Czytaj książkę: «Авиаторы»

Глава 1

Гроза началась перед рассветом.

Ветер с такой силой трепал старые деревья под окном, что, казалось, вырвет их с корнем и унесет далеко за город, в степь. Он сотрясал крышу старенького дома, бился в оконную раму, стонал.

Плотные стены воды обрушивались с неба, вспениваясь мутными реками, которые неслись, увлекая с собою сломанные ветром ветви, мусор, и все, что было забыто во дворе с вечера: трехколесный велосипед, развешанное на детской площадке белье, газеты с кроссвордами, шахматные доски, радиоприемник, автомобильные покрышки, футбольные мячи, резиновые калоши, и даже чья-то стиральная машина, оставленная у мусорки, медленно, приставным шагом тащилась в потоке.

Никогда раньше не видал я такой грозы. Я лежал, натянув до верху одеяло, краем глаза наблюдая, как вспыхивает за окном слепящий, мертвенный свет, как угольная тень от герани, похожая на морскую гидру, возникает, дрожа, на полу и растворяется во мраке.

Вспыхивали и гасли глаза хрустальной совы на комоде – подарок отцу – профессору. Мне казалось, что вот сейчас она снимется со своего места и закружит по комнате.

Вслед за ливнем ударил град. Куски льда размером с кулак лупили по чем ни попадя, срубая уже совсем крупные ветви, смешивая с землей нежные цветы в клумбах, разбивая стекла не загнанных в гаражи машин. В грохоте ледового побоища шел поток по улице, заливая уже подвал и первый этаж, ломая заборчик палисадника, под вопли проснувшейся старухи-соседки снизу.

Я никогда не верил в существование Бога, но сейчас, сам того не понимая, начал молиться Ему. Не помню, о чем я просил. Слова сами слетали с дрожащих губ, и пальцы неумело осеняли лоб крестным знамением.

Еще немного – и домик мой, уютный и старенький, закружит, поднимет, унесет вихрем и бросит там, где его никто не найдет, где его все забудут, где я пропаду, исчезну бесследно…

– Господи… – шептал я, всхлипывая. – Господ-Господи.

***

Все закончилось так же внезапно, как и началось, с первыми лучами солнца.

Стена ливня за окном истаяла. Ветер стих. Молнии не слепили больше и раскаты грома, мирно ворча, раздавались уже где-то за городом, когда я, измученный пережитым страхом и бессонницей, оставил постель и выбрался на балкончик.

Двор был разгромлен. Все, что тащил поток, теперь было неподвижно, растерянно, подавлено. Ручьи, мелея, шумели в прорытых извилистых руслах. Древний, монументальный клен, который рос под моими окнами с сотворения мира, лежал, подмяв под себя соседский автомобиль, выставив к небу толстые, подагрические корни. Оборванные провода свисали со столбов освещения. Сломанные ветви, листва и сучья вперемежку с тающей ледовой кашей покрывали крыши гаражей и все пространство вокруг.

Вода все еще похлестывала из водосточной трубы, линейно капала с крыши, стекала с истрепанных крон, дробно стуча о поваленную бурей доску объявлений с размокшим, но еще читаемым листом «Бесплатная помощь алкозависимым и наркозависимым».

Воздух был по-зимнему стыл и свеж, и в воздухе этом, спускаясь с хрустального, первозданно-чистого после грозы неба, плыл низкий, нарастающий гул.

Я перегнулся через перильца балкона и увидел два аэроплана.

Один – темно-красный, другой – ярко-желтый, они шли низко, друг за другом, чуть покачивая крыльями, временами скрываясь за деревьями. Сверкающие дюралем, омытые нежностью рассвета, аэропланы были словно вестники некой новой, неизвестной доселе жизни.

Я наблюдал за ними, пока аэропланы, сделав круг, не ушли в сторону стадиона. Потом еще раз оглядел двор, вернулся в постель и уснул, не помня сам, как коснулся щекой подушки.

***

Делать мне было нечего.

Я просыпался поздно, завтракал, валялся на диване, одним глазом поглядывая в телевизор, другим – в книжку, взятую наугад из библиотеки отца, потом выводил из гаража велосипед и катил вниз по улице Джамбула в парк, где торчал у озера, глазел на прохожих, и снова катил куда-нибудь.

Друзей у меня было не много, поэтому большую часть времени я проводил в одиночестве, ничуть, впрочем, этим не тяготясь.

К обеду я обычно добирался до федоровского водохранилища, валялся на пляже, плавал с стылой, мутной воде, и опять колесил без цели по дворам, улочкам и проспектам, к вечеру возвращаясь домой, чтобы сидя на балкончике пожевать чего-нибудь из холодильника, пропустить стаканчик из отцовской коллекции вин, послоняться еще по комнатам и уснуть.

Так тянулось лето; последнее лето, когда я, выпускник университета, еще мог на законных основаниях бездельничать, и я наслаждался этим вполне.

Я не был ни амбициозным, ни честолюбивым. Особых талантов за мною тоже не водилось. Как говорила мать, – природа отдыхала на мне после отца-гения. Я не обижался.

– Зачем все это? – Удивлялся я вполне искренне, – если мы все равно помрем?

Именно искренность этого простого, в сущности, вопроса, ставила родителей в тупик.

Мать всплескивала руками, сетовала на судьбу, наградившую ее таким отпрыском, и уходила измерять давление. Отец мрачнел и тоже уходил.

Его самолюбие, конечно, страдало от того, что «отпрыск», – сын известного ученого, разработчика каких-то невиданных проектов, обладателя невиданных наград, почетного гостя невиданных научных сходок, словом – всеми уважаемого человека, преодолевшего все преграды, интриги и склоки этого мира на пути к успеху, оказался обычной посредственностью. В ранние мои годы он пытался привить мне любовь к наукам и честолюбие, но все его усилия неизменно разбивались о полное мое безразличие.

– Послушай, – говорил я, – я не издеваюсь. Я просто хочу понять. Кто решил, что мы все должны непременно к чему-то стремиться? Почему вообще всё, что ни есть в природе, жрет и топчет друг друга, от инфузорий до млекопитающих? Кому от этого выгода? Земле? Космосу? Высшему разуму? Богу, в которого так верит мать? Да им плевать на наши делишки, если хочешь знать мое мнение. Я в этом убежден, иначе мироздание устроено из рук вон плохо. Почему бы вообще не оставить весь этот бред, который мы называем нормальной жизнью? Зарабатывать лишь столько, сколько нужно, чтобы быть сытым, а в свободное время просто валяться в траве и наблюдать, как плывут по небу облака?

Отец ответил, что я – редкостный болван, и больше ко мне не лез.

Итак, я слонялся по комнатам с зелеными обоями, комнатам, обставленным мебелью темного дерева, креслами, торшерами, резными комодами, оттоманками, комнатам с лепниной под высоким потолком, комнатам с тяжелыми портьерами на окнах, по мягким коврам и паркету, мимо лимонного дерева в кадке, под бой старинных напольных часов.

***

Солнце было уже высоко. От мокрого асфальта поднимался пар.

Я двигался вниз по улице Джамбула, рассекая покрышками лужи, объезжая нерастаявшие ледяные заторы, куски сорванной с крыш черепицы и сломанные ветви. Аварийные бригады починяли оборванные бурей провода. Старушки охали над загубленными палисадниками. Мужики чесали в затылках у своих изуродованных градом авто.

Слева от меня тянулись облупившиеся двухэтажные домики, наглухо заросшие сиренью и кленами. Справа – дома частного сектора, тоже заросшие, за невысокими деревянными заборчиками.

Сочетание зноя и свежести приятно волновало, и еще что-то такое было в воздухе после грозы, что несмотря на картины опустошения, открывавшиеся кругом, я все же улыбался, одну руку положив на руль, другую уперев в седло за собою.

У перекрестка с улицей Гоголя, напротив автомастерской, я увидел группу подростков, тоже на велосипедах. Возбужденно переговариваясь, они летели в сторону улицы Сатпаева.

Изначально я, по своему обыкновению, собирался отправиться в парк, но так как вопрос этот был для меня вовсе не принципиальным, свернул направо, за подростками, уже издали наблюдая, как они отчаянно молотят педалями, спеша проскочить перекресток на зеленый свет.

За перекрестком дорога спускалась в низину, и выводила к высоковольтной линии, вдоль которой в овраге текла речка Букпа. Подростки миновали русло и свернули вдоль него влево, скрывшись за деревьями.

Почти пересохшее летом, русло вздулось теперь и разлилось, едва не затопив низкий берег у кронштадтской улицы. Мощный поток, закручиваясь пенными водоворотами, летел стремительно. Полиэтиленовые пакеты, тряпки, куски пенопласта, стекловата, доски и прочая прибрежная дрянь, захваченная водой, неслась по стремнине, трепетала, моталась и покачивалась, застряв в кустах прибрежной лозы.

Я постоял на мостике, наблюдая за течением, потом свернул на грунтовую дорогу, ведущую вдоль русла к пустырю. Дорогу развезло после грозы, поэтому я спешился и зашагал по травянистой обочине. По пути меня обогнала машина с опущенными стеклами, из которой высовывались головы каких-то ребятишек и их мамаши в светлых кудрях и темных очках.

За поворотом открылся вид на пустырь. Там пестрела толпа горожан. Подростки с велосипедами из-за спин стоящих во все глаза смотрели туда, где за толпой были два аэроплана: те самые, что утром пролетели над моим домом.

Никогда раньше я не видел аэропланов так близко. Самолеты, на которых мы с родителями летали «на моря», были не в счет: те были строги, неприступны и безупречны, а эти, пропахшие пылью дорог и небом, напоминали больших, дружелюбных насекомых. Солнце отсвечивало от перкалевых крыльев; лопасти винтов застыли в ожидании; большие колеса, к которым пристали комья глины и сухая трава, упирались в грунт.

Я приблизился.

– Катать будут! – раздалось из толпы.

– Бесплатно, говорят!

– Даже бесплатно не полечу!

– К кому подходить-то?

Рядом с аэропланами была установлена кемпинговая палатка. На стенке ее помещался матерчатый плакат, гласивший: «Воздушный цирк», и еще один: «Бродячие авиаторы». Рядом стояла другая палатка, поменьше.

У аэропланов ходил кто-то высокий и тощий. У него были впалые щеки, жесткие, щеткой, усы и пронзительно-голубые глаза, окруженные лучиками морщин.

Одет ходящий был в технические штаны и вытертую кожаную куртку.

– Видал? – послышалось рядом: «Бродячий цирк приехал».

Я обернулся. За моей спиной стоял высокий худощавый мужчина с бородкой, живший в соседнем доме, который как говорили, недавно вернулся в Караганду из столицы, где пробыл долгое время. Никогда раньше я не заговаривал с ним, лишь изредка встречал по утрам, выносящего мусор, или поздно вечером возвращающегося домой подшофе.

– Я их сегодня утром видел, – сказал я, указывая на аэропланы, – после грозы. Они прямо над нашим домом пролетели. Откуда они, не знаете?

Мужчина пожал плечами: «Понятия не имею. Главное – как они вообще долетели в такую непогоду?».

Тем временем из палатки вышел еще человек, невысокий и плотный, коротко стриженый, с темной округлой бородой, уже седеющей, одетый в такую же точно куртку, что и первый, штаны цвета хаки и стоптанные кроссовки.

Он оглядел присутствующих, сунул руки в карманы, покачиваясь с пятки на носок, что-то сказал усатому, потом ухватился за расчалку и поднялся на крыло желтого аэроплана.

– Товарищи! – сказал человек с крыла, как с трибуны: «Здравствуйте, товарищи!»

Толпа откликнулась нестройным приветствием. Плеснул даже аплодисмент.

– Мы рады, что вы пришли сегодня! – продолжал человек. – Мы, знаете ли, давно странствуем, и уже много где побывали. И вот сегодня, можно сказать, случайно (он поднял палец), не нарочно, так сказать, оказались в ваших краях. Что делать? – Человек усмехнулся. – Такова особенность нашего ремесла. Как говорится в одном детском стихотворении: «Сегодня здесь их видят, а завтра видят там».

– Добро пожаловать! – донеслось из толпы.

– Как вам погодка?

– Откуда вы?

– Спасибо, спасибо, – улыбнулся человек. – Погодка, конечно, была та еще, но – видали мы и похуже! А откуда – уж мы и сами не знаем. Сегодня здесь – завтра там, а после завтра вообще неизвестно где. Так что, можно сказать, что мы – из аэроплана!

Над толпой порхнул смешок.

– Да, товарищи! – говорил человек. – Поэтому лучше спросить – не откуда мы, а – чем мы занимаемся. Хотя вы и сами, наверное, догадались: летаем, товарищи! Летаем, и хотим, чтобы как можно больше людей узнало, что такое есть полет! Вы, конечно, многие уже летали на самолетах, – говорил он, – но это совсем другое. Это вам, товарищи, не на Айр-Астана какой-нибудь, или на Боинге, где и не поймешь, что летишь (сосед хмыкнул и покачал головой). Здесь все, товарищи, все по-настоящему. Все!

Человек рубанул рукой воздух.

– Увидеть родной город с высоты птичьего полета! Ощутить, как ветер бьет в лицо! Услышать, как ревет в лицо мотор! А может, – лицо его сделалось загадочным, – и самому взять в руки ручку управления и пошерудить ей туда-сюда! – Человек пошерудил в воздухе свободной рукой. – Почувствовать, так сказать, что это такое – самому управлять настоящим аэропланом!

– Че, правда, порулить дадите? – послышался из толпы молодой, ломкий голос.

– Будете хорошо себя вести – дадим, – благодушно улыбнулся человек.

– А сколько стоит-то?

– Хм… стоит… – человек на крыле погрустнел: «Конечно, полеты стоят денег, – продолжал он, – и мы их всегда берем. Ведь для полетов (человек стал загибать толстые, короткие пальцы) нужен бензин. Нужно ГСМ. Нужно техобслуживание. И кроме того, нам ведь и самим нужно что-то кушать! – Он коснулся рукой своего живота: «Но!»

Человек сделался торжественно-серьезен.

– Сегодня – особый случай. Потому что сегодня, товарищи, полеты будут бесплатными. Дело в том…, – глаза человека потемнели. – Дело в том, – продолжал он глухим, другим голосом, – что эти полеты мы посвящаем памяти нашего друга. Коллеги. Просто хорошего человека.

Толпа притихла.

Человек на крыле выдержал паузу.

– Не так давно… его не стало (снова пауза). Как я уже сказал, он был хорошим другом. Хорошим человеком. И – он был хорошим пилотом. Лучшим в своем деле. Лучшим. А лучшие, товарищи, уходят первыми (человек глубоко вздохнул). Вот и он ушел… от нас…

Толпа молчала. Молчал и человек на крыле.

– Для нашего, товарищи, друга, – продолжал он, – как и для всех нас, – но для него – в особенности, полет был не просто перемещение в пространстве. Полет для него был как-бы… (человек замешкался, подбирая слово) как будто душа просыпается и летит в небе. Он любил полет. Так пусть же там (человек поднял глаза к ясному небу) ему будет только ясное небо. Только попутный ветер. И пусть сегодня оттуда (человек снова поднял глаза), со своих небес… он услышит рокот наших моторов…

Человек сошел с крыла и замолчал, глядя в землю.

Толпа сочувственно склонила головы, которые уже начинало припекать летнее солнышко.

– Но! – вспомнил вдруг человек, – если кто-то захочет помочь нашему делу, то вы можете, товарищи, положить вашу помощь вот здесь! Он указал на открытый ящик из-под инструментов, стоящий у палатки. – Ну? – улыбнулся, – кто первый?

Толпа замялась, заворковала, но самые ретивые уже бежали к аэропланам.

– Только чур – без суеты! – воскликнул человек, и развел руки, образуя вокруг аэропланов невидимый забор: «А ну! Стойте!»

Бегущие остановились.

– Давайте сразу договоримся, – человек сделался строг. – Чтобы без шума, без толкотни и всего вот этого вот. Авиация – вещь серьезная, товарищи. И любит порядок. Поэтому и мы тоже давайте будем серьезными и ответственными. Договорились?

– Да! Договорились! – послышалось вразнобой.

– Ну, вот и хорошо! – человек потер руки и стал распоряжаться. – Значит, так! Все отходим сюда! К аэропланам без спросу не лезть! На крылья не вставать! Гайки не отвинчивать! И – соблюдать безопасную дистанцию. Особенно, товарищи, когда работает мотор.

– Теперь, – человек указал на палатку, – вот, подходите к палатке. Сейчас выйдет наша помощница, – она вам будет выдавать билетики. С этими билетиками ждем все своей очереди! Она вам дальше все скажет; как, что, куда делать, и – чтобы слушались ее!

Красный билетик – это вот этот аэроплан (человек указал на соседний самолет), – а желтый билетик – вот этот аэроплан (и указал на тот, с которого произносил свою речь).

На том аэроплане будет, вот, пилот Аркадий, – человек обернулся к своем усатому товарищу. Тот пожал плечами и сунул руки в карманы куртки. – А я буду на вот этом.

– А вас как зовут? – спросил лукавый женский голос из толпы.

– Меня – Виктор Иваныч, – ответил человек, и лукаво же повел на голос глазами.

Затем подошел к палатке: «Агата! Агат! Ну, ты где?»

Из палатки вышла девушка.

***

Никогда. Слышите? Никогда еще не было на свете девушки чудеснее, чем та, что я увидел летним утром там, на пустыре.

Совсем еще юная, тонкая, гибкая, как весенняя лоза, она стояла у входа, держа в руках две стопки нарезанных прямоугольниками желтых и красных картонок. На ней был не по размеру большой летный комбинезон с высоко закатанными рукавами, перетянутый ремнем. В темных, божественно-мягких, густых волосах колыхался на ветру черный бант.

Тонкие, нежные руки до локтя были затянуты в черные же сетчатые перчатки.

Несмотря на несколько нелепый свой наряд, она была прекрасна. Она не могла не быть прекрасной, божественной, восхитительной. Все вокруг освещалось, исправлялось и оправдывалось этой красотой.

Нежная линия скул, высокий, чистый лоб, а главное – глаза…

Их и в последний свой день я буду вспоминать как лучшее, что случилось со мной. Словно бы вся чистота и синева этого летнего неба отразились в ее чуть раскосых, с поволокой глазах ботичеллиевской грации. Томный, отстраненный, нездешний взгляд их скользил вокруг устало и мягко. Мягкие же, чуть припухлые губы были приоткрыты, словно бы она вошла в этот мир из другого, иного мира; вошла, хотела удивиться, но, все еще во власти других снов забылась, да так и осталась.

Время исчезло. Исчез пустырь. Растворилась толпа вокруг. И аэропланы. Осталось только это небо и глаза, как его продолжение.

Я смотрел на нее. Просто стоял и смотрел.

Сосед мой, который был по-прежнему рядом, кажется, заметил мой взгляд: «Полетишь?», – спросил он.

Я кивнул.

– А вы?

По лицу его пробежала тень.

– Я уже налетался. А ты попробуй. Я твой велосипед посторожу.

Я не глядя передал ему руль и шагнул к палатке, у которой выстраивалась очередь.

***

Жаворонки волновались, трепеща под солнцем своими пустячными крыльями. Солнце прогревало землю, и ветры волновались над нею, волнуя листву кленов, склонившихся над руслом Букпы, в котором волновалась бегущие воды, и бились о берег, вторя стуку моего сердца, когда я, обмирая и волнуясь, приблизился к девушке.

– Здравствуйте, – сказал я.

Ее полуопущенные, длинные, чуть изогнутые ресницы лишь дрогнули в ответ на мое приветствие.

– Ваш номер – четыре, – сказала девушка и протянула мне желтую картонку.

Голос ее был чист и нежен, как эта небесная лазурь.

– Не подходите близко к аэроплану, пока не остановится двигатель, – добавила она, обращаясь к стоящим в очереди. – Пилоты вас сами будут вызывать, по номерам. Отдавайте им билетики и делайте все, что вам скажут.

– Спасибо, – ответил я, мучительно соображая, что бы еще сказать, но она уже протягивала билетик следующему экскурсанту.

Тем временем аэроплан Виктор Иваныча с первым пассажиром на борту уже готовился к взлету.

В утробе самолета загудело, винт пришел в движение, патрубки выбросили облачко синего дыма, и мотор зарокотал низко и солидно. Бурьян за хвостом пригнуло ветром. Зрители одобрительно загудели в ответ.

Аэроплан же, покачивая крыльями, проследовал в дальний конец пустыря, развернулся, взревел мотором и секунды спустя с низким рокотом пронесся над нами. Толпа восторженно ахнула. Взлетели руки и затрепетали в приветствии. Кто-то даже подкинул шляпу.

Следом взлетел пилот Аркадий.

Девушка стояла, вглядываясь в небо, туда, где были ее коллеги.

Трепеща и краснея, я шагнул к палатке, но девушка тоже шагнула – и скрылась внутри. Полог взметнулся и упал. Вместе с ним и мое сердце.

Несколько следующих полетов прошли так же точно, как первый. Всякий раз, когда я, улучив момент, решался подойти, девушка исчезала и не появлялась, пока пилоты, заглушив мотор, не начинали звать ее из кабины.

Сосед мой не принимал участия во всеобщем оживлении. Казалось, ему вовсе не интересны были аэропланы. Он отвел мой велосипед к берегу Букпы и теперь сидел под высохшим кленом у земляного склона, глядя на бегущую воду.

Тем временем подошла моя очередь.

Я протянул картонку с номером Виктор Иванычу, и следуя его указаниям забрался в переднюю кабину биплана. Пахло бензином и еще чем-то, незнакомым. Смотровой щиток был испещрен метками от погибших насекомых.

Виктор Иваныч помог пристегнуться, надел на меня кожаный шлем с очками-консервами, сказал: «главное – ничё не трожь! Понял?» – И, проинструктировав таким образом, занял место в задней кабине.

Пока мы катили по пустырю, я представлял, как девушка смотрит на нас и чувствовал себя особенно мужественным в шлеме, в реве мотора и ветре, который действительно бил в лицо.

Мы добрались до окраины пустыря и развернулись.

– Готов? – услышал я голос пилота в шлемофоне.

Под ложечкой у меня разлился холодок.

– Готов!

Мотор взревел, и мы понеслись.

Я плохо запомнил взлет, и пришел в себя лишь когда земля осталась далеко внизу, и передо мною возник город, – такой знакомый и – другой.

Линии улиц, тенистый массив парка, светлые россыпи домов, переложенные пышной зеленью, окраинные микрорайоны, пригороды, степь за ними и синяя череда сопок на юге – все открылось разом.

В упругих порывах ветра и бликах солнца, в реве и дрожи мотора город плыл под крылом.

С такой высоты не было видно разрушительных последствий урагана. Город был опрятен, ухожен и свеж, словно бы сошел с плакатов советских времен.

Я высунул руку из кабины. Ветер с неожиданной силой отбросил ее назад.

– Не балуй! – раздался строгий голос в наушниках.

Я увидел Бульвар Мира под собой, который упирался в здание политехнического института, и огибал его с обеих сторон. Увидел сквер у кинотеатра имени Ленина за институтом и гранитную статуэтку одноименного монумента. Через дорогу от сквера различил я и крышу своего дома в глубине двора, среди деревьев и таких же точно крыш.

Трудно было поверить, что среди этого огромного, нераздельного пространства, то, другое пространство, – пространство моего дома когда-то казалось мне таким незыблемым и завершенным с его камином, старинной мебелью и лимонным деревом в кадке.

Аэроплан набирал высоту.

Глядя вокруг, я грезил о чем-то, о чем сам пока не имел представления, но что несомненно было там, где за массивной, клепаной башкой капота, лежала в туманной дымке недостижимая линия горизонта.

«Наверное, счастливый человек должен быть этот Виктор Иваныч, если видит такое каждый день, – думал я. – И этот парень, которого не стало – он тоже, наверное, был счастливым. Интересно, что случилось с ним?»

Массивная ручка управления передо мною чуть шевелилась, словно дышала.

В зеркальце, установленном на срезе кабины, я видел бесстрастные глаза пилота за стеклами защитных очков.

– Ну, как? – спросил он.

Я поднял большой палец.

Аэроплан стал разворачиваться.

– А правда, что можно порулить? – Вспомнил я давешнее обещание Виктор Иваныча, и снова почувствовал холодок.

– Ну, попробуй, – буднично ответил он. – Держу ручку. Ноги ставь на педали.

Я сделал, как было велено.

Давай, – сказал Виктор Иваныч. – Только без резких движений, смотри!

– Понял, – ответил я, растерявшись от неожиданности и той простоты, с которой все произошло.

– Отдал управление, – сказал Виктор Иваныч, и в зеркальце я увидел его широкие ладони.

Я замер с ручкой в руках, и самолет действительно летел какое-то время, пока не стал крениться и опускать нос. Растерявшись окончательно, я дернул ручкой и наугад двинул педаль; аэроплан резко накренился в другую сторону, взбрыкнул и повел капотом. Воздушный поток возмущенно вскипел за бортом и упруго толкнул аэроплан в дюралевый бок.

– Тише, тише! – раздалось в шлемофоне. – Не суетись! Он сам летит, ты только подправляй.

Горизонт никуда не манил больше. Теперь это была просто линия, под которой елозила непослушная башка капота, норовя то запрокинуться, то завалиться, то скользнуть в сторону.

Самолет не давался мне. Я не замечал, что спина взмокла, что плечи ноют от напряжения и пальцы до белых костяшек сжимают ручку. Я потерял счет времени, не очень хорошо запомнил посадку и выбрался из кабины мрачнее тучи.

– Чего такой невеселый? – спросил пилот. – Не понравилось?

– Да нет…, – ответил я, – понравилось…

– А неплохо у тебя получилось для первого раза, – понял Виктор Иваныч.

Я криво улыбнулся и сошел на землю.

«Дежурные комплименты, уж это точно. Лучше бы он меня обругал…».

Виктор же Иванович, казалось, уже забыл обо мне. Он помахал рукой девушке и крикнул: «Агата! Ну, кто там следующий?»

Мне было стыдно смотреть на нее. Конечно, она все видела. И понимает лучше меня, как плох я был сейчас, как бесполезна вся моя жизнь…

Не смея поднять глаз, я зашагал по пустырю.

«Сам летит…. Кой черт сам! Хаос, мешанина и каша, – вот что такое ваш полет… еще и ревет в лицо этот дурацкий мотор…»

***

– Ну, как прошло? – спросил сосед. – Понравилось?

Он сидел там же, у оврага. Велосипед лежал рядом, под кленом. Земля вокруг была усеяна сухими листьями и семечками-крылатками.

– Чему тут нравиться…, – вздохнул я, поднимая велосипед. – Не самолет, а необъезженная лошадь… – Как они вообще летают… – И занес ногу над седлом.

Сосед пожал плечами. Затем поднял семечко и подбросил. Ветер подхватил его и понес вдоль берега. Оно поплыло в воздушных токах, покачиваясь и кренясь, но всегда возвращаясь к равновесию, то опускаясь к самой воде, то возносясь; потом взмыло, подхваченное порывом ветра, и скрылось за деревьями.

Какое-то время я смотрел ему вслед.

Оно летело не сопротивляясь. Ветер сам нес его.

Я слез с велосипеда.

Сосед взял еще семечко. Повертел его в руках. Подломил крылышко и снова бросил. Оно упало в воду свечкой.

Я опустил велосипед на землю.

– Извините, – сказал я. – Вы еще побудете здесь?

И не дождавшись ответа, понесся обратно, к аэропланам.

***

Город снова плыл под крылом. День уже вошел в силу и аэроплан покачивало в восходящих потоках. Как кленовое семечко.

Теперь, когда я не боролся с самолетом, а триммером уравновесил его в воздухе, я смог худо-бедно контролировать полет, и скованность первых минут сменялась радостным удивлением от того, что я парю над землей, и ревет мотор, и там, внизу, прохожие, должно быть, глядят вверх и не догадываются, что это я, Йорик, сам управляю настоящим аэропланом!

Под руководством Аркадия я выполнил несколько разворотов, покружил над пустырем, старым городом и снова вернулся к пустырю.

Аркадий оказался невозмутимым, флегматичным человеком, которому было, кажется, все равно, летать или сидеть на земле, пилотировать самому или отдать управление новичку-перворазнику.

Время от времени он доставал ядовито-красный термос, расписанный аляповатыми цветами, пил из крышки, зевал и поглядывал за борт.

Вместо положенного одного круга мы сделали три, и выскочив из кабины после посадки я тотчас же снова занял место в хвосте очереди.

Когда я подошел к палатке в четвертый раз, день уже клонился к вечеру. Аэропланы были на земле, и последние пассажиры отбывали с пустыря.

Агата посмотрела на меня с интересом.

– Вы который раз уже летите?

– Третий, – соврал я.

– Не знаю, согласятся ли наши вас снова катать, – сказала Агата. – Вы уже четвертый раз летите.

– Ну пожалуйста, – просил я. – Если нужно, я заплачу. У меня с собой нет, но я из дома привезу. Честно!

Тем временем Виктор Иванович выбрался из кабины: «Шабаш!»

У меня упало сердце

– Виктор Иванович! – позвал я и подбежал к аэроплану. – Виктор Иваныч, можно мне еще слетать?

Пилот посмотрел на меня пристально: «я тебя, кажется, сегодня видел. Летал со мной?»

– Летал…

– Ну, и? –спросил он, доставая сигареты из кармана своей летной куртки. – Чего-ж ты хочешь тогда?

– Летать… научиться… – пролепетал я и, ограждая себя от возможной иронии, добавил: «я с Аркадием летал… и уже получается…»

Аркадий, который возился у своего аэроплана, молча кивнул.

Виктор Иванович иронизировать не стал, а лишь развел руками: «нет, я понимаю, но на сегодня мы закончили, товарищ. – И закурил. – Мы вообще только по разу катаем, – добавил он. – Так что, считай, тебе и так повезло».

– Ну Виктор Иваныч…

– Вот в следующий раз прилетим, – тогда и попробуешь.

– Виктор Иваныч, я заплачУ, если нужно!

– Не в том дело, – ответил пилот устало. – Нам ведь еще машины чехлить, вещи собрать, да и вообще… ужинать! – Он похлопал себя по объемному животу. – Целый день кружили!

– Пожалуйста, Виктор Иваныч! – упрашивал я. – Вот, вам Аркадий скажет, – я уже почти научился посадку…

– Аркаша! – нахмурился Виктор Иваныч. – Что еще за посадка?

Аркадий пожал плечами: «Он сам попросил…»

– Я те покажу – «попросил»! Хочешь, чтобы он аэроплан разложил?

– Да я не разложу…

– Все, все, товарищ, – не соглашался Виктор Иваныч. – В авиации главное – это порядок. А так каждый если будет что хочет делать, то никакой авиации не останется. Все! – Он рубанул рукой воздух. – Утром летаем, днем летаем, а вечером – отдыхаем. – И, развернувшись, пошел к палатке.

Я был в отчаянии.

Вернуться домой. Снова – сова. Дерево в кадке… И – все как всегда…

– Виктор Иванович!

Пилот остановился.

– Послушайте, – сказал я, подбегая к нему. – Если ваш друг сейчас видит нас со своих небес, то уж наверняка он будет не против, если вы сделаете еще круг.

Виктор Иванович посмотрел на меня с недоумением.

– Вы говорили, что он любил летать, – продолжал я. – Что для него полет был не просто полет. Так вот, ему наверняка было бы приятно знать, что сегодня из всех нашелся хотя бы один, кто это понял…

Я сделал паузу, чтобы Виктор Иванович догадался, о ком речь, и тут почувствовал, что мы не одни.

За моею спиной стояла Агата и смотрела с нескрываемым интересом. Поймав мой взгляд, она чуть заметно кивнула и улыбнулась.

Воодушевлённый ее вниманием, я обернулся к Виктор Иванычу: «Виктор Иванович! Я в долгу не останусь. Если у вас есть какая-то работа, или дело, которое вы можете поручить мне, то знайте: я в вашем полном распоряжении. Жаль, что это все, что я могу предложить, но предлагаю от чистого сердца…»

Легкий ветерок прошелся по пустырю, и чайка над шахтным отстойником зашлась похожим на смех клекотом.

Пилот посмотрел на меня озадаченно. Потом вдруг усмехнулся, отбросил окурок и кивнул на аэроплан: «Залезай».

***

Стекло кабины было гуще чем утром было залеплено насекомыми. Над вечерней землей стояла золотистая дымка. За трубами темиртауского комбината, стелясь над землей, тянулись дымы.

Я стриммировал самолет и убрал руки с рулей. Капот был неподвижен.

Позади остался пустырь, где стояли палатки и похожий на большую стрекозу аэроплан Аркадия.

Я развернулся над озером у Майкудука и направился снова к пустырю, по пути заложив несколько виражей.

– Ишь… – сказал Виктор Иваныч, – ловко.

Я улыбнулся.

Мы летели вдоль волгодонской улицы, мимо шахты Костенко, над бурьяном и оврагами старого города.

– Давайте попробуем еще разворот? – попросил я.

– Валяй, – разрешил Виктор Иваныч. – Только осторожнее, смотри.

Я выполнил правый вираж, затем левый, круто кренясь и болтаясь в собственном спутном следе.

– Полегче, эй! – раздался голос пилота. – Не закладывай крены. – И так вижу, что обучаемый.

Я ликовал.

– Ладно, лети пока, – сказал Виктор Иваныч. – Я покурю.

Я видел в зеркальце, как он возится, доставая сигареты.

– Ч-чёрт…, – раздалось в шлемофоне. – Зажигалка упала. Под сиденье, кажись… Ты летишь? Лети, я поищу. Зеркальце опустело. Я слышал натужное дыхание и матерки пилота. Пустырь и палатки были почти под нами.

То, что случилось потом, я до сих пор не могу себе объяснить: самоуверенность ли новичка, небесные ли глаза, которые, я точно знал, наблюдают сейчас за мной, – но решение пришло внезапно и было исполнено тотчас же.

Убедившись, что Иваныч теперь не помешает, я задрал нос машины и отклонил ручку до упора вправо. Близкая поверхность земли опрокинулась, пронеслась над головой, обернулась вокруг самолета и двинулась было дальше, но я двинул ручку в противоположную сторону, остановив вращение, и сам замер, чувствуя, как колотится сердце.

Мы летели над пустырем. Закатное солнце освещало аэроплан медным заревом.

– Ты че, пацан!? Ты чего творишь?!!

Поседевшие глаза Виктор Иваныча замаячили в зеркальце.

– Ты охренел?!!

– Виктор Иваныч…, – пролепетал я, стараясь выглядеть виновато, но радость от удачной выходки помимо воли выливалась в ехидную улыбку.

– Ты убиться захотел?! – расходился пилот. – Ты че творишь-то?! А?! Урод!!! Еще и лыбится он! Ты где… Тебе кто… А ну – отдай управление!

– Виктор Иваныч, я… честно, я знал, как нужно!

– Хуюжно!! – взорвались наушники. – Самому жить надоело – и меня решил за собой утащить?!!

Пилот поднял очки и через зеркальце уставился на меня.

– А если б ты штопорнул?! Ты видел, какая у тебя высота?! Щас бы оба догорали у палатки!!

Нужно было спасать положение. Окончить этот день на такой ноте решительно не входило в мои планы. Я лихорадочно соображал, что бы такого сказать или сделать, чтобы пилот сменил гнев если не на милость, то хотя бы на меньший гнев.

– Но ведь хорошо получилось? – пролепетал я, так ничего и не придумав.

– Погоди. Вот сейчас приземлимся… я тебе покажу, как у тебя получилось! Я тебе так покажу, что…

– Виктор Иваныч, – упрашивал я. – Вы поймите, я не для того, чтобы, а… ну, я не знаю, я…

– Молчи! Чкалов недоделанный! – прикрикнул пилот.

Я замолчал.

Виктор Иванович взял курс к пустырю.

– Так, – сказал он строго. – Ты где летал раньше? Где обучался?

– Нигде… – пробормотал я. – Первый раз сегодня…

– Ты мне баки не заливай! – оборвал он. – Так перворазники не летают! Я-то уж знаю. Где летал, спрашиваю? У кого?

– Да нигде, Виктор Иваныч! Честное слово. Просто…

– Хуёсто! – отрезал пилот. И помолчав, добавил уже чуть менее сурово: «кого только не встретишь… самородок хренов…»

– Виктор Иванович! – выпалил я, шестым чувством уловив момент. – Если уж я и правда… «самородок», так дайте в последний раз за штурвал подержаться! Ну где вы еще такого встретите? Пропадет ведь талант… А? Ну Виктор Иваныч…

Пилот остолбенел от такой наглости. От открыл было рот, чтобы обрушить на меня поток отборной брани, но не обрушил, а лишь покачал головой: «Ну-у, ну-у… Баранки гну! Ёпта…».

И, помолчав, опустил на глаза очки: «Ладно, валяй. Только смотри у меня!»

Горизонт на западе пылал небесным огнем. Земля под нами растворялась в медно-оранжевой дымке. Самолет в моих руках взмывал и падал, вращался вправо и влево, сверкая крыльями в его последних лучах. Земля то неслась навстречу, кружась и сливаясь в полосы, то оставалась за спиной и густое, ванильное небо, в котором уже угадывалась грядущая ночь, плыло, приближаясь. Меня то вдавливало в кресло, наливая непомерной тяжестью, то я парил в невесомости, удерживаемый на месте лишь ремнями.

Я позабыл об аэроплане. Мне казалось, что это я сам, преодолев притяжение, парю над землей, всемогущий и свободный, чувствуя лишь восторг и упоение, лишь направленный на себя взгляд божественных, небесно-синих глаз.

***

У входа в палатку, рядом с уже знакомым мне ящиком для инструментов, стоял раскладной походный столик. На нем, среди луковой шелухи, картофельных очистков, хлебных крошек, упаковок из-под китайской лапши, полиэтиленовых пакетов и прочей неразберихи стояла газовая горелка, на которой в алюминиевой кастрюльке варилось что-то, источая густой запах тушенки.

У стола стояли Агата с Аркадием.

Агата нарезала хлеб. Перчаток и банта не было на ней. В руках у Аркадия был уже знакомый мне термос.

Почуяв тушенку, я вспомнил, что не ел с утра, и желудок мой свело болезненно.

– Видали воздушную акробатику? – спросил Виктор Иваныч.

– Видали, – ответил Аркадий. – Решил напоследок обкатать пацана?

– Обкатать…, – буркнул пилот. – Такой сам тебя обкатает!

Он наклонился над ящиком, заглянул в него и скривился недовольно. Затем посмотрел на меня неожиданно пристально и добавил: «Алмаз ты наш неграненый».

– Ну вы, блин, даете…, – сказал Аркадий и отхлебнул из термоса.

– Ты-б дождался хоть ужина, – укорил Виктор Иванович. – Хлещет уже…

Я уставился на термос, потом на Аркадия, затем на аэроплан… и только тут понял, что Аркадий пьян, кажется, с утра.

– А я что? – Возразил тот, как ни в чем не бывало. – Может же рабочий человек…

– …Ой, все, – махнул рукой Виктор Иваныч. – Иди с глаз моих. – И скрылся в палатке.

Ко мне подошла Агата: «А ты хорош».

Сердце мое забилось, но я только пожал плечами и заявил с самым независимым видом: «Спасибо, но… наверное, просто повезло…»

– Я Агата, – сказала Агата и протянула нежную, уютную ладошку.

– Йорик, – ответил я, не сразу выпуская ладошку из своих рук.

Какое-то время мы стояли молча.

– Ну… – замялся я, не зная, что делать дальше. – Я, наверное, пойду…

– Куда? – удивилась Агата. – Ты же весь день, наверное, не ел. Скоро ужин…

– Ничего-ничего, – ответил я, обмирая, – я и не голодный…

Агата подняла на меня свои дивные, с поволокой глаза: «А я вам жаркое приготовила».

***

Лягушки в шахтном отстойнике надсадно горланили, чуя приближение ночи. Утки притихли в камышах. Комары тонко звенели, виясь столбами в предвкушении нашей крови.

Мы сидели у костра. Агата и я – под одну сторону, Аркадий со своим термосом и Виктор Иваныч – по другую.

На столике в алюминиевых тарелках густо дымилось только что снятое с огня жаркое с тушенкой, лежал нарезанный хлеб, пучок редиски, стояли бутылки с водкой и одна – с вином.

– Ну что, ребятки? – сказал Виктор Иваныч, поднимая стакан. В свете костра, со своей черной, с проседью, бородой, он походил на цыгана. – Сегодня мы все хорошо полетали. Много людей повозили. К тому же, бесплатно… Поэтому люди остались довольны, ну и мы… Потому что не для себя летали, а чтобы вспомнить нашего друга, – человека хорошего, – который много хорошего для нас сделал, и который, наверное, на нас не будет в обиде… Да, Игорь? – Спросил Виктор Иваныч у темного неба. – Игорь всегда любил, – пояснил он, – чтобы человек не просто так летал. А чтобы он с удовольствием летал. Чтобы в нем искра была!

Аркадий наполнил крышку термоса и выпил.

– Всегда ты, Аркаша, не дождешься, когда я тост скажу, – упрекнул Виктор Иваныч.

– Я думал, ты уже сказал, – ответил Аркаша и снова наполнил крышку. – Это за вторую часть будет, – объяснил он.

– Э-э-х, – махнул рукой Виктор Иваныч. – Пока ты тут пьешь я уже забыл, какой тост хотел сказать.

Пилот вздохнул и снова посмотрел в небо: «За тебя, Игорёк». Потом перевел взгляд на меня: «И за тебя, Йорик. Потому что искра в тебе есть».

И выпил.

Мне стало не очень уютно от того, что меня объединили в один тост с покойником, но виду я не подал и тоже выпил. Выпил и Аркадий. Агата, видимо, не употребляла алкоголь, потому что лишь коснулась губами вина в своем стакане.

Ее профиль в свете костра был…

– Черт! – спохватился я. – Велосипед!

– Твой сосед уехал на нем, – сказала Агата.

– Как сосед?! – воскликнул я.

– Высокий такой. С бородкой. Немного седой. Он сказал, ты у него сможешь забрать, когда вернешься. Улица Ленина, шестьдесят восемь «а».

– Ну да, соседний дом, – ответил я. – Но почему он здесь не оставил? Мне-ж пешком теперь целый…

Агата снова посмотрела на меня: «Ты точно не можешь еще остаться?»

***

Костер догорал. Неверные отсветы бродили по лицам. Маслянисто поблескивали пустые бутылки на столе, и тускло – пустые тарелки, пустые стаканы, пустая кастрюля.

– …Когда я наклонился за сигаретами, – рассказывал Виктор Иваныч, уже нечетко выговаривая слова, – и самолет опрокинулся, я подумал – все. Не справился пацан с управлением! А до земли – всего ничего…

Пилот посмотрел на меня.

– Я думал – вот щас приземлимся, и уж я покажу тебе…, – он потряс в воздухе внушительным кулаком, – леща.

– Ничего, ничего, – сказал Аркаша.

– А он, представь, – давай, – говорит, – ещё попробуем! – Воскликнул Виктор Иваныч и хлестнул себя по колену ладонью.

– Эх…, – вздохнул он. – Кого только не встретишь на периферии… Уж какой Игорь был кадр, а этот – еще кадрее. Игорёха так сразу не летал. Сам, сам всему учил!

Я, который до сих пор мог только догадываться о том, что случилось с загадочным Игорем, теперь, улучив подходящий момент, спросил: «Виктор Иваныч! А что с ним случилось? С Игорем?»

Мои спутники замолчали.

Луна поднималась все выше. Уже аэропланы отбрасывали разлапистую тень, и битые бутылочные стекла поблескивали в бурьяне.

– А случилось то, – отвечал Виктор Иваныч, – что был человек – и нет человека.

Он погрустнел, осел на бревне, словно бы в нем прибавилось весу и сразу сделался как-то особенно пьян.

–Было нас четверо, – сказал он задумчиво, – а стало трое…

Затем взглянул на меня: «А потом – снова четверо». – И добавил: «Ты же с нами сидишь? С нами. Во-о-он он ты. На бревне. С Агаткой!» – Виктор Иваныч навел на меня толстый, как ствол пушки, качающийся палец: «Как будто бы Игорек со своих небес слетел».

– Игорь был душой общества, – перебила Агата. – Вы уж позвольте мне, господа, самой рассказать, – обратилась она к своим спутникам. – А то у вас слишком мысль скачет, по пьяной лавке.

Виктор Иваныч поднял широкие ладони в знак согласия.

– Ну так вот, – продолжала Агата. – Игорь…

– …А ты мне, когда я тебя увидел сегодня, – перебил ее Виктор Иваныч, – не очень-то понравился, по правде говоря. – И снова навел на меня палец. – Я таких, как ты, еще когда в аэроклубе инструкторил, пачками отсеивал! – Он помолчал, покачиваясь. Затем добавил с вызовом: «по проф-ф..непригодн’сти».

– Начинается… – упавшим голосом сказал Аркадий. Потом повернулся ко мне. – Ты, Йорик, не обращай внимания. Цыган… в смысле, Витя, вообще, нормальный мужик… только ему лишку нельзя.

– Виктор Иваныч, Аркаша и Игорь вместе начинали, – снова заговорила Агата, чтобы сгладить неловкость. – То есть, Виктор Иваныч их собрал…

– …А ты упо-орный оказался! – Снова перебил Виктор Иваныч и погрозил мне пальцем. – А вообще, как ты сегодня меня крутанул, – так я думаю: «Все!» – Воскликнул он неожиданно весело.

Потом потемнел лицом.

– Думаешь, ты здесь самый умный? – и качнулся ко мне.

Аркадий удержал его.

– Думаешь, ты весь из себя такой… Чкалов?! – темнел лицом Виктор Иваныч, привставая с бревна. – Алмаз неграненый?!!

По спине моей прошел холодок.

– Думаешь, ты прям такой весь из себя… самородок?! – наседал Виктор Иваныч.

– Да успокойся уже, – досадовал Аркадий. – Выпей контрольную и спать иди.

– А ты меня не укладывай! Не укладывай! – отмахивался Виктор Иванович. – Я еще не рассказал. У меня зажигалка выпала. Ну, закатилась. Под… (он икнул) сиденье. Я – за ней, а он – х-хер-ракс!! – Виктор Иваныч вытянул руки и неверным движением крутнул одну ладонь вокруг другой. – Я думал – все!

Он пьяно усмехнулся и широко повел головой.

Затем поглядел на меня и на Агату, сидящую рядом. Лукаво сощурился.

– А ты, я смотрю, Агатка, даром времени не тер-ря-я’шь… Был у тебя Игорь, а стал… – Кстати, – обратился он ко мне. – Как там тебя зовут, опять? Виноват… (пилот снова икнул). – На имена память ни-ку-дышняя…

При этих слова Виктор Иваныча внутри меня что-то болезненно сжалось.

«Знал, Йорик, знал, – ныло в черепной коробке, в самом дальнем ее углу. – Только притворялся, что не догадываешься».

Агата одним гибким, стремительным, движением поднялась и скрылась в темноте.

– Фу-ты ну-ты! – засюсюкал ей вслед Виктор Иваныч. – Смотри, какая гордая! Ну и… Иди! Иди! Может, найдешь там еще какого-нибудь. Мало-ли их в темноте-то шляется! Ты ж у нас… прынцесса! Не даром Игорек-то наш…

– Ты, Витя, говори, да не заговаривайся, – строго сказал Аркадий.

– Молчу, молчу. – Виктор Иваныч встрепенулся и вдруг стал прежним собой. – Молчу… Переборщил.

У меня отлегло от сердца.

Пилот действительно замолчал и долго сидел неподвижно.

На западе горизонт полыхал зарницами. Снова надвигалась гроза и неясно было, пройдет ли она стороной, или накроет город.

– Да! – воскликнул Виктор Иваныч внезапно, так же внезапно делась вдруг снова пьяным, и посмотрел на меня. – А что стало с Игорем?

Потом обернулся к Аркадию: «Ты не знаешь?»

– Не дури, – предупредил Аркадий.

– А то и стало, – вздохнул Виктор Иваныч, – что пропал Игорёк.

Он помолчал и добавил с видимым усилием: «У-то-нул… В Почай-Реке. Вместе с аэропланом».

Он сгорбился на бревне, уперев подбородок в ладони.

– Широка Почай-Река, – произнес пилот задумчиво, пустым каким-то голосом. Костер отражался в его широко раскрытых, неподвижных глазах. – Холодна. Туманна. Редкая птица долетит… Вот и Игорь-то наш… – Он замер. – Не… – шумно вздохнул, словно собираясь с духом. – Не… – Подбородок его задрожал, брови поднялись удивленно – …Долетел…!

Слезы побежали по обветренным щекам, теряясь в черной, с проседью бороде.

– Не долетел! – выдавил густо и зычно Виктор Иваныч, и затрясся в беззвучных рыданиях.

Аркаша привстал и взял его под руку: «Все, Витя. Все. Пошли. Слышь?

Пилот приподнялся было, но вдруг зарыдал в голос и снова повалился на бревно.

– Га-ады-ы! – кричал он. – С-скоты!! Не долете-е-ел!!!

Аркадий, чертыхаясь, тащил Виктора Ивановича с бревна; Виктор же Иваныч упирался, и то рыдал, то угрожал кому-то, то вдруг делался спокоен и просил принести какую-то тетрадь: «ту, где все записано», – и снова рыдал.

Я тихонько встал и шагнул из освещенного костром пространства в ночь, в лунный свет и морок теней; растворившись в них, побрел, вглядываясь в сумрак.

***

Букпа успокоилась. Дождевая вода сошла, и русло поблескивало на дне оврага среди наносов ила, мусора и зарослей тростника.

Я был все еще пьян, но мне казалось, что мыслю я совершенно трезво, хотя голова уже ныла. Водка явно была паленая.

Я шел вдоль берега.

Агаты нигде не было. Скорее всего, она окружным путем вернулась в свою палатку…

Из множества путей, которыми начинался этот день, оставался один: томительный, долгий, пеший путь домой.

Пьяные крики Виктор Иваныча еще доносились от костра временами, и было неприятно вспоминать, что утро было так чисто.

Я миновал пустырь и уже недалеко был от улицы Гоголя, когда в овраге у заброшенной насосной станции, у самой воды засветился огонек.

Я остановился. Там, на дне оврага, был кто-то. Я не мог различить его. Меня же, освещенного луной, было видно прекрасно.

Все вокруг словно вымерло. Ни с нижегородской улицы, ни с улицы Гоголя, ни даже проспекта Бухар-Жырау не сверкали фары, не доносились звуки города. Лишь за деревьями на той стороне оврага светились окна частных домов.

Огонек то разгорался, то гас. Я чувствовал направленный на себя чей-то внимательный взгляд.

«Возможно, он там не один» … – Мелькнуло в голове, и неприятный холодок снова, как и давеча, у костра, пополз по телу.

– Решил пройтись? – послышался чистый, звучный голос.

У самой воды на старой автомобильной покрышке сидела Агата. В ее тонких, изящных пальцах была тонкая же серебряная трубочка, увенчанная на конце чашечкой. Пахло жжеными листьями.

Она сидела, обхватив стройные колени, задумчиво глядя на луну, неподвижно плывущую над кленами. Лунный свет отражался в глубине ее чуть раскосых, с поволокой глаз.

– Я думал, ты в палатке, – сказал я, присаживаясь рядом.

– Там (Агата кивнула в сторону костра) все плохо?

Я вздохнул.

Агата легким, изящным движением поднесла трубочку к губам, медленно затянулась, замерла, прикрыв глаза и так же медленно выпустила облачко пряного дыма.

Потом протянула трубочку мне. Я затянулся. Закашлялся мучительно. Все же, чтобы не выглядеть слабаком, затянулся снова и поспешно вернул трубочку.

– Я думала, ты раньше придешь, – сказала Агата и добавила: «Извини. Не знала, что Цыган так быстро слетит с катушек. Обычно он держится дольше».

– Цыган – это Виктор Иваныч? – Улыбнулся я. – А и правда похож… Только в любом случае, ты за него не в ответе.

Агата сидела, молча глядя на бегущую воду.

Ночь тихо вздохнула. Сложный узор лунной тени у ее ног шевельнулся, потревоженный, и улегся удобнее.

– В этом городе есть что-то, – сказала она. – Вроде – ничего, и в то же время есть. Не знаю, как объяснить.

– Тебе виднее, – ответил я. – Ты много где бывала.

– А ты – нет? – Спросила Агата.

Я пожал плечами.

– Я тоже нигде не была, – призналась Агата. – Пока не появился Иваныч. Теперь мне хочется остановиться хотя бы ненадолго, неважно – где, но… – Она повторила мой жест.

– Может, поменяемся?

– Ты уверен? – обернулась ко мне Агата, и снова поднесла трубочку к губам.

Я хотел было ответить, но осекся: уж слишком пристально она смотрела.

Молчал я, кажется, долго. Потом все же сказал: «Может, и поменяемся. Вот только волосы отращу».

Агата глянула вопросительно.

Я прыснул.

– Черт – пробормотал я. – Извини.

– Послушай, – сказала Агата. – Я понимаю: то, что было сегодня, тебе кажется ярким и мимолетным, а твой город, дом и ты сам – наоборот, но это все не так. И хуже всего то, что выбор уже сделан.

– Ты о чем? – удивился я.

–Иваныч, – объяснила Агата. – Он тебя выбрал. На замену Игорю.

В другой ситуации такая новость стала бы приятной неожиданностью, но сейчас голос Агаты заставил меня вздрогнуть, а лицо ее в свете луны на миг показалось мертвым.

– То есть, как выбрал? – поежился я, боязливо взглядывая на нее.

– Как будто ты до сих пор не понял, – ответила Агата все тем же нехорошим голосом.

В растерянности я выхватил трубочку из ее рук и затянулся в третий раз.

– Ты сам пришел, – говорила Агата, и тревожное, тоскливое чувство помимо воли овладевало мною. – Сам просил, даже когда тебе отказывали. Не сдавался, если не получалось. Не спасовал, когда на тебя давили. Был и наглым, и настойчивым, и проникновенным… Словом, ты тот, кого он искал: прирожденный авиатор и авантюрист. И деваться тебе некуда.

Агата помолчала и добавила неожиданно буднично: «Хорошо хоть, что твой велосипед забрали. А то пришлось бы здесь бросить».

– Это почему еще? – Я все больше нервничал.

– Потому что отсюда ты все равно не уйдешь.

Я вскочил. Мне вдруг стало трудно дышать. Колени затряслись, и сердце забилось так, что я не на шутку испугался.

– Почему? Почему не уйду? – воскликнул я, сделал шаг в сторону дороги и остановился.

Темнота вокруг была бескрайней. Лунный свет пронизывал ночь, раздвигая ее до размеров вселенной, и близкая дорога казалась недосягаемой. Ночные тени и пятна лунного света сплетались в причудливый лабиринт, кружили голову, затягивали. Чтобы не сгинуть в нем бесследно я снова опустился на землю рядом с Агатой.

Меня била дрожь. Я обхватил колени и раскачиваясь вперед и назад уставился в пространство.

– Что меня ждет? Агата? Что?! Во что я вляпался?!

– Мне жаль, Йорик, – слышался голос Агаты откуда-то издалека. – Я пыталась помочь, но ты не слышал.

– Постой, – бормотал я. – Когда я говорил с Цыган… с Виктор Иванычем, тогда, у самолета… ты же была там! И сама мне кивала, чтобы я летел. Еще улыбалась… И после полета просила остаться…

Ночь вздохнула.

– Йорик. Если бы ты хоть немного бы наблюдательнее, то увидел бы, что я не кивала, а… прости… мотала головой, чтобы ты не лез в самолет, а уносил ноги подобру-поздорову. И не улыбалась, а шептала: «Уходи». Но, по губам ты не прочел, а действовать более открыто… зная, что со мной будет, если они догадаются… Хотя, по большому счету, это не важно. Потому что ты сам напросился. Сам предложил помощь. Сам сказал, что он может тобой распоряжаться. И Цыган принял твое предложение. Он с самого начала заметил тебя, и весь день наблюдал.

Агата помолчала.

– Перед крайним вашим полетом Цыган просто ломал комедию. Он хотел убедиться окончательно, – и убедился.

– Но зачем ты не дала мне уйти потом? – допытывался я. – Зачем остановила?

– Потому что было уже поздно, – вздохнула Агата, словно бы разъясняя урок нерадивому ученику. – Если бы ты попытался уйти тогда, это плохо закончилось бы.

Теперь я прозрел.

Конечно! Группа людей, появляющаяся неизвестно откуда, бесплатно катающая публику и исчезающая на следующий день… Полеты вне очереди… Разговоры по душам… Это же вербовка! И я, сам того не понимая, завербовался. «Было четверо… стало трое… потом снова четверо…» Я – четвёртый, которого они потеряли. А может, пустили в расход…

– Но – что же это за дело, Агата? – спросил я, обмирая. – Для чего я им нужен?

– Этого я не могу тебе сказать, – отрезала Агата. – В свое время ты все узнаешь. – И добавила: «Все, что тебе следует знать».

Сомнений не оставалось. Я связался с серьезными людьми, и так просто теперь не отделаться. Да-да. Мне крышка.

Я повернулся к Агате. Глаза ее пылали голубым огнем.

– Это – конец? – спросил я.

– Это конец, – прозвучало в ответ.

Тьма разливалась, и только глаза эти плыли во тьме, то приближаясь, то удаляясь, но всегда оставаясь на месте.

– Господи… – прошептал я. – Что же делать?

– Ждать, – сказала Агата. – Смириться и ждать неизбежного. И добавила тихо: «Мне жаль, что так вышло».

Я был в отчаянии.

– Не может быть… бежать…! скорее бежать!

– Не выйдет, – ответили глаза волнами света. – Пока ты крутил бочки с Цыганом, Аркадий зарекрутил сонм бомжей с пустыря, должных не спускать с тебя глаз. Они «пасли» тебя весь вечер. Они и теперь следят. Поэтому старики и отпустили тебя от костра. Погулять напоследок. Но бомжи сделают все, как им было велено, если ты вздумаешь удрать.

Я оглянулся на прибрежные кусты и действительно понял; в кустах – бомжи, и у каждого с собой нож, карманная граната и удавка.

Я был обречен.

Луна померкла и липкий холод опустился на лицо. Мне показалось, я теряю сознание.

И я такая же. – Голос Агаты пробивался сквозь черный шум, поднявшийся в ушах. – Меня выбрали, заманили, пообещали золотые горы, но обманули и скоро утилизируют. А потом и тебя, когда придет время. Мы ничего не значим, Йорик. Здесь мы никто…

В этот момент все, что было мне дорого, возникло перед мысленным взором чрезвычайно отчетливо: мой дом, клены, хрустальная сова… Неужели этого никогда не будет? Неужели – и это самое непостижимое – не будет меня? Неужели меня… такого… который… сова… клены… дом… Утилизируют?

Я растерянно огляделся.

Броситься на дорогу. Остановить первую встречную машину… добраться до полицейского участка… нас спасут…

– Агата, милая… нас спасут…!

– Не спасут, – набатом гудело в голове.

– Не спасут, – шептала река.

– Не спасут, – доносилось из прибрежных кустов. – Не по воздуху же вы улетите…

– Послушай, —сказала Агата и взяла меня за локоть, – нам конец. Но если это неизбежно… зачем ждать?

Я уставился на нее белыми от ужаса глазами.

Гроза приближалась. Уже веяло свежестью и раскаты грома мягко перекатывались где-то за Михайловкой.

– Спастись нельзя, – говорила Агата, – но мы могли бы попробовать.

– Что?! – воскликнул я и тоже схватил ее за локоть.

– Улететь.

– Улететь?!

– Если и есть шанс, – отвечала Агата, – то это он. – И, видя мое недоумение, пояснила: «Самой мне не справиться. У меня паталогический страх взлетов. Как пассажир я еще могу, но самостоятельно…

– Но я ведь ни разу не взлетал сам! – Отчаянно шептал я. – Никогда!

– И что же?! – ее лицо оказалось прямо перед моим лицом. – Что? Ждать, пока нас уберут? Или все-же попытаться? Даже если мы разобьемся…

Я дрожал. Я задыхался.

– Ну пойми же, – говорила Агата с отчаянием и надеждой. – У нас мало времени. Сейчас Цыган и Аркаша напились и спят. Нас охраняют только бомжи. Они не сунутся к аэроплану. Но если мы упустим момент, все будет кончено. Для нас обоих! Понимаешь?

Она схватила второй мой локоть и заглянула в глаза: «Я знаю, как его завести. Я буду тебе подсказывать. И мы…»

В кустах раздался шорох.

Я замер.

Шорох повторился.

«Бомжи, – мелькнуло в голове. – Удавка… граната… нож… Они все слышали. Нам конец…»

Кровь отхлынула от лица.

– Беги, Йорик!!!

Ветер бил в лицо. Огни мелькали. Деревья проносились мимо. И только луна оставалась неподвижной; глядела безучастными глазами в мои обезумившие, застывшие глаза.

В моей руке была нежная, прохладная ладошка Агаты. Легкая ее фигурка, не касаясь земли, летела рядом. Волосы развевались.

Сердце стучало все быстрее; удары его сливались в низкий, рокочущий гул. Потом ладошка стала тяжелой, неповоротливой. Где-то за спиной забрезжил свет. Луна исчезла, и тугой ветер потек, раздув ночь окончательно.

Я очнулся и посмотрел кругом.

Вместо ладошки Агаты в моей руке была тяжелая ручка управления. Темно-красный аэроплан Аркадия в реве мотора висел высоко над землей и следы погибших насекомых на лобовом стекле были штрих-образной формы.

Аркадия в аэроплане не было. В задней кабине, в летном кожаном шлеме с поднятыми на лоб очками-консервами сидела Агата и поглядывала на меня. Прядь ее божественных волос стелилась по ветру.

Глава 2

За опущенными веками плыли огненные пятна. Голова ныла.

Водка явно была паленой.

Я сидел в палисаднике, прислонившись спиной к стене дома. День вошел в полную силу и зной, томный и медвяный, медленно тек сквозь листву кленов. Свежий ее шелест был подобен журчанию ручья. Меня одолевала дрема.

Прошлой ночью мне снился странный сон. Гроза. Аэропланы. Девушка. Потом – всякая чертовщина…

Я, не открывая глаз, поднял бутылку и сделал глоток прямо из горлышка.

Какое облегчение – проснуться после такого сна. Как будто узнал, что подруга твоя беременна, но потом выяснилось, что все-таки нет.

И снова поднял бутылку.

– Тебе не следует столько пить, – раздался поблизости чистый, звучный голос. – Моя бабка вечно пила без повода, и плохо кончила.

Я сидел, прислонившись к кирпичной стене заброшенного склада. Стена была старая, полуразрушенная. Кусты акации и клены росли здесь густо, так что с дороги нас почти не было видно. За дорогой маячила вывеска захудалого сельпо. Пахло деревней и шпалами; рядом был железнодорожный разъезд.

Через заросли ко мне пробиралась Агата. В ее руках был пластиковый пакет.

– Я купила сок и булочки, – сказала она, уворачиваясь от ветвей с божественной грацией. – Выпей, пока тебя совсем не развезло.

Наш аэроплан стоял в лесополосе за поселком, под охраной старого пастуха, который случился неподалеку, когда мы приземлились. За скромную плату и бутылку водки, которая среди всего прочего оказалась в багажнике, мы уговорили его покараулить до вечера, пока мы не отыщем бензин и продукты.

Вторую, и последнюю бутылку я взял с собой.

Я не помнил, как взлетел прошлой ночью; все что осталось в памяти – скачки, луна и ужас, засевший во мне. Зато разговор у реки память сохранила во всех подробностях.

Агата присела рядом.

– Бедный, бедный Йорик. Ты совсем плох, кажется. А тут еще эта жара…

– Нам надо поговорить. – глухо сказал я.

– Конечно, мы поговорим, – ответила Агата, доставая из пакета коробку с соком. – Но сначала…

Она с хрустом свернула крышку и протянула коробку мне. Я качнул головой.

– Попей, – сказала Агата, – тебе скоро за штурвал.

– За какой штурвал?! – воскликнул я. – Ты вообще понимаешь, что происходит? – Мы угнали самолет! Я угнал, понимаешь?!

Сразу и вдруг меня начало трясти. Я всем корпусом повернулся к Агате и почти закричал ей в лицо: «Агата! Что это было?! Объясним мне! Я не истеричка! Я просто хочу понять! Как мы сели в аэроплан вчера?! Как взлетели?! Я чуть концы не отдал от твоего… зелья! Где мы сейчас?! Что от меня нужно Иванычу?! Это-ж черт знает, что такое!!!»

– Не переживай, Йо-йо, – ответила Агата спокойно и отпила из коробки, – просто вчера ты не рассчитал силы.

Она поставила коробку на землю и улыбнулась невинно.

– Наверное, не стоило мешать… как ты это назвал… «зелье»? Не стоило его мешать с водкой.

Она протянула руку и поправила челку, упавшую мне на глаза: «Никак не могу привыкнуть, что вы, городские, все сплошь невротики». И добавила: «Ничего личного».

Ее реакция окончательно сбила меня с толку: «Невротики?! Да как… вообще… да я…»

– Так. – я сделался строг. – В общем, так. Я никуда не лечу. Единственное, куда я пойду теперь – это в линейное отделение полиции. И объясню, что случилось; что мы, – я, – не виноваты. И – вернем аэроплан.

– И что именно ты скажешь? – подняла бровь Агата. – Что просто так взял покататься чужой самолет? – Она сделала еще глоток, закрыла коробку ее и убрала в пакет. – От ответственности тебя это не избавит. К тому же, тебя тут же отправят на алкотест. И наркотест.

– Тогда мы полетим обратно, на пустырь, – сказал я, уже менее уверенно. – К Иванычу. И все объясним по-человечески. Думаю, он…

– …Иваныча на пустыре нет, – перебила Агата. – Он сейчас прочесывает окрестности в поисках тебя. И револьвер его смазан.

– Какой револьвер? – мои брови полезли вверх.

– Обыкновенный, – отвечала Агата. – С барабаном. А ты что же, думал, он будет встречать тебя с цветами? После всего, что ты сделал и узнал?

– Узнал о чем?! – опешил я. – Ни о чем таком я не знаю! Только о том, что у него есть какое-то дело. Но разве этого достаточно, чтобы…

– Так я тебе расскажу, – предложила Агата.

– И слышать не желаю! – воскликнул я и даже уши прикрыл.

– Желаешь или нет, – он все равно тебя прикончит, – сообщила Агата, доставая из кармана уже знакомую мне трубочку и плотно набитый холщевый мешочек. – Потому что не поверит. Он слишком многое потеряет, если информация просочится.

– Господи… – я уронил голову и сжал ее в ладонях. – Во что ты меня втянула, Агата? Ты такая, милая, славная девушка. Красивая такая. И говоришь такие невероятные, ужасные вещи! В мутных делишках замешана. Якшаешься с сомнительными личностями… И – куришь, Агата!

– Не расстраивайся, Йо-Йо, – отвечала она. – Обещаю, что когда все закончится, ты не останешься в накладе. И за все свои неудобства получишь сполна.

– Нет, Агата! – я отшатнулся. – Ни в чем таком я не буду участвовать! Даже не надейся! Не буду и не хочу!

– Хочешь или нет, но ты уже участвуешь, Йорик, – вздохнула Агата. – И единственный способ покончить с этим – дойти до конца.

Я схватил бутылку, сделал изрядный глоток и дрожащей рукой поставил ее на землю. Агата завладела бутылкой и тоже пригубила.

– Не понимаю, что вы в этом находите, – сказала она, морщась. – У меня в селе гнали эту дрянь бочками и напивались до беспамятства, хотя на задворках у Селиванова росло… – она показала мешочек, затем вернула бутылку: «Впрочем, глотни еще. – Я вижу теперь, что сейчас тебе это действительно необходимо».

Стрекозы носились, шурша крыльями. Солнечные пятна шевелились у ног. Выпитая водка, бессонная ночь и все, что случилось с тех пор, как я покинул дом безмятежным, солнечным утром, брало свое. Меня одолевали безразличие и дрема.

«Я никуда не полечу сегодня», – думал я, поглядывая на Агату. Она была божественно хороша в кружеве тени и солнечных пятен… «Сегодня я не осилю ничего, кроме вот этой бутылки». И снова глотнул.

Агата сидела у стены и набивала трубочку. Ее нежные, чуть припухлые губы были приоткрыты; длинные ресницы опущены; взгляд чуть раскосых, с поволокой глаз отстранен. Жара и вся скверна этого мира будто не касались ее.

«В чем бы ей не пришлось быть замешанной, она не могла сделать это по своей воле или из дурных побуждений. Пусть ее слова и не вяжутся порою с ее красотой, – все равно, и они прекрасны, если их говорит она».

Тут я понял, что уже напился, и усмехнулся печально: «Нет. Я никуда не полечу сегодня».

– Расскажи Агата, – попросил я. – Расскажи все.

Тонкий аромат жженых листьев поплыл под кленами.

Нежные, теплые губы оказались вдруг близко; так близко, что я почувствовал свежесть ее дыхания, смешанную с благоуханием неведомых трав, и голос, чистый, как родник, поплыл, увлекая за собою…

***

Село наше было глухое. Никакие дороги к нему не вели, поэтому никто никогда не уходил из него и не приходил. Была еще Река, но и по ней никогда никто не являлся. Кроме Селиванова, только он ничего не рассказывал.

– Кто такой Селиванов? – спросил я.

– Один знакомый, – не сразу ответила Агата. – Ты не перебивай, – попросила она. – Чтобы я ничего не упустила.

– Прости, – сказал я, погружаясь в полусон-полуявь; где лето, настоянное на травах, было вечностью; где пахло древней и гудроном. Где шел в отдалении поезд.

– Родителей своих я не помню, – чарующим напевом плыл голос. – Только бабку. Она меня воспитывала (читай – пускала в избу ночевать и иногда кормила), пока не опилась самогоном и не утонула в реке.

Она говорила, что родителей у меня никогда не было, что меня принесла Река. Она выловила меня из воды, когда стирала белье, и оставила с собою из жалости. – Хотя, – добавляла бабка, – и не надо было. Пущай бы плыла себе, куда плыла. Малохольная.

Не знаю, правда ли это, – на счет реки, – но на других селян я точно не была похожа. Те были дородны, приземисты и крепки; любая девка могла с корнем вырвать средних размеров сосну, а заблудившись в лесу изловить медведя и съесть, чтобы не пропасть с голоду. Я же не имела ни их форм, ни размеров, и даже мышь в амбаре вряд ли могла бы изловить. Поначалу ко мне относись, как к природной ошибке и уродцу, а потом привыкли.

Так и жили. Развлечений никаких не было, поэтому все гнали самогон. Те, кто не гнал, ходили к Селиванову, и я с ними. Селиванов не вел никакого хозяйства, отчего двор его густо зарос коноплей.

От Селиванова мы шли к заброшенному амбару. Пока другие клубились вокруг бочек и расползались, распевая песни, братаясь, ссорясь, пуская красного петуха, отстраиваясь заново, снова братаясь и ссорясь, мы лежали на сене и сквозь щели в кровле наблюдали, как плывут по небу облака. Мы. Девки. Парни считали наше увлечение зельем легкомысленным, и девки страдали без любви.

Так мы и жили, и жили бы дальше, если бы однажды, после грозы, которая налетела невесть откуда и также бесследно сгинула, не раздался звук моторов.

То не были наши деревенские тракторы. Трактор у нас был всего один, да и тот зарос мхом и превратился в пень задолго до моего рождения.

Звук шел сверху. В нашу деревню ничто никогда не приходило сверху; только дождь и прочая дрянь, поэтому мы выбрались из сена и припали к щелям амбара.

Это были они. Аэропланы.

Ярко раскрашенные, в таком ярко-синем после грозы небе, они были похожи на опасных, ядовитых насекомых. Они позли неспеша: ярко-желтый, темно-красный и зеленый, – переваливаясь с крыла на крыло. Замыкающий тащил за собою плакат, и те, кто умел читать, прочел и передал остальным: «ВОЗДУШНЫЙ ЦИРК. БРОДЯЧИЕ АВИАТОРЫ».

Никто из селян никогда не видел настоящих аэропланов.

Только изредка, на Ильин день, или на праздник Купалы на горизонте над лесом появлялась белая полоска самолетного следа, и тогда смотреть выходили всем селом.

Бабы говорили, что это антихрист ищет грешников. Мужики – что пришельцы на тарелках летят за самогоном. А деревенский наш дурачок Варфоломей мычал и тыкал в небо пальцем.

Теперь же бабы вытаскивали из изб иконы, крестились и голосили: «Пришел! Пришел Антихрист!!» Мужики хвастались кто за штоф, кто за полушку. Дети плакали, собаки лаяли, а Варфоломей сидел на паперти и ел пряник.

К слову сказать, Варфоломей не всегда был дурачком. Был он как все, только невоздержанным, и меры не знал, а кроме того, – первый на селе грубиян и охальник. Дурачком же стал после того, как наелся мухоморов, а после забрался к нам в амбар в поисках плотских утех. Девок на ту пору в амбаре не нашлось, но он, все перерыв в поисках, наткнулся на нашу заначку, которую скурил и, потеряв всякий контроль над собой, убежал в лес.

Если бы кто был рядом, все бы и обошлось. Есть у нас на такие случаи верное средство – травяной отвар, еще нашими бабками придуманный; он бы его живо в чувство привел. А так… пока хватились, да пока нашли… в общем, было поздно. С тех пор и жил Варфоломей в селе, как птица небесная. Стал он благостный, тихий, сияющий да приветливый со всеми, а об излишествах да о девках и не помышлял более. Сердобольные жители подкармливали его, заботились… по правде сказать, мне он таким нравился гораздо больше.

Теперь Варфоломей ел пряник, а мы раскурили кто трубочку, кто козью ножку, и стали наблюдать.

Аэропланы снизились и ходили теперь над самым селом. Они явно настроились приземлиться.

Паника поднялась неимоверная. Одни сжигали свои дома и уходили в дальние скиты отшельничать. Другие вили петли и прилаживали крюки к потолкам. Третьи пили, что было сил.

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не Селиванов.

Агата посмотрела на меня: «Ты, кстати, спрашивал, кто он».

Я кивнул и взялся за бутылку.

Агата отставила ее от меня.

– Как-то под утро мы пошли к Реке, – говорила она, – и увидели плывущий вдоль берега плот; ветхий и почти распавшийся на доски. На плоту, до половины в воде, лежало нечто, накрытое тряпкой. Мы вытащили плот на берег. Под тряпкой (которая на деле оказалась старым плащом) лежал человек в широкополой шляпе. Он был без памяти и, верно, провел в воде долгое время, так как весь зарос тиной и ракушками. Мы отнесли его в село.

Староста сказал, что человек давно мертв и предложил сжечь его: «Вдруг в нем микроб». Помощник старосты предложил отнести человека обратно к Реке: «Пущай плывет, куда плыл: вдруг в нем бес».

А Варфоломей засмеялся и влил человеку в рот пол бутылки самогона.

Человек застонал и пошевелился. Затем лицо его покрылось румянцем, а тина и ракушки отвалились.

Так он и остался в селе. Отвели ему брошенную избушку на краю леса, огородик, и оставили в покое. Назывался человек Селивановым.

Пока Селиванов не встал на ноги, мы с девками ухаживали за ним. От скуки он меня выучил грамоте, счету и дал курс физики по старорежимному учебнику, который нашелся в сарае. Он и других пытался учить, но девки охали и в суеверном ужасе бежали прочь при виде формул и прочих тригонометрий.

– Вы, – говорил он мне, – юная леди, большие надежды подаете. Вам бы в город, в университет поступить. Глядишь, составили бы честь и славу нашей науки».

Слов таких я не знала, поэтому тоже пугалась и убегала.

Так он и жил. Никого не трогал, и его никто, и даже сторонились; и не только потому, что чужак и говорил чуднО, а потому еще, что вскоре после появления закрутились вокруг него сплетни, одна другой чуднее; то якобы никакой он не Селиванов, а иностранный шпион; то наоборот, агент тайной канцелярии; а то и вовсе колдун и сродни самому черту – от того и не расстается со шляпой и длиннополым плащом своим, чтобы скрыть рога и хвост, присущие вражьему племени. Словом, его чуждались, а затемно и вовсе старались обходить подальше хроменькую избушку на краю леса.

Но все это, конечно, чушь и небылицы. Никаких рогов и хвоста у него не было и быть не могло. А было то, что человек Селиванов оказался одинокий; поговорить ему было не с кем, идти некуда; вот он и маялся.

Так вот, в разгар паники, когда коллективно уже решили сжечь село и идти к реке топиться, появился Селиванов – серенький и незаметный в своем плаще. Никто не обратил на него внимания, а Селиванов вышел на лобное место, то есть, – к сельпо, и сказал: «Господа! Антихриста не существует! Инопланетяне – существенная фикция! Жизнь есть бесценный дар! Наука – вещь логическая! Встретим аэронавтов наши дружным ура! Хлеб – соль покорителям неба! Даешь пассажиропоток! Да здравствует хорда крыла! Ура, товарищи!»

И исчез, будто его и не было.

Никто не успел ничего понять, но в следующую минуту с той же внезапностью, с которой давеча решили умирать, теперь начали жить наново, лучше прежнего.

Ушедшие в отшельники вернулись из скитов и отстроили сгоревшие избы; те, кто вкручивал крюки, повыкручивали их обратно, расплели петли и подвязали ими саженцы.

Бабы от счастья голосили, мужики – пили, дети смеялись, собаки лаяли, и только Варфоломей сидел на паперти, ел пряник и грозил пальцем тому месту, где недавно был Селиванов: «Антихриста нет – стало быть, и Христа нет? С праздничком! Налетай, подешевело!»

Тем временем все три аэроплана приземлились на выгоне у реки.

Поглазеть собралось все село.

Мы не видели из своего амбара, что там происходит, но и так было понятно, что гостей встречают хлебом-солью, что бабы стреляют глазами, мужики чешут в затылках, дети лезут в кабину, а председатель рассказывает о трудовых успехах и просит передать там, «наверху», что у нас, мол все хорошо, и вообще, «идем с опережением». Ясно было и то, что просто так гостей не отпустят, а промурыжат недельку-другую по застольям, баням да именинам (кого-то, может, и обженят под горячую руку), и только потом, может, начнутся расспросы о текущих необходимостях.

***

Неделю спустя аэронавты вернулись к аэропланам.

Еще три дня они медленно, словно оттаявшие по весне насекомые, бродили вокруг, непослушными пальцами ощупывая корпус, заглядывали под капот, или в оцепенении подолгу сидели и смотрели на лес за рекой.

Когда на четвертый день аэронавты так и не взлетели, мы выбрались из амбара и пошли на луг.

Был вечер. Шел мелкий дождь. Над рекой стоял тихий, хрустальный звон.

Чернобородый, похожий на цыгана человек в алой повязке сидел под крылом и безумным взглядом смотрел на воду. В его руках была склянка, наполненная чем-то, похожим на болотную тину. Товарищ бородатого, – усатый, худой как жердь и в кожаной куртке, лежал, раскинув руки под дождем и ловил капли ртом. Вокруг валялись пустые бутылки, обрывки навигационных карт, банные веники и прочие предметы жизненного обихода.

– Бог в помощь! – сказала одна из наших цыгану.

Тот не дал ответа.

– Поди, в дальних краях совсем не то, что у нас! – добавила другая их наших.

Человек и бровью не повел, а его товарищ произнес: «баба – она и в Африке баба. А самогон у вас ядреный».

– Что самогон? Вы у Селиванова на задах не были? – вставила другая из наших: «Вот ужо где ядрено».

– Поди, сам сеет, – вставила третья из наших.

– Не сеет он, – откликнулась четвёртая из наших, – само растет.

– Почему у других не растет, а у него растет? Потому и растет, что сеет.

– Может, ты сама видала, как сеет?

– Едрыть-Мадрыть… – простонал вдруг человек – цыган. – Неужели так и останемся здесь?

– А что? – вставила первая из наших. – И оставайтесь. Места всем хватит. Селиванов же остался – и вы оставайтесь. Места всем хватит.

Цыган-человек усмехнулся как-то нехорошо и посмотрел на нас впервые и очень пристально: «А вы чего пришли-то? Может, полетать захотели?»

– Зачем? – ответила вторая из наших. – Летать – ваше дело.

– Ну, как же? – подбородок цыгана задрожал. – Неужели неинтересно? В небо подняться? На село сверху поглядеть?

– А чего на него глядеть–то? – высказалась шестая из наших. – И так тошно, – всю жизнь глядим. А сверху, поди, еще гаже будет – весь срам разом увидеть.

– Наверху одна серость и дождик, – добавила четвертая из наших. – Тут хоть в амбаре укроисьси, а наверху нигде не укроисьси. Так и будешь летать, как мокрая курица.

– Стеганет боженька молоньей, – одна борода и останется, – добавила седьмая из наших. – Да и та паленая.

– По небу антихрист летает. Найдет тебя – и утащит в геенну огненную.

– То не антихрист, а пришельцы. Своих баб у них нету – вот они за нами и охотятся.

– И не за бабами, а за самогоном.

Человек – цыган скривился, будто укусил лимон и стал раскачиваться, как маятник.

– Ишь ты, – сказал кто-то из наших. – Поди, у него пришельцы тоже бабу-то украли.

– Тяжело без бабы, дядь? – спросила шестая из наших.

– Не печальсьси. Ты как стемнеет, в амбар приходи – добавил еще кто-то.

Толпу девок точно наэлектризовало при этих словах. Мощное, почти ощутимое напряжение повисло над ней.

Человек не ответил. Он встал, подошел к аэроплану, уперся руками в фюзеляж и стал мерно бить лбом в обшивку.

Он бил сначала несильно и редко, однако постепенно, словно внутри него раскручивалась невидимая пружина, входил в раж, так что аэроплан задрожал и загудел как шаманский бубен. Гул этот, рожденный чревом машины, поплыл над тайгой унылым набатом. В ответ из леса послышался волчий вой, а на селе Варфоломей залился смехом.

– Ишь ты, – сказала одна из наших, – как стучит человек.

– У нас в прошлом годе бычок тоже лбом об сосну стучал-стучал, да и околел. Дюже бодливый был. – Ответила вторая из наших.

– Может, болезнь у него какая? – поинтересовалась шестая из наших.

– Дядь, дядь, – позвала седьмая из наших того, кто лежал на спине. – Смотри, товарищ твой аппарат попортит.

– А и пусть портит, – отозвался безучастно тот, кто лежал в траве. – От него теперь пользы – что от пустой бутылки. Загнулся аппарат! Выдохся! – Он вздохнул. – Кстати, самогончику не найдется? Все равно делать нечего.

– Места у нас знатные, – очнулась восьмая из наших, до сих пор стоявшая безучастно. – Иди на все четыре стороны – все равно дальше погоста не уйдешь.

– А на счет самогону – это не к нам. – Ответили хором остальные. Мы – по другому делу.

– А-а-а-а, протянул усатый и приподнялся на локте. – Ну и позовите мне мужичков тогда. Пусть принесут штоф или, скажем, полштофа, у кого сколько есть. А то дождик, скучно… О! А вот и Игорь.

В дымке дождя, из-за спуска к реке появилась голова и плечи еще одного пришельца.

Он шел, держа в одной руке удочку, в другой – котелок, в котором шевелилась пойманная рыба, – словно вырастая из трав и туманов. Рыжие вихры и вздёрнутый заостренный нос не портили его ладного лица. Он был одет в синий летный комбинезон и арамейские ботинки.

– Иваныч! – крикнул парень, приближаясь. – А ну, кончай! Всех волков распугал! Лучше бы за Аркашей присмотрел, а то он совсем засамогонился. А это что?! – Человек остановился и удивленно окинул нас взглядом. – Гости! Ну, то-ж, милости просим.

И, не выпуская ни котелка, ни удочки, так ловко подтолкнул Иваныча – цыгана, что тот промазал лбом мимо аэроплана, упал в траву, потрясся там немного, всхлипывая, и затих.

– Эка! – удивилась одна из наших.

– Вы на Иваныча не обижайтесь, – сказал парень. – Его понять тоже можно. Столько сил потратить, чтобы собрать весь этот цирк – то есть, нас, – он кивнул головой на себя и усатого, – начать дело, и вот – застрять.

– Где-ж застрять? – удивилась третья из наших. – Чай, не в болоте увязли.

– Не в болоте, говорите? – Усмехнулся парень. – А вот, полюбуйтесь!

Он поднял склянку, бывшую у цыгана: «Вы думаете, что это?»

– Настойка! – гадали девки.

– Огуречный рассол. Только забродил!

– Зелье приворотное!

– Бензин! – ответил парень. – Видали вы когда-нибудь такой бензин?

– На нашей памяти не бывало бензину, – ответили девки.

– А это вы видели? – он открыл капот.

Под капотом было нечто бугристое, покрытое мхом, на поверхности которого произрастали ничтожные белоснежные цветочки.

Девки сгрудились у капота.

Я из-за покатых спин, перекошенных плеч и сальной рыжины волос не могла больше видеть бугристого, но нутром ощутила сильное, страждущее начало, скрытое под ним. Я вдруг почувствовала себя матерью, чье дитя больно. Я протиснулась между девками и встала перед капотом. Бугристое было прямо передо мною. Оно тосковало о четком, выверенном движении, и сентиментальность цветения была ему в тягость.

Сама не зная еще, что делаю, я сказала глухо: «Принесите таз с теплой водой, полотенца, и немного самогону: ведра два».

Три дня и три ночи я не отходила от моторов. Дневной полусвет сменялся ночным мороком, дождь – солнцем, солнце – звездами и звезды – дождем, и когда мрак отступил в третий раз, я поняла, что работа моя окончена.

Руки мои были все сплошь в ожогах и ссадинах, спины ныла, мысли путались от усталости, но все три мотора сияли, не взирая на отсутствие солнца, как церковные купола.

Я отступила на шаг и огляделась.

Серый день тек над селом. Все было, как прежде: девки, авиаторы и общая безнадега. Лишь на краю луга, у дровника, под навесом, появилась унылая толпа парубков, которые издали наблюдали.

Я готова была лишиться чувств от усталости.

– Готово, – сказала я авиаторам. – Можете лететь на все четыре стороны. Ироды.

Молодой аэронавт и цыган-Иваныч глядели на меня; один – не отрываясь, другой – с недоверием, и даже усатый отстранился от ведра с остатками самогона.

– Это где же ты так научилась ладить с техникой? – поинтересовался Цыган.

– А кто его знает… – я пожала плечами. – Делала-делала, да и сделала. Только вот руки в солидоле. Позвольте до реки сходить.

Цыгана такой ответ заставил задуматься. Он подошел ко мне, и понизив голос спросил.

– Послушай. А они теперь точно… того? Ты их часом… не этого…? Не… того?

– Не угробила ты нам моторы-то? – спросил Аркаша из травы.

– А ты попробуй, полети, – обиделась я. – А если сам боисьси, то вот его пошли. – Я указала на парня. – Пущай спытает.

– Ну что, Игорёк? – улыбнулся усатый. – Как теперь открутисьси? Когда такая красавица просит.

Игорь, который, словно бы позабыв обо всем на свете стоял, оборотившись в мою сторону, как флюгер по ветру, вздрогнул и покраснел.

– Ишь, – вздохнула одна из наших, – маков цвет.

– Ты, солдатик на нее не смотри, – посоветовала другая из наших. – Лучше на меня смотри – и подбоченилась.

Под сарафаном колыхалось и перекатывалось прибоем действительно выдающихся свойств тело. Такое, которое только сельская местность может произвести; крепкое, добротное, полное жажды жизни, в полной мере сознающее всю скоротечность ее, а потому ни слишком разборчивое, ни наделенное излишком морали, ибо мораль… словом, долго не забудешь такое тело.

– Ты, как стемнеет, на сеновал приходи, – продолжала первая из наших, бушуя формами. – Я страсть как люблю сказки сказывать. До утра не уснешь.

– Да и было бы на что смотреть, – прыснула другая из наших, почти как две капли воды похожая на первую, и ущипнула меня за бок. – Тростина толще будет. Покрепче ухватисьси – переломится!

– Было бы за что хвататься, – весело добавила третья из наших и дернула меня за косу. – Соскользнешь – не задержисьси!

– Ноги что у саранчи! – не унималась первая из наших.

– А уж какие длинные! – Ходули, а не ноги! – не отставала вторая.

– А шея-то, шея! Как у цапли! – подхватила третья.

– Спина – что твой тросник! – понеслось со всех сторон.

– Кожа тоньше, чем мартовский лед! Вон, синие вены на висках видны.

– У всех волосы, как волосы, – рыжие, а у этой – словно чага вареная! Срамота!

– Как мед густые! Гребень переломится! Вот ужо наказание!

– За жопу не возьмесьси!

– Живот – как доска! Ночью замерзнешь около такой!

Я не испытывала обиды. Девок можно было понять.

Здешние мужички день и ночь пили самогон и не обращали на них никакого внимания. Пришлых же не было. На нашей памяти только Селиванова замело, но он был не в счет: слишком чужой и непонятный.

По ночам девки скрежетали зубами от безысходной страсти. Над селом стоял этот мерный, унылый звук, на который откликались лишь филины и волки из тайги.

– Тише, девоньки! Тише! – залебезил Иваныч. – Подруга ваша и хорошая, и умница, и ругать то ее не за что, да вот беда: лететь-то нам не на чем: бензин скис! И сам скис лицом.

Вздох облегчения изошел из среды девок.

Я же, окрыленная успехом, не замечая того, что творится вокруг, с простодушной гордостью заявила: «Не грусти, дядь. Доберетесь вы до города, до какого хотите. Будете баб на еропланах катать, да по сеновалам тискать. В городе, поди, сено не как у нас; мягкое, что перина».

Цыган посмотрел на меня с недоумением.

– Я модифицировала топливную систему, – сказала я непонятное. – Мотор теперь может работать на самогоне.

При этих словах Цыган застыл, как статуя; только глаз его подергивался.

– Еще на ацетоне, растворителе и солярке, – добавила я. – Хотя, с соляркой я была бы осторожнее.

Цыган молча подошел к усатому, взял у него ведро и отхлебнул.

– Не благодарите, – успокоила я.

Цыган не стал благодарить. Он лишь развел руками и произнес упавшим голосом: «Все ясно. Доконала девка моторы….»

Я обернулась к парубкам, которые стояли все это время, как забор и тихо покачивались: «Эй! Касатики! Чего так-то стоять? В землю врастешь! Организуйте-ка нам лучше самогону на посошок! Тут немного надо. По бочке на ероплан. Только живо!».

Касатики поплелись к селу, а Иваныч стал расхаживать взад и вперед, хватаясь за голову и матерясь.

Девки притихли, огорошенные. Потом из их толпы послышалось шипение, напоминающее гадючий посвист.

– Змея подколодная!

– Потаскуха!

– Коза драная!

– Вертихвостка!

– Самой мужика не хоцца, и нас уморит.

– Так в девках и состарисьссси.

– Шшшшш…..

– Змеюка!

– Кикимора костлявая!

Дело принимало нехороший оборот. На всякий случай я отошла и стала насвистывать, будто бы была здесь совершенно не при чем.

– Свисти-свисти, – послышалось из толпы. – Ужо придешь ты в амбар, – побеседуем.

Ко мне подошел Игорь: «Послушай, – шепнул он. – Чего это они?

– Ты, солдатик, лучше лети отсюда подобру-поздорову, – подсказала я. – И своим передай. Не то девки вас не отпустят. Они страсть до мужиков голодные. Даже усатого не пощадят.

Игорь заволновался: «А ты как же?»

– Обо мне не беспокойсьси. Я в лес уйду. Или на дальний скит. Они месяц-другой побесятся, притолоки в амбаре изгрызут, да и поостынут; тут я и вернусь. Может, бока и намнут для порядка, но в наших краях такое за обиду не считается. А там, глядишь, и заживем лучше прежнего.

Игорь уставился на меня: «Не считается…?! – Да как же это вы так тут живете?»

– А так и живем, – отвечала я, – что другой жизни не видали. А то бы давно удавились. Так что, летите-ка вы подобру-поздорову.

Девки, улыбаясь для прикрытия, растягивались цепью, блокируя летное поле.

– Так я и говорю! – сказал Игорь громко, чтобы его было слышно. – Места у вас знатные! Воздух, тишина… В лесу полно всякого зверя, грибов и ягод; реки изобилуют рыбой, поля родят урожай, а люди – чистое золото! Чего-ж бы не пожить?! Останемся денек – другой!

Иваныч округлил глаза, но, увидев девок, все понял и заулыбался кривенько: «А от чего-ж бы и не остаться?! Твоя правда, Игорёха! Такого леса еще поискать! И зверья поискать! А про людей и подавно молчу!»

Усатый ловил ртом дождевые капли.

Девки выдохнули было, но заметив, как бегают глаза авиаторов, лишь еще больше ощетинились, и продолжили подбираться.

– Не поверили, – шепнула я Игорю. Теперь только чудом спасётесь. Да где же касатики? – и глянула в сторону села.

В зеленоватой дымке дождя, на фоне потемневших, вросших в землю отдаленных домишек ползло нечто бесформенное, серое, шаткое. То были парни, впряженные за неимением лошади в телегу, на которой покачивались наспех прикрученные бечевой бочки.

Перед телегой шел человек в широкополой шляпе и старом плаще.

– Селиванов, – выдохнула я с облегчением.

Цыган подошел ко мне: «Селиванов? Кто он?»

– Ученый. – На плоту прибыл, – и обернулась к Игорю: «ты теперь иди, распорядись на счет заправки, пока ваш усатый весь самогон не выпил».

Когда телега поравнялась с аэропланами, Селиванов приблизился к нам и встал молча.

– Позвольте представиться, – сказал Цыган официальным тоном и протянул Селиванову руку. – Виктор Иваныч. Вожак этой, так сказать, стаи…

– Мое почтение, – сухо ответил Селиванов. – Я, признаться, думал, что вы уже улетели. Как давно вы здесь?

– Без малого две недели, – развел руками Иваныч. – Хотя, может, и больше… у вас тут трудно вести счет времени. – И скосил взгляд на пустые бутылки. – Да и вообще… трудно…

– Вы их имеете ввиду? – спросил Селиванов, кивая на девок.

Пестрая кутерьма девичьих сарафанов клубилась теперь в центре поля.

– В наших краях страшнее бабы зверя нет, – сказал Селиванов. – Особливо – голодной. Так что зря вы их раздразнили.

– Мы не дразнили, мы просто… – начал было Иваныч.

– Просто или нет – об этом не вам судить, – отрезал Селиванов. – Девки сами решают, что принять за призыв. – Он вздохнул. – И как только вас угораздило…

– Мы попали в грозу, – с достоинством отвечал Иваныч. – Сбились с курса. Топливо было на исходе, но в последний момент… – Он остановился и глянул на Селиванова подозрительно: «Кстати, а сами-то вы какими судьбами..?»

– Поверьте, если вы не улетите, – отвечал Селиванов, – у нас будет достаточно времени поговорить обо всем. Впрочем, если хотите, то сюда я прибыл по реке. На плоту.

– Вы – путешественник? – оживился Иваныч и снова взглянул на Селиванова пристально и неспокойно.

– Можно и так сказать, – уклончиво ответил Селиванов.

– А откуда, если не секрет?

По лицу Селиванова пробежала тень, взгляд сделался темен, но в следующую секунду он широко улыбнулся и шагнул от цыгана ко мне: «Агата! И вы здесь? Мое почтение, юная леди! Рад, рад видеть вас. Так вы, что же, тоже интересуетесь авиацией?»

– А что мне, – отвечала я. – Все пришли – и я пришла. А как все уйдут – так и я тоже уйду. Мне до них делов нету.

– Крайне неординарная личность, – сообщил Селиванов Цыгану. – Эта юная особа, оказавшись как-то раз в сарае у меня на задворках, отыскала учебник физики, – и соорудила электро-цепь! Из ведер, склянок и старого медного…

– Готово! – донеслось от аэропланов.

Игорь стоял на крыле с пустым ведром. Аркаша, ухватившись за срез кабины, неверной ногой пытался нащупать ступеньку. На колокольне маячила фигурка дурачка-Варфоломея в широкой домотканой рубахе: «Go, mother fucker, go!» – выкрикивал он на непонятном языке и размахивал руками, как ветряная мельница: «Get’ta hell outta here, you cunts!»

Тем временем тучи сгустились, и снова пошел дождь, – мелкий и нудный, какой только у нас в селе может быть. Капли были так малы, что не достигая земли, пылинками носились по воздуху, оседая на людях и предметах, обращаясь в зеленоватый налет, из которого наслаивался мох, как тот, который покрыл моторы.

Селиванов шагнул к Иванычу: «Пора, – шепнул он. – Я сейчас буду девкам зубы заговаривать, а вы, Виктор…»

– Иваныч, – напомнил Цыган.

– Вот именно, – скривился Селиванов, – лезьте в кабины, и как дам знак – чтоб сию же минуту вас тут не было. Понятно?

Цыган взглянул на него с недоверием.

– Надеюсь, – глухо добавил Селиванов, – больше на вашем пути не встретится непогоды.

– А как же Агата? – шепнул Игорь. – Мы что, оставим ее здесь?

– Агата под шумок утечет к дальним скитам и отсидится там месяц-другой. – Отрезал Селиванов. – За это время девки поостынут. Как вернется – ей, конечно, для порядка намнут бока, но здесь на такие мелочи…

– Мелочи?! – опешил Игорь.

Но Селиванов не стал слушать. Он вышел вперед, к девкам, и воскликнул: «Ну что, красавицы?!»

Девки уставились на него.

– Чего уставились? – спросил Селиванов. – Авиаторов, что ли, не видали? А ну – сядьте в круг! Я вам сказку расскажу.

Девки повиновались.

Селиванов оглянулся с тоской, и вдруг, словно бы воспарив, взмахнул полами ветхого плаща и заголосил:

– Даешь пассажиропоток! Даешь надбавку за вредность! За циркадный ритм! Шаг винта – это вам не хорда! Я вам покажу трубку Пито!

Девки притихли и втянули головы в плечи.

Авиаторы тем временем добрались до аэропланов и заняли места в кабинах.

– Я вам покажу встречный эшелон, желторотики хреновы! – гремел Селиванов, бегая по кругу и размахивая полами плаща. – Вы у меня довыравниваетесь на трех метрах, Чкаловы недоделанные! Ниже тысячи футов «Amber Caution» – уходим! Ниже двухсот «Autoland warning light» – уходим! Колауты мониторим! И не дай вам бог пропустить «No Flare», вороны облезлые! – Вопил он, ускоряя бег.

Девки хлопали рыжими ресницами и боязливо ежились.

Внезапно Селиванов остановился, точно налетел на скалу, воздел костистые руки с длинными, скрюченными пальцами к низкому небу и из глаз его полилась ночь: «Cockpit preparation!?» – Потусторонним голосом выговорил Селиванов дико и страшно слова древнего заклятия.

Вмиг потемнело вокруг. Исчез лес за рекой и огненные борозды исполосовали небо от края до края.

– Completed! Completed! – безвольно, эхом отозвались девки, не сводя с Селиванова зачарованных глаз.

– Gear pins and covers!? – не то вопрошал, не то приказывал Селиванов.

– Removed! Removed! – простонали девки, вцепившись в волосы и гибко раскачиваясь, словно тростник в бурю.

– Signs!? – гремел Селиванов.

– On..! Auto…! – млели девки не то от смертного вожделения, не то от боли.

Поднялся ветер и двинулся по кругу, увлекая за собою банные веники, навигационные карты, и дымные полосы тумана. Летели сучья, синицы, жуки, склянки и пустые ведра, влекомые воздушным воротом; летели звуки древнего камлания, плыли над лугом. Завыли волки в лесу. Залаяли собаки на селе. Заплакали младенцы. Заголосили бабы. Мужики нырнули в бочки с самогоном, и только дурачок Варфаломей забрался на церковный купол и смеялся восторженно.

– Cle-e-e-e-ared…. To-o-o….. Lign U-u-u-up….. !!!! – взвыл Селиванов, превратившись в черный смерч. – Cle-e-e-e-ared … Fo-o-o-o-or…. Ta-a-ake O-o-o-o-off!!!!! – прогремел его властный голос, и Селиванов, оторвавшись от земли, завис над лугом.

Ветер рванул с новой силой; девичьи волосы стлались за ним, как водоросли на дне быстрой реки, и сами они подняли руки и стали ловить что-то в пространстве скрюченными пальцами. Казалось, миг – и они понесутся над лесом, все выше, – туда, где только черное небо и кровавая луна; где всегда – минус шестьдесят шесть; где срываются с орбиты звезды, полосуя небо огненным следом, проклиная земное тяготение за свою яркую, но недолгую жизнь.

И вот, когда девки, казалось, уже были там, откуда нет возврата, – на самой вершине угла гроба, – Селиванов, обернулся к авиаторам, которые заворожённо наблюдали, сами невольно раскачиваясь в кабинах, и беззвучно, одними губами произнес: «От винта!!!»

…Вмиг стих ветер. С девок точно сдуло давешний морок. Они все еще были неподвижны, но веко самой старшей и крупной из них – Аграфены Говновой – приоткрылось, и из-под века этого глянул цепко и подозрительно золотисто-желтый глаз.

Селиванов побледнел.

Накрапывающий дождь тихо стекал по его изможденному, высокому лбу, впалым щекам, и капал с беззащитно-заострённого подбородка.

Заклятие не подействовало. План побега провалился. Все было напрасно.

– Тикааай, сссууукииии!!! – заорал Селиванов, прыгнул в сторону, и схватив лежащее подле бревно, с размаху огорошил им Аграфену по макушке.

Бревно с треском переломилось. Аграфена, глядя прямо перед собою, медленно накренилась, но не упала, а осталась сидеть в траве, как пизанская башня.

– Заводиии!!! – взвыл Селиванов, и принялся отчаянно размахивать остатком бревна.

Девки надсадно ухали, хлопали недоуменно белесыми ресницами и разлетались, как гигантские кегли.

Мотор головной машины, где был Цыган, низко загудел, чихнул, винт качнулся, шагнул раз, другой, и рванул по кругу.

Через секунду то же произошло с остальными аэропланами. Низкий рокот наполнил поляну. Моторы работали ровно, без сбоев и выхлопа; только легкокрылое спиртовое пламя рвалось из патрубков.

Леденящий вой поднялся и поплыл над лугом, перекрывая звук двигателей. То были обманутые девки. Для которых не оказалось ни звезд, ни неба, ни загадочных фраз, а только извечное их село, лес в дождях, и последний шанс на короткое счастье, готовящийся дать деру.

Счастье, могущее быть «ихним», если бы не…

– …О-о-он!!! – взревела Говнова, шатко поднимаясь из травы и выставив толстый палец в сторону Селиванова: «Его держи!!!» – И снова повалилась.

Разбросанные Селивановым девки вставали, трясли головами, терли ушибленные бревном щеки, и по-кошачьи ловко, – пугающе ловко и хищно крались в высокой, мокрой траве.

Одни из них взяли в кольцо Селиванова. Другие окружали аэропланы. Я, до времени не замеченная, наблюдала эту картину сквозь сетку осоки, тростника, и прочей луговой дряни и ясно понимала, что мне конец.

К лесу не пробраться. Через село тоже не уйти; кругом девки. Аэропланы готовятся к взлету, который чем бы ни кончился (авиаторы либо поднимутся в воздух, либо погибнут, пытаясь) означает лишь одно: скоро я останусь одна. Я. Водившая дружбу с Селивановым. Как и Селиванов, неизвестно откуда взявшаяся со своей худой спиной, тонкими ногами и тощей жопой. Я, починившая аэропланы. Я, один на один с толпой обезумевших, жаждущих мести, переплавивших орала вожделения на мечи, факелы и вилы девок.

Тогда-то мне стало страшно. Так страшно, как никогда еще не было. Пещерный, животный ужас мало пожившего тела, которое сейчас будут рвать на части.

Скверное чувство…

Не понимая сама, что делаю, я сжала виски ладонями, упала на колени, склонилась к сырой земле и завизжала яростно и остервенело, но – беззвучно…

Обреченный Селиванов держался, как мог. Стараясь не подпускать девок слишком близко и не давая им зайти с тыла, он все размахивал своим бревном; но бревно было слишком коротко, девок слишком много, а сам Селиванов слишком мало был приспособлен для ратного дела. Я видела, как дрожат его слабые руки; как вздулись синие вены на бледном, высоком лбу; как слабеют удары, от которых девки уже не ухают, не разлетаются, и не гудят, как церковные колокола.

Круг их неуклонно сужался. Уже Аграфена Говнова, скользнув под бревно, укусила его за бедро – и штанина латаных брюк потемнела от крови; уже Евлампия Гроб-Копыто, сиганув над бревном, дотянулась до селивановой головы, – и жидкие его волосы потемнели от крови; уже Аделаида Прыщ, извернувшись, отгрызла ему палец, – и бревно покраснело от крови.

Селиванов понимал, что долго ему не продержаться. Что нет времени остановиться хоть ненадолго, чтобы встретить смерть с гордым достоинством. Поэтому он лишь перехватил бревно, собрал остаток сил и, взыграв желваками, размахнулся было, чтобы напоследок покрепче достать Говнову, которая рвалась к нему с особым остервенением, но искалеченная рука подвела; бревно выскользнуло и, кувыркнувшись в воздухе, скрылось в траве.

Тут же самая тощая из девок, Серафима Не-Пришей-Рукав, подкравшись со спины, кошкой сиганула Селиванову на плечи и вцепилась в лицо.

Говнова, взвыв торжествующе, ринулась к нему; остальные бросились следом, и Селиванов исчез под извивающейся массой мокрых волос, зубов, грязных пяток и холщевых рубах…

Аэропланы с работающими моторами стояли по брюхо в траве, и трава стелилась за ними волнами. Парни спали под дождем, сморенные самогоном. Селиванова не было видно; все скрыла трава…

Девки, утирая окровавленные руки и рты о подолы рубах, бродили по полю, не сводя глаз с авиаторов.

А дальше – словно в пошлой оперетке; много штампов, поэтому совсем как в жизни.

Я поднялась из травы и, заплетаясь ногами в мокрой, до пят, юбке, побежала к аэропланам. В тот же миг из кабины выскочил Игорь и побежал ко мне.

Были девки, настигающие нас. Пьяный Аркаша, гоняющий их по полю аэропланом. Чья-то рука, вцепившаяся в расчалку. Разводной ключ в моих руках… Кутерьма и неразбериха.

Был взлет в тесной кабине, поперек узкого луга, обреченный на провал, но все-таки состоявшийся, навсегда засевший в памяти…

Перед тем, как лечь на курс, Игорь сделал круг над поляной. Он должен был. Ради меня. Ради Селиванова.

В последний раз я увидела свое село. С высоты оно совсем не казалось всепоглощающе-безысходным; сгусток грязи и бревен посреди изумрудно-зеленого леса. Зато лес был по-настоящему безграничен. Он был бесконечен. Как и Река, чьи воды не знали того, что было, и не заботились о том, что будет, потому что текли слишком долго, слишком далеко.

В какой-то момент мне даже захотелось вернуться снова на землю, чтобы не пропасть бесследно в этом бескрайнем, не помнящем себя пространстве; но там, на земле, были холщевые рубахи, и пустые бочки; амбар на краю луга и дурачок на паперти, и… я всегда буду стараться забыть, но всегда буду помнить: бурые пятна на траве, оторванный, напитанный темной влагой рукав плаща – и белая как снег, кисть руки, нелепо, изломанно торчащая из рукава…

***

Был еще день, но пространство уже утомилось; атмосфера исходила зноем, стрекотом кузнечиков и ощущением чего-то безвозвратно упущенного.

Агата сидела, прислонившись божественно-стройной спиной к ветхой кирпичной кладке и с видом ботичеллиевской грации покуривала свою трубочку.

– Это ужасно… – сказал я, впечатленный ее рассказом. – То, как ты жила все это время, и все, что случилось… особенно с Селивановым… Наверное, после того случая у тебя страх взлетов?

– Да нет… – отвечала Агата. – Просто у меня, как позже выяснилось, совершенно нет данных к пилотированию. – Моторы, и вообще техника – да, но летать…

Она затянулась и протянула мне трубочку. Я отшатнулся.

– Но ты же говорила вчера ночью… – начал было я.

– Идти мне было некуда, – продолжала Агата, словно бы не расслышав, – поэтому я осталась в труппе. С тех пор много воды утекло. Мы много где побывали. Переезжали с места на место и за скромную плату катали народ.

Впрочем, я не была обузой. Как я уже говорила, после модификации моторы могли работать почти на чем угодно. Это сильно упрощало жизнь, но и лишало Иваныча предлога избавиться от меня.

– Зачем ему было избавляться от тебя? – удивился я.

– Не спеши, – сказала Агата, – до этого мы еще доберемся.

– Мне было не просто освоиться в новой после Села жизни, – рассказывала Агата, – чтобы облегчить адаптацию, Игорь познакомил меня с мобильным интернетом, основами аэродинамики и научил целоваться. Последнее меня мало занимало, но вот аэродинамика, а тем более мобильный интернет очень пригодились.

Я подписывалась на онлайн курсы, участвовала в семинарах, читала статьи, ставила лайки, и постепенно у меня скопилось всякого; онлайн-сертификат моториста, филолога, юриста, программиста, водительские права, удостоверение сотрудника комитета национальной безопасности, орден свидетеля Бога Шивы, членский билет Урюпинского клуба уфологов и диплом петербургского университета гражданской авиации.

Новый мир открывался мне. После фундаментальной завершенности бытия, к которому я привыкла в Селе, я словно бы в сон пьяного шизофреника попала; если честно, несколько раз была на грани, но – выкарабкалась, приспособилась и научилась ничему не удивляться.

Вечерами после полетов я рассказывала Игорю о том, что узнала за день, а он делился чаевыми и лез рукой мне под одежду.

Так мы и жили, и жили бы дальше, но однажды ночью Игорь ворвался в нашу с ним палатку сам не свой. Его глаза были исполнены гнева, лицо перекошено, кулаки сжаты. Какое-то время он не мог говорить от возбуждения, а только скрипел зубами, сопел и грозил окружающей тьме.

Путем всевозможных ухищрений мне удалось успокоить его, – по крайней мере настолько, чтобы он смог поведать о причинах своего ажиотажа. И Игорь рассказал то, чему свидетелем он стал совершенно случайно, и что в корне изменило нашу (а теперь и твою, Йорик) жизнь.

Прогуливаясь вечером по берегу Почай-реки, или – «Почайной», как называли ее местные жители, – Игорь увидел, что угли бивачного костра еще тлеют. У углей сидели Иваныч и Аркаша. За ними давно уже водилась привычка пропускать перед сном стаканчик, и Игорь логически рассудил, что именно этим они теперь и заняты.

Надо знать Игоря, чтобы понять, что он не мог пройти мимо. Он решил напугать выпивавших, внезапно выскочив из темноты. Не самая яркая идея, конечно, но – нужно знать его.

Игорь подкрался незамеченным к самому кострищу и стал дожидаться подходящего момента. Однако то, что он услышал, заставило его сначала отложить, а затем и вовсе позабыть о своем предприятии.

Я расскажу тебе все, что Игорь рассказал мне, Йорик. Но, чтобы тебе было понятнее, для начала расскажу об Иваныче; кто он, откуда и как с ним случилось все то, что случилось.

Кстати, ты можешь еще выпить: на трезвую голову такие вещи вредны…

***

Когда-то давно Иваныч был летным инструктором в аэроклубе. Работал долго, но, как это бывает, ничего не заработал. Была у него комната в общежитии, и – все. Семьей он так и не обзавелся и жил бобылем.

Потом клуб закрылся. Остались только старые самолетные колеса и три никому не нужных аэроплана, которые пылились на задворках еще с советских времен.

Известно, чем бы все это кончилось (алкоголизмом), если бы в один прекрасный день Иваныч не получил извещение. В извещении сообщалось, что двоюродная сестра его несколько лет назад пропала без вести и теперь признана умершей.

Иваныч действительно знал, что у него есть такая родственница, но и только. Они виделись всего один лишь раз, в детстве, и все, что он запомнил – это розовый бант, который его ужасно злил.

Говорилось также, что Иванычу, как единственному родственнику, достается жилплощадь покойной. Ему предписывалось явиться по месту бывшего ее жительства, чтобы вступить в наследство.

Иваныч вздохнул, покачал головой, но выгода от сестриной погибели в его нынешнем положении была очевидной, так что он, недолго думая, выпил за упокой ее души и собрал чемоданчик.

Уже на месте Иваныч узнал, что вместе с сестрой пропал также ее муж и брат мужа. Шуму было много, но поиски результатов не принесли.

Как бы то ни было, Иваныч стал собственником жилья в тихом местечке по улице Лободы, что напротив краеведческого музея.

Разбирая хлам, которым была завалена тесная квартирка и попивая «Кружку Свежего», он наткнулся на толстую тетрадь. Тетрадь была разрисована фломастерами, обклеена ленточками, бумажными сердечками и прочим вздором.

Это был дневник сестры. Один, в пустой квартире, с дневником в руках Иваныч испытал тоскливое чувство, – как будто сама сестра смотрит на него пристально и с укоризной, но – любопытство взяло верх, и он принялся за чтение.

Он узнал, что Марья, – так звали сестру, – была по образованию филолог, но работала не по специальности, а смотрителем в том самом музее, рядом с которым жила. Не любила все «материальное», поезда и плохих людей; любила квашеную капусту, стремилась к духовному и мечтала о новой, просторной квартире в центре.

Муж ее, – сторож все в том же музее, – был человек простой и даже темный, но доброй души и бесхитростный. Жену свою любил до беспамятства и называл не иначе как «Звезда Моя».

Новой квартирой он ее, конечно же, не мог осчастливить, и свое финансовое бессилье компенсировал романтикой.

Романтика заключалась в том, что примерно раз в неделю, по выходным, он подходил к жене и с загадочным видом говорил: «Звезда моя! Опять белочка прибегала; все по сосне скакала, да кажись, что-то обронила. Ты бы пошла, поглядела…»

Марья вздыхала украдкой и тащилась в сквер за музеем, у вечного огня. Там, в отдаленной его части, у глухой музейной стены, росла сосна с сильно изогнутым стволом. В стволе же, на высоте чуть более человеческого роста, был дупло. Марья просовывала в дупло руку и вытаскивала то стеклянные бусы, то кулек леденцов, то кружевной платочек.

Все это собиралось дома в пакет, который раз примерно в полгода Марья тайком от мужа выносила на свалку. «Летом еще ничего, – писала она, – но зимой, когда мороз и бураны, к сосне не подобраться: приходится ползти через сугробы, загребая ботинками снег, что нередко приводит к насморку и иногда – к воспалению легких».

Как ни тяготилась Марья «белочкой», приходилось молчать и терпеть: «он ведь так старается», – жаловалась она дневнику.

Несмотря на то, что муж любил Марью до отчаяния, главным человеком в ее жизни, ради которого она сама жила, дышала и терпела все тяготы, был не он. Главным и единственным ее человеком был известный в городе археолог, профессор, автор многих научных открытий, инициатор бесчисленных экспедиций, «многажды восхищаемый», «зело любимый», «паче чаяния благолепный» и – «непревзойденный ёбарь» (да-да, прямо так и было написано) «Модестушко Петрович – Ясно Солнышко», или просто – «Модя».

Говоря человеческим языком, – Марья была любовницей некоего профессора Модеста Петровича Бенедиктова.

В дневнике подробно описывалась «вспыхнувшая много лет назад страсть», «невозможность возможности», «замкнутый круг роковой судьбы», «неискупимая вина перед мужем», и все это вперемежку с «ясными зореньками», «красными покрывалами заката» и «загадочной, непостижимой луной».

Здесь Иваныч, поминая розовый бант, сходил на балкон, выкурил две сигареты подряд и достал из холодильника еще «Кружку Свежего».

Как бы ни было тяжело бедному Иванычу, ближе к концу тетради все же обнаружилось нечто интересное.

Марья была явно в сильном волнении, когда писала. Почерк скакал, страницы не были украшены, как раньше, виньетками, ангелочками и прочей пошлостью, а смяты и все в кляксах от слез.

Марья рассказывала, что вернулась из археологической экспедиции, в которые она отправлялась каждое лето со своим профессором, – вместе копать и развратничать (в одной из таких экспедиций, в глухой тайге на краю мира, они и познакомились). Что там, де, профессор открыл ей некую тайну, но произошло непоправимое; что теперь на ней лежит груз, что мир узнает… В общем, снова – «бант».

Если коротко – речь шла о некоем предмете, полумифическом древнем артефакте, который считался утерянным давно и безвозвратно, так что и в само его существование почти никто из серьезных ученых уже не верил. Профессор же верил. У него даже имелись кое-какие выкладки на этот счет, вполне серьезные. И район поисков той, последней экспедиции, был выбран им не случайно: после многолетних исследований профессор рассчитал наконец с большой долей вероятности его местонахождение.

Чтобы не привлекать внимания, официальной целью экспедиции была названа раскопка каких-то незначительных черепков в таежной глуши. И только Марье он под большим секретом поведал об истинном ее назначении.

Согласно преданию, артефакт обладает необычайными свойствами. Когда-то, в незапамятные времена, он принадлежал некоему царю, «самому могущественному из когда-либо бывших». Могущество же свое он стяжал не умом, мудростью, добродетелью и другими не модными вещами, а волхованием, манипуляциями с духами и прочей бесовщинкой. Он якобы получил огромную силу в обмен на что-то ценное для даровавших ее, которую и заключил в совершенно неприметной с виду вещице; наконечнике стрелы.

На всех изображениях царя, которые когда-либо существовали, он был представлен с кулоном на шее. В нем-то, как говорят, и хранился наконечник. Сила заключенная в наконечнике дала царю власть над всеми живущими, бросила к его ногам сокровища земли и силы небесные; по мановению его руки горы сходили с места, моря расступались, бури усмирялись…

В общем, все у него было, кроме разве что бессмертия. Ну, а как пришло время помирать, – удалился царь в места пустынные, спрятал наконечник и опутал его заградительной магией, чтобы никто и никогда больше не смог бы сравняться с ним ни в силе, ни в величии.

Все это под строгим секретом профессор поведал своей филологичке, и вот почему: он хотел быть не просто царем, а царем, у которого есть царица. Она. «Девочка с бантом».

Далее шло описание экспедиции и, как обычно, любовных сцен, но главное – спустя время они действительно нашли его! В каком-то дупле (интересная параллель), на окраине древней, разоренной деревни.

Это было последнее вразумительное из всего написанного. Далее следуют обрывки мыслей, восклицания, строки особенно сильно размыты, а где-то и вовсе вымараны, но одно ясно: из экспедиции профессор не вернулся. При чем, Марья говорит об избавлении от страшной участи и неизбежном крахе, который ждал бы его. Себя же называет то преступницей и падшей женщиной, то святой и спасительницей, взявшей на себя всю тяжесть бремени, готовой, если нужно, жертвовать и повелевать, и в конце концов признается, что больше всего боится стука в дверь.

Однако, опасения не подтвердились. Ее не замели. Я взломала базу данных министерства внутренних дел из одного интернет-кафе, и узнала, что согласно заключению судмедэкспертизы причиной смерти профессора стала остановка сердца во сне. Чушь, конечно. Скорее всего, она его просто придушила каким-нибудь старым мешком.

Как бы то ни было, Марьюшка осталась вне подозрений. Казалось бы, – здесь-то ей и зажить припеваючи, но – нет. Пережитое слишком потрясло ее. Марья жаловалась, что не может носить в себе «это» в одиночку. Что содеянное тяжким бременем висит на сердце. Что предстоящая роль царицы слишком тяжела, но отказаться от нее еще тяжелее. Что ей как воздух нужен человек, способный разделить бремя власти над миром. Родственная душа. Чуткий друг и советчик. Рассказывала, как любит ее муж и как несправедлива она была к этому «святому, человеколюбивому человеку», который один может понять, простить, забыть и идти рука об руку в новую жизнь.

Последние ее слова: «Иду – к Ивану (так звали мужа). Пусть провидение рассудит нас».

На этом записи обрывались.

Иваныч закрыл тетрадь, подивился тому, что уже далеко за полночь и задумался.

С одной стороны, люди пропали, и это факт. С другой – то, о чем писала покойница, было слишком уж необычно.

Что же случилось на самом деле? Убийство на бытовой почве и бегство вместе с мужем и, возможно, с его братом (хотя, при чем здесь вообще брат)? Или действительно наконечник существует и заставляет людей творить страшные вещи? Вопросов было явно больше, чем ответов.

В конце концов, Иваныч решил, что это не его ума дело, и вообще, уже поздно и пора на боковую: «Дневник, конечно, никому показывать не стоит. Квартирку же лучше все-таки продать; от греха подальше. Хотя… если это правда… и действительно можно овладеть такой силой… Заманчиво, но слишком уж на самом деле фантастично. Да и нет никаких зацепок, так что – не стоит морочить голову».

Рассудив так, и окончательно успокоившись, Иваныч еще покурил на балконе, допил то, что оставалось и лег спать.

За сельпо прошел поезд и наполнил душу тоской по странствиям и деревенской жизни.

Я взял бутылку и сделал глоток.

– Не устал слушать? – Спросила Агата.

Я помотал головой. Отпил еще из бутылки. Агата передала мне коробку с соком.

То, что в истории, – которой невольно мне пришлось стать участником, – уже есть жертвы, не вселяло оптимизма, но деваться было некуда. Мне нужно было знать все, и пусть это хоть как-то поможет…

– Тем бы дело и кончилось, – продолжала Агата, – если бы не случай.

На другой день, чтобы скоротать время перед отъездом, Иваныч решил побаловать себя еще пивком.

Двигаясь вдоль сквера в направлении магазина, он заметил сосну с причудливо изогнутым стволом, стоящую в отдалении, у здания музея. Иваныч сразу вспомнил мучительницу-белочку. Чтобы проверить свою догадку, он приблизился, и обойдя сосну, действительно обнаружил с обратной стороны ее продолговатое дупло, затянутое паутиной.

Иваныч встал на цыпочки, просунул в дупло руку, а когда извлек ее, обнаружил в своих пальцах полиэтиленовый пакет, плотно сложенный и перетянутый бечевой.

В пакете был пожелтевший лист бумаги. Одна сторона его была исписана мелким неровным почерком. На другой оказалась рисованная от руки то ли карта, то ли план местности.

Иваныч нацепил очки, отставил руку с листом и стал читать.

«Здравствуй, добрый человек, – говорилось в записке. – Звать меня Иваном Непомнящим. Сегодня ночью в этом самом сквере похоронил я невинно убиенную жену свою, Марью. Убивец же – я».

Иваныч оторопел и невольно огляделся.

– Убил ее не по своей воле, – рассказывал Иван, – а в смятении душевном, не ведая сам, что творю. Не скажу, за что. Но знай, что на ней вины нет. Весь грех на мне одном. Да еще на проклятом профессоре. Он-то самый виновный и есть. И наконечник-то от стрелы тоже он нашел, из-за которого все закрутилось, и Марья мертва. Он и сам-то помер, но тут я не при чем.

Наконечник же мне Марья показала. Он с виду вещь незначительная. Но сила в нем великая. Тот, кто силу эту выпустит и себе подчинит, станет самым сильным царем, и никакой другой царь ему не указ. Не зря его профессор столько лет искал.

Только тяжко с ним. С наконечником-то. Морочит, изводит, и мысли наводит такие, что – страшно. Профессор хотел с ним править, а Марью в царицы к себе, – да их уж нет. Я же человек темный, слабохарактерный. Чувствую, раздавит меня та сила, поломает. А через то и всему белу свету – погибель.

Кому передать его? Достойных не знаю. И где попало не спрячешь.

Поэтому возьму наконечник, да снесу за тридевять земель; за горы синие, в леса дремучие, что посреди мертвых болот, и закопаю под камнем у столетней сосны. Еще река там, что изгибается, как боевой лук. Сам я родом из тех мест, да только села моего давно уж как нет, и дороги к нему заросли. Так что, будет он в сохранности.

Где та сосна – увидишь на карте.

Дойдет-то не каждый. И сам я в одиночку не справлюсь. Позову с собой брата. Он тут рядом. Тоже работенка у него… Схороним наконечник, и уйду я в места пустынные, – грех свой замаливать. Брат же – со мной. Нечего ему в городе делать; одна морока от города.

Ты же, если не робкого десятка, сердцем чист и не дурак, то ступай, попытай счастье.

Отыщешь наконечник – будет по праву твой. Бери и правь мудро, по справедливости. Если же ты алкаш, тунеядец или либерал, – то положь записку обратно, и ступай своей дорогой, – ибо не твоего ума она дело.

Иван Непомнящий

P.S. А это дерево Марьюшкино любимое было. Раньше, бывало, куплю то бусы, то конфектов, то платочек кружевной, спрячу в дупле, а сам говорю: «Видал я, звезда моя, что белочка по сосне бегала-бегала, да что-то обронила. Ты бы пошла, посмотрела?»

А она, глупенькая, и верит. Бежит, смеется, а я из окна смотрю на нее, да радуюсь…

P.P.S. Где похоронил Марью – не скажу. Искать будешь – все рано не найдешь. Пусть покоится с миром звезда моя.

***

Той ночью Иваныч не спал.

Трясясь на верней полке плацкартного вагона, он то вспоминал свою молодость и давно ушедшую надежду на будущее, то время, когда все пошло боком и приходилось грести изо всех сил, чтобы просто не утонуть, то осознавал свое настоящее, куда его вынесло крайне потрепанным из водоворотов жизни, то заглядывал в будущее, где не было ничего, кроме одиночества, нищеты и медленного угасания в какой-нибудь лачужке на краю города.

Неужели для этого он жил, стремился, надеялся?

Шанс же, который ему выпал, каким бы фантастическим не казался, сулил слишком многое, чтобы его можно было упустить: так, по крайне мере, он плакался Аркаше у костра.

Иваныч решил идти ва-банк. Он продал квартиру и свою комнату в общежитии и купил три списанных аэроплана; те самые, на задворках клуба. Далее, следуя совету убивца-Ивана, Иваныч нашел себе попутчиков. Одним из них стал бывший штурман, а впоследствии пилот – Аркаша, уволенный под старость лет за пьянку. Другим – Игорь: вчерашний курсант летного училища, отчисленный перед самым выпуском за разгильдяйство.

Оба они, как и Иваныч, работали в бывшем аэроклубе, занимали какие-то номинальные должности и ничего не имели за душой.

Официально мероприятие называлось «Шоу бродячих авиаторов», или попросту – «Воздушный цирк».

Аэропланы после простоя требовали ремонта, поэтому Иваныч взял кредит (под аэропланы же), и своих подельников заставил вложиться. Он божился, что все окупится, и даже немало останется сверху, и естественно, те согласились.

Так они летали какое-то время; Иваныч искал, а его подельники зарабатывали. Об истинной цели путешествия Иваныч умолчал. Почему? Мне кажется, чтобы не пришлось потом делиться. Возможно, он хотел с их помощью подобраться поближе к наконечнику и в нужный момент просто свинтить.

Однако, в действительности все оказалось сложнее.

Интересы не сходились. Аркаша и Игорь не понимали, например, зачем им лететь в какою-то глухую деревню, где некого катать, или в большую, где нет погоды, и сидеть там, пока Иваныч наводит какие-то «справки». Кроме того, алкаш Аркаша и повеса Игорь не ладили друг с другом. У одного на уме была выпивка, у другого – девки, и оба считали друг друга людьми никчемными. Вместе же они все больше недовольны были Иванычем за то, что он вечно тащил их туда, где не было ни девок, ни выпивки.

Обещанных золотых гор тоже не случилось. Прибыли от полетов едва хватало на бензин и текущие расходы, и авиаторы все чаще вспоминали о коллекторах.

Словом, напряжение нарастало.

Понимая, что лавировать больше невозможно, Иваныч призадумался. Он понимал, что если ничего не предпринять, придется вернуться домой ни с чем. Этого Иваныч не мог себе позволить. Тем более, что и дома у него теперь не было. Все продано. Аэропланы заложены. Аркаша и Игорь потребуют с них свою долю. Единственное, что ему останется тогда…

Словом, Иваныч решился.

Той ночью у костра он рассказал о наконечнике Аркаше.

Расчет был в том, что имея один план на двоих, им будет легче влиять на Игоря. А учитывая взаимную неприязнь последних, и вовсе избавиться от него (а заодно и от меня). Кроме того, Иванычу таким образом приходилось меньше делиться, и этим он был особенно доволен.

Иваныч врал Аркаше, что не рассказал обо всем сразу, потому что хотел для начала присмотреться и как следует изучить своих спутников. И вот он присмотрелся и выбрал Аркашу как старшего, более опытного и надежного. А Игоря не выбрал, потому что он молодой, неопытный, к тому же бабник: «вот и Агатку подцепил, и вообще, недаром его из училища выгнали».

– Постой, – перебил я. – Иваныч ведь так тепло отзывался об Игоре. И высоко его ставил. Даже прослезился, когда рассказывал, как он в Почай-Реке утонул.

Агата покачала головой.

– Во-первых, говорить о мертвых иначе – это моветон. А во-вторых, – и самое главное, – Иваныч ради красного словца и не на такое способен. Он вообще страсть как любит все приукрасить и выставить себя героем. Особенно на людях. – Агата вздохнула. – Нет, Йорик. Игорь для Иваныча был просто инструментом в этом деле. Как и Аркаша. А прослезился потому, что был пьян.

– Странно… А с виду он показался другим. Когда мы летали, и потом, у костра… – пока он был еще трезвый, конечно…

– Производит, потому что ему нравится, чтобы о нем так думали. А поколесил бы ты с ним бок о бок, как я – понял бы, что он хвастун, невежда, жадный и расчетливый тип. К тому же, завистливый. Ты думаешь, почему он на тебя накинулся в тот вечер? Из зависти, Йорик! Потому что увидел в тебе талант, а не ремесленника, как он сам. И понял, что как пилот ты заткнул бы его за пояс. Если тебя как следует обучить, конечно.

– Тогда почему он со мной согласился летать в тот, крайний раз? – спросил я. – Если он такой, как ты говоришь.

– Потому что в добавок ко всему он темный и необразованный. И слишком верит в приметы. Наверняка вообразил себе, что это небеса посылают ему знак, и чтобы не накликать неудачу – согласился. Впрочем, мне это было только на руку.

Я не ответил.

– Уж если на то пошло, – продолжала Агата, – Аркаша мне нравился гораздо больше. Он пусть и пьет, и простой, как три рубля, зато надежный и всегда говорит, что думает. Жаль, что он не на нашей стороне. Но уж если он пообещался помогать Иванычу, то не отступится. В этом смысле Иваныч, конечно, сделал правильный выбор.

Кстати, – добавила она, – возвращаясь к нашему разговору: после того, как Иваныч все рассказал, он, чтобы у Аркаши не осталось сомнений, показал ему письмо и карту.

Старики решили вместе убедить Игоря лететь туда, куда им нужно: к горам синим и лесам дремучим, в край погостов, болот, и брошенных деревень, где много столетних сосен и замшелых валунов, и рек широких, изгибающихся, как боевой лук; где много нефтяников, золотодобытчиков, торговцев пушниной, держателей алмазных приисков, геологов, частных инвесторов и прочего богатенького и романтически настроенного люда, готового отвалить за полеты такие деньги, по сравнению с которыми те гроши, что мы имеем здесь с нищих селян – просто копейки. И – эта часть была ими придумана специально для Игоря, – где в чумах у лесной опушки живут тонкие, как тростник, гибкие, как лоза пышногрудые жгучие брюнетки с большими раскосыми глазами и волосами до попы – дочери местных вождей.

Старики могли были бы отделаться от нас и раньше, но они решили, что в тайге легче и безопаснее держаться вместе. Ведь кроме романтического люда там есть медведи, браконьеры, волки, беглые каторжники, одичавшие собаки, контрабандисты, йети и даже, возможно, пришельцы. А когда наконечник будет у них в руках, они просто тихо смоются ранним туманным утром.

Со мной, конечно, выходило не очень хорошо, – после всего, что я для них сделала. Но – в таком серьезном деле всегда приходится чем-то жертвовать, – рассудили они. Тем более, что и я и Игорь еще молодые, а они – нет, у нас все еще впереди, а у них – нет, поэтому – «ничего страшного».

***

Уж если кому и править миром, то не старорежимным пенсионерам, которые сами не хотят жить нормально, и другим не дают, а молодым и открытым для всего нового, прогрессивным и подающим надежды, энергичным и предприимчивым, то есть – нам.

И еще – на любую выдумку и обман всегда найдется другая выдумка, еще более изощренная, и еще больший обман.

Игорь погиб три дня спустя.

Утонул в Смородинском водохранилище, что на Почайной.

Это было очень некстати, потому что накануне мы выследили, где Иваныч прячет карту и мне удалось ее стащить.

План был прост: в пути мы отстанем от группы, затеряемся так, чтобы нас было не найти, потом отправимся на поиски сами и найдем наконечник до того, как старики найдут нас.

Помешала случайность: перед вылетом Иваныч и Аркаша из экономии решили заправить аэропланы соляркой. Я говорила им, что с соляркой нужно быть осторожнее, но они лишь заявили, что летали в девяностые, так что сами разберутся… К тому же, приближался циклон и нужно было торопиться.

В последний момент разгильдяй Игорь где-то посеял свой шлем. Мы потеряли время на поиски, а когда взлетели и стали разворачиваться над рекой, нас накрыло.

Группа рассеялась. Тут-то и был наш шанс удрать, но неопытный Игорь, оказавшись в грозе, напрочь забыл о солярке и стал шуровать рукояткой газа… В общем, двигатель заклинило. Винт встал.

До берега мы не дотянули. Сели на воду, в шторм. Самолет развалился. Нам удалось выбраться из кабины. Берега не было видно. Всюду молнии и волны высотой с дом.

Скоро мы потеряли друг друга из вида. Я звала Игоря, но ветер завывал так, что и за несколько шагов ничего не было слышно. Не помню, сколько так продолжалось.

В конце концов мне подвернулся обломок крыла. Я ухватилась за него и на всякий случай вспомнила всю свою жизнь. От этого стало еще паршивее.

Не знаю, сколько это продолжалось, но уж точно долго. А когда гроза закончилась, – так же внезапно, как началась, – опустился туман. Волны улеглись, и я тихонько покачивалась на своем обломке.

Вечером в тумане на меня случайно наткнулся катер с пьяными инспекторами службы рыбнадзора. Меня подобрали и отвезли в райцентр. Оказалось, грозой меня отнесло сильно южнее того места, где мы упали, и старики смогли прилететь лишь на другой день, под утро.

Они были слишком взволнованы случившимся и потерей аэроплана, так что Иваныч не успел хватиться карты. Мне не составило труда ее вернуть. Она была в герметичном пакете и не пострадала, так что…

Это все, что я могла сделать на то момент для себя.

– Мне жаль, что так вышло, – сказал я.

– В смысле? – не поняла Агата.

– Что Игорь погиб, и ты… тоже была на волоске. Такое потрясение…

– Да погоди ты, – Агата нетерпеливо махнула трубочкой, – Игорь не погиб. Наверняка он спасся, так же, как и я. Просто затаился на время, пока все не уляжется.

– Агата, – сказал я осторожно. – Я понимаю твое состояние. Но люди в таких ситуациях часто верят, что… как бы это сказать… есть такие стадии переживания травмы… сначала шок, потом отрицание…

– Знаю я эти дурацкие стадии, – поморщилась Агата. – По мне так они выдуманы специально для слабаков. Уж если я выжила, то Игорь и подавно. Ты просто его не знаешь. Он всегда выгребает. Тем более, что и тело не нашли. На допросе у следователя я специально сказала, что видела, как Игорь опускался под воду с проломленной головой. Чтобы его не беспокоили поисками.

Агата затянулась в последний раз и принялась выколачивать пепел из трубочки.

– Опуская подробности, – на основании моих слов Игоря признали погибшим. Тело, как я уже говорила, не нашли. Списали на то, что его либо отнесло в какое-нибудь соседнее государство, либо оно зацепилось за корягу на дне и достать его нельзя…

Иваныч переживал, что из-за «гибели» Игоря он, как старший группы, может отправиться в тайгу, но уже не за наконечником, но – все обошлось: ко всем людям можно найти подход, в том числе и к следователям.

– Для меня же все складывалось не очень хорошо, – рассказывала Агата. – Пока дело тянулось, я не могла сама заняться поисками, не вызвав подозрений. А когда все закончилось, старики тут же засобирались. Ясно было, что меня, как и планировалось, никто с собой не возьмет, и заступиться теперь некому.

В общем, все летело к черту. Нужно было во что бы то ни стало задержать стариков и как-то переломить ход событий в свою пользу. Я все утро думала, а потом нацепила эти дурацкие перчатки и бант и пошла к Иванычу. Он человек, как я уже сказала, суеверный, как и все пилоты, а я изучала психологию… Словом, мне удалось уговорить его провести полеты памяти Игоря в поселке неподалеку от того места, где мы упали. Этим мы, якобы, расставим точки над «и», отдадим дань памяти и снимем гештальты.

Я знала, что если Игорь где-то поблизости, то наверняка узнает о нас и объявится. А уж вдвоем мы что-нибудь придумаем.

Уже на другой день к вечеру мы отправились. Иваныч потерял много времени и каждый день был у него на счету. Поэтому его не испугала погода, которая портилась еще с утра: «до заката, товарищи, время есть. К тому же, и река под нами; не потеряемся».

Поначалу все шло неплохо. Мы худо-бедно справлялись, несмотря на дождь и мглу, и река действительно была под нами. А потом невесть откуда снова пришла гроза.

Такой грозы никто из нас еще не видел. Поднялся ветер, видимость пропала, стало темно… Нас кидало так, что просто удержаться в воздухе стоило больших усилий, не говоря уже о том, чтобы попытаться сесть.

Нас тащило куда-то всю ночь, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы перед восходом не закончилась гроза, так же внезапно, как началась.

Мы увидели под собой город. Твой город, Йорик. Мы сели на пустыре у речки. После всего, что было, мы были совершенно без сил и уснули тут же, под крылом, едва раскатав спальные мешки.

Все опять было плохо. Иваныч не собирался более возвращаться к Почайной. Он решил провести полеты здесь же, ссылаясь на то, что Игорю со своих небес теперь все равно…

Я знала, что из Караганды он отправится прямиком в тайгу, а меня в лучшем случае просто «забудет» где-нибудь по пути.

А я? Что я сделаю одна, без самолета? Как доберусь до реки? И даже если доберусь – как отыщу Игоря? Старики, конечно же, нас опередят… И даже если я снова стащу карту и смоюсь с ней, Иваныч догадается и уж точно меня найдет. А Игорь решит, что я вступила со стариками в сговор и кинула его.

Об этом я и думала вчера утром, когда Иваныч стал звать меня.

Я вышла с этими дурацкими картонками. Было паршиво. Все казалось таким неуместным: и солнце, и жаворонки, и зеваки… А тут еще какой-то парень все крутился вокруг и норовил познакомиться… Пришлось вернуться в палатку и сидеть там в духоте, чтобы не наговорить грубостей…

А дальше ты знаешь.

***

Зной еще держался, но день заметно сдал. Золотой вечер шел с востока. Агата сидела рядом, и склонив голову на бок заплетала свои божественно-мягкие, густые волосы.

– Знаешь, Йорик, с первого взгляда ты производишь совсем другое впечатление, – говорила она. – Не такое, как впоследствии. И еще – тебе можно доверять. Не спрашивай, почему. Человеку либо можно доверять, либо нет, а кроме того…

– А ты ничего не хочешь еще сказать? – перебил я.

– …кроме того, ты показал себя хорошим пилотом.

– Речь не об этом. – Я взял пустую бутыль и сжал ее, будто хотел добыть еще водки. – Вчера ночью ты сказала, что тебя и Игоря обманом втянули в какое-то дело, и теперь утилизируют. Что меня выбрали ему на замену и тоже утилизируют, в свое время. Что это значило?

Агата молчала.

– Что это за дело? Если это не наконечник? Откуда взялись бомжи? Откуда у них гранаты и удавки?

– Про удавки я ничего не говорила, – вставила Агата.

– А, ну да… спохватился я, – да. Но ты сказала, что мне не дадут уйти с пустыря! Кто? Кто нам угрожал?

Из-за поворота, скрытого деревьями, появился высокий, нескладный тип на велосипеде. Он остановился у наших кустов, спешился и достал из-за пазухи банку пива.

Одной рукой удерживая велосипед, он сунулся было в кусты, но увидев нас, остановился, неловко попятился, выворачивая руль и кривляясь, потом забрался снова в седло и, петляя, запылил по дороге, оглядываясь и пытаясь пить на ходу.

Агата закончила заплетать волосы и сидела теперь, улыбаясь отстраненно.

– Агата, – прошептал я, поглядывая на удаляющегося типа. – Ответь мне, пожалуйста: кто был в кустах прошлой ночью?

Агата не ответила.

– Но я же точно помню этот звук… там кто-то был! Кто?

– Мало ли кто, – Агата пожала плечиками. – Может быть, кошка. Или ежи. Они как раз охотятся по ночам. Или мышь…

Я уставился на нее.

– Тогда что означало твое: «Беги, Йорик!»

Агата положила трубочку в карман.

– От кого я должен был бежать?

Она молчала.

– Так ты что же, получается… Придумала все?!

Она смотрела на меня прямо и спокойно.

– И взлетов ты не боишься, так ведь? Значит, тебе просто…

– …Мне нужна была твоя помощь, Йорик, – сказала Агата.

***

«Путешествие Нильса с дикими гусями». «Туда и обратно». Все самые невероятные похождения и грандиозные передряги начинаются крайне обыденно. Я, который всего только и хотел, что лежать и смотреть, как плывут по небу облака, просто оказался не в том месте, не в то время. И вот впереди – неизвестность, позади – погоня. Родители хватятся, будут искать… Как, как могло такое случиться? Кто решил, что у него есть право распорядиться моей жизнью столь бесцеремонно?

Я повернулся к Агате и посмотрел на нее строго. Я был тверд. Я все решил окончательно.

– Послушай. То, что ты сделала вчера, – это просто…

– …А вот и не просто – перебила Агата. – Совсем непросто! Это было непросто, но – да, я все же это сделала. Смотри!

Агата потянула молнию комбинезона; полы его разошлись и за мгновение до того, как рука ее опустилась во внутренний карман я увидел, что под комбинезоном ничего на ней не было.

Только тонкость и гибкость, нежная припухлость и ослепительная белизна, невозможная розовость, и зыбкая упругость, которой и названия нет.

Очарованный, вырванный из всех измерений, я не сразу пришел в себя, а когда пришел, Агата протягивала мне плотный пластиковый конверт на скользящем замке.

Я принял конверт непослушными руками. В нем оказался потертый на сгибах исписанный лист бумаги.

«Здравствуй, добрый человек», – прочел я, еще с трудом вникая в смысл слов. Затем

перевернул лист. На обратной стороне оказалась неумело нарисованная карта; изгиб реки, болото и лес. Слева от изгиба, за болотом, посреди леса была изображена одиноко стоящая сосна, камень, и выведено слово «Здеся».

– Та самая карта? – спросил я машинально. – Совсем не то, что хотел сказать за секунду до этого: что я ухожу, что я не позволю, что я никому не обязан, что она не имеет права, что…

– Та самая, – ответила Агата.

– Откуда она у тебя?

Увиденное стояло перед глазами, не отпускало.

– Говорю же, стащила у Иваныча. Хоть это было и не просто.

– Опять?

Агата кивнула.

– Как?

Я надеялся, она не догадалась, что я видел…

– Иваныч часто слетает с катушек, когда выпьет лишнего, – сказала Агата. – В этот раз его просто нужно было направить. Например, сесть рядом с тобой и начать строить глазки.

Агата склонила голову чуть на бок, обнажив тонкую, нежную шею, и исподлобья посмотрела долгим, обволакивающим взглядом.

– …Чтобы ты не заметил, а он – да, – продолжала она. – А когда Иваныч разошелся по поводу моей нравственности, я изобразила оскорбленное достоинство и сделала вид, что удалилась. На самом деле просто обошла костер, забралась в палатку с другой стороны и вытащила карту из его мешка. Пришлось, правда, для этого разрезать заднюю стенку, но зашить ее будет не сложно. Потом прихватила свои вещи, – я их заранее собрала, – закинула в аэроплан и пошла к речке. Я знала, что другой дорогой ты не сможешь пройти.

Кстати, – вспомнила Агата. – Там и для тебя есть одежки, на первое время. Аркашины. Вы с ним примерно одного роста, а он кроме своей куртки и штанов все рано ничего не носит.

Я глядел на нее круглыми глазами.

– Агата. Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Что теперь… что скажет Иваныч? Что он обо мне подумает?

– Что ты вор и мошенник, – не задумываясь ответила Агата. И что с тобой разговор короткий. Он погонится за нами и будет гнаться, пока не настигнет, и….

– А если настигнет? – перебил я, вытягиваясь. – Если настигнет?

– Попытается избавиться, конечно же.

– Как? – Я побледнел.

– Я же говорила, – объяснила Агата. – У него есть револьвер.

– С барабаном? – спросил я, сам не зная, зачем.

– С барабаном. Ну, и другие подручные средства. Он, вообще-то, не злой мужик, но сейчас на карту поставленное слишком многое.

Я снова схватился за бутылку. Потом отбросил ее. Да-да-да. Иваныч – добрый мужик, но по пьяной лавке… Я сам вчера видел…

– Ты уж извини, что так вышло, – добавила Агата. – Но… если тебя это хоть как-то утешит, – знай, что вчера ты меня очень выручил, и потом…

Глаза ее заблестели.

– …И потом, ты только представь, что нас ждет, когда мы достанем наконечник! Ты точно не пожалеешь, что пошел с нами.

Агата подумала немного и добавила:

– На стариков мы, конечно, не будем держать зла. В конце концов, их тоже можно понять. Выделим им домик у речки… может быть, даже аэроплан. Назначим пенсию. Будут себе жить тихонько, никому не мешать, а по выходным слушать, как ревет в лицо мотор.

Стрекозы, сверкая крыльями, носились по замысловатым траекториям. Ящерицы шуршали в прошлогодней листве.

Мирная картина. Тихая, безмятежная жизнь. Если не думать о том, какая пропасть отделяла меня от нее.

Если бы можно было забыть о том, что случилось, – грезилось мне. – Просто сидеть и наблюдать за стрекозами… стать одной из этих ящериц… или стеной… или этим, – на велосипеде. Чтобы о нас просто забыли. И всегда было бы только лето, и зной, и сны о лете, где мы сидим у стены…

– О чем ты думаешь теперь? – спросила Агата.

Я не ответил.

Чтобы не было заметно, как дрожат мои руки, я зажал их между колен.

Агата придвинулась и села, касаясь стройной коленкой моего бедра: «Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, – сказала она мягко и положила ладошку на мое плечо. – И ты здесь… был совершенно не при чем. Но – я уже говорила, и снова скажу: когда все закончится, ты не пожалеешь. Правда. Сейчас – да я поступила не очень хорошо. И с твоим соседом тоже… – Агата опустила глаза. – Я ему сказала, что это ты его попросил забрать велосипед.

Но… нельзя всем нравиться, делать только то, что от тебя ожидают, и при этом преуспеть. Да, сейчас я, неправа. Но в будущем – обещаю, ты сам увидишь, что это было не зря. – Она посмотрела мне в глаза своими дивными, небесно-синими глазами: "Без тебя мне никак не справиться. Поможешь мне?"

Глава 3

После дождей лето на Почайной стояло жаркое.

Мы просыпались с рассветом, завтракали и раскрыв атлас автомобильных дорог выбирали, куда направимся сегодня.

Мы избегали крупных городов, предпочитая останавливаться там, где задают меньше вопросов и спокойнее находиться человеку без документов. Агата утверждала, что Игорь выберет именно такое место, чтобы отсидеться и, возможно, собрать информацию по нашему делу.

Мотор ревел в лицо. Река лежала под нами. Время от времени мы отклонялись от маршрута, чтобы сделать круг над какой-нибудь деревней, или пройти на бреющем полете над главной улицей (весточка для Игоря). Куры испуганно разбегались, коровы скакали, подняв хвосты, деревенские мальчишки прыгали от восторга, а некоторые из озорства показывали неприличные жесты. Мы же летели дальше и качали крыльями одинокой лодке с браконьерами, моторному катеру с инспекторами, прогулочному пароходу и барже.

Достигнув выбранного места, подбирали площадку у реки, садились, и ждали желающих полетать.

Пока я катал пассажиров, Агата продавала билеты и распоряжалась выручкой. Денег хватало на еду и бензин. До обеда я успевал сделать несколько рейсов. Потом пережидали, что придется, под крылом (полуденный зной, краткую грозу, послеобеденную дрему), и я снова летал.

Вечером чехлил мотор и спускался с удочкой к берегу. Если улов был хороший, Агата запекала рыбу на костре или варила уху. После ужина она сидела на крыле, свесив загорелые босые ноги и раскуривала свою трубочку, а я под крылом потягивал дешевенькое местное винишко, слушал, как гудит одинокий лодочный мотор на реке и глядел на закат.

Да, внешне все выглядело именно так. Начав поиски от места аварии, мы, двигаясь на юг, прошли всю Почай-реку до самого ее впадения в Калёное море, потом в обратном направлении, и летели теперь дальше на север, оставив за спиной злополучное Смородинское водохранилище.

Знойные каленские степи, где бахчи и арбузы, осетры и черная икра, которую браконьеры продавали нам почти задаром; поля пшеницы: безупречные прямоугольники и квадраты, тянущиеся до горизонта; деревни и города, причалы и баржи, песчаные пляжи и бетонные мосты над Почайной, луга и перелески, леса и холмы, и снова города, – большие, провинциальные, и вовсе заброшенные; утренние туманы и полуденные грозы, звездные ночи и тишина уединенных стоянок, отблеск костра и отражение звезд в воде – все слилось в пестрое, неназванное, кружащее голову, и не было времени, чтобы опомниться и задуматься о чем-то всерьез; и – не раз я ловил себя на мысли о том, что именно здесь я мог бы быть счастлив.

Мне казалось, что нет никакой погони. И Игоря нет. И наконечника. Что все, из-за чего я оказался здесь – просто игра; детская забава, выдуманная лунной ночью у реки, чтобы придать нашим скитаниям хоть какое-то подобие цели. А есть только мы, – двое вчерашних подростков на аэроплане, да Почай-Река.

Казалось, – уйди я теперь, – и ничего не случится. Я просто сяду в ближайший поезд и через несколько дней буду снова в комнате с хрустальной совой, в доме под кленами, а все прочее станет просто сном, и никто, никто не потревожит меня более.

Но везде, куда бы мы не направились, Агата искала. Ждала. Прислушивалась к разговорам. Вглядывалась в лица. Расспрашивала. Именно этот ее взгляд, ждущий и пытливый, неизменно возвращал меня к действительности, и тревога просыпалась, а вместе с нею смутное предчувствие чего-то неотвратимого.

Никто не приходил. Никогда не слышали мы об авиаторе, отбившемся от своих. Ни разу в толпе не мелькнула знакомая ей фигура.

Днем Агата была внешне спокойна и беззаботна. Но чем больше проходило времени, тем чаще смутная тень омрачала ее божественный лик, и не раз я видел, как сидя после ужина на крыле она глядит неподвижно, и ноябрьская мгла застит небесную синеву ее ботичеллиевских глаз.

Я знал, о чем она думает. Я понимал. То, о чем я говорил в самом начале, поневоле все больше овладевало ее мыслями: Игорь утонул. А если и жив, но до сих пор не дал о себе знать, то ему, вероятно, не до наконечника. И причина тут неважна.

Мне же не нужен был наконечник и его несметные дары. Все счастье, богатство и красота этого мира умещались для меня в сиденье под крылом, в легком хмеле, в ее божественно-изящных босых ступнях на фоне заката.

Я алкал. Я жаждал этой красоты и боялся ее. Я знал, что не вынесу, если она обратит на меня хоть часть себя, и – я не мог отступиться от нее. Не мог перестать думать о ней лунными, дождливыми, темными, ненастными и прочими бессонными ночами, терзать воображение невозможными сценами и ждать, когда придет «тот самый час», в то время как красота беззвучно спала под крылом, небрежно накрывшись нашим единственным спальником. Или загорала на крыле, наплававшись в Почайной, подставив солнцу божественный изгиб стройной спины, тронутой золотистым загаром, неземную стройность бедер, скрещенных голеней, и шелковистую нежность ягодиц, небрежно перехваченных веревочками трусиков… Все окрестное мужское население в экстазе клубилось темной массой по берегам, на крышах окрестных дач и проходящих машин, и сама природа замирала, чтобы насладиться творением своих рук.

Творение же оставалось божественно-неприступно, как только может быть неприступна красота, не осознающая себя.

Ей богу, если бы в тот момент из реки вылез Игорь, я утопил бы его снова собственными руками. За то, что он посмел утонуть и бросить этот изгиб, стройность и нежность. За то, что посмел выбраться.

Я готов был изничтожиться, чтобы перестать страдать, и – я все на свете отдал бы за то, чтобы хоть на миг продлить это сладчайшее из страданий.

Я поднимался в небо с очередным пассажиром, а она оставалась на земле. Я видел, как на нее смотрят. Знал, что пока я болтаюсь там, наверху, какой-нибудь молодчик с угреватой шеей мусолит ее липким взглядом и обдает душным валом тех излюбленных среди населения рабочих кварталов острот, которые при всей своей безыскусности так действуют на девушек. Зов самца, сквозящий за бессмысленностью слов.

Я старался не глядеть вниз, на собравшуюся на земле толпу, и все глядел, и, летал ниже, и возвращался раньше положенного.

Подруливая к стоянке, я неизменно видел ее в окружении парочки паршивцев с крепкими затылками и гнусными бицепсами, сочащихся тестостероном и сальными шуточками, льнущих к ней своими потными телами, в то время как она с самым невинным видом щебетала оживленно и блестела глазами, и смеялась, и – я не мог, не мог!

– Все! Орал я из кабины, – полеты окончены!

– Не окончены, – возражала Агата. – Еще вот эта женщина в зеленом платье, и те двое, в шляпках.

– А может, молодой человек полетит? – Скрежетал я, указывая на дылду, который нависал над ней откровеннее других.

– Он не хочет. – Просто отвечала Агата.

Дылда смотрел сквозь меня с усмешкой превосходства.

Я понимал, что не имею на нее никакого права. И все же я не мог не думать о ней иначе как о своей. Не мог поверить, что какой-то рыжий, востроносый разгильдяй (таким я представлял себе Игоря) смог увлечь ее. Мне виделся вертлявый, с нахальными глазками тип, который носит панаму с загнутыми кверху полями, давит прыщи на носу и после обеда облизывает пальцы.

Я клялся себе, что вот сегодня, – ну, может быть, завтра, или, в крайнем случае, через неделю откроюсь, – иначе мое сердце просто не выдержит. Как не выдержало бы оно, скажи я хоть часть того, что должен был.

Стесненный такими обстоятельствами, я стал выглядеть и действовать соответственно. Ходил с потерянным видом, отвечал невпопад, не к месту ржал и не к месту молчал, без повода выходил из себя, стыдился этого, каялся и снова срывался, чувствуя себя еще большим ничтожеством.

Агата же, казалось, вовсе не замечала моих мучений, и – за исключением мимолетных признаков беспокойства (впрочем, уж не показалось ли мне, право…), – всецело была занята купанием, солнечным ваннами, плетением венков из луговых трав, своей трубочкой, продажей билетов и болтовней с клиентами.

Так проходило наше странствие, день за днем, неделя за неделей, через это бесконечное, знойное, наполненное благоуханием разнотравья, и леса, и дальней грозы, запахом деревни и тонким ароматом бензина лето. Зеленая его река текла, звонко смеясь, в вечность.

***

Наш аэроплан стоял на выгоне у притока Почай-Реки. В селе, где мы собирались провести полеты сегодня, оказалось летное поле, на краю которого стояло несколько аэропланов. Чтобы не привлекать внимания, мы решили лететь дальше: «Потому что наверняка там найдется какой-нибудь мудак-инспектор, который начнет выносить нам мозг», – объяснила Агата.

Населенные пункты попадались теперь все реже, уступая место тайге. С каждым днем перелеты становились все дольше, а наши доходы, напротив, снижались. Приходилось экономить на еде, чтобы хватило денег на бензин, и часто только радушие местных жителей, которое лишь возрастало по мере удаления от центров, не оставляло нас без куска хлеба.

В тот день нам повезло: поодаль за селом оказалась деревушка, отделенная от места нашей стоянки перелеском.

Равноудаленная от Реки и притока, она словно раздумывала, к кому из них пристать, но все не могла решиться и потому стояла в лесу одна.

Пассажирами нашими стали огромные, пропахшие кедром и дымом своих костров лесорубы, которые подарили сверх платы за полет канистру бензина: «Все равно сливать, – басили они, в смущении отводя взгляд, – вахта-то закончилась…» – И, украдкой поглядывая на Агату, удалились к своему вездеходу, который увозил их к большим пристаням, вокзалам и городам, навстречу приключениям.

Ближе к вечеру из тайги вышел бородатый, седой, как первый снег, голубоглазый старик в длинной парчовой рубахе, который принес рыбный пирог и крынку молока. Летать он не стал, а молча поставил все на крыло, и так же, ни сказав ни слова, удалился.

Когда стало ясно, что на сегодня полеты окончены, я занялся аэропланом.

Нужно было залить свежее масло и поменять свечи; за время нашего путешествия Агата обучила меня некоторым техническим премудростям.

Вечер был нежен и тих. В водах реки отражались меловые обрывы другого берега, на которых темнел лес, и там, где берег выполаживался – темные же от времени крыши брошенных срубов и покосившийся причал.

Поодаль от самолета догорал костер. Над ним в закопченном котелке томилась только что сваренная уха. У костра лежал разложенный спальный мешок.

Агаты не было. Она ушла купаться на реку. За ивами, нависшими над водой, слышался плеск. Белая простыня висела на ветке, рядом с ее комбинезоном.

Я выкручивал старые, прогоревшие свечи и ставил новые.

Руки мои дрожали. Ключ никак не желал насаживаться. Я плохо соображал, что делаю.

Я достал наконец свечу и бросил ее в траву.

– Нет, Агата, – сказал я вслух. – Так не может больше продолжаться.

Все, что я пережил, – все, что копилось безвыходно все это время, стало наконец больше меня. Я понял, что откладывать невозможно. Нам нужно было объясниться.

– Вот так, Агата. – бормотал я. – Как хочешь, а только я больше не могу.

Ключ соскочил и больно ударил по пальцам.

Я зашипел и крепко стукнул кулаком по капоту.

– Вот тебе свечи новые, вот тебе свежее масло… долетим до ближайшего города, а дальше – поступай, как знаешь. Я возвращаюсь. Домой. Пусть меня найдет Иваныч. Вот пусть. А меня больше нет. Я здесь больше не работаю!

Солнце опустилось за лес, и на востоке всходила луна, полная и неестественно-яркая.

От берега отделился мягко светящийся силуэт и заскользил, не касаясь травы, к аэроплану.

Это была Агата. На ней была простыня, обернутся подмышками. Остальную одежду она несла в руках.

Она опустилась на спальник, и склонив голову на бок, стала промокать волосы. Край простыни сполз, обнажив легкое, стройное бедро, тронутое нежным загаром.

Я истово оттер руки ветошью, бросил инструмент в ящик, ящик с грохотом закинул в грузовой отсек и подошел к ней, стараясь не глядеть на бедро.

– Агата, – сказал я, – это не может так продолжаться.

– Что именно? – спокойно спросила Агата, поднимая на меня чуть раскосые, с поволокой, божественные глаза свои.

«Ничего», – хотел ответить я, но не решился, а только придал себе мужественный вид.

– Бедный, бедный Йорик, – вздохнула Агата.

Я продолжал молчать, с выражением трагической предопределенности.

Агата посмотрела на меня пристально: «Какой-то ты не такой последнее время. Ничего не хочешь сказать?»

Это был шанс. Возможно, единственный. Или я умер бы. Поэтому я вдохнул полную грудь воздуха, и… ничего не сказал.

– Послушай, Агата, – произнес я вместо то этого. – Так невозможно!

– Что невозможно? – удивилась Агата.

– Все! – Воскликнул я. – Все невозможно!

Я задохнулся, подбородок мой задрожал, и – меня понесло.

– Я не понимаю, – трепетал я. – Я схожу с ума, Агата. И еще я… нет, ничего. Я просто хотел сказать, что я не понимаю. Я устал. И… не понимаю.

Орды бушевали в моей голове.

– Он не придет. Ты же понимаешь. Ты выбрала верить, что он нас найдет, но это не так. Он не найдет. Тогда зачем все это? Зачем? Мы всю реку обошли! От начала и до конца, и обратно. Он бы давно дал о себе знать!

Агата смотрела на меня.

– Я… не могу больше так жить! – частил я. – У меня была своя жизнь. Планы. И – вот чем кончилось! Иногда мне кажется, что это сон, и нужно просто проснуться....

– …Тебе нужно успокоиться. – Взять себя в руки. Подумай сам, – ты ничему не поможешь тем, что потеряешь контроль над собой.

– Я летаю по сто часов в месяц! – Не слушал я, сам уже не понимая, что говорю, – изо дня в день! Изо дня в день! В любую погоду! Без выходных! Я постоянно, постоянно уставший, я… еле ноги таскаю! Я уже спать не могу. Даже самогон в меня не лезет! Я… я уйду! Брошу все, и уйду! Пусть лучше Иваныч найдет меня и убьет, чем жить так! – Орал я. – Это безумие! Безумие! Я стою на грани! Я на краю, Агата! Я уже вижу тени существ. Все носится вокруг, носится… Я же вижу, как они все на тебя смотрят! Когда ты загораешь на крыле! И говоришь с ними! И улыбаешься, и… когда там, наверху, я катаю одних, другие в это время… я не хочу… нет, как знаешь, а лучше… пусть меня найдут и застрелят, когда они все на тебя ТАК смотрят!!!

– Йорик, – мягко сказала Агата, – это не то, что ты думаешь… Я просто хочу узнать больше…

– Пусть лучше… из револьвера!

– …по нашему делу…

– Да! Из револьвера! Потому что они смотрят, а я должен… как будто бы ничего! Я только должен делать вид, что… ничего, а на самом деле я… я…. УХОЖУ!!!

Я осекся и задрожал мелко, покрываясь холодным потом.

Я стоял и трясся, и смотрел на нее безумными глазами, и тогда она встала и молча подошла ко мне.

Я был как во сне. Все было как во сне. Я видел угли костра, которые мягко переливались. Видел луну. Свет был очень яркий. Видел Агату, совсем близко, и все же далеко, словно бы она стояла на другом берегу. Видел – и не понимал.

Агата взяла меня за руку и повела к костру. Я двигался как во сне. Все было как во сне.

Она остановилась. Повернулась ко мне и мягко положила ладони мне на плечи. Повинуясь невесомому их нажиму, я, обмирая, не веря, не смея верить, опустился спиною на спальник. А она… глядя мне прямо в глаза своими божественными, мягко светящимися в темноте глазами лесной нимфы чуть заметно, с несказанной грацией повела худенькими, атласными плечиками – и простыня скользнула к ее ногам.

Вся божественная красота мира обрушилась на меня разом и – все исчезло в слепящем сиянии.

***

С утра зарядил дождь. Небо нависло над самым лесом и низкие, сырые облака с рваными краями тянулись, почти цепляя верхушки сосен. Лететь было нельзя и я сидел под брезентом, натянутым над крылом.

Орды в моей голове молчали. Тот слепящий свет, вспышка, поглотившая все, выжгла их без остатка. Дождь существовал отдельно, где-то далеко, на другой планете. Здесь, под крылом, были только Свет, Счастье и Тишина.

Все, что я помнил – это как несся по божественной синусоиде, возносясь и падая, падая и возносясь, приближаясь к пределу, за которым только вселенский взрыв и конец мира, и новое вознесение, и новый взрыв, и возрождение, и так – до бесконечности, если само время не перестало существовать той ночью.

Агаты не было рядом, когда я проснулся. За прибрежными ивами слышался плеск воды.

Я выбрался из-под крыла и встал лицом к лесу. Вдохнул полной грудью пахнущий грибной свежестью воздух, раскинул руки и запрокинул голову, подставляя лицо мелким, невесомым каплям.

– Пойду за ней край света, – шептал я. – Чтобы только слышать ее голос. Знать, что она рядом…

– Что-то ты рано сегодня, – послышался голос Агаты.

Она шла от реки. На ней был теперь всегдашний комбинезон, а влажную простынь Агата несла в руках.

– Доброе утро, – сказал я, делая шаг навстречу, стараясь вложить в эти слова всю нежность, на которую был способен.

– Дождевые ванны – это, конечно, хорошо, – ответила Агата, ловко избегнув моих объятий.

Она поглядела на небосвод и, склонив голову, принялась промокать волосы: «А вот дрова лучше убрать под крыло, пока они совсем не отсырели».

– Конечно, как скажешь, – ответил я – и хотел было добавить «дорогая», но понял, что это будет «дешевая оперетка» – и не добавил.

– Агата, – сказал я вместо этого, – вчера…

– Вчера было вчера, – отрезала Агата. – А вот сегодня вечно висит над душой. Предлагаю подумать больше об этом.

Она была смущена, девочка моя…

Солнце не показалось, и не истончилась пелена облаков над лесом. В тот день впервые повеяло осенью. Впервые заметил я, что березы уже тронуты позолотой.

Я пытался заговорить, но Агата лишь отмалчивалась и впервые, казалось, не хотела скрывать своего состояния.

Она лежала на спальнике, ногами ко мне, и смотрела на реку. В глазах ее стояла мгла.

Может быть, мои слова об уходе повлияли на нее так? Или то, что было, она посчитала изменой?

Нет. Она знала, что я не уйду. Знала. Если бы и не случилось ничего, я все равно не ушел бы.

Я взял атлас и стал перелистывать отсыревшие страницы.

Кружки населенных пунктов у реки не были связаны дорогами. Маловероятно, что Игоря занесло бы туда. Деревни стояли одиноко, окруженные темно-зеленым массивом тайги и в этом была предопределенность.

Он не придет. Вот о чем она думает теперь. Все кончено. Лето кончено. Мы все обыскали, и лететь больше некуда. Тело зацепилось за корягу на дне. Нет смысла обманывать себя.

И не было измены. Вот – правда.

Ранние сумерки опускались на луг. Костер дымил. Дождь накрапывал, прохаживаясь по крыльям аэроплана, по потемневшей траве. Над рекой стоял тихий, хрустальный звон. Агата сидела, держа кружку с остывшим чаем в озябших ладошках.

Сумерки медленно сгущались, ткались из сырого воздуха. Дальний берег исчез в тумане. И только одинокий пароходный гудок время от времени плыл над водой меланхолично и обреченно.

«Все кончено, – думал я. – Пройдет время – и она забудет его. Забудет о наконечнике. Ведь все это она на придумала, чтобы заполнить пустоту внутри, найти опору, веру в будущее.

Теперь у нее начнется другая жизнь. В доме под кленами. В комнатах со старинными часами, с камином и хрустальной совой… Ни к чему все богатства мира, когда счастье…»

Агата поднялась и шагнула из-под крыла. Я взглянул на нее. Она стояла, вглядываясь в туман.

В сумерках сизые его полосы лежали над озябшим лугом, слоясь, сливаясь с низко нависшей облачностью, представляясь не то горами, не то другим, волшебным лесом.

Они стирали грань между небом и землей, и то, что было явным, становилось тайным, и в сумерках, то ли с неба, то ли из-под земли, то ли из призрачного леса-тумана появился и стал приближаться одинокий силуэт.

Я почувствовал, как что-то внутри балансирует на грани отчаяния.

Агата, подавшись вперед, смотрела.

В последнем свете, проницающем дрожащий, слоящийся над травами воздух, идущий казался то крылатым рыцарем, то горбуном, то бродячей собакой.

Вот он спустился в низину, и спустя время из низины появились сначала голова его и плечи, а затем и сам он, на сей раз настоящий.

Это был высокий, вихрастый молодой человек с энергичным лицом, в рабочей спецовке, вытертых джинсах и высоких армейских ботинках. Через плечо его был перекинут рюкзак. Человек шел размашисто, пружинистым шагом и улыбался.

Агата быстро шагнула снова под крыло и села, как прежде.

Почти в полной уже темноте человек приблизился к аэроплану и встал, разглядывая нас.

Агата посмотрела на него делано-равнодушно

– Мог бы и раньше явиться.

– Когда смог, тогда и явился, – ответил человек небрежно, продолжая улыбаться.

– Мы бы еще утром улетели, – пояснила Агата словно бы нехотя, – если бы не дождь. – Она отхлебнула из кружки. – Хотя и надо было.

– Майн херц, – произнес человек, – когда я расскажу, сколько всего произошло за это время, вы не будете так на меня смотреть. Но все это потом. А сейчас я промок, голоден, и…

Скинув рюкзак с плеча он забросил его под крыло, шагнул к Агате и раскинул длинные, мускулистые руки. Агата, одним гибким, юным движением поднявшись снова, шагнула в раскрытые для нее объятия.

Дождь обрушился без предисловий, и с остервенением забарабанил по крыльям. Вслед за дождем на землю упал мрак и скрыл все.

Глава 4

Когда утром я, озябший и измученный, выбрался из-под крыла, Игорь уже проснулся. Он лежал, подложив под голову свой рюкзак, укрытый по грудь спальником. На груди его неслышно спала Агата.

Теперь я мог лучше его разглядеть.

Угрей нет. Панамы тоже. Сухопар, ладен. Что-то волчье было в его фигуре. Та же легкость и сила. Взгляд прямой, чуть насмешливый, но не заносчивый.

Портили его рыжие сальные вихры, но в сравнении с моей субтильной фигурой, сутулой спиной и привычкой виновато лыбиться это, конечно, не имело значения.

– Что-то ты рано, дружище, – зевнул Игорь, и запустив пятерню в волосы долго скреб голову.

Я сделал вид, что не услышал, и полез в кабину за котомкой, в которой был мой скарб.

– Кстати, – снова сказал Игорь. – Мы-ж так и не познакомились. Игорь меня зовут. Если что.

– Йорик, – буркнул я, шаря под сиденьем.

– Знаю. Мне Агатка про тебя уже рассказала, – сказал Игорь мне в спину. – Молодчик! Без тебя она бы не справилась.

Я отыскал наконец котомку и сошел на землю.

– Приодеться собрался? – спросил Игорь. Правильно. Мы хоть и вдвоем в спальнике, а и то замерзли под утро.

Мне захотелось запустить чем-нибудь в эту рыжую, довольную голову. То, что было под их крылом прошлой ночью, еще звучало у меня в ушах, и кулак был искусан до крови. И вот, я собирал вещи, чтобы уйти. На этот раз окончательно.

– Нет, – сказал я. – Мне пора. – Дома дела, и вообще… своя жизнь…

– Я, конечно, не настаиваю, – Игорь потянулся и обнял Агату за нежные плечики, – только вряд ли ты долго проживешь.

– Как-нибудь, – буркнул я.

– Вот уж дудки, – сказала Агата не просыпаясь. – Тебя застрелят.

– Ну и пусть, – вздохнул я, не глядя на нее.

– Понимаешь, – зашептал Игорь. – Ты, конечно, можешь уйти, и все такое… мне то по большому счету… но… – он кивнул на Агату, – что я с ней-то буду делать?

Я остановился.

– Мы можем, конечно, попробовать сами, – говорил Игорь, – но, пока я был покойником (он сложил из пальцев кавычки) я кое-что разузнал по нашему делу. И выходит-то так, что Агатке будет сложновато. Штуковина эта у черта на куличиках запрятана. Так просто не достанешь. Тут мужска сила нужна. А она – что? – Игорь обхватил пальцами ее тонкую ручку и с сожалением цокнул. – А если за нами еще и увяжутся эти… – он кивнул за плечо.

Я положил котомку на землю. Дождь перестал. На смену ему пришел холодный, промозглый ветер.

Игорь приподнялся на локте: «Правильно, – одобрил он. Понимаю, конечно, что напрягли тебя, но… ты только представь, что как найдем ту хрень, то и до конца жизни можно в ус не дуть! Кстати, чайку бы… Для Агатки. Где тут у вас примус?»

– Примуса нет, – ответил я. – Есть костер.

Игорь сделал вид, что собирается будить Агату, чтобы подняться.

– Не надо – сказал я. – Я сам.

Мы сидели бок о бок под крылом, укрывшись единственным спальником и пили чай. Игорь, Агата и я.

Стройная коленка Агаты касалась моего бедра. Другая прижималась к бедру Игоря. Я видел на ней его руку.

– Ты как нас нашел? – спросила Агата.

– Вы вчера над Чайнодрищенским пролетали, – ответил Игорь, скользнув рукой выше.

– Над… чем? – не поняла Агата.

– Чайнодрищенским. Село такое. Там, где аэродром. Я как раз самолет чехлил, после рейса, когда ваш аэроплан увидел. Если честно, глазам не поверил. Ни хрена себе, думаю… Потом заскочил к себе, собрал шмотки и сразу стартанул.

Сначала поперся на тот луг, что на Почайке; думал, вы там сели, а вас нет. Тут дед мне навстречу: седой такой, как лунь, синеглазый. Он мне и сказал, что вы, оказывается, здесь.

Я хотел сразу выдвигаться, а он: «Погоди. Ночь скоро, в лесу заблудисьси, то да сё… До утра тут останься».

– Не могу, – говорю, – годить-то. Утром улетят – и поминай, как звали.

– Не улетят, – говорит. – С утра дожьжик будет, они останутся.

А небо ясное, и луна за лесом – как фонарь.

– Нет, – говорю. – Пойду.

А он: «Не ходи, да не ходи». Я уже плюнул, да и пошел все равно. Дед же за мной тащится, не отстает: «Хотя бы чарку дай тебе поднесу, на дорогу. У меня самогон отменный. Вон как раз и моя изба».

Ну, на чарку я согласился, – чтоб совсем его не обижать.

Дед вынес чарку. Я выпил. Самогон и правда хороший. Чистый, ядреный. Он мне тогда вторую. Ну, и третью, чтоб обычай не нарушать. А дальше я и сам не помню, как уснул.

Проснулся на другой день, на печи, в избе. Деда нет. За окошком дождик. Глянул на часы – а уж дело к вечеру!

«Ну, все! – думаю. – Улетели! Вот где теперь вас искать? Если и правда дождя не испугались, то…»

Выскочил из избы, смотрю – а изба-то брошена! По бревнышку рассыпается, и – никого кругом. Только поодаль деревня, жилая. Что за черт? Но – думать было некогда. Я – ноги в руки, и – к вам.

И что интересно: оказалось, там через весь лес тропа идет, почти до опушки. Зарубка у них; лес рубят, вывозят; вот и проторили. Считай, за час добежал. А то бы еще вчера к ночи у вас был.

Ни я, ни Агата не сказали ни слова.

– Ну? – спросил Игорь. – Как вам такое? Мистика? Вы тоже этого деда видели?

Мы снова промолчали.

Крынка из-под молока лежала здесь же, под дождем.

– Так ты, что же, трудоустроился?! – воскликнула вдруг Агата и скинула руку Игоря со своего бедра. – Ты теперь рейсы выполняешь? Вместо того, чтобы искать наконечник?!

Игорь опешил.

– Погоди, – ответил он, возвращая руку. – Не все так просто. Там еще до Чайнодрищенского столько всего было… в общем, чем я только не занимался.

– Да ясно чем, – отвечала Агата, – девок окучивал. – И снова скинула руку.

– …Еще картошку, – уточнил Игорь, кладя руку на место.

– Мило… – ответила Агата и двинула бедром, но руку не скинула.

– Все для пользы дела, – уверял Игорь, поглаживая ее. – Вообще, – добавил он, – легче сказать, чего я не делал.

– Это не обязательно, – решила Агата, и подавшись вперед выглянула из-под крыла. – Погода, кажется, налаживается. Так что, не тяни. Нам еще вещи собирать.

С этими словами она отставила кружку, легла, свернувшись калачиком и положив голову ему на колени мгновенно уснула.

– …Не выспалась… – подмигнул мне Игорь.

***

– Когда мы из самолета выбрались, я, Агатка, поплыл к тебе, – рассказывал он. – Я видел, что ты за что-то ухватилась. Но там такие волны… Еще и ливень – ни зги не видно… В общем, меня утащило ветром и понесло черти куда, не знаю…

Тогда я просто стал дрейфовать. Рано или поздно, думаю, все равно куда-нибудь вынесет.

Не знаю, сколько времени прошло, – но точно до хрена, – а меня все не выносит. Замерз только, как цуцик. Тогда я поплыл. Плыл еще дольше. Уже устал – сил нет, – но и берега нет. И гроза не кончается. Молнии, гром, волна с головой накрывает…

Только потом уже, когда под воду стал уходить, немного поуспокоилось, и я увидел, что где-то там камыш и деревья. Но – понимаю, что не доплыву.

Мыслей особо уже не было, поэтому страха – тоже. Помню только – неприятно стало, когда подумал, что если я тут, на глубине затону, то, наверное, зацеплюсь за какую-нибудь корягу и меня рыбы обглодают. Поэтому решил, что если уж все равно подыхать, то хотя бы ближе к берегу. Чтобы в случае чего нашли. Только подумал так – и все. Как из розетки выдернули.

Очнулся на каких-то досках. Лежу, покачиваюсь. Грозы нет. Только дождик. Сверху смотрит чья-то бородатая рожа. Я сначала подумал, что уже на том свете оказался, и это апостол Петр меня встречает. Только какой-то запущенный. На бомжа похож.

«Здрасте», – говорю. А он мне: «И тебе не хворать».

Я сел.

Оказалось, я в лодке. На дне – сеть с водорослями. Напротив – дед с бородой; сидит и на меня смотрит.

– Ты кто? – спрашиваю.

– Рыбак, – говорит. – Дедом Андреем зовут.

Он мне рассказал, как спьяну поплыл проверять сети и в бурю попал. Сколько промотался – не помнит, но потрепало его изрядно: «Уж и не чаял спастися». Когда стало совсем несладко, дед лег на дно и решил уснуть, чтобы не так страшно было помирать. И только было уснул, как молния ударила совсем рядом. Дед подскочил и увидел меня.

– Я, – говорит, – сначала подумал, что утопленник. Ближе подошел – нет, живой. Плыть пытается, хоть и без чувств. Ну, я и вытащил тебя. Кто-ж ты будешь, добрый человек?

Я смотрю на него и понимаю, что – не помню. Ни как меня звать, ни кто я, ни откуда, ни как сюда попал, – то есть, вообще ничего. Как отрезало. Походу, эта молнией так меня уе… ударило.

– Не помню, – говорю, – деда.

– Быват… – отвечает дед Андрей. – Я, если лишнего приму, тоже ничего не помню. Сначала стыдно, а потом – ничего.

– Это да. – Какая и пьянка, если потом не стыдно.

– Что верно, то верно. – А и что-ж ты теперь делать-то будешь?

– Не знаю. – Ты пока что ты меня на берег свези, а там посмотрим.

– На берег-то можно. Только куда ты пойдешь?

– Тоже не знаю. – Но идти-то надо, хоть куда-нибудь.

– А раз все равно куда, – говорит дед, – давай я тебя к себе возьму. Поживешь, пока память не вернется.

Делать нечего – поплыли. По пути он меня вареной картошкой накормил. Холодной.

Три дня и три ночи плыли (далеко деда утащило), на третий день прибыли в деревню.

Вся деревня – три избы, да две бабки.

Стал я там жить. Днем рыбачил с дедом, лодки смолил, по хозяйству помогал бабкам и все ждал, что память ко мне вернется.

Не вернулась. Наоборот, даже то, что знал, забывать начал; скука в деревне смертная, заняться нечем, кроме рыбы. У бабок только и разговоров, что поскорее бы их Бог прибрал, да как бы повкуснее пожрать. Дед-то в своей избе один, – ему совсем несладко. Бабка его померла, дети разъехались. Он меня разговорами своими достал; особенно по вечерам, как штоф откроет. И все – одно и то же. Про рыбу, про какую-то бригаду, еще про повариху, с которой он в пятьдесят втором…

В общем, я понял, что еще немного – и я сам в такого деда превращусь. Валить надо.

И пошел. Куда – сам не знаю. Вдоль реки.

Люди ко мне добрые были, потому что я был как бы за юродивого. Спросу никакого: делай, что хочешь; главное, – в образ попадать. И вот я где спою, где станцую, где шутку подкину, или анекдот… Дрова старушкам колол, воду носил, коровники чистил, а те меня за это кормили, оставляли на ночлег, в общем, жалели. Назвался я Иваном Непомнящим; в самый раз.

Постепенно я во вкус вошел и стало мне даже нравиться. Где народу побольше и молодежь есть – там вообще малина. Днем старушкам по хозяйству помогаю, а вечером – гармошка, хороводы у реки, девки…

– Сволочь. – сказала спящая Агата.

– …так и шел. Но, по-прежнему ничего не помню. С одной стороны и хорошо, а с другой – не понятно. Если я до своих лет дожил, то, наверное, и у меня есть родное село, и гармошка, и может быть, даже девка. И где-то оно все теперь?

Но уже решил, что если так непомнящим и останусь, то дойду до какого-нибудь села посимпатичнее и начну с чистого листа. Может, даже женюсь, детишек заведу; буду как все.

– Мудак. – снова сказала Агата во сне.

И вот, представьте, дохожу до какого-то села. За селом – поле, полосатый носок на мачте и аэропланы. Я когда аэропланы увидел, во мне что-то как будто шевельнулось.

Тут мимо пацан на велосипеде. Я ему: "Эй, пацан! Что за село-то?"

– Чайнодрищенское, – говорит.

Ладно. Иду на поле. Там будка со сторожем. Разговорились. Он мне рассказал, что целая аэрокомпания наклевывается при селе! «Авиа-Капитал» называется.

Я слушаю – себе не верю: вспомнил! Формулу подъемной силы вспомнил: «ро-ве – квадрат»… Больше пока ничего.

– А что, спрашиваю, такое? Кто дирехтор?

– А председатель наш, Иван Иваныч, – отвечает сторож, – самый дирехтор и есть. Он мужик толковый, хоть и дурак.

– А где, – говорю, – найти его?

– Дык к реке пошел. Там и ищи.

Я – к реке.

Не доходя, смотрю – чешет навстречу; усищи саженные, рожа красная, глаза навыкате. Сразу видно – дурак. Ну, подхожу к нему: "Это вы будете Иван Иванычем?"

Тот поначалу опешил. Присел, крестится, и краснеет, что вареный рак. Точно – дурак и есть. Потом посмотрел на меня пристально так: «Ну, я, положим. А вы кто такой будете? Только быстрее изъясняйте вашу мысль, потому как дело у меня неотложное».

– Я, – говорю, – буду пока что просто прохожий. По всему свету странствую; вот, зашел узнать: правда ли, что здесь аэрокомпания намечается?

– Правда, – отвечает Иван Иваныч. – Бабок по всей округе будем возить, дедов ихних, гусей, уток, рогатый скот, картошку… Мы, если хочете знать, на воздушных аэроперевозках такой капитал сколотим, что и не снилось! Только бы специалистов найти. Аэропланы-то закупили, и техник есть, – дед Гомер, который теперь за сторожа: на все руки мастер, хоть и алкаш. Да вот незадача – летать некому! С авиаторами нынче беда. Ты, – говорит, – добрый человек, по всему свету странствовал, значит, многое повидал; может, знаешь кого?

Тут меня как молнией второй раз припекло: опять вспомнил!

– Знаю! – говорю. – Еще и как знаю я авиатора!

Тут уж председатель обрадовался; усищи как пропеллер закрутились: "А ну, давай его номер телефонного аппарата, либо домашний адрес проживания. Я сей же час в сельсовет побегу ему звонить. А нет – так выпишу из гаража полуторку и сам поеду уговаривать".

– А адрес-то, говорю, – вот он! Перед вами стоит.

– Не понял, – удивляется Иваныч, – что за шуточки?

– А такие, говорю и шуточки, что я авиатор и есть (сам-то, кроме того, что я авиатор, ничего еще не помню, поэтому дальше пришлось сочинять). Я, – говорю, – и есть авиатор. Только безработный. Через то и странствую, и вида как бы юродивого. Но ты, дядь Вань, не бойся. Просто пилот, как по аэроплану соскучится, да без денег насидится, – всегда такой.

Смотрю – председатель подобрел, но все-таки сомневается.

– А ну – пойдем, – говорит, – на летное поле. Покажешь, что ты за авиатор.

Пошли мы на поле. Показал я, что я за авиатор: дядь Ваня еле из аэроплана выбрался.

Но, по роже видно, что довольный…

– …Виктор Иваныч рассказывал, что ты прирожденный ас, – сказал я, прерывая рассказ Игоря. – Что для тебя полеты – не просто способ передвижения…

Я помнил конечно, что говорила Агата, но не смог удержаться, чтобы не поддеть этого бойкого, напористого, самовлюбленного типа, каким мне показался Игорь. – Пусть бы он хоть немного был таким, каким его рисовал Иваныч, – думал я. – По крайней мере, мне было бы легче смириться с тем, что Агата предпочла именно его.

«Самовлюбленный тип», однако, не считал подтекста.

– А как ты думал? – приосанился он, поглядывая на меня покровительственно. – Ты ведь совсем недавно летаешь, да и не учился нигде. Поэтому тебе, наверное, не понять. А полет – это…

– Ой, все, – сказала спящая Агата. – Кого ты слушаешь, Йорик? Я же тебе говорила. Ты сам на него посмотри.

– Что говорила? – не понял Игорь.

– Да так, пустяки, – вздохнула Агата во сне.

– Скажи еще, что я плохо летаю, – обиделся Игорь.

– А-ас… – протянула Агата. – Романтик… – Бедный Йорик, наверное, ожидал увидеть героическую личность…

– А какая я личность? – насупился Игорь.

– Разгильдяйская, – определила Агата, устраиваясь удобнее. – Шлем потерял… Мотор запорол… И – бабник.

– Ну и запорол, – не сдавался Игорь. – Если-б не запорол, мы бы, может, по нашему делу ничего так и не узнали. А шлем-то – вот он!

Игорь дотянулся до рюкзака и вытащил из него новенький кожаный шлем с очками на широком ремне.

– Забрал на память, – пояснил он. – Я когда вчера вас над Чайнодрищенским увидел, сразу подумал, что у вас лишнего-то, наверное, нет.

– Еще и несун, – добавила Агата.

– Ниче не несун, – возразил Игорь. – Мне Иваныч за крайний рейс премию обещал. Считай, я ее на шлем обменял. А на счет баб…

– …Ой, все, – перебила Агата. – Что там дальше?

– Ну вот, я и рассказываю, – оживился Игорь, – по роже видно, что довольный.

– Ладно, – говорит. – Беру тебя в штат. Нам такие как раз нужны. Отчаянные. А теперь чеши в контору, оформляй докУменты. На завтра ставлю тебя в первый рейс.

– Хорошо, – отвечаю, – только вот какое дело: докУмента-то у меня и нет. Потерял, пока странствовал.

Задумался Иван Иваныч.

– Да, проблема… Но – что-нибудь придумаем. А ну, пошли!

И повел меня обратно к реке.

Пришли. У реки – причал и банька. В предбаннике кто-то лежит. Весь накрыт простыней, одни ноги торчат, мокрые. Утопленник!

– Вот, – сообщает Иван Иваныч. – Полюбуйся. Паромщик обнаружил, аккурат перед твоим приходом.

– Так, – говорю, – хорошенькое дельце. Соболезную, конечно, но с работкой-то моей что, дядь Вань?

– А то, что вовремя ты появился. Мы ведь не успели ни в милицию обратиться, ни в скорую. То есть, по докУментам он вроде как еще живой. Никто ничего не знает, кроме паромщика, да и тот уж напился пьян. Вон, в крапиве валяется.

– Продолжай, – говорю, – дядь Вань. Ибо еще не совсем понятно.

– Продолжаю. – При нем докУмент был. Мы его тебе врУчим – и живи себе! Был Ванька, стал Васька. Фамилию же и менять не надо. Потому как он также, как и ты, Непомнящий. Был.

– Тэкс, – отвечаю. – Не зря тебя в председатели выбрали, дядь Вань. Но и про то, что дурак, тоже, видно, не зря говорят. Ты ток не обижайся. Я человек прямой, ибо – авиатор. Потому и говорю; ведь хватятся же! Куда потом денисьси? Да и по роже моей сразу понятно, что никакой я не Васька.

– За то, что прямой, – спасибо, – похвалил Иван Иваныч. – А то у нас тут все больше кривые, да с загогулиной. Да только кто хватится-то? У нас тут не райцентр: народ каждый год пачками пропадает. Кто утонет, кто сопьется, кого медведь в тайге слопает… за всеми не уследишь. А кроме того – вы и под стать будете. Смотри!

И поднимает простыню.

Я глянул: мама дорогая! Лежит такой же точно, как я, только мертвый; волосья рыжие, сам белый, как бумага, нос острый.

«Вот, – думаю, – что значит судьбы. Полюбуйтесь».

– Ну? – спрашивает Иван Иваныч. – Понимаешь теперь, о чем я? Меня чуть кондратий не хватил, когда я тебя увидел. Хорошо хоть, что ты с котомкой был, а этот без. Иначе бы я и сам… окотомился от страху.

– Согласен, говорю. – Не отличит. – Но чтобы уж совсем убедиться, спрашиваю: «А что же паромщик?»

– Паромщику скажем – привиделось спьяну, – махнул рукой Иван Иваныч. – Ему, как выпьет, и не такое чудится. Да он и сам не вспомнит. А Ваську – сей же час в воду; пущай плывет, куда плыл.

Ну, времени думать не было. Согласился я.

Снесли мы Ваську к берегу. Приняла его Почай-река и понесла, покачивая, как дите малое. Поплыл покойничек вроде как довольный; даже ручкой из воды помахал, на прощание. Сейчас уж, наверное, по Калёному Морю путешествует.

Так и стал я Васькой Непомнящим: главным авиатором сельхоз-компании «Авиа-Капитал». А чтобы не все одному пахать, обучил пацанов местных, кто посмышленее, летному искусству – и пошла гулять провинция!

Пацаны при деле, трудятся, – да и сам не отстаю; бабок вожу, по сторонам гляжу, на ус мотаю.

Одно плохо: бабки умных слов боятся, лететь на хотят. Буржуи! – Говорят. – Капиталисты-имперьялисты проклятые! Что за «Капитал» такой? Уж точно обдурят нас. Завезут заместо родной Распердяевки в проклятый Парыж, и бросят волкам на съедение.

Пришлось переименоваться. Надпись на аэроплане, – «Авиа-Капитал», – закрасили, намалевали новую: «Лети-Медведь». И медвежью башку добавили, для наглядности.

Что тут началось! От бабок отбоя не стало. Летают по деревням, что твои мухи, роями. Везут баранки, самовары, дедов своих, внуков, гусей, коромысла, мелкий рогатый скот, удобрения… Лепота!

Пришлось расширить маршрутную сеть. Иван Иваныч денежку не успевает загребать, ну и мне перепадает.

Снял себе домик у Реки, с банькой. Бывает, вечером напарюсь, сяду на причал и настоящего Ваську добрым словом поминаю; спасибо, мил человек, за докУмент.

Летали мы много. И чем больше, тем дальше от родного Чайнодрищенского. Так далеко, что часто не успевали вернуться засветло; приходилось ночевать. Сколько сел перевидал, сколько сеновалов измял – и сам не помню.

– Не сомневаюсь, – вставила Агата, которая уже проснулась и лежала, как и прежде, на коленях Игоря, задумчиво глядя в пасмурное небо.

– Доброе утро, Йорик, еще раз, – добавила она буднично.

– Доброе, – буркнул я, стараясь не глядеть на нее, такую мило-заспанную, теплую и податливую после сна, такую родную – в чужих объятиях.

– Так что же дальше? – обернулся я к Игорю демонстративно-заинтересованно. – Очень, знаешь ли, любопытно.

– Я и говорю, – отвечал Игорь, польщенный. – Летали мы повсюду. Уже слава о нас по соседним районам пошла. Даже корреспонденты приезжали. У Иваныча брали интервью, у меня…

– Зря, – сказала Агата.

– …И вот однажды вызывает меня Иваныч в контру: «Заявочка на тебя поступила – говорит. – В смысле, на рейс».

– Не понял? – говорю.

– А что непонятного? Пассажир объявился. Просится с тобой лететь.

Я на него гляжу, удивляюсь: "У нас все рейсы по расписанию. Поди, не частный извоз".

– Частный, не частный… Мы, вообще-то, частная аэрокомпания! Сами правила рисуем. А тут, тем более, двойной тариф. Мало тебе? Вот задаток.

– Вот те на… Ну, а почему меня-то?

– А кто у нас по газетам как медийная личность проходит? – интересуется Иваныч. – Ты интервью давал? Давал. Про то, какой ты из себя авиатор пел? Пел. Ну, вот и соответствуй. Отвечай, как говорится, за базар. Да и потом, Вась, – люди специально к тебе идут. Чем плохо?

– Плохо или нет – это мы еще посмотрим. – А только куда лететь-то?

– А тебе, – говорит, тебе не все ли равно? – Куда клиент скажет. В смысле, я смотрел, – по карте, – нет того места… Ну да уж разберёшься.

– Дурак ты, – говорю, – Иваныч. – Будто я не знаю, как такие дела делаются. А ну, говори! Сколько тебе подкинули, чтобы ты на такую дичь подписался? По каким докУментам рейс проведешь?

У того глазки забегали: «ДокУменты – не твоего ума дело! Я, – говорит, – мзды не беру! Я за дело болею! А ты, если сильно умный, то за забором таких…»

Потом спохватился.

– Ну послушай, – говорит, – ну выручи разок. Считай, это пробный камень будет. А если дельце-то выгорит, мы еще и частную сеть откроем! Для особо состоятельных. Уж ты слетай, а я в долгу не останусь. Как вернешься – сразу три выходных, и лично от меня – пузырь.

Я стою, смотрю на него. Уж больно мягко стелет.

А Иваныч, знай, заливает: «Про нас тогда не то, что здесь – из-за границы будут писать! Ты-ж у нас будешь звезда! Чкалов! Все девки сразу твои, считай».

– Черт с тобой, – говорю. – Когда лететь-то?

Иваныч повеселел, руки трет: "Ну вот, –, – другое дело. А лететь, друг мой, прямо сейчас. Пассажир уж дожидается".

Делать нечего – пошел на аэродром.

У аэроплана стоит пассажир: бабка, вся в черном. С мешком картошки.

Я смотрю – понять не могу: нормальный такой бизнес…

Ну, делать нечего. Полетели.

Бабка всю дорогу молчит. Я пытался от скуки и так и эдак разговорчик завести – бесполезно. Молчит, как полено. Уж смеркается, а она – все ни слова, и только поглядывает на меня. Аж не по себе стало. И только когда солнце село, она разговорилась.

– Еду, – говорит, – на похороны. Компаньонка моя померла. Подруга молодости. Заодно посажу картошку у покойницы на огороде. Ей все равно, а мне – урожай. По осени – жива буду – вернусь, соберу, бизнес открою. Буду картошку продавать.

Эпический бизнес, – думаю.

Бабка же на меня смотрит: лицо пергаментное, нос крючком, глаза – алюминиевого цвета; хоть сейчас саму в гроб клади, и – никого кругом. Только тайга в сумерках под нами темнеет.

– Нежто, мать, у тебя своего огорода нет? – спрашиваю.

– Есть, – отвечает. – Да места нет. – И опять смотрит, пристально так, – мороз по коже.

***

Деревня оказалась – одно название. Да и названия-то у нее – никакого. Так, – несколько дворов посреди тайги, да и те уж на половину вросли в землю. Изба же, где жила покойница, и вовсе на болотную кочку похожа. Стоит на отшибе, у самого леса; крыша замшела, окна заросли лебедой, венец прогнил, один бок на пол сажени просел.

В деревне – ни души. Только один дед на завалинке. Он то и рассказал, что старуха померла уже давно. Перед смертью же призвала к себе подругу юности, – то есть, вот эту самую клюку, что я привез, – попрощаться; да не дождалась. Так бы ее и похоронили, но бабка строго-настрого наказала себя не закапывать, пока подруга не приедет, и на нее не поглядит. Соседи (никаких родственников у нее давно не осталось) последней воле перечить не стали; ибо – не к добру. Поэтому старуху обмыли, обрядили, положили в гроб и поставили в избе под лампадой, а сами ушли в соседнее село, на заработки.

Сам же дед давно уже хочет преставиться, но – страшно, потому и сидит тут, на завалинке.

Очень бодрая, скажу я вам, выходит картина.

Пока говорили, совсем стемнело. Кругом тайга – сама как гроб. Над тайгой – луна. И тихо так, что хоть вой. Однако, делать нечего. Потащились в избу усопшей. Бабка – впереди, я – следом. С мешком.

Пришли мы.

Мешок я оставил в сенях, сам полез за бабкой внутрь.

Вход низкий, притолока сгнила, пахнет плесенью и почему-то вареной картошкой.

Внутри темно: поначалу ничего не разобрать. Потом пригляделся – действительно; в углу горит лампадка. Под лампадкой – лавка. На лавке – гроб. В гробу – старуха; на вид – лет двести: щеки ввалились, нос крючком, руки – что твои куриные лапки – сложены на груди.

Еще стол у окошка, лавка и в дальнем углу – печь.

Бабка передвинула лавку и села у гроба.

Я стою, молчу. Бабка тоже молчит. Долго сидела. Потом вдруг поднялась: «Поди-ка ты к черту! Старая калоша» И – к выходу…

Я поначалу опешил. Потом двинул было за ней, а бабка: «Куда собралсьси? Сиди тут. Жди».

– Чего ждать-то? – говорю. – Хорошенькое дельце…

– Я, – говорит, – картошку пойду сажать, а ты жди.

– Какая картошка, мать? Ночь на дворе! Темно!

А она мне: «А луна на что? Вот только лопату возьму; когда входили, в сенях приметила. Утром же чуть свет – в обратный путь».

– Ладно, – говорю, – но если уж тебе так припекло, – то и идем вместе, – помогу (не оставаться же, в самом деле, с усопшей).

– Тоже мне, помощник! – отвечает бабка.

И – шасть, к двери! Я опомниться не успел, как остался внутри один.

Хотел было следом выскочить, хвать – а дверь-то заперта! С покойницей заперли! Я чуть из штанов не выскочил от страху. Дергал-дергал – нет, не открывается.

Делать нечего. Взял кое-как себя в руки, и – бочком-бочком, стараясь не глядеть на гроб, лавку передвинул снова к столу и сел.

Тем временем луна поднялась выше, и кое-какой свет в окошко стал просачиваться.

Увидел я, что за печкой стоит крышка от гроба и в углу какой-то хлам. Больше – ничего.

Сижу. Тишина – аж в ушах звенит. «Дура болотная! – Думаю про бабку. – Чтоб ты подавилась своей картошкой».

Сижу дальше. Мысли в голову лезут такие, что лучше и не пересказывать. И слова-то всё больше матерные. Главное же – чем больше стараюсь не думать, тем больше лезут. Вот ведь искушение… Не обиделась бы покойница!

Попробовал было молиться, да молитв-то никаких и не помню: только и осталось в памяти, как бабка моя читала на Пасху: «Еси на небеси»…

Небеси-Ебёсьси.

– Тьфу ты, черт! – Даже за волосы себя дернул от досады.

Дальше думаю: «А еще интересно, почему бабка усопшую к черту послала? Может, потому что она, – не к ночи будь сказано, – была ему… сродни? Тьфу-тьфу-тьфу, чур меня!»

Сижу, значит. Кругом по-прежнему тихо. Только луна в окошко светит. И свет такой печальный, мертвый, – как сама покойница. "Может, хотя бы свечечка в избе есть?"

Однако, искать не решился. Лишь на краешек гроба глаз скосил – и обратно. А где-то внутрях так и зудит: «А ну, глянь еще!»

Сижу. Страшно, а устоять сил нет. Я держался, сколько мог, потом снова – зырк – на гроб! На этот раз увидел уже ее руки. И впрямь, как куриные лапки: кожа да кости. А в руках – свечечка.

И как это я, – думаю, – сразу ее не приметил? Нет, это я не к тому, чтобы учинить присвоение покойницкого имущества, а – так, к слову. Впрочем, темно ведь, вот и не приметил…

А вот еще говорят: легко конфетку у ребенка отнять. А у мертвого – свечку? И опять на гроб глянуть так и подмывает; мочи нет. Но – стра-ашно. Даже совсем страшно стало, скажу я вам.

И куда же эта чертова бабка запропастилась? Кажись, уж пол тайги можно было засадить картошкой! Не околела ли часом? Вот была бы история…

А может, – ах-ха-ха! – к деду лыжи навострила? Стариной тряхнуть? Опыт, как говорится не пропьешь! И опять такая срамота представилась, – самому стыдно.

"Ну и ночка, – думаю. – Впору исповедаться после такой ночи… И все-таки – где же, она, так твою растак? Ведь уж утро!"

И правда: за окошком свет струится. Лебеда стоит – каждый листик видно. И на столе луч – хоть газету читай.

Обрадовался я: сейчас солнышко всю бесовскую хмарь с земли сгонит. Птички запоют, цветы раскроются, пчелы полетят, жуки и прочая повседневность – заживем! Нет, бабка! И не такое видали! Хоть ты околей на своем огороде – все равно сбегу. Всю избу по бревнышку разберу – а выберусь. Сяду в аэроплан, мотор заведу – и поминай, как звали! Не на того нарвалась!

И так легко на душе стало, что даже про мертвую забыл. Однако же, который теперь час?

Глянул на часы – и как обухом по голове огорошило. Оказывается, и часа не прошло, как я здесь! Стало быть, то не солнце, а луна над тайгой поднялась, светит. Ночь в полную силу вошла.

Видно, и в самом деле не проста была усопшая. А что? Знаем. Слыхали, как оно бывает… Ишь, какого мороку наводит!

Эх, была бы тут, к примеру, пол литра, или, скажем, чекушка, – все бы легче. Не для трезвой головы такие посиделки. Ох, не для трезвой…

И вдруг, сам не знаю как, повернулся и уставился на покойницу, прямо в лицо…

– Стой! – воскликнула Агата.

Она вскочила и замерла, прислушиваясь.

– Что? – насторожился Игорь.

Агата досадливо махнула рукой.

Ветер стих. Кругом была сырая мгла и предчувствие осени. В безмолвии прошло несколько секунд. Я тоже прислушался, но было тихо; только из-за реки доносился мерный, повторяющийся звук.

Внезапно Агата обернулась к нам. В глазах ее была тревога.

– Чего расселись? – крикнула она. – Бросайте все и – в самолет! Живо!

Я, предчувствуя недоброе, вскочил.

Агата подбежала к Игорю и сдернула с него спальник: «Ну! Скорее же! – Йорик! К запуску!»

Вдруг она остановилась, обернувшись к лесу, и опустив плечи выдохнула устало: «ну п….ц…».

Тут только я увидел самолет на горизонте.

Ярко-желтый биплан шел стороной, над Почайной.

Глава 5

Мотор клокотал на малом газу. Трава за винтом струилась.

Внезапное появление стариков застало нас врасплох.

Видимо, они знали, что мы где-то здесь, если решились лететь в такую погоду. Но – как? Откуда?

Не было времени думать. Была лишь сиюсекундная необходимость избежать погони, во что бы то ни стало подняться в воздух.

Я думал и действовал механически; словно бы кто-то другой, не я, запускал мотор, пристегивался, проверял рули.

Агата с Игорем разместились в задней кабине.

Теперь мы вместе следили за стариками, которые шли в отдалении, над лесом.

Облачность была низкая, старики не могли набрать высоту; это сокращало им обзор и давало нам шанс…

– Йорик, – раздался голос Агаты в шлемофоне, – как только прогреется – взлетай и уходи на юг. Постарайся скорее войти в облачность.

Мы не могли лететь теперь же, не прогрев двигатель, без риска заглохнуть на взлете или повредить его. Не выпуская из вида самолет Иваныча, я поглядывал на датчик температуры масла; температура же росла медленно, слишком медленно. Казалось, прибор испортился и масло давно согрелось, перегрелось и выкипело, пока мы стоим здесь и ждем, как агнцы заклания.

Я тронулся с места и порулил в дальний конец луга.

Желтый биплан, уменьшаясь в размерах, скрывался за лесом.

– Кажется, пронесло – сказал Игорь. – Дальше по Почайке пошли, дураки.

Словно бы услышав его слова, аэроплан лег на обратный курс. Затем довернул, круто кренясь, и направился к нам.

Я развернулся и дал полный газ.

***

Песчаный пляж с ивами и темная полоса воды за ними приближались. Краем глаза я видел стариков, двигающихся наперерез. Чувствовал на себе их взгляды. Казалось даже, различаю ствол револьвера, выставленный из кабины.

Я не успел добраться до начала площадки и места для взлета оставалось не много.

Берег быстро приближался. Луг был неровный; скорость нарастала медленно.

«Если мы окажемся в воде – перевернемся через капот, – мелькнуло в голове. – Если увязнем в песке – тоже перевернемся… и тогда – пожар…»

Луг заканчивался; я видел, как трепещут на ветру листья ивы и мелкие волны набегают на берег, но когда худшее, казалось, было неизбежно, аэроплан оторвался, наконец, от земли и повис в воздухе.

Под крылом мелькнула прибрежная полоса песка и потянулась монотонная, зыбкая водная гладь.

Я почувствовал слабость в членах и огромную, непомерную усталость.

Мы неслись у самой воды.

– Что там? – спросил я, не оборачиваясь.

– Маневрируй, Йорик, – послышался голос Агаты, – почти спокойный. – Кажется, они стрелять собрались.

В ту же секунду краем глаза я заметил, как в левом крыле появилось небольшое, размером с вишню, отверстие.

От неожиданности я сжался в кресле, бросил аэроплан вправо и стал набирать высоту.

– Аккуратнее, Йорик, – сказала Агата. – Не дай им зайти сверху.

Поздно. Самолет Иваныча уже висел выше и чуть в стороне.

Аркаша сидел в задней кабине и не смотря на остроту момента выглядел почти добродушно. В передней кабине расположился Иваныч. Такой же точно, каким я его запомнил в ту ночь у костра, – округлая, с проседью, борода, низкий лоб, нос картошкой, – если бы не взгляд: Иваныч смотрел на нас, как охотник смотрит на добычу; пристально, оценивающе.

А потом лица обоих пилотов вытянулись и застыли. Они увидели Игоря. Однако, длилось это недолго. В следующую секунду над срезом кабины появилась рука Иваныча. В руке этой был револьвер.

Я несся над рекой, следуя изгибам русла, закладывая крены, не давая Иванычу возможности прицелиться.

Аркаша держался на хвосте, прижимая сверху. Пока они не стреляли, но я понимал, что это не может длиться вечно. Старики более опытны. Рано или поздно они либо доберутся до нас, либо я совершу ошибку, не справившись с управлением и столкнусь с водой. Игорь же не мог вмешаться; вдвоем с Агатой в узкой кабине ему было слишком тесно, чтобы пилотировать.

«Да-да, – думал я, – так и будет. Так и будет, если только…»

Я выровнялся и сбавил скорость.

– Ты чего делаешь?! – заорал Игорь. – Сваливай!!!

– Тихо… тихо! – выдохнул я. – Агата! Где они?!

– Прямо за нами, выше.

– Метров за пятьдесят… нет, за семьдесят… скажи мне!

Следующие несколько секунд показались мне вечностью.

Я не знал, с какого расстояния бьет револьвер и молился только, чтобы они не открыли огонь прежде, чем окажутся достаточно близко.

– Семьдесят, Йорик, – сказала Агата. – Примерно семьдесят.

Я выждал еще немного, затем, собравшись с духом, добавил газ и бросил аэроплан в крутой, на грани сваливания, вираж.

Меня вдавило в сиденье. Горизонт за смотровым щитком кабины встал почти вертикально. Тело налилось непомерной тяжестью, в глазах потемнело. Я слышал, как захрипел Игорь. Агата была у него на коленях и не смотря на свой небольшой вес сейчас, должно быть, причиняла немалую боль.

Я тянул ручку на себя, стараясь максимально сократить радиус разворота и не свалиться при этом в штопор.

Наш аэроплан был более маневренный; Аркаша не сумел удержаться и отстал. Я увидел его позади-справа, переворачивающегося через крыло и уходящего в противоположную сторону. Очевидно, он решил, что я попытаюсь зайти ему в хвост и хотел предотвратить это, встретив меня лоб в лоб. Воспользовавшись его заблуждением, я вышел из крена и потянул вверх. Аркаша, поняв, что обманулся, ринулся было следом, но уже облако дышало холодом, и изгиб реки под нами, зажатый с обоих сторон тайгой, исчезал в серой мути.

***

Кругом была мгла, плотная и сырая. Чтобы окончательно сбить стариков со следа, мы несколько раз сменили курс, и только тогда перевели дух.

– Все целы? – спросила Агата.

– Целы, – ответил я. – Только в крыло попали.

– А двигатель? Баки?

– Топливо… на месте. Двигатель тоже, вроде, в порядке.

– Уже неплохо.

– Неплохо, – бурчал Игорь. – Ты, Йорик, конечно, молодец, только Агатка мне чуть ноги не переломала, когда ты заложил… А такая, вроде, легкая…

Спасаясь от погони, нам пришлось бросить на лугу почти все свое имущество.

Старики же, упустив нас, наверняка приземлятся там, чтобы обыскать нашу стоянку, поэтому возвращаться было бессмысленно.

– Интересно, – сказал я. – Как они все-таки нас нашли?

– Да… – согласился Игорь. – Непонятненько.

– А по-моему, наоборот, – возразила Агата.

– В смысле? – не понял Игорь.

– Ты давал интервью. Так?

– Ну, давал.

– Что за газета? Где издается?

– «Почайский Буй». Областная, вроде…

– Прекрасно… – вздохнула Агата. – О чем ты говорил?

– Да ни о чем… что летаем… возим… Да вот я вам сейчас покажу! У меня-ж с собой… Сохранил на память.

Игорь полез в рюкзак и достал газету, аккуратно сложенную и упрятанную в пластиковый пакет.

– Читай, – сказала Агата.

Борясь с ветром, Игорь приоткрыл газету на нужной странице и стал читать.

«Не рыбой единой живы почайские поселки. Не перевелись еще народная смётка и деловитость. Так, Иван Иваныч Иванов, председатель села Чайнодрищенское, решил внести вклад в развитие транспортной инфраструктуры края. Под его руководством силами селян была открыта первая на постсоветском пространстве района аэрокомпания «Авиа-капитал», позже сменившая название на более понятное и близкое сердцу рядового обывателя «Лети-Медведь» (прим. редакции).

На сегодняшний день в компании около пяти аэропланов, собранных буквально по сусекам из разных уголков нашей родины и восстановленных чайнодрищенскими умельцами. Налажено регулярное воздушное сообщение между Чайнодрищенским и поселками Медвежий Кут, Лисий Кал, Бесогоново, Малые Гунди, Затрапезным и многими другими.

Ширится маршрутная сеть. Растет пассажиропоток. Зияют улыбками рты счастливых бабок…»

– …Ой все, – перебила Агата. – Давай ближе к делу. Где там о тебе?

– Ну уж могли бы и послушать, – обиделся Игорь. – Хотя… если вам действительно совсем не интересно, то….

– Давай-давай, – торопила Агата. – Читай.

– Ладно. Так… – Игорь бегал глазами по строчкам. – Показатели…. Лучшие в своем деле… А, вот!

«…поблагодарив Иван Иваныча за обстоятельный рассказ, мы не могли не побеседовать с теми, кто непосредственно стоит на передовой аэро-трудового фронта, выбрав своим уделом романтическое ремесло авиатора.

Иван Иваныч любезно пошел нам на навстречу и представил, по его собственным словам, старейшего пилота компании, Василия.

Мы были удивлены, увидев перед собой не седого воздушного волка, а очень молодого, рыжеволосого, вихрастого парня. Высокий, поджарый, он не стоял на месте, а все пружинил, переминался с ноги на ногу, словно бы ему не терпелось оставить земную бренность и взмыть ввысь, в родные…»

– Ну, все понятно, – вздохнула Агата. – Они тебя по описанию узнали. Герой ты наш…

– Да я-то что…

– Да ничего. Сразу же ясно. Рыжий, вихрастый… Даром, что Василий. Вот они и поперлись в Чайнодрищенское, проверить. Поговорили с председателем, тот им все рассказал… по пьяной лавке, наверняка… и про то, что ты смылся, тоже. А может, он и наш аэроплан видел. Старики все это сложили, заподозрили неладное и с утра пораньше отправились. А дальше вы знаете.

Агата помолчала: «Хорошо еще, что ты с ними разминулся в своем этом… Задрищенском.

Чайнодрищенском».

– Хорошо еще, что вЫ вчера там не сели! – подхватил Игорь. – А то была бы встреча… еще и какой-нибудь мудак-инспектор прицепился бы, полюбому…

– Полюбому, – вздохнула Агата.

Мы еще помолчали.

– А чего-ж они тогда так охренели, когда меня увидели? – удивился Игорь. – Если знали, что я жив?

– Не знали, – ответила Агата. – А предполагали. – Зато теперь уж не сомневаются.

«Погибший» Игорь. Украденная карта. Угнанный аэроплан. И – мы втроем, живые и здоровые, в аэроплане, с картой, спешащие за наконечником.

Иванычу было от чего прийти в ярость.

– Ну хорошо, – вздохнул я, – с этим понятно. А дальше-то что? Куда полетим?

– Йорик, – сказал Игорь. – Курс тридцать три.

– Тридцать три?

– Да.

– Почему?

– Возьми-возьми. Долго рассказывать.

– Там что? Село? Город?

– Говорю же, долго рассказывать, – ответил Игорь. – Сами увидите. – И добавил. – Увидите, что я не зря торчал в этом Задрищенском-Чайнодрищенском.

***

Лишь в ранних сумерках мы снизились.

Внизу, на сколько хватало глаз, под низкими облаками темнел лес. Ни одного огня не светилось вокруг. Лишь редкие поляны, прогалины да разбросанные тут и там озерца разбавляли его угрюмую монотонность.

– Где мы? – спросил я.

– Кажется, на месте, – ответил Игорь. – Наверное…

Он выглядел растерянным.

– Ты куда нас завез? – спросила Агата.

– Говорю же, где-то здесь должно быть.

– Что?

– Да погоди ты, – отмахнулся Игорь.

Он долго всматривался в лес под нами. Потом сказал.

– Нужно где-нибудь сесть.

– Прекрасно, – вздохнула Агата. – А дальше?

– Да говорю же! Сядем, а там разберемся.

– Игорь, – голос Агаты сделался строг. – Ты сказал, что здесь село или деревня.

– Это Йорик сказал, – возразил Игорь, продолжая вглядываться.

– А что здесь должно было быть? У нас бензина-то хватит вернуться?

– О! – воскликнул Игорь. – Смотрите!

Поодаль на поляне виднелись вытянутые приземистые строения, деревенский дом и хозяйственные постройки – по всей видимости, ферма.

– Давай туда! – сказал Игорь.

– Мы точно это должны были найти? – не понял я.

– Да как сказать…

Агата покачала головой: "Кажется, зря мы тебя послушали".

Мы несколько раз прошли над поляной.

Видно было, что ферма давно пустует. Оконные рамы оказались выдраны, шифер частью был снят с крыш, частью лежал, разбитый, на земле, среди строительного мусора, проводов и каких-то ящиков. У одного из строений были сваленные в кучу дрова, несколько бревен и выложенное камнями кострище.

На краю поляны под соснами стояла вахтовка с выкрашенным в защитный цвет фургоном.

Людей ни на поляне, ни у вахтовки не было.

– Интересно, где все? – сказал я.

– Если это охотники, – ответил Игорь, – то, может, они машину оставили, а сами пошли в тайгу, пострелять…

– Охотники так обычно не ездят, – возразила Агата. – Скорее, геологи. Или нефтяники.

– Или местные, – провода на цветмет ищут, – добавил Игорь.

– Место для костра подготовили, – заметил я.

– Тем более хорошо, – обрадовался Игорь. – Значит, скоро вернутся. Объясним им, в чем дело, и на счет бензина узнаем. А если не вернутся, можно будет с машины немного слить….

– Слушайте, – сказала Агата, – давайте уже решать что-нибудь. Стемнеет скоро.

Поляна, где стояла вахтовка, не годилась для посадки. Ближайшая подходящая площадка оказалась южнее, у озерца на лесной проплешине; там мы и приземлились.

Аэроплан завели под сосны, укрыли его ветками и выгрузили из багажника то немногое, что у нас было. За вычетом личных вещей у нас остался неполный пакет продуктов, две пустые канистры и немного денег.

Кроны темнели на фоне низкого неба и легкий ветер, холодя лицо, прохаживался над ними.

Пока не стемнело окончательно, мы наскоро подкрепились хлебом с консервами и отправились к ферме.

Какое-то время шли молча. Игорь с канистрой, за ним – Агата, за Агатой – я, тоже с канистрой.

Деревья стояли плотным строем. Ветер шумел в кронах.

Я пытался хотя бы примерно представить, где мы.

Атлас дорог остался на лугу. Я помнил лишь, что местность в направлении нашего полета была малонаселена и лесиста. В записке же сторожа говорилось, что наконечник спрятан за лесами и синими горами. В месте, вероятно, похожем на это. Но – здесь нет большой реки. И гор нет…

– А ты хорош, Йорик, – вдруг сказал Игорь. – Аркашу уделал. Он такого точно не ожидал. Хотя, если честно, я думал, что мы все там и останемся. В реке.

– Если бы он был не хорош, – ответила Агата, – мы бы все остались, где были. Ты – в своем Задрищенском…

– …Чайнодрищенском.

– …Я – одна, на каком-нибудь вокзале, а Йорик… – Агата посмотрела на меня, но ничего не сказала.

Какое-то время мы шли молча.

– Интересно, где сейчас старики? – спросил Игорь.

– Готовят по пуле каждому из нас, – отозвалась Агата.

– Пусть сначала найдут.

– Найдут. – Если уж раз нашли… – Только сначала расскажи, зачем ты нас сюда притащил. Почему сразу не сказал, куда летим?

Игорь подкинул свою канистру и поймал ее.

– Потому что вы, наверное, не поверили бы. И не согласились лететь.

– Это уж нам решать. Рассказывай.

– Да уж точно, не поверили бы. Потому что тут такое, что кроме как мистикой не назовешь.

– Ой, все – перебила Агата. – Давай только без этого.

– Дык… тут как раз самое «это» и есть. – Возразил Игорь. – В общем… на чем я остановился?

– На том что, ты посмотрел в лицо старухе, – подсказал я.

– Да. – Игорь вдруг неожиданно посерьезнел и даже остановился на секунду. – Посмотрел в ее лицо…

***

…Нос – крючком, кожа пергаментная… и все кажется, что вот сейчас откроет глаза и встанет.

«Нет, – говорю. – Так и правда можно с катушек слететь. Лучше уж совсем ни о чем не думать».

Отвернулся к окошку и решил уж ни за что не смотреть, хотя бы мне приспичило.

Сижу, значит. Кажется, долго сижу. Вдруг слышу – словно бы кто вздохнул. У меня внутрях как будто оледенело. Сердце в пятки ушло. – Что за черт!

Но нет. Тихо кругом. Только за печкой мышь скребет. И лунный свет из окошка льется; тихий, печальный. Показалось, значит.

Дальше сижу. На гроб не смотрю. В голове пусто. Даже мысли похабные больше не лезут. Только сердце колотится.

Кажется, долго так сидел. Постепенно успокоился. – Ну, точно, – думаю, – померещилось. Ведь не может же в самом деле…

Чу… – опять вздох! Медленный, тяжелый.

У меня волосы дыбом встают, и одна только мысль: «Неправда! неправда!»

А вот и правда. Потому как в третий раз раздался вздох, теперь уже совсем явственно. Будто холодом наполнилась изба, – неподвижным, тяжелым, нутряным, и голос потек их того угла, где гроб: тихий, бесцветный, точно шелест; «О-о-ох… тяжко мне…»

И снова: «Уж так тяжко, так тяжко… Тяжелехонько».

Я не оборачиваюсь. Зажмурился, в стол вцепился, головой трясу.

«Неправда… неправда. Мерещится… еси на небеси… чур, чур меня…»

– Чего трясёсьси? – Спрашивает голос. – Али хворый какой? Лучше на бок меня повороти. Уж так тяжко мне, мочи нет… спина затекла, ноет…

– Лежи, – говорю, – бабушка, спокойно. Не положено.

Казалось – тут бы и с ума сойти, ан нет: будто во мне самом что поворотилось: сижу, с покойницей разговариваю, словно бы так и надо.

– Уж и так, почитай, с самого спаса лежу, – отвечают из угла. – Насилу дождалась тебя.

Я чуть не подпрыгнул на лавке.

– Ты меня, бабушка, с кем-то путаешь! Дожидаесьси ты каргу… подругу молодости. Вон она, за домом, – картошку сажает.

– Да уж какая там подруга, – отвечает. – Я ее и видом не видывала.

– А кто-ж заказывал бабку в черном, из Чайнодрищенского?!

– Я и заказывала, – говорит покойница.

– Ну, – говорю, – вот я и привез. – Попрощались, – а завтра и полетим чуть свет в родное село.

– Полетишь, касатик, – донеслось из угла. – Только не родное тебе то село.

– Ишь ты, – говорю, – не родное. Было не родное, а станет, может, родное.

– Не станет, – отвечает покойница. – Потому как мысль тебя гложет, и нет тебе покоя.

Я насторожился: «И что за мысль такая?».

– А такая. Источила тебя та мысль как червь дерево; душу выела, сердце вымела, разум вынесла, долой за околицу…

– Общие места, – говорю. – Так цыгане на рынках промышляют. Меня-ж этим не возьмешь.

– А если не возьмешь, – посмеиваются из гроба, – то и слушай. Был у меня внучок. Славный, пригожий. Васяткой звали.

Круглым сиротинушкой рос Васятка. Через то любила его еще пуще. Души не чаяла. То пряник ему куплю, то новую рубаху, то в школу ранец. И он меня любил, бабулечкой называл.

Рос Васятка не по дням, а по часам. Вырос красавцем, – всем на загляденье, мне на радость.

Одно плохо – не к чему ему себя приложить. В деревне – что? Скука, да лес кругом; того и гляди, сопьесьси.

Как-то раз пришел он ко мне и говорит: «Я, бабулечка, решил в деревне не оставаться. Здесь – что? А я жизнь хочу повидать: страны, людей, обычаи ихние. Всю землю обойду, а уж потом и ворочусь к тебе».

Опечалилась я. Три дня и три ночи проплакала, а на четвертый и говорю: «Ступай, внучек мой ненаглядный. Погляди страны разные, людей их, обычаи; всю землю обойди, а уж потом и возвращайся».

Собрала его в дорогу, благословила, да и проводила до околицы.

Осталась одна. Плохо мне без внучка, тоскливо. Все думаю: «Где-то теперь Васятка?»

Избушка моя от старости на пол сажени в землю ушла, оконце лебедой заросло, крыша замшела, огород сорной травой забылся, а от Васятки все нет как нет вестей.

И вот, снится мне сон.

Будто пришел Васятка. Сам – худой, щеки запали, и вроде и плачет, но и смеется.

– Что ты, – спрашиваю, – внучек мой? То ли плачешь, то ли смеешься.

– Плачу, – отвечает, – бабулечка, от того, что не обошел я весь белый свет. Лишь до

Почай-Реки и добрался, до переправы. Погрузился на паром, чтоб дальше идти, да как на грех, гроза разразилась. Потонул паром, и я вместе с ним.

Я слушаю – и сама плачу – от того, что не видать мне больше Васятки, что не обошел он весь белый свет, а сгинул в Почай-Реке.

– А чего, внучек, смеешься?

– А смеюсь от того, что хоть мертвым, а исполнил я свою мечту. Нашел меня добрый человек, да не оставил в сырой земле лежать. Я, – говорит, – теперь за тебя буду. Взял мой докУмент, и отпустил дальше плыть. Я от радости забыл, что не положено – ручкой из воды помахал. Хоть мертвым, – думаю, – а погляжу мир, города его, народы, и обычаи. Теперь уже, бабулечка, по Калёну морю путешествую, и паренька того добрым словом поминаю.

Я слушаю – и тоже смеюсь, что хоть и мертвым, а все же исполнилась Васяткина мечта.

Так и стоим друг перед другом; смеемся, да слезы утираем.

– А еще радуюсь, – добавляет Васятка, – что уж скоро с тобой свидимся. Ибо идет к тебе Самая Главная Бабка. Не печалься же и не плачь. Будем рядышком на облачке сидеть, кисель кушать, да сказки сказывать.

– А и не печалюсь, – отвечаю. – И так уж пожила – дай бог каждому. Теперь же, когда и тебя на сём свете нет, мне и подавно нет нужды землю-то топтать. Готова я.

– Вот то и ладно, – радуется Васятка, – вот и хорошо. Только сначала исполни ты мою последнюю просьбу.

– Исполню, – говорю, – внучек. Все, как скажешь, сделаю.

– Хочу, – говорит Васятка, – тому пареньку добром за добро отплатить. Вижу я, что точит его дума неотвязная; мысль о вещице одной. Ни днем, ни ночью покоя не дает. Гложет, ум заняла, душу вынула, сердце вымела, долой за околицу… Вот он и ходит по белу свету; ищет ее, а найти не может… И уж многие искали, да все они мертвы…

Жаль мне его. За то, что мою мечту исполнил, помочь хочу.

Живет же тот паренек в селе Чайнодрищенское, Задрыщинского району. На ероплане возит бабок, самовары их, удобрения, дедов, внуков и картошку по всей округе. Ты-ж найди его, да передай, что вещица та…

***

…Из темноты донесся грубый, надтреснутый голос.

Игорь осекся.

Впереди за деревьями мерцал огонь костра.

Мы замерли, прислушиваясь.

Голос повторился.

– Ну? – шепнул Игорь. – Что я говорил? Вернулись. – И погасил фонарь.

– Ага, – ответил я. – А фонарь чего убрал?

– Не знаю. Какие-то они…

Развязная, матерная речь разносилась в стылом ночном воздухе.

– Кто это, интересно? – снова шепнул Игорь.

– Судя по всему, не геологи, – ответила Агата, тоже шепотом.

– Местные?

– Может, и местные. Только откуда? Поблизости поселков нет.

– Это да… Ладно, пошли. Только тихо.

Осторожно ступая, мы приблизились и укрылись в зарослях кустарника на краю поляны.

На противоположной стороне ее мерцал одинокий костер.

За костром, под соснами, стояла уже знакомая нам вахтовка. Справа в темноте виднелись заброшенные корпуса фермы, изба и сарай.

У костра сидели люди и переругивались.

Силуэты сидящих сливались в темную массу, так что сложно было разглядеть или сосчитать их.

Время от времени, однако, то один, то другой из них вставал, чтобы подбросить дров, и тогда мы видели угрюмое, темное от копоти лицо с запавшими щеками, клочковатую бороду и лохмотья на исхудавшем теле.

– Ну? – спросила Агата. – Что делать будем?

Мы с Игорем не ответили.

С одной стороны, общество у костра не внушало доверия. С другой – чего можно ожидать от людей, всю жизнь проведших вдали от благ цивилизации? Извечно-бедственное положение удаленных регионов, безусловно, извиняло и оправдывало их несовершенства.

Может, то были крестьяне, которые, не нашедши ни работы, ни пропитания в родном селе, промышляют собирательством и охотой? Или неудачливые золотоискатели, кружащие по тайге вслед за ускользающим блеском своего божка? Или некий стихийный элемент, неведомый нам, но существующий здесь, на краю света и так же, как мы, ищущий для себя лучшей доли?

Все бы так, но мы стояли в темноте и медлили.

– У нас еще есть бензин, – шепнул я. – Немного, но есть. Может, поищем другое место?

– А если не найдем? – возразила Агата. – Застрянем здесь, без топлива? А все из-за него. – Агата подтолкнула Игоря локтем.

– Да что я-то опять? – шепотом воскликнул Игорь. – Всегда у тебя Игорь виноват.

– А может, утром вернемся? – предложил я.

– Утром они могут уехать, – возразила Агата.

– Вернемся на рассвете, – настаивал я. – Тем более, сейчас они, может быть, пьяные. О чем с ними говорить тогда? И вообще – я снова посмотрел в сторону костра, – не нравятся они мне.

– Да, пойдемте, – согласился Игорь.

Я сделал шаг назад, но я запнулся о ботинок Игоря, взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие и канистра моя ударилась о ствол дерева.

Полый металлический звук разбил тишину.

Сидящие у костра замерли, вглядываясь во мрак.

Один из них поднялся.

– Кто такие? – спросил он тем самым голосом, хриплым и развязным.

– Засекли, – шепнул Игорь.

Человек стоял неподвижно, всматриваясь в темноту.

– Выходи! Вон вы где! Вижу!

– Если что, – шепнула Агата, – Мы везем лес. Кончилось топливо, хотим купить. Больше – никаких расспросов, и тем более, рассказов. Про самолет – ни слова.

– А если… – начал было Игорь.

– Придумай что-нибудь! – отрезала она.

Глава 6

Неверный, дрожащий свет выхватывал из темноты избу с пустыми провалами окон, покосившийся сарай и морду вахтовки, облепленную грязью.

На бревнах, уложенных у костра, сидели люди. Лица их, с остро выпирающими скулами, угловатыми лбами и мерцающими нездоровым блеском глазами, были темны от въевшейся копоти.

Над костром, на жерди, укрепленной на двух врытых в землю рогатинах, висел закопченный же котелок.

– Бог в помощь! – поздоровался Игорь.

Никто не ответил.

– Извините за беспокойство, – добавил я. – Мы тут немного заблудились…

В полном молчании прошло еще несколько секунд.

– У нас закончилось топливо, – сказала Агата и указала на канистры.

– Не поможете, добрые люди? – подхватил Игорь.

– И вам не хворать, – сказал наконец тот, что окликнул нас.

Он стоял как-то боком, ссутулившись, – заведя правую руку за спину.

На нем был перехваченный широким, некогда зеленым кушаком, просторный тулуп шерстью наружу, – от чего он походил больше на лешего, чем на человека, – косматая, просторная же шапка, драные ватные штаны и стоптанные сапоги с острыми, загнутыми кверху носами.

Лицо незнакомца до глаз заросло бородой, сбившейся на сторону и всклоченной.

Лохмотья его товарищей были не столь монументальны, но все они выглядели так, будто извалялась в грязи и долго ползли сквозь терновник.

Внешность сидящих соответствовала их убранству.

У одного были треснувшие очки, криво сидящие на свороченной переносице; пальцы другого были испещрены наколками в виде перстней. Был среди них и молодой, нахального вида белобрысый паренек с золотыми зубами, и лысый, беспалый, с заячьей губой карлик, и рыжий, долговязый дылда с нестираемой, недоброй ухмылкой.

Все они глядели на нас в упор, тяжело и беззастенчиво.

– Я и говорю, – продолжал я, – заблудились, и у нас закончился…

– …Солярка, – перебила Агата, глянув на вахтовку. – Солярка закончилась. Наш лесовоз – там, – добавила она, и указала в сторону от аэроплана.

Незнакомец запустил пальцы в бороду и глянул исподлобья.

– Заблудились, значит?

– Заблудились, – кивнул я. – Хотели срезать через лес, и…

– Откуда вы?

– Из Чайнодрищенского, – ответил я, не успев придумать другого названия.

– Ишь ты… – человек почесал в бороде. – С Почайки, что-ль?

– Перегоняем лесовоз, – пояснил Игорь.

– Куда?

– В… Лесное.

– И она с вами? – человек указал на Агату.

– К бабке еду, – ответила Агата. – У меня бабка в Лесном. Прислала весточку, что помирать собралась. Я у ней единственная родственница.

Человек помолчал и спросил снова: «Далеко ваш лесовоз?»

– Далеко, – ответил я наугад. – Весь вечер шли.

Сидящие у костра переглянулись.

– Специально сюда шли? – человек сощурился, став действительно похожим на лешего.

– Нет, мы – на звук, – нашлась Агата. – Когда у нас бензин закончился, мы слышали такой звук… как будто самолет. И подумали, что тут аэродром.

Леший посмотрел на нее с усмешкой. Потом снова насторожился.

– А чего тырились в кустах?

– Так ведь… – ответил я, – ночь, все-таки.

– Неудобно было сразу подходить, – подтвердил Игорь.

– Вдруг не так поймете, – кивнула Агата.

– Испугались, что ли?

– Да, если честно. Лес же…

Кажется, сказанное нами отчасти успокоило человека. Он кривенько усмехнулся и вдруг вытянул правую руку книзу: «Это хорошо, что испугались…»

Из рукава тулупа скользнул стальной ломик и лег ему в ладонь. Мы вздрогнули.

– Не боись, – усмехнулся человек и положил ломик за бревно. – Места здесь глухие. Безоружному никак нельзя. Потом спросил: «У самих-то есть что? Ствол? Заточка?»

– Нет! – хором ответили мы.

Человек успокоился окончательно: «Ладно», – и обернулся к своим товарищам: «Рыжий! Малой!»

Тут же двое, – рыжий дылда и белобрысый паренек, – снялись со своих мест, и подтащили к костру еще бревно.

– Падай, детвора, – указал человек.

Мы повиновались.

– Ну? – спросил он, усаживаясь рядом. – Рассказывайте.

– Так мы и говорим, – ответил Игорь. – Нам бы солярочки. Мы в долгу не останемся. – И вытащил из кармана несколько смятых купюр.

– Бабки – это хорошо, – вздохнул человек. – Только тратить негде. Ну уж давай. – И сунул деньги себе за пазуху.

– А пожрать есть у вас? – спросил белобрысый.

– Нет, – ответила Агата. – Все закончилось.

– А в машине?

– Тоже нет, – сказал я. – Сами третий день голодные.

Агата глянула одобрительно. Нельзя было, чтобы они увязались за нами к несуществующему лесовозу.

– Че, с ним гоняешь? – снова спросил белобрысый Агату, и осклабившись уставился на меня наглыми зелеными глазами: «Или с ним?» – Он перевел взгляд на Игоря.

– Цыц, – процедил леший, и парень смолк.

– Сколько отсюда до ближайшей деревни? – поинтересовался я.

– Три дня лесом, да три пролесками, – ответил за него бродяга с наколками на пальцах. – А потом столько же обратно.

Компания хохотнула.

– Мы-то сами думали, что здесь деревня, – пояснил леший. – Только, вишь, все заброшено. Ни жратвы, ни спирту… – И спросил: «У вас точно пожрать нету?»

– Сейчас бы мясца, да жареного, – прошамкал лысый, с заячьей губой мужичок, и поглядел на нас, – да под водочку…

– Завали уже, – процедил рыжий дылда и сплюнул. – И так живот к спине прилип.

– А вы – геологи? – спросила Агата, прижимаясь к Игорю.

– Может, и геологи, – усмехнулся леший.

Агата изобразила живой интерес.

– Здесь много, наверное, интересного? В тайге?

– Ага, – ответил дылда и сунул руку в карман своих штанов. – Хочешь, покажу?

Над костром снова пронесся смешок.

Лес стоял темный, молчаливый. На многие километры вокруг не было ни души.

Я слышал стук своего сердца и, боялся, что сидящие у костра заметят, как дрожат мои колени.

– Так что на счет солярки? – напомнил Игорь. А то поздно, а нам еще возвращаться…

– Как звать? – будто не замечая Игоря, обратился ко мне человек.

– Йорик.

Он удивленно поднял брови.

– Че за погоняло?

– Такое имя…

– Гляди, братва! – незнакомец обернулся к товарищам. – Бедного Йорика к нам замело, в натуре!

«Братва» заржала.

– А ты? – человек посмотрел на Агату.

Агата представились. За ней – Игорь.

– Ну что, детишки, делать-то будем? – Он склонился к нам и уперся руками в колени.

– Так мы же и говорим… – начало было Игорь. – Нам идти…

– …Далё-ёко вас занесло, – снова перебил человек.

– Мы и сами не поняли, как так вышло, – сказал я. – Хотели по зимнику срезать, а тут такая тайга, что…

– …не выберетесь, – словно бы про себя сказал человек и прежде, чем мы успели понять, спросил: «Кто знает, что вы тут?»

Сердце застучало быстрее.

– Председатель знает… – сказал я. – И в Лесном тоже…

– Мы еще два дня назад должны были приехать, – нашелся Игорь. – Наверное, уже ищут.

– Точно, ищут, – кивнул я.

– Слышь, Князь, – сказал бродяга с наколками, обращаясь к человеку. – А это не за ними сегодня прилетали? Самолет-то? А то смотри, – добавил он, – спалят хату.

Человек – Князь задумался: «Нас-то они точно не видели? На самолете которые?»

Нет, вроде… – ответил бродяга. – Все же в фургон заныкались. – И добавил уверенно: «По любому, не видели».

Князь обернулся к нам. Глаза его сузились: «Так где, говоришь, лесовоз?» – Спросил он снова, вкрадчиво, так, что лед встал у меня под ложечкой.

В тишине потрескивал костер. Черный лес стоял кругом.

Князь молчал, угрюмо глядя в огонь. Губы его шевелились.

И вдруг сказал неожиданно весело: «Вот ведь голова моя садовая! Вам же солярка нужна!»

И обернулся к товарищам: «Пятёра! Канистру тащи».

Лысый мужичок с заячьей губой, – тот, у которого на одной руке не было пальцев, побрел к грузовику.

– Сейчас, ребятишки, вам дадим полную канистрочку, – говорил Князь, улыбаясь приветливо, – и идите себе. А то поздно уже; и вы устали, поди, да и нам отдыхать надо. За денежку спасибо. Дойдем до села – купим себе что-нибудь, от вас на память.

Мы втроем украдкой переглянулись.

– Только ночью одним лучше не ходить, – сказал Князь и пояснил: «Волков много развелось. Волки ночью смелые; задерут. Так что мои ребятки вас проводят. Канистру помогут донести, дорогу покажут. А завтра с утра и поедете».

– Слышь, Шило? – Обратился он к бродяге с перстнями. – С ними пойдешь. Фитиль! Малой! Вы тоже. И Рыжего возьмите. Шило – за старшего.

И, выдержав паузу, добавил с едва заметным нажимом: «проводИте».

– Проводим, – ответил Шило.

– Вот и хорошо! – воскликнул Князь и поглядел на нас: «И вам спокойнее будет, да и мне за вас будет покойненько».

Провожатые наши заворочались, собираясь вставать.

Я видел, как побледнел Игорь, и пальцы Агаты нервно теребят обшлаг рукава.

– Живот подводит, – пожаловался вдруг Малой. – Хоть бы чайку на дорогу. Вон, и вода уже закипела.

Котелок шумел над огнем. Облачко пара золотилось над ним.

– Чайку, говоришь? – Князь поворотился к костру. – Ладно. Только быстро чтоб!

– После нашего чайку сами не заметите, как до грузовика добежите, – обратился он к нам. – Дюже сил прибавляет.

Князь достал из-за пазухи кожаный кисет, искусно вышитый мелким бисером, развязал тесемку и высыпал на заскорузлую ладонь горсть порошка горчичного цвета.

– Ишь, – сказал он, подмигивая, – чаёк-то…

– Чифирь – сила, труд – могила! – осклабился Фитиль, и поправил очки на своей изуродованной переносице.

Общество одобрительно загудело.

Вдруг Агата вскочила и оказалась перед Князем.

– Ой, какой кисетик! – воскликнула она. – Дайте посмотреть?

И не дожидаясь ответа выхватила кисет из его рук.

От неожиданности Князь вытаращился удивленно, но протестовать не стал.

Агата же поднесла кисет к глазам и вдруг закружилась, смеясь и пританцовывая.

– Ой, ну надо же! – восхищалась она. – Красота какая! А узор-то! А бисер! Посмотрите, какой бисер! Бусинка к бусинке!»

Компания в недоумении наблюдала. Мы с Игорем тоже обменялись вопросительными взглядами.

– Вот бы мне такой кисетик! – Агата мечтательно прикрыла глаза и прижала кисет к груди.

– Осторожно, слышь? – забеспокоился Князь. – Не просыпь!

– Не бойся, дядь! – ответила Агата, кружась: «не просыплю!» И снова в восхищении взглянула на кисет: «Ой, ну надо же, красота какая! Я бы с ним только и ходила!»

– Баба, – пояснил Князь товарищам.

Товарищи заржали.

Агата же снова подскочила к Князю: «Дядь, давай заварю»!

И так же, не дожидаясь ответа, сама пересыпала порошок из его ладони в свою ладошку.

– Ой, заварочка такая интересная, – сказала она, разглядывая порошок. – Что это?

– Тебе детка, много знать вредно, – ответил Князь. – А то состаришься, некрасивая будешь, никто замуж не возьмет.

Снова грубый смех разнесся над костром.

– Знаю, знаю, – махнула рукой Агата. – Это ромашка.

–Во-во, – Князь усмехнулся. – Ромашка и есть.

Положение наше было серьезным, однако, что бы не затевали эти люди, неожиданное поведение Агаты на время сбило их с толку.

– Ну, че там? – спросил Князь, взглянув на котелок. – Малой!

Белобрысый поднялся было, но Агата уже снимала котелок с огня.

– Не надо! Я сама, – заявила она и добавила: «Я у вас буду сегодня хозяйка».

Лысый карлик покачал головой.

– Ну, егоза! Помню, у меня в шестьдесят восьмом…

– Да завали ты уже, – оборвал его дылда и уставился на Агату масляным взглядом.

Агата поднесла было руку с порошком к котелку, но остановилось.

– Дядь! А мы что, просто так пить будем?

– В смысле? – не понял Князь.

– Ну, как же? – удивилась Агата. – Тут в тайге столько растет зверобоя, чабреца, душицы, и вообще – всего! А вы пьете, как попало. Она же, наверное, горькая! Заварка-то.

– Горькая-то горькая, – борода Князя раздвинулась в ухмылке, – зато потом – сладко.

Компания загудела одобрительно.

– Ты сыпь, сыпь: нечего тут… – Указал Князь.

– Не-е-ет, – Агата повела пальчиком. – Так не пойдет! – Она открыла кисет и высыпала порошок обратно.

– Я у вас хозяйка, так? – спросила она шутливо-строго. – Значит, вы должны меня слушаться. И не возражайте! Потом сами будете хвалить!

И не дожидаясь ответа порхнула к лесу.

– Куда? – насторожился Князь.

– За зверобоем! – объяснила Агата. – Игорь, дай фонарь.

Игорь протянул ей фонарь.

– Фитиль, – сказал Князь, – сходи с ней.

– Со мной нельзя, – ответила Агата.

– Почему?

Агата изобразила смущение.

– Ладно, – согласился Князь. – Только живо!

Агата исчезла.

Свет фонарика, удаляясь, поплыл между деревьев.

– Черт! – спохватился Князь. – Кисет!

И обернувшись к нам, сказал нехорошим голосом: «Ну смотрите, если не вернется…»

Я не знал, что задумала Агата. Если она решила бежать, я бы не осудил ее: страшно было представить, чем для нее может кончиться эта ночь, останься она здесь.

«Она знает тайгу, – думал я. – Возможно, она найдет людей и успеет позвать на помощь… до того, как станет слишком поздно».

Однако, Агата вернулась, и довольно скоро.

В руке ее был пучок каких-то трав.

– Вот, – обратилась она к сидящим. – Теперь будет чай, так чай. Сам понюхай, дядь!

Она подошла к Князю и сунула пучок ему в нос: «Слышишь, какой запах!»

Князь поворотил прокопчённую свою рожу.

– Давай уже, стряпай, – проворчал он. – Живот подводит – мочи нет. Кисет не обронила?

Агата показала ему кисет.

– Много не сыпь, – указал Князь и пояснил: «Заварочка у нас дюже крепкая».

– Я только горстку, – успокоила Агата.

– А ну, – не доверял Князь, – дай я сам. А то, не ровён час… – и отсыпал порошка Агате в ладошку.

Агата опустила ее в воду вместе с травами, поставила котелок на огонь, и устроилась подле, на чурочке.

– Я помешивать буду, – объяснила она и подобрала с земли длинную щепку: «Хороший чай всегда надо помешивать, а как закипит, то пусть еще поварится, а потом постоит, чтобы все добро из трав в чай перешло», – зачастила она, переводя с одного на другого сидящего широко распахнутые глаза свои.

«Дома я всегда чай сама заваривала, и соседи приходили, и даже коровы ели заварку от чая, представляете?! А отец-то у меня охотник, знаете какой? Он первый по району был, охотился. Когда на охоту он собирался, то всегда просил, чтобы я ему чай с собой заварила, в термосе. – Без твоего чая, Агатка, и охота – не охота, – говорил. – Выпьешь – и весь день по тайге бегаешь без устали: медведей голыми руками ломаешь, волков за хвосты ловишь, вокруг себя разбрасываешь, а они утекают, еще и со страху весь лес пометят», – представляете? Его все медведи боялись! А волки – и подавно. Он их в болота сгонял и там топил, чтоб они по деревням не шастали, не пакостили».

Бродяги застыли от непривычной работы мысли.

«Я еще когда была на реке рыбачкой, – продолжала Агата, – так рыбакам тоже носила чай, в термосе. Они целый день на реке, скучно им, а я чай принесу, напою их, а они как выпьют, так давай в реку сигать и щук да осетров голыми руками таскать, а один даже касатку поймал, представляете? Как он ее нашел, у нас же касатки не водятся, ну вот, а те щук ловят-ловят, да так всех и повылавливали; даже рыбнадзор приехал, на катере, – ой, все пьяные, – они всегда пьяные у нас, – приехали и говорят: «Это что тут такое, – так вашу и эдак, – делается? Это кто тут, такие-сякие, всех щук да осетров повыдёргивал? Мы вас, шельмы, сей же час прищучим! Признавайтесь!» А те смотрят на них и руки показывают, – что сетей нет, и все законным путем, и…»

– Ой! – Агата распахнула глаза шире и всплеснула руками: «я же забыла про багульник!

Она вытащила из кармана комбинезона горсть чего-то и бросила ее в воду: «Вот я дурында! Всегда что-нибудь забуду, а без багульника – какой чай? Мне мамка так же говорила: «Ты Агатка, голову когда-нибудь забудешь, и без головы за муж пойдешь», – представляете? Ой, она вообще такая чудачка, а рыбнадзоровцы-то, которые приехали, нашим рыбакам не верят: «где это видано», говорят, «чтобы рыбу голыми руками таскали? А ну, покажи!» Один из наших чаю глотнул, и прыг – в воду, через минуту вылазит – а в руках щука во-о-от такая! Даже еще больше, представляете? Зубами щелкает, хвостом вертИт, а одного рыбназдоровца – бац! По морде! Ой, он полетел из катера в воду, – представляете, – потому что щука – как лошадь, как бы самого не съела, – ну да, – потом всей деревней ели уху из этой щуки, и рыбнадзоровцы тоже, потому что они тоже люди, хоть и казенные, а мамка котлет нажарила, а тетя Валя, соседка, заливную рыбу сделала, ой, так вкусно, мы даже к ней в гости пошли, и дед Митяй, наш сторож, тоже пошел, и вот мы у ней сидим, едим эту заливную рыбу, и так потом моего чайку захотелось, что я пошла в лес, нарвала душицы, чабреца, зверобою, и еще травок, пришла домой, в котелок сложила, водой залила, на огонь поставила, а как закипело – поварила, палочкой помешала, с огня сняла да и говорю им – все, господа хорошие! Давайте кружку».

Сидящие у костра застыли, неподвижно глядя в огонь.

– «Чего сидим, касатики?!» – воскликнула Агата по-хозяйски, уперев руку в бок «Посуду, говорю, давай!»

«Касатики», очнувшись, встряхивали головами, кряхтели, ухмыляясь и матерились ошарашенно.

– Ну, де-евка, – прошамкал Пятёра. – Точно, как другая моя, с которой в шестьдесят четвертом…

– Да завали ты, – опять оборвал его дылда, не отрывая глаз от Агаты.

Одна рука его шевелилась в кармане штанов с лампасами, будто бы он искал мелочь.

– Фитиль! – позвал Князь. – Тару дай.

Фитиль продолжал сидеть, застыв, на своем бревне; очки кренились, готовые свалиться с его лица.

– Фитиль! – прикрикнула Агата. – Уснул, что ли?! Стакан давай, говорят тебе!

Фитиль вздрогнул, замигал, полез за бревно и извлек из-за него большую, мятую алюминиевую кружку.

– Тара одна, на общак, – пояснил Князь. – У нас с посудой туго.

– Вообще-то, он еще не настоялся, – сказала Агата, наклоняя котелок над кружкой, – но раз уж вам не терпится, то и так сойдет.

– Гостям – первый черед, – сказала Агата и подошла ко мне. – Пейте, мальчики.

Обжигая губы и отдуваясь, я отхлебнул крепкий, терпкий взвар, отдающий аптекой и почему-то курятиной.

– Ну? – спросила Агата. – Что я говорила?

В недоумении я поднял большой палец.

Следующим был Игорь. Затем – Князь.

– Ты че намешала? – скривился он. – Бормотуху…

– Что, не нравится? – удивилась Агата. – Я же говорила, что он должен настояться.

Она покачала головой укоризненно: «Всегда вы, мужики, торопитесь, а потом не получаете удовольствия.

Малой и Рыжий загоготали.

– Ладно уж, – вздохнула Агата. – Допивайте скорее. Сейчас вторая порция будет.

***

«Какие милые люди», – думал я, рассматривая наших новых знакомцев.

После нескольких глотков чая голод действительно отступил, и вместе с ним ушли усталость, тревога, сомнения.

Агата действительно оказалась мастерицей. Впрочем, она не дала нам с Игорем выпить много, заявив, что мы не бедствовали и не голодали так, как эти несчастные люди, и вообще – перебьемся.

«Несчастные люди» не возражали и без колебаний принялись за вторую, а потом и за третью кружку.

Я не испытывал ни зависти, ни обиды.

Напиток раскрывался во мне, преломляясь гранями, как в калейдоскопе; уводил туда, где всегда светит солнце и нет ни тайги, ни этой бесконечной ночи.

Наши новые друзья улыбались в свете костра. Волны добра и света расходились в ночи, проницая все вокруг.

– А чем вы все-таки занимаетесь в тайге? – спросила Агата Князя.

Она была прекрасна, как никогда, и очень благостна.

– Да как сказать, добрая девушка, – ответил Князь. – Ходим, бродим…

– А как вас зовут?

– Дык… Князем кличут.

– А настоящее ваше имя? – допытывалась Агата.

– А настоящее… – Князь погрустнел. – Настоящее я и забыл, считай…

Он вздохнул.

– Так-то я по паспорту числюсь Анатолием Васильевичем Воскобойниковым. Помню, в детстве мамка меня Тошей звала. А теперь, вишь, какой Тоша вырос, – пожаловался он и поворотился перед Агатой на одну и на другую сторону, чтобы та убедилась.

– Сначала – все ничего, – рассказывал Анатолий Васильевич. – Первый класс даже на пятерки окончил. А потом, – отца нет, мамка одна на трех работах, за мной смотреть некому, – связался с компанией, и пошло-поехало…

Городок-то у нас небольшой, заняться нечем, вот мы и развлекались, как могли. Сначала котенка придушили. Потом увели у соседа мопед. Деньги отнимали у школьников…

А когда подросли – поняли, что – все. Нельзя так больше. Хватить свою жизнь разбазаривать! И – грабанули квартиру.

Деньги там были, украшения… мы их продали… напились на радостях… а тот-то, – хозяин, – нас опознал: там, с нами которая была, – моя подруга, – брошь, дура, краденную нацепила, – я ей подарил, – и пошли всем табором гулять по городу, в ночь, – а тот – навстречу. Ну, и опознал ту брошь, да в драку, – пьяный он был, – кричал, что посадит нас, то да сё… Пришлось его порешить.

Два месяца бегал. Потом все-таки нашли меня… И было мне в ту пору осьмнадцать годков. Молодой, считай… Как воск, податливый. А куда меня отвезли – там своя жизнь, свои учителя. Ну, и научили уму разуму… С тех пор так и живу; все по каторгам, да по ссылкам. И все мы тут такие.

Анатолий Васильевич повел рукой окрест себя.

– Вот – Шило. Скольких заколол, и всё – шилом, во сне. Отыскивал по вокзалам, да по автостанциям, кто при деньгах, знакомился, подпаивал, а как те уснут – шило в сердце – и поминай, как звали.

У Рыжего банда была; промышляли на большой дороге. Вместе с тем вот, что в очках. С Фитилем.

Малой рэкетом занимался, а получилось с того рэкета тройное убийство с отягчающими.

А Пятёра повадился людей кушать. Сначала – с голодухи, а потом и для заработка. Он хоть с виду плюгавый, неказистый, – и пальцев на одной руке начисто нет, – отморозил по пьянке, – а поди-ж ты, – бабы по нему сохли.

Познакомится он с бабой, погуляет, а как та ему надоест – молоточком по затылку, разделает, и – в морозилочку. Пельмени, котлеты делал, – продавал на станции…

Да и сам я скольких порешил, уж и не помню.

Анатолий Васильевич вздохнул. В глазах его была светлая грусть.

– Так что, быть бы нам каторжанами до конца жизни, – продолжал он, – но думаем – нет. Чем «там», гнить, лучше мы тут, – Анатолий Васильевич указал пальцем в землю, – будем.

Ну, чё… собрались, придумали план, с кем надо договорились, да и утекли. Гладко-то не вышло; один там крыса оказался… пришлось и его порешить, и из охраны нескольких, но – утекли. И теперь нам обратно никак нельзя. Потому что если все наши грешки сложить, то уж точно каждому выйдет по вышке.

Уже, считай, три года бегаем, – заключил Анатолий Васильевич и поглядел на нас умиленно.

Ночь пела нежными голосами. Костер смеялся, брызгал искрами, и каждая искра была как золото и как рубин. Наши новые знакомцы были так милы, так добродушны и так трогательны в своем несчастье.

– Хорошо, что все мы встретились, – думал я, блаженно улыбаясь.

Игорь тоже улыбался. Лишь Агата оставалась серьезной. Чтобы хоть как-то развеселить ее, я наклонился и потерся носом о ее щеку.

А когда отстранился, все вокруг изменилось.

Борода у Князя оказалась не кудлатая, а окладистая, ухоженная. Вместо уродливой шапки на голове его возник смешной колпачок с бубенчиками. Вместо тулупа, штанов и сапог – алый кафтанчик, перетянутый широким зеленым кушаком, синие штанишки и остроносые, алые же сапожки, отороченные по верху белым мехом. Сам же он был маленький, – не больше моего пальца.

Стало ясно, что Анатолий Васильевич Воскобойников – вовсе не беглый каторжник, а самый обыкновенный лесной гномик, добрый и совсем не страшный.

Я огляделся и увидел, что и остальные тоже были гномики, веселые и до невозможности милые в своих разноцветных кафтанчиках, сапожках и колпачках. Все они смеялись, махали нам пухленькими белыми ручками и болтали ножками, сидя рядком на бревне.

Я посмотрел на Агату.

Ее белоснежная кожа тихо светилась в ночи, кончики ушей заострились, а синие глаза были подобны волшебным кристаллам, излучающим пронзительное сияние.

Она была теперь не Агата вовсе, а самая настоящая Королева эльфийская.

Игорь стал барсуком в жилетке из мягкого зеленого бархата. Он сидел в кресле-качалке; отблески костра мягко ложились на его смешную барсучью мордочку. На кончике длинного, остренького носа восседали очки с маленькими стеклами. Колени его покрывал теплый клетчатый плед, а в ладони уютно устроилась курительная трубочка с чубуком из мореной вишни.

Я тихонько засмеялся от умиления, а еще от того, что все было так уютно и неимоверно чудно; и костер, и волшебный лес вокруг, и милые гномики. Я словно бы открыл волшебную книгу и попал в чудную сказку наяву.

– Я и говорю, – рассказывал главный гномик, – бывший Анатолий Васильевич. – С каторги бежали. Теперь промышляем, чем придется. Тут, в тайге, выбирать не приходится: грабежи, кражи, разбой… бывает, и пристукнем кого… – он засмеялся весело.

Сначала, – когда еще только бежали, – встретили «Газельку». Сломалась, значит. Подошли мы к водиле, слово за слово… В общем, порешили его. Он, оказывается, одёжу вёз; у него с жинкой в Хер-Пойми-Гдеевке магазин; бизнес, значит. – Гномик подмигнул. – Ну, и приоделись. Все лучше, чем в каторжной робе профилем светить.

Так с тех пор и перебиваемся, чем придется.

Вчера отжали у геологов грузовик. Они на просеке застряли, а тут мы… Самих-то их пришлось в болото… Чтоб не донесли.

«Только я теперь думаю, – печалился гномик, – на кой ляд он нам дался, грузовик этот?» Уж лучше бы лошади были, ей богу. Их потом хоть сожрать можно… – вздохнул он, поднимая на нас добрые, лучистые свои глазки. – А грузовик теперь в розыске будет. Там хоть и соляры полный бак, и в багажнике канистра, – а ехать-то некуда!

Я засмеялся от удовольствия.

– Опять-же – вши заели, – делился гномик, болтая ножками. – Баб нету… да и вообще, жизнь – не сахар. То холод (гномик задрожал от радости), то жар, то пожар… гнус заел, удобств никаких… медведя боишься, волка боишься, лося боишься… житья никакого, в общем. Эх доля наша, доля… – Гномик мечтательно посмотрел в звездное небо.

– А еще – йети! – воскликнул его сосед с перстнями из чистого золота на пухлых пальчиках, в которых сияли рубины и изумруды: «Рыщут по тайге, рыщут… чего рыщут – непонятно; поди, пойми, что у них на уме».

– И пришельцы! – подхватил другой гномик, – белобрысенький: «Опустятся над лесом, и висят. А то – светить лучом начнут. Дюже ярко!» – Он поднял бровки домиком и прикрыл глазки маленькими своими ручками: «Говорят, они людей для экспериментов забирают».

– То не пришельцы, – возразил гномик в очках. – То антихрист на тарелке грешников ищет. Как найдет – тотчас его в тарелку, и утащит в геенну огненную!».

Гномики прижались друг к другу и опасливо глянули вверх.

– А еще наладилась новая напасть, – добавил главный гномик, – демоны лесные. Все бродят ночами, воют… чего воют – тоже неясно, но страшно. Так страшно, что и не передать. Недолго и умом тронуться…

– Не демоны то! – замахал ручками малютка с веснушками на крохотном, пуговкой, носике, – а души невинно убиенных по болотам огоньками бродят. Заманят путника в самую чащу, да и бросят лешим на растерзанье.

Гномики, сбившись стайкой, придвинулись ближе к огню, смешно перебирая ножками. Была страшно, и весело, и таинственно, и – ах, что за чудесная, чудесная была ночь!

– А главное – жрать хочется. – Главный гномик погладил уютный свой животик. – С утра и до вечера, и даже ночью не уснуть; живот подводит так, что сам себя бы сожрал. – Он вздохнул. – И теперь-то туго, а снег ляжет – что тогда? Ни грибов, ни ягоды… реки замерзнут… Что делать? – Плача от счастья спросил он, и ангелы плакали в небесах, глядя на нас.

– Что же вы будете делать, милые гномики? – спрашивал я, не в силах сдержать слез восторга.

– Вот и мы думаем: что? – Главный гномик склонил головку на бок и посмотрел полными любви глазами: «Неужто помирать?»

– Помирать! Помирать! – весело закричали его товарищи.

– Помира-ать? – прошептал я в экстазе. – Помирать??! Боги мои… Помирать… ну конечно! Ведь смерть – это же так… так…

Я захлопал в ладоши и сам себя обнял.

– А если мы вот что сделаем? – произнес вдруг плешивенький, тщедушный, самый маленький гномик, который до сих пор сидел тихонечко в сторонке и только слушал.

Все обернулись к нему: «Что же? Что?»

– А вот что.

Гномик поманил нас пальчиком и зашептал, поглядывая игриво: «Что, ежели мы помирать-то не будем?»

– Не будем? – поразились гномики. – Как это – не будем?

– Как это – не будут? – не понял Барсук.

– Действительно! – соглашался я. – Куда же им деваться?

– А вот я вам скажу, куда, – отвечал гномик, смешно морща свое хитренькое личико.

– Скажи же, милый гномик! Скажи! Просим! – изнемогали от любопытства мы с Барсуком.

– Я и говорю, – объяснял тот, – что хотели мы вас проводить до машинки, с солярочкой. Так?

– Так, так, – кивали мы.

– Только у машинки-то мы вас пристукнули бы, – хихикнул гномик, – чтобы не проболтали про нас!

– Да-да, – закивал гномик с перстнями, – вот этим вот ломиком.

Он достал из-под полы своего кафтанчика маленький железный ломик: «Мне его Князюшко передал. Пока вы не видели».

– …А девчонку бы снасильничали, – продолжал маленький гномик, – и тоже пристукнули-б. Потом положили бы вас всех в машинку, облили солярочкой и подожгли. Чтобы следы замести.

– Ай да Малыш! – воскликнули другие гномики. – Ай да рассказчик! Так и было! Точно-точно! – И все мы, вскочив с бревна, закричали: «Да здравствует Малыш! Ура Малышу! Браво! Бис!»

– Погодите! – малыш замахал ручками. – Стойте! Еще не все!

Мы притихли, а Малыш, сияя и дрожа от нетерпения поделиться своей выдумкой, произнес: «А что, если мы вас жечь-то не будем?»

– Как это не будем? – удивились другие гномики.

– Как это не будете? – удивились мы с Барсуком.

– А так, – отвечал он. – Что, если мы вас заколем, засолим, засушим, и будем кушать?

И подмигнул.

– Вы с виду-то справные. Девчонка вот только худосочная: кожа да кости. Но, если экономить, до весны вас троих нам как раз хватит. А уж там – как бог даст.

– Ну? – просиял он, обводя нас лукавым взглядом, – что скажете?

– Ай да малыш! – восхитились гномики, – ай да голова! Золотая!

Они подбежали к своему товарищу, обняли его, обливаясь слезами радости, расцеловали и стали качать: «Браво! Браво, Малыш! Малышу – ура!»

Мне очень нравилась эта сказка. Она распускалась дивными соцветиями в неопалимом пламени живого огня; огонь этот плясал передо мною и тоже смеялся, – такой переменчивый и вечный, чистый и благостный. В дивных завитках пламени я видел хозяина ограбленной квартиры, водителя «Газели», геологов на дне болота, убитых охранников, и еще множество незнакомых людей, бесконечно добрых и светлоликих, улыбающихся из золотых огненных глубин, и нас троих – заколотых, засоленных и высушенных, таких потешных и смешных.

Смешные же гномики распустили свои милые удавочки, достали смешные ножички, вскинули потешные свои ломики, и смешно перебирая ножками подбирались к нам, не переставая улыбаться.

И вот, когда они уже тянули ко мне и Барсуку свои проказливые ручонки, между нами возникла Королева.

Она была более прекрасна, чем когда-либо. Она излучала чистый, слепящий свет. Светилось все; ее руки, одежда, лицо… даже кончики волос источали сияние.

Королева встала перед гномиками: «Ну, что? Понравился вам мой чаек?»

– Понравился! Дружно воскликнули гномики. – Спасибо за угощение, добрая девушка!

Только ты нам не мешай. – Мы теперь вас колоть будем.

– Будете, будете, – пообещала Королева. – Только после чайку, хорошо бы покурить и табачку.

Гномики опечалились.

– Ах! – вздохнули они. – Почто дразнишь, добрая девушка? Почто на рану соль сыплешь? Ведь нет у нас ни табачка, ни даже сигареточек. Сами уж который год мхом да сушеными листьями перебиваемся.

Королева достала из складок своего торжественного платья кисет: «А вот я вас угощу».

Гномики замерли, не веря своим глазам, а затем, позабыв о нас с Барсуком, заплясали вокруг нее, плача от счастья: «Угости! Угости, добрая девушка! Угости, Королева Эльфийская! Угости, наижеланнейшая в сексуальном плане дева! Все бери, только дай покурить! Ведь уж бог знает, сколько маемся!»

– Только если будете хорошо себя вести! – Королева погрозила сияющим пальчиком и нахмурила бровки.

Гномики повалились на землю в шутливом ужасе: «Обещаем! Обещаем!»

– Газета есть? – спросила Королева, и не дожидаясь ответа подхватила рюкзак Барсука-Игоря, извлекла из него уже знакомую мне газету, а в следующий миг, – я никак не мог объяснить себе этого, – в ее руках оказалось шесть толстых, плотных самокруток; как раз по числу гномиков.

– Вот! – Царственным жестом Королева швырнула самокрутки к их ногам. – Берите и курите.

– А потом мы вас засолим? – спросили гномики, бросаясь на землю за угощением. – А то дюже жрать хочется.

– Конечно, засолите, – пообещала Королева. – Но сначала нужно все-все докурить. А кто не докурит, – она снова нахмурилась, – тому не достанется ни кусочка.

Гномики прильнули к огню и старательно запыхтели.

Я и Барсук наблюдали восхищенно.

– Давай ловить дым и делать колечки?! – предложил он.

– Давай! – согласился я.

– Сидите спокойно, – мальчики, – распорядилась Королева. – А то не получите десерт.

– Десерт, десерт!

Мы с Барсуком захлопали в ладоши и даже подпрыгнули на бревне: «Будет десерт!»

Гномики тем временем курили, позабыв обо всем на свете.

– Кто докурит первым – получит приз! – сказала Королева, прохаживаясь между ними.

Услышав это, гномики затянулись с удвоенной силой и все исчезло в плотном, волшебном дыму. Когда дым рассеялся, только крохотные пЯточки остались в их крохотных пальчиках.

– Приз, приз! – гномики запрыгали вокруг Королевы: «Я первый!» «Нет!» «Я первый!» «Нет, я!» «Я!» «Я!»

– Тише, тише, – сказала Королева. – Успокойтесь. Вы все молодцы; все первые. А теперь садитесь и ждите тихонько. Скоро появится приз.

Гномики, обнимая и целуя друг друга от счастья, забрались на бревно, сели рядком и стали ждать.

Временами самые проказливые начинали щекотать и щипать своих товарищей, и даже сталкивать их, шутки ради, в костер, и тогда Королева грозила пальчиком и наставительно качала прелестной своей головкой, восстанавливая порядок.

Мы с Барсуком, сгорая от любопытства, наблюдали.

Наконец, все успокоились и повисла чудная, глубокая тишина.

Костер потрескивал. Стволы сказочных сосен, озаренные трепетным, теплым светом тянулись в холодную, черную высь, мерцающую алмазным блеском далеких созвездий.

Вдруг белобрысенький гномик вздрогнул. В его лучистых бирюзовых глазках застыло недоумение.

– Чтой-то…? – шепнул он соседу, – гномику в очках.

Тот глянул строго, и хотел было отчитать товарища, но прервал себя на полуслове и сам заерзал на бревне, поеживаясь, словно от холода.

– Не знаю… – ответил он, обхватив себя ручками.

Минуту спустя зашевелился лысенький гномик.

– Слышите? – чуть слышно сказал он.

– Что? – насторожился старший гномик.

– Стучит что-то, – лысый гномик указал на свою грудь.

– И у меня… – закивал рыжий гномик.

– И у меня тоже! – воскликнул гномик с перстнями.

– В чем дело? – нахмурилась Королева. – Неужели никто не хочет приз?

– Королева…, – сказал главный гномик. – Там что-то такое…

– Где? – вскинула бровь Королева.

– В груди!

– Что же такое в вашей груди? – не поняла Королева.

Старший гномик поманил ее пальчиком: «Стучит!».

– Не может быть, – Королева поглядела на него печально. – Там нечему стучать. Но я все поняла теперь. Это вы нарочно придумали, потому что не хотите быть послушными.

– Мы хотим, – отвечали гномики, – но там как-то… неправильно стучит…! – И побледнели.

– Ох уж эти фантазеры… – вздохнула Королева. – Чего только не придумают, чтобы подурачится!

– Честное слово, Королева! – тревожились гномики.

– Королева приблизилась и по очереди приложила ухо к груди каждого из них.

– Нет… – Она пожала плечами. – Не стучит. Ни у кого не стучит.

И снова вздохнула: "Я вижу теперь, что вы просто непослушные маленькие гномики, которые…"

Королева оборвала себя на полуслове: «Постойте-ка», – шепнула она.

– Что? Что такое? – заволновались гномики.

– Подождите…

Королева отвела руку, призывая к молчанию и застыла, обратив к лесу изящное свое эльфийское ушко. В глазах ее разлилась тревога.

– А и правда… Правда, стучит!

Гномики испуганно переглянулись.

– Но вот только… – Королева снова прислушалась. – Только это не в груди стучит. Это в лесу стучит! Там! – И указала во тьму.

Гномики прижались друг у другу.

– Слышите? – Королева сделала испуганное лицо.

– Что? – выдохнули гномики.

– Ночь в полную силу вошла, – заклинанием проговорила Королева, отступая на шаг. – Холодом веет…

И воскликнула, обратив к гномикам божественно-светлый свой лик: «Слышу! Слышу поступь тяжелую! То мать-сыра земля дрожит!»

Гномики задрожали. В их широко распахнутых глазках застыл ужас.

Мы с Барсуком наблюдали, забыв, кажется дышать, увлеченные происходящим.

– Кто же… – прошептал главный гномик, совладав с собой, – кто же это идет, о Королева?

Королева отступила еще на шаг. Одна рука ее нежным лебедем поднялась, словно в попытке остановить грядущее из тьмы; другая, с отведенным в сторону остреньким локотком, легла на глаза; гибкий стан отклонился, прелестная головка запрокинулась и Королева вскричала, протяжно и безысходно: «Демоны! Демоны лесные!!!»

Гномики лишились чувств и посыпались с бревна.

Несколько секунд они лежали неподвижно. Потом зашевелились, дернулись раз-другой и снова повскакивали на короткие свои ножки, тараща друг на друга испуганные глазенки.

– Демоны! – восклицала Королева страшно и обреченно. Ночь текла из ее некогда небесных глаз. – Демоны! Восстали из забытых могил! Возжаждали человечьей крови! Чую! Чую, веет холодом нездешним! Холодом замогильным!!!

Гномики заскулили от ужаса.

– То по нашу душу…, – шептала Королева.

Лицо ее стало траурным. Глаза остановились: «Нет спасенья… нет. Придут мертвецы… придут и утащат…»

– …Куда…? – застонали гномики.

Их сотрясала дрожь. Холодный пот искрился на бледных, маленьких лобиках. Они столпились у ног Королевы, будто в ней одной сосредоточилась вся жизнь их и вся надежда.

– В могилы сырые…, – ответила Королева и вдруг поникла, безвольно опустив руки, плечи, прелестную головку свою.

Голос ее оборвался, как пламя одинокой свечи на ветру. Потому что не осталось больше надежды.

– В могилы глубокие…, – осенним ветром прошелестело в отблесках догоравшего костра: «В могилы далекие».

И словно печальным эхо, уже почти неразличимо, донеслось: «На Забытый Погост».

Мрак смыкался над обреченными гномиками.

Бледным пламенем, – последним, обреченным оплотом света, – реял в ночи тонкий силуэт Королевы.

Тихо было кругом, недвижимо. И только нечто, до поры скрытое мраком, кралось среди этой тишины, приближаясь.

***

Костер пылал. Пламя рвалось из-под поленницы.

Кроны сосен, озаряемые яркими всполохами, раскачивались в токах горячего воздуха, на фоне черного неба.

У костра царила паника.

Гномики носились между огнем и бревнами, причитая, воздевая руки, в отчаянии дергая себя за бороды, выдирая из них целые клоки волос.

Они то собирались бежать наугад через лес, то молились всем богам, обещая золотые горы за избавление, то замирали, глядя прямо перед собой безумным взглядом, и вновь неслись по кругу, натыкаясь друг на друга, падая, поднимаясь, и падая вновь.

– В могилы…, – бормотали они, – в могилы глубокие… далекие… Спаси, Королева! Смилуйся!

Королева возвышалась над гномиками божественной доминантой. Совершенное лицо ее было непроницаемо. Она безмолвствовала.

Мы с Барсуком наблюдали, раскрыв рты. Ничего более увлекательного нам не доводилось видеть.

Гномики были сломлены. Королева, любимая их Королева, оказалась бессильна. Она не спасла их.

Не было мужества бежать; страх перед ночным лесом оказался сильнее. Не было воли самим положить конец всему, избегнув несравнимо больших страданий; неуместная жажда жизни лишила крепости руку.

Но еще страшнее было даже попытаться представить себя, еще живыми, под толщей тяжелой, глинистой земли, на Забытом Погосте. Это было слишком ужасно, чтобы быть правдой; это не могло быть правдой, но – только это и было правдой, и скорым исходом, а все остальное, – вся предыдущая жизнь их, – лишь дорогой к этому исходу.

Отчаяние достигло наивысшего предела. Предела, за которым было только безумие: спасительное бегство разума под сень наваждения.

И вот, когда гномики, уже полубезумные, сами не ведающие, что творят, не сговариваясь взялись за руки и двинулись к огню, чтобы навсегда затеряться в его золотых чертогах, перед ними возникла Королева и преградила путь.

На нее невозможно было взглянуть теперь: лицо, одежда ее, руки – все источало нестерпимое сияние, затмевающее свет костра, вбирающее в себя весь зримый мир. Казалось, Королева растворилась в потоках света, и только голос ее плыл над лесом, широко и раскатисто: «Остановитесь, поскребыши!»

Гномики встали, будто налетев на невидимое препятствие.

– Не губите души бессмертной! – поплыл над лесом ее властный голос. – Я задержу их! Душа моя за вас да ляжет: ибо нет большей жертвы. Вы же бегите и живите. Кровь моя да пребудет с вами!

Гномики стояли, как зачарованные, незрячими глазами уставившись в свет.

– Бегите лесами дремучими! – восклицала Королева. – Болотами топкими! Чащобами темными! Бегите, пока не окажетесь у высокой скалы! В той скале найдете пещеру глубокую. Войдите и молитесь день и ночь, тридцать лет и три года: тогда, может, спасетесь.

Мы с Барсуком зааплодировали.

– Браво! – кричал Барсук.

– Бис! – не отставал я, и приставив пальцы к губам, пытался свистеть.

Гномики же продолжали стоять. Рассудок их был повержен и смысл сказанного не являлся им, но сердца, прежде разума осиянные надеждой, указали путь.

В полном молчании гномики, пятясь, отступили от костра, а затем, так же безмолвно, спотыкаясь друг о друга, падая и поднимаясь вновь, бесформенной массой перевалили через бревно и сгрудились по ту сторону его.

Казалось, здесь решимость вновь покинула их, ибо, сгрудившись, они продолжали лежать, но голос Королевы вывел гномиков из оцепенения: «Демоны!» – воскликнула она так, что даже мы с Барсуком вздрогнули. – «Вижу! Вижу демонов! Бегите, миленькие! Я задержу их!»

Гномики, словно бы их ударило током, подскочили, охнули, а затем гурьбой рванули через поляну и скрылись во тьме. Какое-то время из леса доносились их удаляющиеся, дробленые эхом, испуганные крики и треск веток, но вскоре все стихло, и наступила тишина. Лишь костер потрескивал, и тихонько пел стоящий у огня котелок.

Королева стояла неподвижно, глядя в ночную тьму. Потом устало опустилась на бревно подле нас.

– Это было бесподобно, Королева! – восхитился я. – Позвольте ручку…

– Я в восхищении, Королева! – в тот же миг воскликнул Барсук и потянулся к другой ручке.

Королева отошла, присела на соседнее бревно, опустила лицо в ладони и замерла.

Сидела она так, кажется, долго. Я и Барсук с интересом наблюдали. Мы ожидали продолжения. Однако, продолжения все не было. Королева сидела. Потрескивал костер. Котелок шумел у огня.

Барсук наклонился ко мне конфиденциально: «Будьте добры, скажите пожалуйста, а кофе будет?»

– Кофе еще не завезли, – ответил я. – Но в котелке осталось немного чая. А кроме того, нам обещали дессерт… Так что, я думаю, никто не будет против, если мы…?

Глава 7

«…Ты-ж найди его да передай, что вещица та на самом краю земли, среди лесов дремучих, болот мертвых, да забытых погостов, под валуном у столетней сосны.

Нет туда ни троп, ни дорог, а только река широкая, что течет неведомо откуда, невесть куда: «Пусть, – сказал Васятка, – летит он вдоль реки, пока не увидит излучину, что изгибается, как боевой лук. В верху той излучины – песчаная отмель, полумесяцем. От нее путь только пешему; по полету стрелы, не сворачивая, через чащобу да болота, пусть идет до поляны, где и стоит тот валун.

Многие пытались вещицу добыть, да все они мертвы. По сей день души их ее стерегут, оставить не могут. Будут они его пытать страхом великим, искушать соблазнами непобедимыми, да только пусть не боится, и соблазнам не поддается, а берет ту вещицу и бережет до часа, как зеницу ока. А как час придет – станет он самым богатым и счастливым, и те, кто с ним. Таким образом, ему от меня благодарность».

– Да как же, – говорю, – внучок, я того паренька отыщу?

– А ты дай телеграмму в село Чайнодрищенское, задрищенского району, на имя бабки Петровны, – отвечает Васятка, – что вся черном. Она на базаре картошкой торгует. Назовись подругой юности. Скажи, что хочешь перед смертью попрощаться. А окромя того, оставляешь наследство ей: огород. Будет картошку сажать, в три дорога продавать, – выгодное дельце. Тут-то она поверит, и прилетит. Ибо уж сама не упомнит, с кем за всю жизнь дружила, с кем пересралася, но на дармовщинку позарится.

Доставит же ее тот самый паренек. Он в Чайнодрищенском на еропланах летает; возит по всей округе бабок, дедов ихних, удобрения и прочую мелочь. Ему и передай по секрету все, что я тебе рассказал. «А не передашь, – говорит Васятка, – не видать тебе нашего берега! Будешь ночами скитаться по деревне бесплотной тенью, добрых людей пугать».

И загрустил: «Уж прости, – говорит, – но такое у нас, у покойников, правило: последняя воля – что карточный долг: нельзя не исполнить».

Сказал так, ручкой помахал – и исчез.

– Тут я и проснулась, – сказала покойница. – Пошла в соседнее село, дала телеграмму, воротилася домой, – глядь – а уж стоит на крыльце Самая Главная Бабка.

– Собирайся, – говорит. – Пора.

– Да как же пора? – отвечаю. – Ведь дело у меня есть. Поручение. Пока не исполню – нельзя мне, иначе буду…

– …Не будешь, – перебила Главбабка. – О поручении твоем мне известно. Соседям накажи, чтоб не хоронили тебя, пока не дождешься тех, кого звала. Об остальном же не беспокойся. Времени даю до заката. – И на часы смотрит. – Некогда мне с тобой лясы точить. Работы много; и так из графика выбилась, пока тебя с почты дожидалась.

Легла я тогда на лавку, позвала всех соседей: «Так мол и так, дорогие. Жила я – дай богу каждому – по чести и совести… в основном. Теперь же пробил мой час. Прощаться пора. Простите, – говорю, – если кого обидела, как и я вас прощаю. А кто не простит – тому буду, такие-сякие, бесплотной тенью являться и такого страху наводить, что сами пожалеете, так вас рас так, мои хорошие.

Перед смертью же хочу, чтоб исполнили мою последнюю волю: попрощаться с подругой юности. Я уж и телеграмму отправила. До тех же пор меня чур не хоронить. А похороните – прокляну!»

– Как же так, – говорят соседи, – бабушка? Не можем мы дожидаться! Нам в город надо, на заработки. Сама знаешь, теперь такое время – день год кормит. Один только дед и останется в селе, ибо стар и бесполезен; одна морока от него.

– А и идите себе, – говорю. – Меня же омойте, обрядите, положите во гроб, гроб поставьте в избе на лавку. Вернетесь – похороните.

И померла.

Соседи обмыли меня, обрядили, положили во гроб, гроб же поставили в избе на лавку, и уехали.

С тех пор и лежу. Насилу дождалась вас. Ибо дюже тоскливо покойнику на этом свете. Особливо ночами, когда тот берег близок становится, а не достать его. Теперь, же глядишь, и упокоюсь; исполнила Васяткин наказ; все слово в слово передала. А он-то, поди, уж заждался меня, на облачке-то…»

– Все это хорошо, – отвечаю, – но во-первых – никакая мысль меня не гложет, и за околицу не метет, потому как я памяти лишен. Хотя и интересно, конечно; кто бы это я такой был, и чем занимался, и что за вещица, за которой по всему свету скитаюсь. А во-вторых, уж больно неясно: излучин на свете много. Валунов же и сосен и того больше. Поди, разберись… Кроме того – какого такого часа ждать, чтобы богатым сделаться и счастливым?

– Память к тебе вернется, – говорит покойница. – Хотя без нее, глядишь, и лучше было бы. А если не понимаешь информации – то нечего на зеркало пенять. Впрочем, скажу так: как начнут в тебя палить, то лети один день курсом тридцать три, а другой – столько же, курсом триста тридцать три. Час же сам придет.

И умолкла. Только слышно, как сверчок за печкой поет, да на огороде лопата шоркает.

– Ишь, – говорит бабка, – как шурует… – Поди, уж и соседский участок засадила своей картошкой, старая кляча.

– По осени, – отвечаю, – обещалась вернуться за урожаем. Только зачем это станут в меня палить? Я вообще-то, человек мирный, и если без стрельбы уж никак нельзя, то я, пожалуй…

– Кто-ж тебя спрашивает? – отвечает старуха. – Судьба – она сама решает, кого пожаловать, а кого и так оставить. Больше одного раза не помрешь. Кляча же пусть хоть завозвращается. Только я так сделаю, что картошечка-то вся изойдет. Ни одного клубенька не накопает, калоша.

– Это за что-ж так? – говорю.

– А так, – отвечает покойница. – Потому что нечего.

– Чего – нечего?

– А ничего нечего. Нечего – и все тут. А раз невдомек тебе, то и сам будешь, что твоя картошка. Главное же теперь не это, а то, что исполнила я просьбу Васяткину; груз с души спал. Вот уж луна за лес закатилась. Солнце силу набирает. Тянет меня к себе тот берег: и я тебя едва слышу, да и ты меня не услышишь. …Соседям же записку оставь: «Попрощалась, мол, новопреставленная раба божья Петровна с рабой божьей Петровной. Зараз можно хоронить».

– Хорошо, – говорю. – Сделаю.

– Ничего-то ты не сделаешь, – отвечает покойница, но как будто уже из далекого далека, – да и черт с тобой. А теперь – чеши обратно, пока со своими не разминулся. Ищи свое счастье…

И засмеялась этак лукаво.

– Чего смеёсьси, – спрашиваю? – Да уж она – молчок. Лежит себе, как кукла восковая, и ручки сложила. Одно только, последнее слово, будто эхом донеслось с того берега, откуда не возвращаются: «…Игорёк».

И как только я это услышал, так сразу память ко мне и вернулась: и что никакой я не Ванька, и не Васька, а – Игорь. И про наконечник вспомнил, и про Иваныча, и все-все, что было.

Тут открывается дверь и входит бабка в черном. Петровна.

– Чего, – говорит, – сидишь всю ночь с покойницей? – Так и умом тронуться недолго. Хоть бы помог старой. Спина ноет – спасу нет. Всю ночь копала.

Я аж с лавки вскочил: "Ах ты, такая-сякая! Как же мне было не сидеть с покойницей, коли ты сама от помощи отказалась? Наказала здесь быть, еще и заперла!"

Бабка только глаза выкатила.

– Мало ли, чего я говорила! Я человек старый, за слова не ручаюсь. Бес, видать, попутал, а ты и развесил уши, – такой-сякой, малохольный. А про то, что заперла, так не было того! Не запирала! Не запирала, и все тут!

– Как же, – говорю, – ни запирала, когда мне ни войти, не выйти?! Уж я дверь дергал-дергал, – чуть ручку не оторвал, а она…

Та еще шире глаза разинула

– Малохольный и есть. А еще еропланом управляешь. Ее не дергать, а толкать надобно!

И точно – подошла к двери, толкнула, – дверь и открылась!

***

– Вот какого мороку навела покойница, – заключил Игорь. – Бабке внушила ночью картошку сажать, а мне – дверь не открыть. И все, чтобы со мною с глазу на глаз побеседовать.

Костер догорел. Я взял несколько дровин и положил поверх рдеющих углей. И без того слабый свет померк, и темнота обступила. Небо над лесом было низкое, непроницаемое. Ни одной звездочки не светилось над соснами.

– Надеюсь, записку ты оставил? – спросила Агата. – На счет старухи?

– Да вот про записку-то я и забыл… – замялся Игорь. – После всего, что было-то… Да похоронят они ее и так! Не вечно же ей в избе лежать…

– Почему-то я даже не удивилась, – ответила Агата.

Прошлой ночью после бегства каторжников Агата снова ходила в лес за травами и приготовила новый отвар. Мы выпили, и галлюцинации прекратились. Вскоре мы уснули и проспали до обеда следующего дня. Теперь, когда сознание прояснилось, воспоминания о событиях прошлой ночи в их истинном свете приводили в смятение.

Дух мой был угнетен, сознание подавлено, чувства взвинчены. Я был тревожен и мнителен. Мне казалось, разбойники вернутся, чтобы расправиться с нами. Вспоминая, какой восторг вызвал во мне рассказ беглого каторжника о своих похождениях, я готов был усомниться в целостности собственного рассудка. Волны паники накатывали, когда казалось, что Агата вновь начинает светиться, или из леса бесшумно появлялась хрустальная сова и садилась на плечо.

Игорь был в похожем состоянии. Глаза его бегали, он вздрагивал и оглядывался боязливо.

Агата успокоила нас, сказав, что это пройдет, а после всего, что приняли каторжники прошлой ночью, они не скоро оправятся, и уж точно не вернутся.

– Когда я увидела порошок, – рассказывала она, – я вспомнила о Варфоломее, – помните? Который переел мухоморов. А у Князя (Анатолия Васильевича Воскобойникова) в кисете как раз были мухоморы, только тертые. И у меня появился план: если мухоморы принимать в малом количестве, они придают сил. Но если переборщить… вы сами видели вчера, что бывает. Тем более, в котелке были не только мухоморы…

Агата рассказывала, что, уйдя в лес за травами для чая, она действительно набрала трав, но не душицы и зверобоя, а таких, «которые лучше не трогать», и еще кое-каких грибочков, – из тех, что тоже «не к столу». Присовокупив к этому содержимое кисета, Агата вернулась на поляну, и заговорив зубы каторжникам, всыпала все в котелок.

– Главное, – продолжала Агата, – войти в резонанс с сознанием реципиента. Не важно, что при этом говорить. Главное – частота и размер звучания. Так что, мне не на долго удалось их оглушить бреднями про рыбалку, а остальное было делом техники.

Кисет Агата вернула Анатолию Васильевичу; там оставалась лишь горсть порошка, – которую он сам высыпал ей в ладонь. Остальной порошок уже запаривался в котелке; кисет же был набит сухим мхом.

Затем Агата напоила нас… всех

– Зачем ты нам дала пить? – спрашивал я. – Если знала, что там опасный яд?

– Ну, во-первых, не совсем яд, – отвечала Агата, – а во-вторых, нужно было, чтобы вы выпили хотя бы немного, чтобы наши друзья ничего не заподозрили: вы же сами помните, какой был вкус… курятина с аспирином. А когда вкусовые рецепторы замкнуло, и им стало все равно, пили уже только они одни, а вы просто играли в гномиков. Пока они не решили подкрепиться.

Мы с Игорем вздрогнули. Из всех это было самое ужасное воспоминание.

– А дальше вы знаете, – закончила Агата.

Она рассказала, как пожертвовала газетой Игоря («все равно статья была написана из рук вон плохо»), чтобы сделать самокрутки, как ей удалось, наконец, довести разбойников до нужной кондиции и избавиться от них.

Игорь зябко поежился: "И что теперь с ними будет?".

В ответ Агата пожала плечами: "Не знаю. – Сейчас они бегут через тайгу и не остановятся, пока не найдут скалу с пещерой".

– А потом?

– Останутся жить в ней, конечно. – Агата помолчала. – А вообще, после всего, что они приняли… Возможно, кто-то из них сойдет с ума. Или до конца жизни будет страдать от галлюцинаций… или станет шизофреником… я не знаю, как именно это работает…

Она посмотрела на нас как ни в чем ни бывало и добавила: «в любом случае, сюда они точно забудут дорогу».

Мы с Игорем притихли.

– Послушай, – сказал я наконец, – а ты… ну… не слишком ли жестко с ними обошлась?

– Они тебя сожрать хотели, Йорик! – округлила глаза Агата. – И улыбнулась невинно: "но обломились".

Остаток дня мы сливали солярку из вахтовки и таскали канистры к аэроплану.

Агата сказала, что лучший способ справиться с последствиями вчерашнего – обильное питье и физический труд. Питье она взяла на себя, в третий раз сходив в тайгу и приготовив целебный отвар. Мы же челночили между аэропланом и вахтовкой, с канистрами, так что к вечеру не чувствовали ни рук, ни ног, зато достаточно оправились от пережитого, чтобы продолжить путь.

Впрочем, солярки оказалось не много. После того, как мы слили все, до последней капли, в наших баках оказалось лишь немногим более того, с чем мы взлетели вчера, и мысль о предстоящем отлете омрачала радость избавления от пережитой прошлой ночью опасности.

В вахтовке, помимо прочего, не представлявшего ценности, мы нашли старый бушлат, шапку, рваное одеяло, саперную лопатку, аптечку и компас.

Бушлат и шапка были теперь на Агате. Хрупкая, божественно-утонченная, она сидела, поправляя шапку, сползавшую на глаза, в бушлате с закатанными рукавами, протягивая к рдеющим углям зябкие ладошки. Я накинул на плечи одеяло. Игорь укрылся спальником. Он только что окончил рассказ о мертвой старухе.

Дрова, которые я давеча положил в кострище, вспыхнули. Пламя осветило поляну, наши лица и аэроплан с белесыми от инея крыльями, стоящий неподалеку.

– Да, – вздохнул Игорь, – так все и было. А дальше – прилетели мы в Чайнодрищенское. Петровна пошла восвояси, я стал чехлить аэроплан. И только зачехлил, как увидел вас! Прямо над аэродромом. Все, как старуха сказала. Я тогда написал Иванычу записку, что, мол: «Спасибо за все, ухожу по собственному желанию», – потом заскочил домой, собрал шмотки, и – к вам, на луг… Кстати, дай-ка мне карту.

Игорь долго сидел, склонившись над истертым по сгибам листом бумаги.

– Излучина приметная, —сказал он. – Должна быть видна издалека. Главное, чтобы погода была не как сегодня.

Он почесал нос.

– Отсюда азимут наконечника триста тридцать три… лететь столько же, сколько вчера… Кто точно помнит, во сколько мы вылетели?

Учитывая обстоятельства, никто не знал точного времени, но было это после полудня, и по самым скромным подсчетам мы провели в воздухе не менее пяти часов.

Далее, зная количество топлива в баках и расход, выходило, что солярки нам с натяжкой хватит лишь в один конец.

Я предлагал не рисковать, а отыскать какую-нибудь деревню, где мы сможем заработать немного денег, заправиться и подготовиться как следует, чтобы вернуться и продолжить поиски.

Игорь возражал, что сейчас не сезон, и заработать вряд ли удастся. А главное – если завтра погода не улучшится, и придется, как и вчера, лететь в облаках, мы едва ли сможем снова отыскать место сегодняшней стоянки, – нашу отправную точку, – а без него не найдем и излучины.

– Что ты предлагаешь? – спрашивал я. – Остаться где-то у черта на куличиках, без топлива, без продуктов, без теплой одежды, накануне холодов? Как мы выберемся?

– Что-нибудь придумаем – отвечал Игорь. – Может, поблизости будет деревня. Тем более, сторож сам писал, что он родом из тех мест. В крайнем случае, построим плот и сплавимся по реке.

– Сторож сказал, что его села давно уже нет, и дороги к нему заросли, – напомнил я. – А реки в тех местах текут на север. Где только тундра и ледовитый океан.

Мы долго спорили, не уступая друг другу, почти ссорясь. Я настаивал на возвращении. Игорь сетовал, что старики могут нас опередить, и действовать нужно незамедлительно, тем более теперь, когда мы так близко к цели.

Я надеялся, что Агата, которая всегда отличалась благоразумием, встанет на мою сторону, но, к изумлению моему, она поддержала Игоря: «Я уже говорила, что если Иваныч один раз нас нашел, – значит, найдет снова, и неизвестно, повезет ли нам, как вчера. А если он первым доберется до наконечника? Если у него в руках окажется вся власть? Ты об этом подумал? Иваныч не такой, как мы, Йорик! Если он станет Царем, то в лучшем случае, до конца жизни упрячет нас в темницу.

– Но как он до него доберется? У него же нет карты! Да даже если бы и была, – как он найдет излучину? Мы даже с картой не знали, где она…

– Мы только думаем, что карты нет. Может, он успел сделать копию. Я ничего и не знаю о ней, но обычно такие важные бумаги редко хранят в единственном экземпляре. Потом, – ты же помнишь, – Аркаша раньше был штурманом. Может, он все-таки рассчитал что-то, и тогда…

– Но почему тогда они сразу не полетели за наконечником, а гонялись за нами все это время? – не понял я.

– Этого я не знаю, – сказала Агата. – Но в любом случае, лучше нам и правда закончить дело скорее. Так у нас при любом раскладе будет больше шансов выжить.

И чтобы успокоить меня, добавила: «Я всю жизнь прожила в тайге. Если вести себя и действовать правильно, она тебя не убьет. А до людей рано или поздно мы доберемся».

– Во-во! – подхватил Игорь. – Может даже, в самое ближайшее время.

Он усмехнулся беспечно, но во взгляде его сквозила тревога.

***

Она не останется со мной, когда все закончится. Ей станет тесно в комнатах со старинной мебелью. Дом под кленами будет навевать скуку. Хрустальная сова окажется бесполезным свидетельством чужого тщеславия. И путь на велосипеде до парка и обратно, вместо бескрайних просторов, открытых теперь… Нет. Она не останется.

При всей своей безыскусности Игорь, по крайней мере, обладает жизненной энергией и долей авантюризма, которых нет во мне.

То, что для меня – испытание, для них – привычный образ жизни.

Я стремлюсь к статичности и определенности. Они живут движением, спонтанностью.

Жизнь по распорядку их доконает так же, как меня – извечный бег, когда, просыпаясь утром не знаешь, где окажешься на закате… если останешься жив.

Они не нашли места в обществе, которое считает себя нормальным, потому и скитаются. В этом для них больше правды, и больше жизни, и – кто знает, кто из нас на самом деле прав. Если они и найдут свой наконечник, то вряд ли их это остановит надолго. Скорее всего, пройдет немного времени, и они снова отправятся куда-то, искать свое счастье.

Не знаю, что меня ждет. После того, что я пережил с Агатой, вряд ли я смогу с устроиться с другой. Огонь, опаливший и чуть не уничтоживший меня, не повторится. Потому что я сам не выдержал бы. Ее жизни с избытком было бы тесно со мной.

Когда-то давно, в другой жизни, мой отец сказал, что я – редкостный болван. Наверное, так и есть. Я действительно болван, который мечтал приручить сильфиду, но стал лишь ступенькой на ее пути. Которому остается держать курс триста тридцать три и надеяться что когда придет время снижаться, в облаках под нами не окажется пресловутых синих гор.

Так я думал, поглядывая на компас и вариометр, подбирая шаг винта и вслушиваясь в рев мотора. В баках была солярка, поэтому он не выдавал большой мощности, и мы летели невысоко.

Я видел глаза Агаты и Игоря в зеркальце. Им было тесно вдвоем в узкой кабине, поэтому перед вылетом пришлось демонтировать ручку управления и педали.

Низкий, рокочущий гул убаюкивал. Аэроплан словно застыл в серой облачной мути, и только приборы указывали на то, что мы действительно летим.

Я почти не спал накануне.

Ночью ударил заморозок и холодный туман плыл над поляной, где мы остановились, убеляя инеем поникшие травы, аэроплан и одеяло, под которым я трясся от холода.

Я не верил рассказу Игоря. Я понимал, что скорее всего он придумал все, чтобы оправдать свое бездействие и удивлялся, что Агата при всей своей рассудительности приняла его историю за чистую монету. Я знал, что мы ничего не найдем там, куда отправляемся. Что все мечты о власти, несметном богатстве и счастье, все дерзновения и упования наши обернутся отчаянной попыткой просто остаться в живых.

Я видел нас, замерзающих среди болот и тайги; умирающих на дне забытой охотничьей ямы; убитых другими беглыми каторжниками; гибнущими от голода; тонущими в болоте… видел наши обглоданные волками кости…

Предчувствия, одно мрачнее другого, сменяли друг друга, полнили душу тоской, безысходностью и страхом, так что под утро я готов был встать и со всей ответственностью, – на сей раз окончательно и бесповоротно, – заявить, что ни за что, ни за какие сокровища мира я не полечу дальше, и – плевать, что обо мне подумают.

Под утро я все же забылся сном, а когда вновь открыл глаза, Агата и Игорь уже собирали вещи и низкие облака снова, как и вчера, тянулись, скрывая бледное, негреющее солнце, встающее за лесом.

Краткий ли сон освежил меня, сознание ли неизбежности грядущего примирило с действительностью, но – как ни удивительно было это для меня самого, – я был спокоен.

Как костер, догорев, оставляет по себе холодный пепел, то, что мучило меня, истощив воображение, смирив волю, успокоив чувства, развеялось в стылом утреннем воздухе, открыв простую истину: наконечник не важен. Не имеет никакого значения, существует он или нет. Я просто помогаю Агате. Потому что это важно для нее. Потому что она меня об этом просила.

Когда все закончится – я уйду. Но теперь мне следует быть рядом, что бы она не предприняла. Это единственное, что имеет теперь значение. Единственное.

***

Облачность все не заканчивалась. Мы уже собирались на свой страх и риск снижаться вслепую, чтобы не пропустить излучину, но на исходе пятого часа серая пелена ее истаяла и под крылом открылись отроги сумрачных, скалистых гор, которые пологими уступами спускались к равнине, покрытой лесами и болотами.

Широкая река, рассекая ее величественными изгибами, неподвижно текла из никуда в ниоткуда, и какая-то птица, раскинув крылья, парила наравне с нами над этим колоссальным пространством.

Одиночество, еще более гнетущее, чем страх, изводивший меня; более безысходное, чем мысли, одолевавшие прошлой ночью, навалилось массой более невыразимой, чем эта непочатая земля под нами, чем это бесцветное северное небо.

Мы летели, не меняя курса, и река плавно изгибалась влево и вправо. Кругом не было ни жилья, ни дорог. Только унылая твердь в серебристой дымке.

Время, отведенное на полет, подходило к концу. Топливо было на исходе. Скоро – найдем ли мы то, что ищем, или нет, – нам предстоит оказаться там, среди этих лесов и болот, и тогда…

Господи-господи… для чего ты меня оставил…

И вот, когда пять часов минуло, и поплавок топливомера покачивался уже у нулевой отметки, русло, круто изменив направление, вдруг устремилось к западу, затем плавно переломило траекторию, повернуло снова к востоку и вернувшись к истокам своих дерзновений, продолжило путь на север. Песчаная отмель там, где изгиб достигал апогея, светлым полумесяцем оттеняла мрак лесной опушки.

Я обмер.

Игорь не соврал. Это действительно была она. Излучина. Боевой лук, натянутый непомерно. Гигантская парабола.

Отсюда лежит наш путь. Здесь и заканчивается.

«Многие искали его, да все они мертвы», – вспомнил я слова старухи. И вот – пришли мы. Мы, у которых топливо на исходе. Мы, у которых продуктов – на день, и – никакого представления о том, что ждет нас.

Я взглядом проследил направление от «вершины» излучины. На западе, отделенная от нее болотом и массивом леса, среди деревьев светлела поляна. Где-то там была столетняя сосна. И наконечник.

Лица моих спутников в зеркальце на срезе кабины были торжественны и благоговейны.

Мы повернули и пошли, плавно снижаясь, к косе.

Прибрежные водоросли, видные сквозь толщу воды, медленно стелились, влекомые течением. Песчаные отмели вдоль берега были забиты сухостоем и тиной. Кое-где посреди русла встречались островки, поросшие чахлым кустарником. На одном из них стоял лось и смотрел вверх.

Болота, окруженные лесом… лес, окруженный болотом – все сплелось в пеструю картину, сверху похожую на замысловатый орнамент.

На юго-западе лучи солнца, пробиваясь сквозь облака, расходились веером над тайгой, и в лучах этих двигалась темная точка.

Первоначально я думал, что это какая-то крупная птица. Присмотревшись, однако, понял, что это далеко летящий самолет, который двигался наперерез нам.

Я похолодел

В местах, как это, много работы, с которой может справиться только воздушный транспорт – авиалесоохрана, санитарные рейсы, аэрофотосъемка… Я пытался убедить себя, что этот аэроплан – как раз из таких, но помимо воли тревога росла и сердце билось быстрее.

Агата и Игорь уже увидели аэроплан и наблюдали. Мы ничего не сказали друг другу.

Я держал курс на отмель, выжимая из двигателя все, что мог, и все же, мы летели мучительно медленно; другой же самолет, хоть и был теперь дальше от цели, стремительно сокращал расстояние, опережая нас.

Я не говорю здесь «аэроплан Иваныча», потому что тогда у меня еще оставалась тень надежды на то, что это простое совпадение, и самолет этот – обычный рейсовый самолет. Однако, он вдруг сменил направление и стал смещаться за мое левое плечо, заходя в хвост.

Солнечный блик сверкнул на желтом лакированном фюзеляже.

Я похолодел.

Иваныч. Все-таки, Иваныч.

Как и прошлый раз, раздумывать было некогда.

Нужно было во что бы то ни стало сесть первыми и скрыться в лесу, где старикам не так просто было бы разделаться с нами; здесь же, в воздухе, мы были легкой добычей.

Отмель была совсем уже близко, когда старики поравнялись с нами. Я видел невозмутимое лицо Аркаши и бородатую рожу Иваныча. В руке его снова был револьвер.

Я видел, как Иваныч поднял руку с револьвером и прицелился. Облачко белесого дыма беззвучно порхнуло из ствола и было смазано воздушным потоком.

Я снова принялся лавировать, чтобы не дать ему прицелиться, но теперь, лишенный мощности, аэроплан наш был менее маневренным и старикам не составляло большого труда упреждать наши поползновения.

Они были близко. Еще одно отверстие появилось в левом крыле, – рядом с предыдущим, два – в правом, и несколько раз я отчетливо слышал похожий на щелчок звук от попадания пуль в фюзеляж.

Отмель была перед нами, но мы не могли зайти на посадку, не став превосходной мишенью: нужно было во что бы то ни стало оторваться хотя бы на минуту, чтобы построить маневр.

Я принялся кружить над тайгой.

– Попробуй вираж, как в тот раз! – крикнул Игорь.

– Не получится! Тяги нет, свалимся!

– Зайди им в лоб! Напугай их! – Сказала Агата.

Я нырнул к земле, жертвуя высотой, чтобы набрать скорость и выполнил пополупетлю, но выровнявшись, застал их снова на хвосте.

Пули защёлкали по фюзеляжу, и смотровой щиток побелел, покрывшись сеткой трещин.

Я вжался в кресло и, хотя высота была уже недостаточной, снова перевернул аэроплан и сделал еще полупетлю – нисходящую.

Игорь ахнул в задней кабине. Краем глаза я уловил сосредоточенный взгляд Агаты в зеркальце. Лес несся навстречу, приближаясь. В провалах тьмы между соснами на лесном дне виднелся кустарник и поваленный бурей сухостой. Я тянул и тянул ручку на себя, как и в прошлый раз, на грани сваливания, и замерев, ждал…

Аэроплан вышел из пике, едва не задев верхушек сосен.

Аркаша побоялся следовать за мной и разворачивался теперь в отдалении.

Песчаная коса была прямо по курсу. Лишь незначительный участок леса отделял ее от нас.

Пытаясь скорее покрыть оставшееся расстояние, я сунул рукоятку газа вперед и начал набирать высоту, чтобы лучше видеть место посадки за деревьями, но мотор закашлялся, обороты упали и из-под капота потянулась струйка белесого дыма. В кабине запахло гарью.

Попали…, – выдохнула Агата.

Гады…, – прохрипел Игорь.

Мотор еще работал, но ясно было, что на долго его не хватит. Я все тянул вверх, уходя от земли, поглядывая за скоростью.

– Приготовьтесь! – крикнул я. – Туже пристегнитесь!

И тут мотор всхрапнул раз, другой, винт провернулся по инерции, качнулся и встал.

Стало пугающе тихо. Только ветер гудел в расчалках. Под нами темными провалами лежала тайга.

Аркаша снова нагнал нас и висел теперь справа и чуть позади, но выстрелов не было. Вероятно, Иваныч перезаряжал револьвер.

Я отключил магнето, аккумулятор, перекрыл топливный кран и закрыл створки капота, откуда уже вырывались первые языки пламени.

Мне плохо было видно из-за растрескавшегося остекления; пришлось перегнуться через срез кабины.

Под крылом мелькали, приближаясь, верхушки деревьев. Мы совсем немного не дотянули по высоте, и неминуемо должны были столкнуться с соснами на краю прогалины, но за миг до беды меня осенило дернуть рукоятку выпуска закрылков; аэроплан «вспух», привстал, словно на цыпочках, и перевалил через их неровный строй, чиркнув колесами по кронам.

А затем, – неожиданно быстро, – набежала земля, плохо различимая из-за дыма. Я потянул ручку на себя, но скорости уже не было и рулей не хватило. Аэроплан грубо коснулся песка, подпрыгнул, снова коснулся; левая стойка шасси увязла и подломилась. Аэроплан упал на крыло, пропахал длинную борозду, крутнулся циркулем, ткнулся носом в песок и замер.

Я отстегнул ремни, сдернул с головы шлем и выбрался из кабины. Мотор уже пылал. Пламя быстро перекидывалось на верхнее крыло.

– Живы? – крикнул я, прикрывая лицо от жара.

– Порядок! – ответил Игорь, выбрасывая из кабины свой рюкзак.

Агата ждала его снаружи. Она поймала рюкзак и, оглянувшись, указала на опушку леса, над которой уже висел аэроплан Иваныча.

– Быстро все к лесу! – скомандовала она.

Мы отбежали от аэроплана, который только того, казалось, и ждал, чтобы в следующую секунду обратиться в гигантскую свечу. Столб тяжелого, маслянистого дыма, в который вплелись малиновые языки пламени, поднялся под облака.

В следующую секунду полыхнуло ярко и бело. Раздался громкий хлопок; бесформенные ошметки, кувыркаясь беспорядочно, отторглись на значительное расстояние, и верный наш товарищ, скромный труженик аэроплан, безвинно уничтоженный, отправился к своим авиационным богам. Траурный дымный гриб вырос и потянулся к небу, закручиваясь краями.

В ту же секунду самолет Иваныча коснулся песка. Мы рванули к лесу. Уже у опушки услышали сухие, звонкие щелчки: старики открыли огонь.

Глава 8

Мы бежали через густой подлесок, вторгаясь лицами в тягучие, липкие нити паутины, и омерзительные хозяева их, – пауки с пестрыми узорами на жирных, выпуклых спинах, – повисали, вцепившись в нашу одежду и волосы длинно-суставчатыми, волосатыми конечностями.

Влажный, наполненный комариным писком воздух тек в легкие и с шумом вырывался из груди. Высокие кроны сдвигались плотнее. Дневной свет иссякал, сменяясь мороком вечных сумерек, и звук выстрелов за спиною, дробясь меж вековых стволов, преследовал неотступно.

Раз пуля просвистела над моею головой. В другой раз кора ближайшей ко мне сосны отскочила, обнажив вывороченную древесную мякоть.

Мы неслись, не разбирая дороги.

Лес спускался в пологую низину, сырую и заболоченную, уступая место мхам и чахлым березкам. Вода чавкала под ногами и блестела меж кочек, на которых росли высокие султаны травы. Поваленные, истлевшие стволы деревьев рассыпались трухой, не выдерживая нашей тяжести.

Иваныч же и Аркаша не отставали. На земле они оказались не менее проворны, чем в воздухе. Близость ли цели придавала им сил, страх ли, сковывавший наши члены, не давал нам уйти от погони, но они настигали нас, медленно и неотвратимо.

Лес между тем сменялся болотом. Песчаная почва и хвоя под ногами уступали место податливому, зыбкому, пружинящему настилу. Мы были словно лилипуты, бегущие по животу бесконечно растолстевшей, грязной бабы.

Раз живот этот прорвался под мною; я провалился по колено в зловонную жижу, но успел перекатиться на бок, вызволить ногу и снова мы бежали, изнемогая от усталости и ужаса, слыша за спиной выстрелы и крики своих преследователей.

Так продолжалось, кажется, вечность. Мыслей не осталось. Только животный страх и бесконечная, готовая поглотить нас топь.

И вот, когда, уже не осталось сил и баба раскрыла свои бездонные чресла, впереди замаячил земляной вал, за которым был пологий подъем. Болото заканчивалось. Далее начинался лес, густой и сумрачный.

Из последних сил мы, чудом избегнув трясины, добрались до вала, миновали опушку и, углубившись в спасительный зеленый сумрак густого подлеска, рухнули в зарослях папоротника за поваленным стволом огромной сосны, густо заросшего мхом.

Широкие кроны деревьев смыкались в высоте над нами, не пропуская дневной свет. Влажная прохлада объяла и вместе с ней – тишина, глубокая и чуткая.

Я задыхался. Лицо горело. Сердце билось до тошноты скоро, и в такт его ударам в глазах пульсировала красная пелена.

Мы лежали, не в силах пошевелиться, каждый миг ожидая услышать над собой щелчок затвора. Но было по-прежнему тихо. Выстрелы прекратились. Только тишина, до звона в ушах, и в тишине растворенный, будто с другого берега туманной реки доносящийся звук; неспешная поступь метронома.

Наконец, отдышавшись, я приподнялся и осторожно выглянул из-за ствола. Опушка была безлюдна. Солнечный свет в просветах между деревьями, – там, где болото, – струился тихо и благостно: близился вечер.

– Что там? – шепнул Игорь.

– Ничего не видать, – ответил я.

Игорь глубоко вздохнул, стянул с головы шлем, который он так и не снял после посадки, и запустил пятерню в сопревшие от пота рыжие вихры.

И тут – с болота донесся крик: "Ага-ата-а! Йо-о-ри-ик!"

Мы прислушались. Крик повторился, жалобный и тревожный: «И-и-и-го-о-орь!»

Игорь замер.

– Чего это?

– Ага-ата-а! – снова раздалось за деревьями.

Кричал Иваныч.

– Йорик! Игорь! – присоединился к нему голос Аркаши. – Ребя-ята-а-а!!

– Провалились? – шепнул Игорь.

– Вряд ли, – ответил я. – Скорее всего, подстава.

– Непохоже, – сказала Агата.

Голос ее был тих и бесцветен.

Тут только я взглянул на нее.

Агата, бледная, с туманящимся взглядом, сидела, обессиленно привалившись к стволу, прижав ладонь к правому боку. По мокрой ткани комбинезона медленно расползалось темное пятно.

Я бросился к ней.

– Ничего, ничего, – повторяла Агата. Дыхание ее прерывалось. – Ничего страшного…

– Что… такое…? – прошептал я враз пересохшими губами. – Что это…?

Игорь упал на колени рядом с Агатой и схватил ее руку: «Ты чего, Агат… чего ты, а..?»

– Перевязать нужно…, – бормотал я, трясясь всем телом. – Где там аптечка у нас… давай ее… Ну!! Скорее давай…!!!

Игорь скинул рюкзак, который все это время был у него за плечами и принялся дергать защелки на клапане. Дрожащие руки не слушались и защелки не поддавались.

– Ну чего там?!!

– Да все, все!!, – кричал Игорь с исказившимся лицом выдирая аптечку из недр рюкзака.

– Тише, дурынды…, – слабо улыбнулась Агата. – Всех… медведей распугаете…

Она попыталась приподняться, но скривилась от боли и вновь привалилась к стволу.

– Помоги-и-и-т-е-е-е!! Э-э-эй!!! – Неслись голоса.

На этот раз они были полны непритворного страха.

– Видать, правда увязли, – зло скривился Игорь. – Твари…

– Надо посмотреть… – сказала Агата.

– Да пошли бы они к херам! – буркнул Игорь, высыпал содержимое аптечки прямо на мох: бинты, шприцы, какая-то ампула, жгут, таблетки…

Вместе с Игорем мы осторожно расстегнули комбинезон, высвободили руку Агаты из рукава и приподняли футболку.

Справа у талии темнело небольшое отверстие с ровными краями. Кожа вокруг была обожжена. Рядом, в боку, было еще одно. Пуля прошла навылет.

Кровь сочилась, собираясь сгустками на нежной, шелковистой коже, стекала, пропитывая одежду.

«Отверстия близко… пуля неглубоко прошла…», – думал я, чтобы успокоить себя…

– …Что там? – спросила Агата.

– Ничего страшного. Просто царапина…

Я старался не выдавать волнения, но голос предательски дрожал.

– Повезло тебе, Агатка, – делано-равнодушно поддакнул Игорь. – Походу, чирком задело…

Агата осторожно повернулась, скривившись от боли, взглянула на рану и ничего не сказала.

Крики между тем не прекращались.

Мы обработали рану спиртом, наложили марлевые тампоны и закрепили их пластырем.

Кричали отчаянно, обреченно.

– Сходите…, – повторила Агата.

Она запнулась, побледнела еще больше, но справилась с собой: «…Пусть отдадут револьвер».

– Да как они отдадут тебе его? – удивился Игорь.

– Жить захотят – отдадут, – ответила Агата.

– А как мы их вытащим? – Аркаша-то еще ладно, а Иваныч? Мы же вместе с ним потонем!

– А вы не вытаскивайте.

Агата посмотрела на нас.

Ветер прошелся по верхушкам сосен, и шишка с глухим стуком упала на ковер из хвои.

– Я не смогу, – сказал я.

– А я смогу? – воскликнул Игорь.

– Мы не сможем, – сказали мы с Игорем. – Это слишком…

– Сможете, – ответила Агата и взглянула строго. – Сможете. Каждый из вас сильнее, чем он думает, а вместе вы…

Она сидела, прижимая рукой повязку, которая уже напитывалась кровью.

– Вместе вы не только стариков одолеете, а и…

Агата осеклась и поморщилась недовольно: «Ладно. Весь этот треп нужен только для слабаков. Просто идите уже и притащите сюда этот чертов пистолет».

Я понимал, конечно, что после всего сказанного лучшее, что я могу сделать, чтобы не прослыть слабаком – прямо сейчас направиться к болоту, но я стоял перед ней и чувствовал себя никчемным, позорным слабаком.

Игорь тоже стоял.

Как я увижу их? Что скажу? Что они скажут? Они только что стреляли в меня… ранили Агату… это ловушка… они специально все подстроили, чтобы…

– …Это не ловушка, – сказала Агата.

Я вздрогнул. Ее способность читать мысли всегда меня обескураживала.

– Они и правда напуганы, – брови ее болезненно изогнулись, испарина выступила на лбу. – Так натурально они… не сыграли бы.

Агата перехватила руку и прижала повязку плотнее. Капля крови сбежала меж тонких ее, изящных пальцев.

– Стрелять в вас тоже не будут. Вы – их единственный шанс. Так что идите и заберите револьвер. И лучше скорее, пока они совсем не потонули. Вместе с ним. Заберите и возвращайтесь. Не слушайте их. Не смотрите. Не оглядывайтесь. В общем, – не ведитесь ни на что. А то и правда полезете их спасать, а они потом прикончат нас при первой возможности.

– Правильно! – вдруг воскликнул Игорь и добавил с чувством: «Пошли они в жопу».

Он демонстративно расправив плечи и полез через сосну.

Я полез следом.

Вопили в ужасе, обреченно. Чем ближе мы были к опушке, тем явственнее становились крики, и меньше оставалось во мне решимости послать все в жопу и сделать, что должно.

Колени мои дрожали. Воображение с садистской ясностью рисовало Аркашу и Иваныча во всей их беспомощности и отчаянии; от стоптанных кроссовок первого, до седеющей бороды последнего.

Я различал запах Аркашиного перегара и сигарет Иваныча; я видел сломанный ноготь на большом пальце и царапину на виске, клеща, ползущего по воротнику и хвойную иголку, застрявшую в петлице. Они смотрели в мои глаза так проникновенно, просили о помощи так искренне…

Горе, горе мне! Уймись, воображенье!

Я украдкой взглянул на Игоря в надежде подчерпнуть в нем уверенности. Игорь шел торопливо, сбиваясь с шага, нервно кусая губы. Лицо его было бледно так, что проступили веснушки, о которых я доселе не подозревал. В глазах же, бегающих и беспокойных, ледяным озером стоял страх.

Это был провал. Ни я, ни Игорь не годимся для действий решительных и бескомпромиссных. Мы не мыслим глобально. Человеческое слишком не чуждо нам; ум наш короток, сердце же и дух расслаблены. Мы не стратеги. Не кремень. Не человек-гора. Просто два слюнтяя, будущие пьянчужки, причем, – за чужой счет. Мы спасем их, конечно же, сжалимся и спасем, и – они убьют нас при первой же возможности. Нас и Агату.

Когда до опушки оставались считаные шаги, голоса смяло, сдавило, словно бы лица накрыли подушкой; крики перешли в глухое мычание, а затем и вовсе прекратились.

Все, что мы увидели, выглянув из-за вала, – чью-то распяленную ладонь, исчезающую в трясине. Болотная вода, всплеснув, сомкнулась над нею и стало тихо. Только черная полынья посреди изумрудного бархата мха. И – револьвер на краю полыньи.

Мы выбрались из-за вала и встали на краю ее, вглядываясь в полынью с суеверным страхом.

Очевидно, увлекшись погоней, грузный Иваныч не очень-то смотрел под ноги и провалился. Аркаша, который бежал следом, налетел на него и тоже увяз. Какое-то время старики пытались выбраться, но поняв, что все бесполезно, стали звать на помощь и звали, пока силы не оставили их. Что же до револьвера, то его Иваныч либо выронил при падении, либо отбросил, когда, стало совсем уж не до шуток. Он, – револьвер, – лежал теперь черным грачом во мху, а старики – на дне, а, может быть, все еще погружались…

Небо над лесом было так ясно и глубоко. Эти двое, которые только что сами парили там, в высоте, может статься, были все еще живы и прямо сейчас принимали лютую кончину в черном, зловонном месиве…

Я почувствовал, как земля под ногами качнулась, и лес поплыл…

Игорь схватил меня за локоть: «Ну?! Чего?!»

Пересилив дурноту, я взглянул на него и через силу улыбнулся.

– Соберись! – крикнул Игорь.

Пальцы его дрожали.

– Все! Все! – Игорь забегал по валу, потирая руки: «Доставать ствол надо! Агатка там одна…!»

Он торопливо огляделся и заметив рощицу чахлых сосенок неподалеку, метнулся к ней, выломал пару сушин и, вернувшись, сунул мне одну из них: «Так! ближе друг к другу держимся! Если провалишься – падай грудью на сушину! Я тебе свою протяну, чтобы вылезти. Если я – то ты мне. Понял? Пошли!»

Мне было бы проще признать свое бессилие и прослыть трусом в глазах Игоря, чем заставить себя вновь ступить на эту зыбкую, предательскую твердь. Не знаю, как мы бежали здесь давеча, но теперь одна мысль о том, что придется сделать это снова, лишала всяческих сил. Я завидовал Игорю, который мог собраться и в нужную минуту действовать, не взирая на страх. Я же – не мог… Лишь еще больший страх, – страх прослыть трусом в глазах Агаты, – укрепил в ту минуту мой неразвитый дух.

– Лучше на животе… – пролепетал я.

Что – на животе? – воскликнул Игорь нетерпеливо.

– Подползти…

– Да как хочешь! Только быстрее!

Мы осторожно ступили на мох, и по-пластунски поползли к полынье по сочащейся водой, пружинящей, губчатой массе, выбрасывая сушины на вытянутых руках и подтягиваясь следом; Игорь – впереди, я – за ним.

Бугристая поверхность, пахнущая тиной и гнилью, маячила перед глазами. Мы ползли, покачиваясь, как на батуте. Там, под слоем мха и сплетенных трав, мне чудилась бездна и необъятная мертвая баба, беременная мертвыми стариками. Казалось, что вот сейчас рука, скрюченная, облепленные грязью, прорвет мох и холодные, твердые пальцы вопьются в мой беззащитный живот.

Мы ползли и ползли, и не было этому конца… Раз или два нам пришлось обогнуть озерца стоялой воды, а в одном месте Игорь чуть было не провалился там, где с виду была надежная поверхность, но успел отпрянуть…

Ветер поднялся и лес зашумел, уныло и протяжно. Холодный ток воздуха прошелся по моему загривку, и кто-то застонал там, в лесу.

Лес оплакивал своих покойников…

– Деревья, сцуко, скрипят, как плачут…, – процедил Игорь, оглянувшись через плечо и добавил: «Тут совсем тонко, осторожнее. Я сейчас его достану».

Тут сейчас я заметил, что мы у цели.

Перед нами на небольшом удалении зияла черная дыра во мху. Револьвер лежал у ее края, выставив к небу вороненый ствол. Неуместный белый цветок с нежными лепестками произрастал рядом.

Игорь перехватил свою сушину, как удочкой подцепил ею револьвер и подтянул к себе.

– Вот от так, ёпта…, – с чувством сказал он и сунул револьвер за пояс.

***

– Ну, что? – спросила Агата.

Она была почти прежней собой, если бы не бледность, если бы не кровь, сочащаяся между пальцев.

Вместо ответа Игорь молча положил револьвер к ее ногам.

– Что старики?

Мы не ответили.

– Как только они нас нашли…? – сказал я.

– Теперь уж не узнаем, – ответил Игорь.

Я опустился на землю рядом с Агатой.

– Как ты?

– Как видишь, – ответила Агата.

– Ты можешь идти?

Она неопределенно пожала плечами.

– Нужно возвращаться.

Агата покачала головой: «Сначала заберем наконечник».

– Слушай, – я взял было ее руку, но взглянул на Игоря и отпустил. – Брось. Это теперь не важно.

– Это важно. Я уже все обдумала, пока вы ходили. Отсюда до поляны…

– Подожди! – перебил я. – Что, если…

– …до поляны недалеко, – не слушала Агата. – Вы до темноты успеете. Я здесь побуду. А утром пойдем к аэроплану.

– А если тебе хуже станет?! Ты об этом подумала? Что нам тогда делать? Вернемся, Агата. В другой раз прилетим…

Агата приподнялась. – Вот только не начинай сейчас, хорошо?! Из-за какой-то царапины…

На миг ее лицо исказилось, но она совладала с собой: «Не будет другого раза! Как вы не понимаете? Мы это место просто не найдем больше! Ведь только вчера об этом говорили. Тем более, скоро зима, снег ляжет, и что? Где аэроплан хранить до весны, если у нас на него ни документов, ни доверенности, вообще ничего нет? Как на бензин заработать? На что самим жить все это время?

Игорь нервно кусал губы.

– А ты точно справишься одна? – осторожно спросил он.

– Да вы с ума сошли, оба! – опешил я. – Особенно это тебя, Игорь, касается! Твоя… твоя девушка ранена! А кругом на сто километров только лес и болото…! ты что?!

– Не драматизируй, Йорик, – вступилась Агата. – Он все правильно говорит.

И обернулась к Игорю.

– Игорь, не слушай его. Мы больше времени потратим на заточку ляс. Собирайте вещички и дуйте до наконечника. Лопатку не забудьте.

– Вы с ума сошли… – повторил я.

– Ну вот опять… – вздохнула Агата.

Игорь помрачнел.

– Игорь! – Я тоже обернулся к нему. – Ну что, я не прав!? Из-за какой-то железки вы тут помереть готовы?

Игорь отвел взгляд.

– Ты чего отворачиваешься-то? – Меня трясло. – Как так можно безответственно относиться?! Ты первый должен был схватить её, – я указал на Агату, – в охапку, и тащить к аэроплану, без разговоров, а ты… ты…

Игорь помрачнел недобро: «А ты мне не указывай, что я должен…»

От изумления я не нашелся, что ответить.

– Послушайте, – сказала Агата. – Особенно ты, Йорик. Ты мог вернуться домой, и не раз. Но остался. Так? Так. Тогда к чему теперь эти сцены? Я ведь все объяснила….

– Да я за тебя беспокоюсь!

– Ты же видишь, со мной все нормально.

– Да где-ж нормально-то?! Посмотри, какая ты бледная!

– Ну, блин! – Агата всплеснула свободной рукой. – Действительно! С чего бы это? В меня же каждый день стреляют; давно пора привыкнуть. Прости, Йорик, нервы шалят. В следующий раз постараюсь не бледнеть.

Подбородок мой задрожал.

– Прости, – повторила Агата, смягчаясь.

Она прислонилась к стволу и какое-то время сидела молча, прикрыв глаза.

– Мы и правда сейчас все на взводе, – сказала она наконец. – Давайте лучше успокоимся. Хорошо?

Она поглядела на Игоря и снова на меня: «Йорик. Мы ведь уже столько прошли. Сколько всего случилось… – Тут она сделала паузу, во время которой я вспомнил ивы над вечерней водой и полную луну, встающую из-за леса. – Неужели все было зря?

Агата смотрела на меня.

– Ну это же глупо – вернуться, когда остался последний шаг. Пол шага. Когда только сейчас – или никогда, и третьего не дано. Со мной все хорошо будет, вот увидишь. Просто потерпи еще немного. Скоро все закончится. Завтра закончится, Йорик.

Над соснами, заслоняя северную лазурь, быстро бежали, наползая друг на друга, темные облака. Здесь, на лесном дне, было затишье, но в высоте над нами кроны мачтовых сосен плавно ходили влево и вправо, низко шумя. Стволы поскрипывали.

Агата перевела взгляд на небо: «Йорик, вечер скоро. Погода портится. Надо решать…»

– Я тебя тут одну не брошу. – Сказал я.

Агата уронила голову.

– Так! – сказал Игорь неожиданно твердо. – Ладно. Йорик! Остаешься с Агаткой. Я сам пойду. До темноты вернусь. Здесь заночуем. Завра на рассвете идем к аэроплану, и – валим отсюда. У стариков бензин полюбому есть, если они такие расчетливые. К обеду будем на большой земле. Агатку отвезем в больничку, через пару дней будет как новая. Все! Вопросы есть?!

– Наконец-то, – выдохнула охнула Агата, и обессиленно привалившись к стволу, закрыла глаза.

– Нам нельзя разделяться, – слабым голосом сказал я. – Это же тайга…

***

Игорь бегал по поляне.

– Че за…Где мой рюкзак?! Куда я его…

– Под кустом, слева от тебя, – не открывая глаз, ответила Агата.

Игорь подхватил рюкзак и вытряхнул содержимое на землю: «Фонарь… компас… бичпакеты… Кстати, что с пистолетом?»

– Пистолет возьми, – отвечала Агата.

– А продукты? Здесь две… три пачки лапши, хлеб, и еще…

– Сам смотри. Тебе в дорогу нужнее.

Я отошел и присел на ствол сосны, спиной к своим спутникам.

«Что они делают? Что я делаю? Жаль, что револьвер не у меня. Я бы под дулом погнал этих упрямцев к аэроплану, да что уж теперь… В конце концов, я сделал, что мог. И теперь нам всем, вероятно, не сносить головы. Что, впрочем, не так уж и важно, потому что я все равно не знаю, что делать со своей, даже если мы выберемся…»

Игорь тем временем окончил сборы, снова надел шлем и стоял теперь спиной к нам, лицом к лесу, с рюкзаком за плечами, с компасом в руках. Он взял азимут, спрятал компас в нагрудный карман куртки и обернулся через плечо: «На долго не прощаюсь».

– К черту проводы, – ответила Агата. – Встречали бы тебя с салютом, да извини, порох отсырел.

– Да и хер бы ним, – бросил Игорь и длинно сплюнул. – Все. Пошел.

Он в последний раз оглянулся на Агату, стараясь не встречаться взглядом со мной, и быстро зашагал к опушке: «Я скоро!»

Он уже скрылся за ближайшими деревьями, когда из леса еще раз донесся его голос: «Завтра будем рябчиков жрать! И шампанское… с ананасами!»

Эхо раскатилось меж сосен, поднялось к кронам, где ветер подхватил его и развеял бесследно.

Глава 9

Я долго стоял, вглядываясь в сумрак за деревьями. Но там был лишь холод, грядущая ночь и неизвестность.

Потом обернулся к Агате.

Она не сидела теперь, а лежала, скорчившись, на боку, почти без чувств.

Не помню, как я оказался рядом.

Лицо ее было покрыто испариной. Окровавленные руки дрожали. Дыхание прерывалось.

Я растирал ее ладони, заглядывал в глаза, о чем-то спрашивал, просил…

– Ничего… ничего…, – повторяла Агата, – сейчас пройдет.

Нужно было что-то делать, теперь же.

– Игорь! Он не успел уйти далеко.

Я вскочил было, но Агата с неожиданной силой вдруг схватила меня за локоть, притянула к себе.

– Не вздумай, – прошептала она чуть слышно, но так, что я вздрогнул, и добавила, обессиленно опуская голову на мох: «Путь он идет. Мне уже лучше… лучше».

***

Из хвои и сосновых веток я соорудил лежак для Агаты. Натаскал дров на ночь. Перебрал продукты. Когда все было готово, взял пустую бутылку и отправился на поиски воды.

В лесу было почти темно. Валуны, покрытые мхом, поднимались из земли. Упавшие и покосившиеся деревья заслоняли перспективу. Кое-где среди сумрачной зелени сосен и пихт желтели чахлые, умирающие березки.

Я представил, как Игорь идет сейчас где-то, совершенно один, направляясь туда, где неприкаянные души стерегут наконечник.

«Многие пытались его найти, да все они мертвы», – снова вспомнились слова старухи.

Вскоре я оказался в лощине, окруженной с двух сторон грядой невысоких скал. Дно ее густо заросло папоротником, бугрилось кочками и было увито толстыми выпирающими из земли корнями.

Я огляделся и вздрогнул.

В сумерках перед мною стоял, склонившись на бок кто-то, похожий на карлика в обвислой широкополой шляпе. От неожиданности я попятился, споткнулся о заросший земляной холм и упал. Вскочив в ту же секунду, отступил на шаг, не сводя с карлика глаз, и тут только понял, что это замшелый, покосившийся крест, почти вросший в землю. Крест был старинный, на толстом основании, с покатой «кровлей». Мох укрыл его мягким ковром; вьюн объял; искусная резьба с трудом читалась на почерневшем от времени дереве.

Я глянул под ноги и увидел, что ботинки мои попирают основание такого же точно креста, лежащего на земле, почти уже истлевшего. Другие кресты, покосившиеся и темные, виднелись в зарослях поодаль.

Забытый погост.

Я поспешно сошел с могилы.

Кто жил здесь? Отшельники? Монахи? Или, может быть, где-то поблизости – бывшее село сторожа?

Лес обступал стеной; темный, сумрачный, молчаливый.

Откуда-то снизу, из-под земли поднимался глубинный, нутряной холод и словно бы чьи-то взоры вперялись в меня пристально и недобро.

Стараясь не глядеть по сторонам, я двинулся дальше, когда краем глаза заметил ручей, вытекавший из-под валуна на краю погоста.

То был родник.

Дно неглубокой земляной чаши, из которой бил ключ, было выстлано прелой хвоей и листьями.

Торопливо я наполнил бутылку, напился сам и, скорым шагом, спотыкаясь и оглядываясь поминутно, покинул это место.

Я вернулся в густых сумерках.

Ветер стих, и сосны недвижно темнели на фоне темного же, низкого неба, наглухо укрытого облаками.

Игоря все еще не было. Агата лежала, съежившись. У нее был жар. Лицо осунулось, щеки горели нездоровым румянцем, глаза запали и блестели лихорадочно.

Я дал ей напиться, укрыл своей курткой и принялся разводить костер.

Чтобы не выдавать изводившей меня тревоги, я старался не глядеть на нее. О найденном погосте тоже решил пока не рассказывать.

Давящее, тяжелое чувство, оставленное посещением кладбища, ненадолго отступило, когда вспыхнуло пламя и отсветы его заплясали на стволах деревьев. Я почувствовал даже некую мальчишескую радость… Я словно бы возвращался к некоей праоснове, к изначальным стандартам благополучия; есть костер, ты все еще жив, и даже не ранен, – значит, как минимум, не все так плохо.

Но – мимолетный атавизм забылся, и я снова остался один на один с тем, что было: с больной Агатой на руках, слабой и беспомощной; в ожидании пропавшего Игоря; в полном неведении относительно нашего, – даже ближайшего, – будущего; отделенный от спасительной большой земли сотнями километров тайги, мертвым болотом и этой бесконечной, непролазной, плотной, как бетон и вязкой, как смола, грядущей ночью.

Под руководством Агаты я перебрал аптечку. Так как я ничего не смыслю в лекарствах, она сама отобрала от благости ее себе на лечение: болеутоляющее, жаропонижающее и единственную бывшую там ампулу преднизолона: «На случай, если все станет немного хреново».

При свете костра я сменил ей повязку. Рана воспалилась, и краснота ползла, захватывая все новые участки кожи.

«Агата-Агата… Почему ты меня не слушала?»

Я подбросил дров и сел рядом.

– Как ты?

– Нормально…, – ответила Агата устало.

Я мельком взглянул в ее утомленное лицо.

– Не переживай, – сказал я голосом, который вместо спокойной уверенности помимо воли обличал беспокойную мою тревогу: «Не переживай. Все хорошо».

Агата сказала, что не переживает, но ей все-же гораздо спокойнее здесь со мной, чем если бы она осталась одна, как предлагала вначале.

Сердце мое преисполнилось нежности, но прежде, чем я успел ответить, Агата заявила, что теперь ей, когда ей действительно легче, следует немного отдохнуть. Она подложила руку под голову, закрыла глаза и, действительно, уснула.

Я сидел у костра, отмахиваясь от комаров, вглядываясь во мрак. Мрак же вглядывался в меня. Возможно, он уже пожрал Игоря, и пожрет нас в свой черед …

Чтобы не думать, я принялся кидать в костер шишки.

Надолго меня, однако, не хватило, и воображение снова разыгралось: беглые каторжники… волки… перелом … И снова я вглядывался и прислушивался, в надежде уловить звук шагов или заметить свет фонарика.

Ничего. Только тьма, – плотная, непроницаемая, прислушивалась ко мне и глядела в мои глаза, подслеповатые от бликов огня.

Мысль о том, что Игорь, найдя наконечник, решил улететь, бросив нас одних, уже посещала меня. Но поверить в это означало признать, что мы обречены, и – я не верил…

Прошло, наверное, довольно много времени. Часов у нас не было и ночь, казалось, тянется бесконечно.

Агата, спавшая доселе спокойно, вдруг задышала прерывисто, словно бы ей не хватало воздуха, застонала и открыла глаза.

– Не пришел?

Я покачал головой.

Она была слаба. И все же не подавала виду. Она была бледна. Она коснулась рукой повязки и лицо ее исказилось болезненно.

– До завтра он уже не явится, – сказала Агата, глядя в огонь.

«Может, что-то случилось?» – Хотел спросить я, но не решился.

– Вряд ли с ним что-то случилось, – сказала Агата. – Тем более, у него с собой пистолет. И вообще, ночью по лесу не ходят; скорее всего, он сидит где-то, как и мы, у костра, и дожидается рассвета. А как рассветет – пойдет дальше.

– Дай бог, – сказал я. – Просто он сказал, что двух часов ему хватит…

– Мало ли, что он сказал, – возразила Агата. – Наверное, просто сторож расстарался и как следует запрятал наконечник. – Да и потом, – если ты помнишь, – он только написал, что наконечник – под камнем, а где именно – справа ли, слева… об этом ничего не было. Так что, наш Игорёк, наверное, устал, копаючи, да и уснул.

***

Я снова подбросил дров и опустился на землю рядом с Агатой.

Мы никогда не говорили о том, что случилось у реки; либо Игорь был рядом, либо не позволяли обстоятельства. Теперь нужный момент наконец настал, но – я все не мог собраться с духом и сидел, кляня себя за собственную нерешительность.

Я подобрал с земли шишку, повертел ее в пальцах и бросил в огонь.

Молчание становилось натянутым.

– Это место похоже на наши края, – сказала Агата. – Может быть даже, мое село стоит на берегу этой самой реки.

– А как называлась ваша река?

– У нас ее никак не называли. Просто – Река.

Мы снова замолчали.

Вдруг Агата обернулась ко мне.

– Прости меня, Йорик.

Я уставился на нее.

– Я тебя использовала. И это так… неправильно, но я просто не знала, что делать.

Я молчал.

– Использовала, когда мы познакомились. И когда искали Игоря. И у реки… чтобы ты остался…

Она посмотрела на меня.

– Конечно, так нельзя было. И – тебе больно будет это знать, но… все равно, ты должен знать, – чтобы не думать обо мне лучше, чем я есть.

Ты все время хотел уйти, а я не давала. И вот теперь ты здесь, и все, что произошло…

Агата вздохнула.

– Тебе не нужен наконечник. Ты здесь только из-за меня. А я? Я всех заставляю плясать под свою дудку, делать то, что мне нужно, и – ничего не даю взамен. Но, – продолжала она, – маятник не может все время лететь в одну сторону. А я долго, долго его тянула на себя, и когда придет время ему качнуться обратно…

Она смолкла и устало прикрыла глаза.

– С тобой точно все нормально? – забеспокоился я. – Не хуже тебе?

Агата покачала головой.

– Ты давно хотел поговорить, – сказала она. – Только вот мне нечего сказать такого, что тебя утешило бы. Понимаешь?

Я никогда не была влюблена, Йорик. Наверное, поэтому и сочувствовать тебе для меня непросто; мне не совсем понятно то, что тебя мучит. Наверное, крайне неудобное чувство. Беспокойное. По крайней мере, глядя на тебя, я никогда не хотела бы испытать ничего подобного. – Она коснулась моего локтя. – Прости. Просто я, наверное, какая-то ущербная…

– Просто ты не встретила еще своего человека, – возразил я. – Ведь с Игорем у вас… – я замешкался, подбирая нужное слово.

– А что с Игорем? – опередила Агата. – Я с его помощью выбралась из Села. Но его я не выбирала. Он сам меня выбрал, и сам пришел. Ночью, когда все уснули. А мне… – она пожала плечами, – ничего не оставалось на тот момент, как уступить. Мне нужна была крыша над головой, ему – тоже нужно было … Потом я привыкла к нему.

Агата помолчала

– На физическом уровне мне нравилось то, что мы делали, – говорила она, и сердце мое болезненно сжималось, – но чтобы из-за этого лезть на небо за луной и звездами… или топиться… – этого я никогда понять не могла.

– А он? – Он тебя любит? – спрашивал я, сам не зная зачем.

– Думаю, да. – ответила Агата. – В том смысле, в котором ты это понимаешь. Просто не показывает; такой уж характер.

Вообще, мы с ним в чем-то похожи: оба всегда надеялись только на себя. У обоих ничего нет. И будущего нет. Поэтому и хотим этот наконечник. Чтобы покончить уже со своей проклятой нищетой, и всем показать, что мы тоже чего-то стоим. Тебе это незнакомо; тебя все любили, ты не нуждался, не голодал, был уверен в завтрашнем дне. Поэтому можешь себе позволить ставить чувства и мораль превыше выгоды. А я не могу. Я иду к цели. И если… на пути к ней придется сделать «что-то такое» наперекор «чему-то там»…, – я это сделаю…

Она снова замолчала и долго лежала, тяжело дыша. Щеки ее горели нездоровым румянцем.

– Только вот… все слишком долго складывалось так, как я хотела. А теперь как будто откатывается назад… Но ничего. – Агата неожиданно улыбнулась, но улыбка была утомленная, обессиленная. – Ничего. Мы все равно справимся. Тебе воздастся за то, что пришлось пережить из-за меня, и – ты будешь счастлив.

«Счастлив? – подумал я. – Вряд ли это возможно теперь».

– Это возможно, – ответила Агата. – Иначе получится, что я тебя обманула, когда сказала, что ты не пожалеешь, что пошел со мной. Помнишь? Тогда, у склада. – Она снова улыбнулась. – Было жарко… стрекозы… И какой-то тип на велосипеде заехал к нам под клены…

То, о чем напомнила Агата, – все, что случилось с тех пор, как я впервые увидел аэропланы над своим домом, было словно не со мной, не в моей жизни, не на этой планете. Наше бесконечное, знойное, блаженное лето оказалось лишь чьей-то робкой мечтой о счастье среди холода и мрака, обступившего нас в этой глухой, неприютной тайге на краю мира.

Но это было все равно, потому что…

Я обернулся к Агате.

– Послушай. Если ничего не получится. Если мы не найдем наконечник. Ты бы хотела вернуться со мной? Ко мне? – Я взял ее сухую, горячую ладошку в свои ладони. – Я все понимаю. И не питаю иллюзий. Пусть теперь ты не любишь, но со временем ведь все может случиться. Я не буду торопить, настаивать. Пусть все идет, как идет. И возможно, когда-нибудь…

Агата вздохнула печально и положила другую ладошку поверх моей руки.

– Я так была бы рада, – сказала она, – честно, рада, – если бы ты встретил ту, которая действительно тебя достойна. Не такую, как я. Ты этого точно заслуживаешь.

И, легонько сжав мою руку, отняла ладошку, оставив сердце, мое глупое сердце, биться одиноким бубенчиком.

Ночью ей стало хуже.

Агату бил озноб. Она бредила, горела в жару. Она просила пить, но вода закончилась. Я хотел сходить к роднику, но она не отпускала меня. Говорила, что ей страшно. Просила не оставлять одну.

Такой беспомощной, беззащитной я никогда не видел ее и сам никогда еще не чувствовал себя таким бессильным и беспомощным.

Я достал из аптечки последнее, что там оставалось: ампулу. Сломал ее, набрал шприц и поставил укол.

Вскоре Агата на время пришла в себя и мне удалось принести воды.

Напившись, она попросила меня сесть рядом. Я опустился на землю, прислонившись спиной к замшелому стволу, а она положила голову мне на колени.

– Что это? – спросила Агата, прислушиваясь. – Как будто река шумит.

Лес стоял тихо, неподвижно.

– Тебе показалось, – ответил я, перебирая ее мягкие волосы.

Я боялся, что бред возвращается, но она была спокойна.

– Может и показалось, – вздохнула Агата и добавила: «Там, в Селе, я часто сидела у Реки. Мечтала о том, как уплыву оттуда. Давным-давно, говорят, какие-то смельчаки пытались, но никто из них не вернулся. С тех пор завелось поверье, что река течет за край земли, в геенну огненную.

Я, конечно, не верила. Наверное, я бы просто плыла, пока не состарюсь, или меня не выловили бы из воды медведи. Но я все равно мечтала, что там, куда она течет, есть что-то. Что-то хорошее. Я не знала, что именно; я ведь ничего не видела, кроме Села. И я представляла себе Село, как наше, только без нашего сброда, ухоженное, где всего в достатке.

Агата долго лежала молча. Мне казалось, она уснула, но она вдруг заговорила снова: «А потом прилетели старики и забрали меня. Но там, куда я попала, оказалось все то же. И куда бы мы не летели, мы как будто всегда оставались на одном месте».

Она закашлялась и долго не могла отдышаться. Затем взяла мою руку: «Но, все-таки, где-то оно существует, наверное, – прошептала Агата, – такое место. А может… Может быть…»

Она как будто хотела еще что-то сказать, но не сказала, а лишь прижалась щекой к моей ладони.

***

Ночь тянулась.

Костер потрескивал в сыром воздухе. С болота шел туман.

Уже исчезли дальние деревья. Потом заросли папоротника у опушки. Затем и сам костер скрылся за плотной его завесой, превратившись в смутный отблеск, мираж, слабое зарево на речном бергу, но и он отдалился, истаял.

Меня покачивало, – то ли от усталости, то ли это лодка поймала волну…

Я сидел на веслах. Агата – на корме. Я греб, а она смотрела на меня.

Мерно поскрипывали уключины. Вода всхлипывала, сбегала с рассохшихся лопастей.

Мы плыли к берегу, которого все не было.

Туман сгущался, и пространство вокруг становилось бесконечным, непостижимым, зыбким.

Агата смотрела на меня. Молча, неотрывно. Ее дивные ботичеллиевские глаза то светились небесной синевой, то терялись в мглистой дымке.

Агата была рядом, но в тумане казалось, что она становится все дальше, дальше.

Мы скользили в пустоте, пересекая бесконечную реку. Я уже с трудом различал ее.

Конец

2023