Czytaj książkę: «Метаморфозы сознания»

1.

Заурядный Тюбитейкин читал «Превращение» Франца Кафки, как вдруг, мысль, явившаяся зигзагообразным росчерком, прервала серую непритязательность обывателя. «А был ли Кафка?» – возликовало взбалмошное озарение в его голове, пылая вопросительным знаком, обескураживая абсурдом неуместности, наводя ужас, скорее, не внезапностью появления, а самой возможностью существования. И если, в наличие книги, как предметно осязаемого Тюбитейкиным объекта, сомневаться не приходилось, то постраничное содержание её, породило обескураживающее недоумение.

За окном, обливаясь солёным потом, мученически тужась, разрешалась от очередного бремени, в виде аномально положительного градуса, жара. Одурманенный зноем ветер, которому было не под силу нести на плечах прохладу и свежесть, волочил за собой умертвляющую духоту. «Не исключено, что немилостливость погоды сморила меня на подобное страннодумие» – изрёк внутри себя Тюбитейкин, бросив укоризненный взгляд на, не справляющийся со своим предназначением, вентилятор. Тот гонял невидимые молекулы пыли и чувствуя бесполезность деятельности, издавал жалобные скрипы, теоретически трактуемые, как извинения.

На столе, – не претендующем на острую тягостность локтей, подпирающих мерную философскую задумчивость, что могла бы сочинить новое оправдание смысла бытия, – с ночи горела лампа. Посетовав на черту характера, обличающего его, как человека рассеянного, Тюбитейкин погасил свет. Затем, выдвинув средний ящик стола, выудил из его недр простой карандаш с утонченным, подобно хоботку комара, грифелем. Книга Кафки «Превращения» была отлистана на первую страницу и предложение, повествующее о том, что Грегор Замза проснулся в образе страшного насекомого, подверглось уверенному подчеркиванию.

«Этот Грегор Замза, как и прочие участники романа, авторская выдумка, не более. Сомневаться не приходится. Однако, исходя из данной предпосылки, легко можно подвергнуть сомнению существование автора, придумавшего данного персонажа.» – Тюбитейкин оглянулся по сторонам, словно его раздумья содержали нечто противозаконное и были нечаянно озвучены вслух, а кто-то, снаряженный записывающим устройством стоял и, предвкушая солидность премиальных за отлично проделанную работу, злокозненно потирал руки. Никого не было. – «Не было…Я сам только что надумал присутствие в области моей квартиры человека, которого никогда не было. Как никогда не существовало и Грегора Замза. И если человек способен пробудить в фантазии фантом себе подобного существа, то почему я самолично не могу вообразить человека по имени Франц Кафка и наградить его неординарной жизнью, болезненные переживания которой, он будет сублимировать в своих произведениях? В таком случае, титанизм рефлексии Кафки – это на самом деле грузный камень, придавивший именно мою душу». Он улыбнулся, потому что обрушившаяся лавина безумия, начала понемногу таять под лучами стройно выверенной рациональности. В день, – обещающий расплавить весь земной шар, или как минимум участок, на котором присутствовал Тюбитейкин, ощущая себя букашечной тенью, – возникшая первослойная аллегория казалась неуместной и всё же ей было дано право существовать. «Именно!» – восклицательно подумал Тюбитейкин и встяхнул, начинающей редеть светловолосой непричёсанностью. – «Право на существование! А кто его определяет? Я! Соответственно, – продолжил он перебирать звенья, сплетенной собственноручно собственномысленно, логической цепи,– я и определил существование романа и того, кто его написал».

Скользя помутневшим, от пылкости дыхания лета, взглядом по предметам, которые характеризовали стол не как письменный, а как книжный, ибо кроме горы томов из фэнтезийных, как правило, незавершенных циклов и изданий, косящих под брошюры, классической прозы, на его поверхности ничего не было, – Тюбитейкин вспомнил фразу, в его понимании как нельзя лучше подходящую для данной ситуации. «Реальность достигается неограниченным перечислением объектов» Однако, он не воспользовался воспоминанием, как руководством к действию, а просто оставил в качестве зарубки на теле разума, коих уже было достаточно, чтобы от кровопотери рассудка, Тюбитейкин смог прийти к всеобъясняющему утешительному выводу, что он не сошёл с ума. Что его инверсия происходящего миропонимания, на самом деле, является аксиомой и раны на его сознании, нанесены в ходе борьбы за её истинность! После такого диагностического утверждения, он снова взглянул в книгу и обнаружил, что её страницы девственно чисты.

2.

Аккуратно осторожничая, дабы не вспугнуть прозрение, Тюбитейкин извлек телефон из правого кармана пёстрых шорт, приманивающих своей расцветкой праздное безделье. Отыскав в списке имён, фамилий и не блещущих вариативностью прозвищ, нужного адресата, он прикоснулся к сенсору экрана и принялся слушать гудки вызова. В ожидании, Тюбитейкин напрягся всем организмом, подобно охотничьему псу, застывшему перед норой, в которой суматошно торопясь укрылась добыча.

– Да? – Перебив хребет седьмого гудка напополам, раздался хриплый голос в трубке телефона.

– Здравствуйте, Надежда Константиновна. Простите, если нарушил ваш покой, но внезапная заинтересованность одним вопросом, случившаяся только что со мной, не требует отлагательств и настаивает на незамедлительное обсуждение.

– Тюбитейкин,– вздохнул голос бывшей преподавательницы русского языка и литературы и классной руководительницы, Гречкиной Надежды Константиновны, – что там у тебя?

Надо отдать должное ветерану преподавательского труда, что она не стала тратить время на высказывание удивления, а оно было и имело справедливую основу своего появления. Ведь Тюбитейкин, не питая излишней сентиментальности к минувшим школьным годам, ни разу не осчастливил, или не огорчил, своим присутствием ни один из вечеров встреч с выпускниками. А тут вдруг – после десяти лет тотального игнорирования, в чём-то лицемерных, а в чём-то доподлинно-приятельских и уважительных, отношений, – он бесцеремонно отважился на такое варварство, как звонок учителю по делу в самый разгар летних каникул.

– Надежда Константиновна, будьте любезны поделиться, вашим восприятием Кафки, как неординарного явления в мире литературы или же, поведайте о наиболее полюбившемся вам произведении мастера сюрреализма.

Надежда Константиновна, вздрогнув от обрушившейся высокопарности вечного троечника по всем гуманитарным предметам, недоуменно посмотрела в пространство перед собой, заволоченное душным паром её дыхания и, деря пересохшее горло, спросила:

– Кафка? Кто-то из современных авторов? Тюбитейкин, боюсь разочаровать (она не боялась, она притворялась), но я редко обращаю свой взор к новым именам беллетристов, предпочитая их классике. Не сочти за узость взгляда, но выработанный вкус, упреждает экспериментальные знакомства, да и годы на подобные риски уже не те.

Сказав это, Надя-Надо – как прозвала в детстве её младшая сестра, благодаря их матери Эдите Карловне, с младых ногтей воспитывающей в дочке в лучших традициях тирании ответственность и исполнительность, – азартно подумала: «Ну что? Как я побила ваше оголтелое словоблудие своей хладнокровной велеречивостью?»

Тюбитейкин, в состоянии кататонического удивления, медленно дотянулся до занимающегося битый час сизифовым трудом вентилятора и остановил бесполезность его благородных порывов хоть как-то повлиять на императорствующее этим днём пекло.

– Кафка,– вернулся из ступора Тюитейкин,– Франц Кафка. Знаменитый писатель, одна из ключевых фигур литературы двадцатого века. Его творчество считается классикой. И вы хотите сказать, что не знаете произведения Кафки?

– Послушай, Тюбитейкин. Если ты решил меня подкузьмить, то поздравляю, это удалось. Теряюсь в догадках, зачем тебе это понадобилась, но по большому, счёту, мне индифферентно. Если мы благополучно переживем щедрое на градусы лето и твое желание что-то со мной обсудить не исчезнет, то предлагаю удовлетворить потребность в беседе на очередном вечере встречи с твоим классом. А сейчас мне некогда. До свидания, Тюбитейкин. И постарайся найти себе местечко попрохладней. Я не исключаю теплового удара, после которого в твоё измененное сознание и выдумало несуществующего классика с весьма глупой фамилией Кафка.

Надя-Пошли-К-Чёрту – как прозвала она себя, однажды вернувшись после празднования собственного тридцатилетия под утро и терпеливо высушив все нравоучительные причитания от матери, младшей сестры и её сына, – скинула с себя отяжелевший от пота сарафан и, жмурясь в удовольствии от собственной наготы, продефилировала к холодильнику. Достав с верхней полки, покрытую ледяным паром, бутылку пива, безжалостно свернув ей горлышко, утолив жажду, усмехнулась.

– Кафка. Ну, надо же. Обкурился что ли Тюбитейкин этот?

А в голове, не курившего, более того, не разу не пробывшего этого делать, Тюбитейкина, застыли слова Надежды Константиновны. «Измененное сознание», «выдумало» и «несуществующего классика». Он еще раз взглянул на раскрытый перед ним «Процесс». Текста не было. Ни одного предложения, слова, знака. Лишь его карандашная черта, которая выделяла…Что?

Тюбитейкин закрыл книгу и снял с вершины горы другую. Одну из тех, что относилась к циклу, который он, вот уже много лет, никак не мог закончится. Открыл её.

– Мартин, Мартин…Оказывается ты и не начинал, – пробормотал Тюбитейкин, рассеянно скользя взглядом по абсолютно чистым страницам книги.

3.

– Солипсизм! – Важно молвил Игорь Селиванович, безжалостно свернув горлышко бутылке пива, покрытой ледяным паром.

Данному зрительному наблюдению Тюбитейкина предшествовало следующее. Позабавившись с мыслительным процессом, который он наименовал – «Пробуждение от догматического сна», памятуя взбодрившегося Канта, – Тюбитейкин запаниковал. Пребывая в судорожной неуравновешенности и не упуская возможности блеснуть своей юмористической извилиной, он произнёс: «Просто Тюбитейкин в стране чудес». Мысленно скакнув в сторону шизофрении, пришёл к выводу, что оставаться в комнате одному крайне опасно, так как, не ровен час, начнут исчезать предметы незатейливого антуража и, в конце концов, он сам распадётся на элементарные частицы. Необходимо срочно обзавестись компаньоном. И чтобы собеседник этот оказался готов не просто выслушать и тактично покивать головой, блюдя этическую демонстративность, но и действительно быть заинтересованным в понимании его, Тюбитейкина, проблемы. На ум, возможно затуманенный, двинутый, поврежденный – какой-никакой, но он всё же функционировал – тут же пришел вариант в лице Игоря Селивановича. Сосед Тюбитейкина по лестничной площадке, который в этот час – ровно четырнадцать тридцать по полудни, – с большей долей вероятности отсутствовал.

– К Грибоедову! Вне всяких сомнений, он там. – Провозгласил принятое решение Тюбитейкин. Рванул из душной комнаты в коридор, хлопнув входной дверью, спустился вприпрыжку на два этажа вниз и оказался на улице, залитой ярким, до рези в глазах, солнцем.

Грибоедов – такую нескромную фамилию носил усо-щёкий, хитроглазый владелец (он же единственный работник) кафе «Закат тьмы». Грибоедов Владимир Степанович – в простонародье известный, как дядя Вова, – окрестил своё детище наобум. Не владеющие сей информацией посетители, впервые переступившие порог винтажного заведения в стиле девяностых, лестно нахваливали творческую смекалку пышнотелого предпринимателя.

Тюбитейкин, как ему завещала родная мать и школа, – которая была ещё более роднее, судя по количеству часов проведённых за партой, – повернул сначала голову налево – отметил отсутствие встречных машин, а затем – направо и, шмыгая сандалиями об испещренную рытвинами поверхность, пересёк дорогу. «Закат тьмы» располагался на расстоянии в одну троллейбусную остановку от его аскетичной жилплощади и этот унылый путь, Тюбитейкин собирался проделать пешком. Унылость находила своё отражение во всём: в беспощадном июльском мареве, в асфальте с клубящимися ядовитыми испарениями, в мертвой жухлости листьев согбенных деревьев, в ленивом карканье ворон и жалобных криках чаек, в понурости редких прохожих, отчаянно не желающих, радоваться субботнему дню. Радостным оставалось только солнце, но никто не стремился разделить эту эмоцию светила.

Через какое-то время, сомлевший Тюбитейкин отсчитал три ступеньки вниз, ведущие в сумрак питейного заведения, потянул на себя тяжеленую дверь,– визгу несмазанных петель вторило звонкое треньканье колокольчика – и наконец, вступил на территорию естественной полуподвальной кирпично-стенной прохлады.

– Добрый день! – Приветственно пробасил Владимир Степанович из-за щербатой стойки и тут же вежливо-корыстно поинтересовался, – Охладиться решили, молодой человек? Могу предложить лучший способ реализовать это желание.

–Да-да, дядь Вов, два пива, пожалуйста. – Ответил Тюбитейкин, уже отыскав взглядом Игоря Селивановича, который занимал дубовый столик в уютной глубине зала, необременённого большим количеством метро-квадратуры.

Обменявшись приятельским рукопожатием, Тюбитейкин, приступил к изложению событий, выбивающихся из привычного жизненного уклада своей неординарностью. В конце повествования, акцентируя внимание на то, что очень бы хотелось услышать в ответ какую-то резолюцию пояснительного порядка.

– Солипсизм! – Важно молвил Игорь Селиванович, безжалостно свернув горлышко бутылке пива, покрытой ледяным паром. После чего, жадно принялся глотать её содержимое бархатистого оттенка, издавая булькающие звуки удовлетворения.

4.

Не без труда оторвавшись от своего занятия, Игорь Селиванович, предрекая вопрос Тюбитейкина, принялся вещать. – Это такая философская теория, согласно которой, всё окружающее тебя, является не более, чем воображение твоего сознания. Согласно другой версии, и твоя телесная оболочка является выдумкой рассудка.

Тюбитейкин, в свою очередь, отхлебнул пиво и почувствовал некоторое облегчение, то-ли, от благодатно подействовавшего напитка, то-ли от того, что его видения (про себя он решил пока так интерпретировать происходящие с ним странности) приобрели рациональное оправдание.

– Еще в семнадцатом веке старина Беркли, по всей видимости, изнывая в тоске от гениальности собственного ума, начал распространять в интеллектуальных сообществах, члены которых терзались поисками смысла жизни, сию экзотическую мысль. Надо сказать, обретшую временную популярность.

На стол, за которым открывались новые, для Тюбитейкина, знания, села жирная, чёрная, как смоль, сонная муха и принялась заботливо потирать свои липкие, шершавые лапки, контролируя панораму вокруг себя фасеточным очами.

– Труды Джорджа Беркли, для человека современного, отягощены языком того времени, потому как, таково было мышление людей позднего средневековья или, как принято говорить, – эпохи просвещения. Утрируя до возможного предела, скажу, что солипсизм – это наивысшее проявление эгоцентризма. Согласно которому, во вселенной существуешь только ты. Маясь от безделья, подобно ранее упомянутому Беркли, ты развлекаешь себя иллюзиями, населяя мир тебе подобными и атрибутикой, применимой в быту. Самое забавное, что таким образом вполне логично прийти к выводу, что и вселенную придумал ты.

Муха оседлала крошку от сухарика с чесноком, пропитанного кисло-сладким соусом и попробовала её на вкус. Оставшись довольной дегустацией, она принялась усердно поглощать трапезу, не переставая наблюдать за окружающей реальностью. Казалось, что реальность не отвечала взаимностью, ей было всё равно на муху.

– Твой вопрос «А был ли Кафка?» можно еще трактовать с буддисткой точки зрения. Это процесс, связанный с постижением пустоты. Опять же не будем вдаваться в подробности первоисточника, а просто обратимся к творчеству Пелевина. Знаком с автором?

Тюбитейкин перевел взор с мухи на Игоря Селивановича и, обнаружив его тщательно выбритое, тонкобровое, кареглазое, носовзёдрнутое и прячущее снисходительность в уголках губ, лицо, ответил.

– Наслышан, но не читал.

– Не поленись, попробуй на досуге. Хотя его некоторые обвиняют в попсовости и заезженности одной и той же темы, но сдаётся мне, это происходит из-за зависти. Плюсом идёт раздражающий ореол таинственности, который, мастерски мистифицируя, воздвиг вокруг своей личности сам писатель. В общем, Пелевин в художественных сублимациях педолировал тему иллюзорности сущего. Исходя из этой парадигмы, все беды и злоключения случаются потому, что ты веришь в объективность существующих факторов, которые способствуют возникновению твоих несчастий. Но если принять, так называемый, путь пустоты – полностью отречься сначала от телесности мироздания, потом от его духовной части и напоследок от самого мироздания, а значит и от собственного существования, – то ты обретешь истинное счастье.

Брюшко мухи постепенно набухало и изначально приятная тяжесть, норовила стать серьёзной проблемой при взлёте. В её сотканном из инстинктов сознании, незамутнённым человеческими моральными предрассудками, отсутствовало понимание, что такое чеснок; однако, насекомое имело способность к оценочному восприятию, и вчерашняя крошка сухарика с сыром проиграла в оценке сегодняшней крошке сухарика.

– Всё это забавно и, в некоторой степени, может послужить развлекательной игрой, отвлекающей от нудного быта, но если задуматься… Вот, например, возьмём меня. Я – Фенин Игорь Селиванович, в своё время с отличием закончил МГУ,– магистратура факультета филологии. Показатель IQ, хотя я и скептически отношусь к любым тестам, двести три балла. Умён и начитан до безобразия. По идеи, мой путь – бесконечное совершенствование саморазвития, используя, в качестве инструмента, науку. А кто в итоге я? Перебравшийся в провинцию, наследник столичной квартиры, стабильно получающий от неё пассивный доход, благодаря неиссякаемому потоку съёмщиков. Ловко используя блат, сделал себе инвалидность, чтобы регулярно иметь госфинансирование в виде пенсии. И вместо того, чтобы подписывать, для бесчисленной очереди поклонников, родившийся в муках творчества, очередной научный труд, оформленный в импозантный фолиант, или выступать на телевидении в рамках научно-культурологической передачи, я просиживаю свои дни в кабацкой берлоге. Интеллигентный образованный маргинал. Постоянно перебираю с алкоголем, что, ни в коем разе, не сказывается отрицательно на моих умственных способностях. Не кажется ли тебе, что моя жизнь противоречит всем известным законам логики? Что такого просто не может быть. И значит вполне допустимо обоснованно предположить, что меня самого не существует и перед тобой сидит проекция твоего собственного мозга.

Окончив тираду, Игорь Селиванович размахнулся и стремительно опустил ладонь на стол, оставив от мухи сырое место.

– А вот это доказательство, что я не являюсь вымышленным персонажем. Если только ты для детализации картины не сочинил и эту муху. – Раскатисто засмеялся Игорь Селиванович. – Тепловой удар – это не только вполне допустимое объяснение исчезающих текстов в твоих книгах, но и – наиболее подходящее.

– Думаешь? – Тая надежду, жалобно пискнул Тюбитейкин.

Порванные крылья, кашеобразное месиво, паскудный запашок – реальность, демонстрируя полное равнодушие, по-прежнему отказывала во внимании мухе, вернее её останкам.

– Уверен! –Одобрительно похлопал по плечу Тюбитейкина Игорь Селиванович. – Ну, какой может быть разговор с бывшей классной руководительницей, которая, как известно, умерла лет пять тому назад? Не иначе как последствия жары спровоцировали подобную галлюцинацию. Мало того, Тамара Аскольдовна при жизни не сделала не одного глотка спиртного, а ты почему-то представил её открывающую пиво,– заметь, прямо как я десятью минутами ранее,– жадно употребляющий хмельной напиток. Тему наготы я опускаю, не вижу смысла в раскрытии, уж больно она субъективная. А вот то, что ты еще и имя другое придумал Тамаре Аскольдовне – это что-то интересное и требует подробного разговора. Я на минуточку в туалет, и мы продолжим.

«Какая еще Тамара Аскольдовна? – Удручённо пытался думать Тюбитейкин, безмолвно проводив взглядом Игоря Селивановича до двери, ведущей в клозет. А потом смекнул. – Ага, как же алкоголь не влияет на ум. Ещё как влияет! Перепутал Надежду Константиновну с каким-то человеком и наплёл с три короба о том, что у меня галлюцинации.»

Тюбитейкин извлёк телефон из правого кармана пёстрых шорт, приманивающих своей расцветкой праздное безделье. Зашёл в раздел «Последние вызовы» и не обнаружил ни одного за сегодняшний день. Затем он проинспектировал весь телефонный справочник. Абонент с именем Гречкина Надежда Константиновна не был найден. Отсутствовал.

– Что? – Облекая в безадресный вопрос свою растерянность, прошептал Тюбитейкин. Мимо него, нахально жужжа, пролетела жирная, чёрная как смоль, сонная муха.

5.

«Итак. Столик, пустая бутылка из-под пива, ещё одна и ещё – видимо заказанная Фениным ранее, тарелка с сухариками, стулья, рядом такие же – столики, стулья, чуть дальше – барная стойка, бутылки, бокалы, Грибоедов. – Перечисляя, находившиеся в непосредственной близи, объекты, чтобы достигнуть реальность, Тюбитейкин подумал об однообразности орнамента её ткани. И дело было даже не в сиюминутном местоположении Тюбитейкина, а в том, что перманентный набор элементов его бытия вызывал тоску своей скудностью. – Поэтому мы обожаем эскапизм. Кино, сериалы, музыка, компьютерные игры, книги – полотно, выдуманной нами реальности, так и пестрит непохожестью узоров, глаза просто разбегаются. Яркий литературный сюжет едва ли провоцирует усталость, в то время, как обрюзгшая от блеклости действительность превращает человека в сомнамбулу».

Уныние Тюбитейкина росло, стремительно набирало обороты. Внешние факторы – основной, долгожданная прохлада – не просто облегчали организму существование, а действительно реанимировали жизненно важные процессы и обязаны были облагоденствовать настроение Тюбитейкина; но не проходящая прогрессирующая тревожность блокировала доступ к входной двери склада положительных эмоций.

«Что, если я сплю и среда вокруг меня есть не более, чем сон разума? – Продолжил аналитические изыскания Тюбитейкин. – Почему тогда моя физическая оболочка всё чувствует? Слишком чуткий сон? Бред какой-то. Хорошо. А если так? Что если существующий мир вымышлен нами конкретно для наших же тел? Допустим, изначально мы представляли собой некую нематериальную субстанцию, парящую вне времени и пространства. В какой-то момент возникла, неизвестно каким образом, потребность в тактильности. Однако, для того, чтобы ощутить хоть что-то, даже на минимальном уровне восприятия, необходима предметная осязательность. Основная загвоздка заключалась в том, что рецептивно воспринимать спроектированную модель мира посредством бездушной оболочки не представлялось возможным. Поэтому материализацию необходимо было подкрепить одухотворённым сознанием. Иного метода самоидентификации, как только посредством сотворения личности, не было найдено. А посему данная мера и была реализована.

Материализация для познания новых ощущений оказалась губительно требовательной. А именно, для восприятия личностью полного спектра чувств, понадобилось не соотноситься с бесконечностью, а значит являться ограниченной определённым временным отрезком. Потому что именно скоротечность и, как следствие, конечность бытия личности, являются основополагающими факторами качества её восприятия окружающего мира. Таким образом, кроме пространства со всей его предметностью, было сотворено время.

Изначально всё было прекрасно и радужно! Эмоциональные краски душевных переживаний сверкали на овеществленном холсте, играющем роль бытовой яви. Однако, веселье быстро закончилось, когда пришло осознание ограниченности выбора цвета для красок, как и понимание пределов холста».

Тюбитейкин вздрогнул от загруженности мысленного потока, который был подобен товарному составу, набравшему непозволительную скорость, от чего, в любой момент мог сойти с рельс. Голову пронзила острая боль. Прогоняя её, Тюбитейкин зажмурился и в сумерках сознания узрел-таки неминуемую катастрофу поезда. Вагонные обломки явили следующее умозаключение.

«Всё оказалось грандиозной тюрьмой, выстроенной нами. Мы же сами заключили себя в её стенах, ограничивающих жизнь пространством. А чтобы выбраться из этой тюрьмы, нужно отсидеть положенный срок, ограничивающий жизнь временем. На время отсидки, мы развлекаем себя поисками смысла жизни и способов побега, которые не повлекут за собой преждевременную смерть. Такова была цена эгоизма, стремящегося удовлетворить желание что-либо почувствовать. И мы платим её каждое мгновение своей жизни»

– Подходящий момент вспыхнуть светом озарения. – Рассеянно пробормотал Тюбитейкин. – Я на пути прозрения,– продолжил он, добавив тону злостного сарказма,– а что лучше можно пожелать себе для счастья? Пожалуй, ещё пива.

Он тяжело поднялся и прошагал к барной стойке. Хронически невозмутимый Владимир Степанович Грибоедов шуршал газетными статьями.

– Еще пива, пожалуйста. – Произнес Тюбитейкин и, выцепив взглядом тучный заголовок о жаре, бьющей рекорд столетней давности, скептически хмыкнул. – Кто бы сомневался.

– Уже третья? Вы, молодой человек, видимо куда-то торопитесь. – Заметил Владимир Степанович, беспечно улыбаясь в пышность усов.

– Не тороплюсь. Да и вторая всего, я ведь с Фенином расслабляюсь. – Зачем-то начал оправдываться Тюбитейкин.

– С кем? С Фениным? Это кто? – Абсолютно искренне удивился Грибоедов.

– Как «кто»? – Простосердечно ответил Тюбитейкин. – Фенин Игорь Селиванович. Сосед мой. Ваш завсегдатай. Вы чего, дядь Вов?

– Молодой человек,– кошачьи щурясь промолвил Владимир Степанович, – по всей видимости, вы где-то еще расслабились до прихода сюда. При чём, довольно неплохо расслабились. Мой вам совет, сделайте паузу, а ещё лучше, ступайте домой. Могу вызвать такси. А завсегдатаев, к вашему сведению, у меня отродясь не было. И о Фенине Игоре Селивановиче я впервые слышу.

Тюбитейкин растерянно хлопнул ресницами, промямлив: «Спасибо, я ещё чуть-чуть посижу и пойду», вернулся за столик.

«Мир сошёл с ума. Или Грибоедов. Или я. Определённо кто-то из нас…Так, нужно снова попытаться достичь реальность перечислением объектов. Столик, пустая бутылка из-под пива, ещё одна, муха, еще…Стоп! Муха? Её же прибил Фенин. В баре наверняка же не одна муха. А тогда где останки убиенной? Где вдавленный в столешницу ошмёток насекомого?»

Казалось вопрос был задан непосредственно мухе. А она, оседлав крошку от сухарика с чесноком, пропитанного кисло-сладким соусом, попробовала её на вкус. Тюбитейкин размахнулся, но в последний момент передумал и рванул в сторону клозета. Игоря Селивановича там не оказалось.

«А был ли Фенин?» – явилась зигзагообразным росчерком мысль в голове Тюбитейкина, нуждающегося сейчас, как никогда, в непритязательной заурядности.

6.

В детстве Тюбитейкин самостоятельно пытался приучить себя к рыбалке. Наверное, чтобы казаться своим в уличном сообществе ровесников. Не заладилось сразу, начиная с копания червей. Было противно и навязчивое зудение в мозге по поводу того, что эти гадкие твари вдруг могут уползти из консервной банки, никак не настраивало на медитативный лад в придачу с азартом – воистину поразительная эмоциональная совокупность – от предстоящей рыбной ловли. Неловкое барахтанье, при разматывании лески, привело к её постыдному запутыванию и закручиванию в многочисленные узлы, на потеху присутствующих опытных удильщиков. Под пыткой экзаменующих взглядов, омерзительная процедура насаживания червяка на крючок. И вот, едва сдерживая рвотные позывы, он покончил с размещением мучительно извивающейся приманки и несмело взмахнул удочкой, а потом нечаянно трахнул ею об озёрную гладь. Шум плеска воды подавили мальчишеский гогот и возмущение, что шуметь при ужении недопустимо. Тюбитейкин хотел было сказать, что они сами ведут себя очень шумно, хохоча и выкрикивая обидные подначивания в его адрес, но не решился.

В те нетелефонные времена занять себя чем-либо, увещевая ожидание, было крайне тяжело. И если сплочённая компания рыбарей во всю развлекалась хитрыми условными сигналами, похожими на знаки телевизионного сурдопереводчика, то Тюбитейкин откровенно скучал. В выборе совместного досуга, для сокращения дистанции между собой и сверстниками, он явно обманулся. И даже пейзажные красоты пасторальной панорамы не смогли утешить подростковую разочарованность.

А потом произошло чудо. Поклёвка. Первая у него и единственная в то утро среди прочих ребят. Преисполненный благоговейным волнением, Тюбитейкин дёрнул изо всех сил удочку так, что повалился на траву. Тут же вскочил и ринулся к заветной рыбине, обивающей своими боками покатистый берег озера.

Кто-то досадливо цыкнул: «Новичкам везёт». Его тут же поправили: «Не новичкам, а – дуракам». Тюбитейкин не слышал этого. Он схватил трепыхающуюся рыбу, воткнулся пальцами в склизкую пасть и, не нащупав там крючка, рванул леску, выдёргивая вместе с кровью и кишками искомую часть снасти. Горячность куража слетела в мгновении ока. У Тюбитейкина защипало в носу. Сглатывая набежавшие позорные слёзы, он подобрал рыбину, извивающуюся в разы интенсивней, чем ранее насаживаемый им червяк, и запустил её обратно в озеро.

– Ты что творишь? – Возмущенно закричал не оценивший поступок Тюбитейкина самый рослый из удивших. И, не сдерживая злость, влепил горе-рыбаку увесистую затрещину.

– Рыбу и в магазине купят,– потирая ушибленный затылок, спокойно ответил Тюбитейкин и стал собирать вещи, намереваясь покинуть этот гестаповский обитель.

– Идиот, – констатировал рослый. – Ты хоть осознаешь, что прежде чем попасть на прилавок, её точно так же вылавливают. А иногда глушат динамитной шашкой. Или током бьют.

Тюбитейкин перевернул консервную банку вверх дном, выпуская червей на волю. Окончательно запутавшись в снастях, закинул удочку в кусты и сплюнув сказал.

– Ты вот на червяков же рыбу ловишь, да? Ты хоть осознаешь, что среди них может попасться тот, кто ел твою мамку, когда её похоронили?

– Что ты несешь! Да, я тебя сейчас урою! – Взревел рослый и исполнил сказанное.

Никто не стал разнимать, да и Тюбитейкин не оказывал сопротивления. По окончанию избиения, Тюбитейкин поднялся, отряхнулся от песка и зацепившихся за одежду травинок и, потирая разбитый нос, сказал: «Как ты не знаешь, чем именно питаются выкопанные тобой черви, так и я без понятия, каким конкретно образом ловили рыбу, что продается в магазине. Мы не знаем, потому что оба этого не видели. А значит, можно считать, что ничего страшного не случилось ни с приманкой, ни с добычей. Хотя на самом деле, случилось. Просто удобно закрывать глаза на нечто неприятное, обманывая себя, что этого не может существовать в нашей жизни».

Сказав это, Тюбитейкин, спотыкаясь и прихрамывая на правую ногу, раз и навсегда покинул озеро с его пейзажными красотами пасторальной панорамы.

***

«Для подтверждения существования любого предмета или явления нужен сторонний наблюдатель! А если закрыть глаза, то ни предмета, ни явления как бы не существует!» – Думал Тюбитейкин, вспомная случай из прошлого. Списывать на жару лихую карусель в голове больше не имело смысла, так как в «Закате тени» царила, ассоциируемая с бризом, прохлада. Значит, с ним взаправду что-то было не так.

– Ну хоть это выяснили,– криво усмехнулся он и решил, что никакого самолечения в виде откапывания в интернет сайтах сравнительных симптомов и подобной ереси. Боже упаси! Найти контакты специалиста или клиники и сразу обратиться за помощью. Так и ни как по-другому!

– Дядь Вов, я воспользуюсь вашим советом и отправлюсь ка домой. Извините, я, наверное, и правду переборщил с выпивкой.

Однако извиняться было не перед кем. Барная стойка винтажного заведения в стиле девяностых «Закат тьмы» пустовала.

7.

Счетчик странных событий, произошедших с Тюбитейкиным за один день зашкаливал. И окончательно сломался, когда, вылетев пулей наружу из кафе-бара, он засвидетельствовал внезапно снизошедшую на землю ночь.

– Всё хорошо, всё хорошо,– лепетал Тюбитейкин, заверяя себя, что Фенин незаметно подсунул ему в бутылку пива психоделик. Всё безумие с исчезновениями не более, чем действие наркотика.

– Зараза, Фенин! Тоже мне интеллектуальный маргинал. – Ругался Тюбитейкин, бредя в абсолютной темноте. Мало того, что небо было беззвёздным и безлунным, так еще и во всём городе почему-то отключился свет. Складывалось впечатление, что он перемещается во мраке космического пространства, при условии, что в космосе, нормальное давление, отсутствует невесомость и можно спокойно дышать полной грудью.

«К чёрту такую аллегорию! – зло подумал Тюбитейкин. – Космос – это вакуум, пустота. А мне сейчас думать о пустоте не с руки» Подумал и тут же посмотрел на руки. Они-то хоть на месте? В такой темноте не разглядишь. Тогда он схватился обоими руками за нос, ойкнул от того, что попал пальцами в глаза и с боевым задором громко произнёс: «Поборемся ещё! Я вам так просто не сдамся!» Кому «вам» было непонятно, но то что он не сдаться – это уж наверняка.

Мышечная память, вкупе с топографической, довели Тюбитейкина до его дома. Миновав подъездную хмурь, он принялся открывать дверь, с трудом справляясь с внезапно нахлынувшим тремором. Переступив порог, он бесшумно на цыпочках, словно вор, прокрался в комнату и сел за стол, на котором – он очень надеялся – должны были возлежать горы томов. Посветив экраном телефона, Тюбитейкин засвидетельствовал визуально всего одну книгу. Франц Кафка «Превращение». К тремору рук добавилась лихорадочная конвульсия всего тела. Тюбитейкин рухнул вниз и, обивая спиной и боками пол («Прямо, как та рыбина из детства. А была ли она? И…было ли детство?»), он взвыл, словно дикий зверь, угодивший в капкан. Вслед за сумасшествием агонии, пришёл ступор. Не успокоение, а какое-то тупое чувство отрешенности и безразличия к собственной персоне. Тюбитейкин вновь обратился к телефону, открыл список контактов.

– Ну, конечно, – прошелестел он безвольно,– кто бы сомневался.

Потирая ушибленные места, он медленно поднялся, подцепил со стола «единственно выживший томик», лёг на неразложенный диван и водрузил распахнутую книгу на своё лицо.

«А ведь Фенин неплохо развернул тему солип…сопли…как её там? Не помню. Главное, что логично. Вот и мое существование, согласно такой логике, легко можно подвергнуть сомнению. Откуда и как могла появиться в моем сознании мысль: «А был ли Кафка?» Надо же, какая всё-таки глупость.

С этим и заснул Тюбитейкин, волнуя своим учащённым дыханием страницы книги, на которой постепенно стали проявляться буквы. Они конструировались в слова, разрастались в предложения, абзацы…

8.

Заурядный Грегор Замза читал «Метаморфозы сознания» Алексея Палаткина, как вдруг, мысль, явившаяся зигзагообразным росчерком, прервала серую непритязательность обывателя. «А был ли Палаткин?» – возликовало взбалмошное озарение в его голове, пылая вопросительным знаком, обескураживая абсурдом неуместности, наводя ужас, скорее, не внезапностью появления, а самой возможностью существования…

…Отыскав в списке имён, фамилий и не блещущих вариативностью прозвищ, нужного адресата, Грегор Замза прикоснулся к сенсору экрана и, отгоняя надоевшую, нахально жужжащую, чёрную как смоль, сонную муху, принялся слушать гудки вызова. А в это время, со страниц произведения «Метаморфозы сознания» исчезали строчки, повествующие о начинающем загнивать яблоке в боку Тюбитейкина, являвшего собой страшное насекомое с панцирно-твёрдой спиной, выпуклым, разделённым дугообразными чешуйками, животом и многочисленными тонкими ножками.