощью которого она бы ответила на «и что Травкин?». Нет. Что-то было не так с этим предстоящим прослушиванием. Ее будто подставляют.
Сбрасывают с ее непрочного мостика. А каникулы успешно просираются.
Сериалы и разбросанные чипсы на Алениной и Настиной кроватях. Немытые кружки из-под колы и чая на всех горизонтальных поверхностях в комнате. Иногда уезжали родители одной, иногда другой. Иногда Алена проводила время на гулянках с Марией и Миленой, чтобы социальные навыки не заржавели. Но
вчетвером они никогда не тусили, потому что Настя не любила этих сиамских близняшек.
Для Насти — они лицемерки. Для Алены — они способ не остаться в полном одиночестве, хотя она стремилась к нему и наслаждалась им. Она сама балансировала на границе лицемерия.
Каникулы проходят, как обычно, а значит — по двум правилам:
Никаких разговоров о школе.
Ложиться спать после четырех утра.
Иногда Алена падала лицом в подушку и говорила что-то Насте про Травкина, про хор и прослушивание, а Настя сидела рядом и говорила что-то типа:
«научимся основам, это не страшно», либо «хватит ныть».
И иногда Алена решительно отказывалась. Иногда она заваливалась вечером в квартиру Насти и с порога говорила: «Давай, буду петь».
А потом опять лицо в подушке…
Двадцать девятого августа Алена и Настя не говорят о школе. Смотрят «Glee» с красными глазами, кто в какой позе: сначала они обе лежали на спине, а ноутбук лежал на животе Насти. Потом у Алены. Потом шея начала отваливаться, и они легли на живот, но в такой позе шея начинает отваливаться быстрее. Через три с половиной часа ноутбук начать лежать на краю кровати, Настя — на боку подпирает голову рукой; Алена — на спине, закинув ноги на стенку и нарушая правило номер два, по которому засыпать раньше четырех — предательство.
Алена любит слушать Настю, о чем бы она ни говорила, поэтому не засыпает окончательно. До нее доносятся отрывки ее рассуждений.
— Вот эту песню я обожаю.
— Пипец, ты посмотри на эту радужную рубашку.
— Ах, это песня. Я знаю ее наизусть.
— А эту так и не выучила, прикинь?
— Мы в хоре не поем такие песни.
Мы в хоре не поем такие песни.
Алена медленно начинает хлопать ресницами, посмотрев в горящий экран и ничего не увидев, кроме своего позора через неделю. Внезапным молчанием она привлекает внимание Насти. Этот глубокий и двусмысленный взгляд заставит волноваться кого-угодно.
Руки ударяются об лицо, как две лепешки, приземлившиеся на пол.
— Твою мать, — приглушенно звучит со стороны Лариной, как будто она кашу с утра не прожевала.
— Что? — спокойно спрашивает Настя, больше не крутя взглядом от экрана к Алене: теперь взгляд изучает только две руки в темноте. Сериал поставлен на паузу. В тишине — только тяжелое дыхание Алены.
Так ощущается паническая атака?
Так сломались ее розовые очки, в которых она проходила все лето. У нее есть неделя, чтобы довести свое пение до совершенства.
