Czytaj książkę: «Я не был баловнем судьбы»

© Т. И. Клюгова, 2023

Предисловие

Эта книга долго ждала своего издания. В год 20-летия со дня смерти ее автора она наконец-то выходит в свет. Рукопись автобиографии мы хранили в семье как зеницу ока, про нее никогда не забывали, но было страшно, не имея опыта, браться за издание книги.

При составлении этого сборника использовались разные материалы: не только сам текст мемуаров, но и дневники, письма, воспоминания родных и близких. Были подняты и оцифрованы все семейные фотоархивы. Мы постарались собрать наиболее всесторонне показывающие и рассказывающие факты и свидетельства из жизни этого незаурядного человека.

Для нашей семьи Алексей Григорьевич был в полном смысле этого слова главой, объединяющим множество родственников, заботящимся и искренне любящим отцом, дедом. Создавая этот сборник, мы хотели поделиться опытом человека, который прошел через множество трудностей, многого добился, не потеряв себя, не изменяя своим принципам и убеждениям. И такие правильные примеры очень важны. Когда тебе говорят: не сдавайся! Очень тяжело не поддаться своей слабости. Но когда ты знаешь настоящую историю реального человека, который не сдавался, не шел на компромиссы со своей совестью и был верен себе, появляются силы и надежда, что получится и у тебя. И ты прорвешься через все трудности.

Алексей Григорьевич Полюшков был выдающимся конструктором XX века, творившим в то же время, что и С. П. Королев, В. Н. Челомей, В. П. Глушко, О. К. Антонов, П. О. Сухой. Он внес немалый вклад в их проекты.

Путь становления Алексея Григорьевича весьма тернист. Успев побывать даже второгодником, потеряв время в техникуме, где-то из-за своих ошибок, где-то из-за обстоятельств, не сбился с пути, не польстился на деньги, а шел к своей цели – учебе в институте – и в итоге стал признанным ученым и доктором технических наук.

Главной его заслугой в науке было то, что он смог сделать прорыв в авиационных гидроприводах того времени и заложить основу современного подхода к их дальнейшему развитию. Им первым в мире была предложена схема интегрального гидропривода постоянных оборотов. Благодаря этой прорывной схеме была дана возможность последующим конструкторам в настоящее время совершенствовать его идею и тем самым давать нашим самолетам неоспоримое преимущество в небе.

Книга, которая получилась у нас в итоге, являет нам срез эпохи без прикрас, со скептическим взглядом ученого и настоящего руководителя технического предприятия. Читая ее, можно проследить становление этого человека, каждый этап жизни, события, людей, как А. Г. Полюшков анализировал их и осмыслял. Очень важный и, к сожалению, редкий навык, позволяющий не совершать одних и тех же ошибок, контролировать течение и направление своей жизни и уверенно двигаться к своей цели. Его жизнь – это правильный пример того, как быть патриотом, любить свою Родину, страну, свое дело, любить жизнь со всей ее красотой и несовершенствами, что значит быть настоящим человеком.

Т. И. Клюгова

От автора воспоминаний

Я отношусь к поколению, которое в полной мере испытало на себе формирующее влияние коммунистической идеологии. В наше время люди искали свое место в жизни, и те из них, кто быстро нашел путь к успешной карьере, достигли высокого положения и славы. Именно о них есть воспоминания, написанные ими самими, но чаще – теми, кто их знал, поэтому мемуарная литература до сих пор сильно политизирована, наполнена восхвалениями советской власти и попутно самих себя.

Я не был баловнем судьбы ни на служебном поприще, ни в политике, поэтому надеюсь, что в своих воспоминаниях смогу осветить нашу жизнь без восторгов и прикрас. Но и освобождать свои воспоминания от влияния идеологии не собираюсь, так как в противном случае они «повиснут в воздухе» и не будут представлять интерес для тех, кто пожелает с ними ознакомиться.

В воспоминаниях я стремился объективно отразить обстановку, в которой жил, понять смысл явлений и показать, как все они отражаются на бытии индивидуумов, в основном таких же простых людей, как и я сам.

Целью предлагаемых воспоминаний является отражение пережитого в простой форме, так как стремление к оригинальности часто приводит к отклонению от истинности, а стало быть, к акцентированию на личных интересах, что во многих случаях снижает ценность воспоминаний как материалов, пригодных для анализа. В воспоминаниях я старался осмыслить время, в котором жил, осознать свое место в обществе и создать картину жизни своих современников.

По-моему, воспоминания должны помочь потомкам понять то время, в котором мы жили, и быть пригодными для использования в качестве опыта для начинающих жизнь. Само собой разумеется, что такого рода воспоминания не могут быть бесспорными.

Я рядовой человек, но поскольку стремился жить, осознавая общественные явления, то думаю, что опыт моей жизни может представлять интерес для читателей. Еще в молодые годы я старался преодолеть честолюбивые помыслы о карьере и потому избежал некрасивых коллизий на этом направлении.

Сделав вступление, начинаю свои воспоминания с моментов, которые сохранились в моей памяти на всю жизнь. А далее, по мере того как разворачивались события, я постараюсь отобразить их, а также влияние этих событий на людей, в них участвовавших.

Часть I

Глава I
Из семьи кустарей

Родился я в марте 1915 года в деревне Поповка Вачского района Нижегородской области в семье кустарей. Хозяином дома, как тогда велось, был мой дед Дмитрий Евстратович. А основал семейное дело мой прадед Евстрат Егорович Полюшков, чьи дела шли очень успешно. Работал он на поставщиков Императорского дома братьев Брабец и на Роберта Кепца в Москве.

Семья прадеда по меркам XIX века была маленькой: два сына и дочь, поэтому жили они обеспеченно. Имели в деревне три дома и мастерскую по производству ножей и вилок.

Производство унаследовал дед, а его брат занимался коммерческими делами и служил по найму. У деда семья была уже больше: четыре сына и три дочери. Все они, в свою очередь, тоже создали свои семьи. В настоящее время они все уже умерли, а потомки, те, что еще живы, рассыпались по странам. В деревне никого не осталось, но в Вачском районе еще проживает несколько семей нашего рода.

Не знаю почему, то ли из-за сокращения производства вследствие пожара в начале XX века, а то ли из-за большого числа детей, семья деда жила беднее семьи прадеда, который одно время даже числился фабрикантом. Основные моменты жизни моих предков я узнал из оставшихся документов и разговоров, которые вели с нами родные и родители. Говорили о предках с большими оговорками, чтобы мы, дети, много не болтали. А ведь если нет повторов и напоминаний, то все постепенно забывается. Вот так мы и выросли Иванами, родства не помнящими! А теперь приходится призывать к восстановлению наших генеалогических корней, что сделать очень трудно, так как мало кто сохранил документы и воспоминания, а еще меньше таких, кто собирал их. Можно было оказаться неправильно понятым и упрятанным туда, где память отбивали начисто…

Мой отец Григорий Дмитриевич Полюшков родился в 1888 году в Поповке. Когда он учился в школе, перенес дифтерит, после которого потерял слух, поэтому после третьего класса школу бросил и начал работать в мастерской отца, где проявил большую сноровку. Уже в молодые годы он в совершенстве владел всеми навыками изготовления ножей и вилок, кроме ковки и шлифовки. Эти операции выполнялись по договору другими кустарями.

В 1906 году мой будущий отец пошел работать по найму на фабрику В. Д. Кондратова, где освоил профессию слесаря по штампам. Позднее он возвращался к работе со своим отцом, а потом трудился слесарем по штампам у фабриканта М. И. Теребина в Павлове. После революции отец нанимался на заводы Вачского района, а потом – на заводы Нижнего Новгорода. Последние годы, до самой смерти в 1949 году, он работал на Горьковском автозаводе.

Моя мать Надежда Алексеевна родилась в 1891 году в Поповке в крестьянской семье Спиряковых. Всю жизнь была домохозяйкой и вырастила шестерых детей – меня и пятерых сестер: Клавдию, Веру, Пульхерию, Маргариту, Фаину. Три мои сестры окончили институты. Вера стала врачом, Пульхерия – учителем, Фаина – экономистом на железнодорожном транспорте. Сестра-врач погибла на войне в 1943 году.

Сестры Вера и Клавдия.

Алексей Григорьевич с сестрами Маргаритой, Пульхерией, Фаиной и мамой Надеждой Алексеевной.

Жизнь моих сестер протекала, как и у всех трудовых людей, без особых удовольствий, но и трудностей им досталось не больше, чем остальным. И только сестре Маргарите выпала тяжелая доля. Перед самой войной, в четырнадцать лет, она заболела язвой желудка и так подорвала здоровье за время войны, что потом страдала всю жизнь от всяких болезней, какие только могут настичь человека. Но, несмотря на это, она продолжает жить и помогает воспитывать детей своим дочерям.

Род по материнской линии у нас достаточно ветвистый, и в нем было более мужского пола, но многие из мужчин не вернулись с войны. Другие разъехались по свету, и в деревне из них практически никого не осталось, кроме одного дома, да и тот уже опустел в 1995 году. По аналогичной причине я плохо знаю судьбу некоторых моих родственников и по линии отца.

Деревня наша бедна землей, и поэтому люди были вынуждены заниматься подсобным промыслом, в основном производством металлических изделий: ножей, вилок, ложек, замков и других инструментов.

В деревнях, расположенных ближе к Оке, занимались производством сундуков, которые развозились по всем базарам и ярмаркам России. Народ в основном жил неплохо, так как участвовал в товарном производстве и торговле. В наших районах (Вача, Павлово) народ не носил лаптей, а одежда соответствовала моде того времени. Конечно, это доставалось большим трудом, поэтому в семье мужчины чаще всего занимались производством и работали круглый год, а сельским хозяйством занимались женщины и дети. Суммирование доходов позволяло поддерживать уровень жизни на приемлемом уровне.

Карта окрестностей деревни Поповка Вачского района Нижегородской области.

В литературе прошлого века, например у В. Г. Короленко или В. А. Слепцова, отмечалась высокая степень эксплуатации на предприятиях Павловского и Вачского районов. Но в книгах нет того обстоятельства, что районы эти находились в фазе первоначального накопления, когда имеет место нищета. То есть при низком уровне развития производственных сил невозможно обеспечить богатую жизнь.

Картины жизни народа в период нарождающегося промышленного производства весьма похожи как в российских селах Ваче или Павлове, так и в Англии, и в других странах. До революции и после нее, вплоть до тридцатых годов, на территории Вачского района проживало более шестидесяти тысяч человек населения, а теперь, после переустройств и «совершенствований», на тех же землях, испытывая большие трудности, проживает около тридцати тысяч. Многие из жителей продолжают уезжать!

Этот результат неплохо бы учитывать при наведении нового порядка. Остается надеяться только на механизмы свободного рынка. В период НЭПа, например, район был жизнеспособен, ведь в каждом селении нарождались новые кустари и собирались артели, а народ жил без таких проблем, какие переживают советские люди, начиная с тридцатых годов и по нынешнее время. Уровень культуры в районе сейчас поднялся, но это следствие общего подъема, нельзя же идти к дикости в условиях общего прогресса в мире!

Параллельно с общим прогрессом в районе процветают все извращения быта: пьянство, разводы, хулиганство, воровство и прочие «прелести» социалистического общества. Раньше человек мог идти домой из соседних селений спокойно, зная, что его никто не тронет, если нет у него персональных врагов, а теперь его могут избить и отнять последнее, если на его пути попадутся злые хулиганы.

Вследствие уменьшения необходимости связей между соседями они сильно ослабли, так как объем хозяйственных работ, выполняемых на своем участке, резко упал, после того как личные земли перешли во владение колхозам.

Молодежь уезжает из деревень в города, население постарело, ушли в прошлое веселые гулянья парней и девок в деревне и сборы в зимние вечера по домам. Все это привело к проявлению сепарации семейств и ослаблению их связей. Все стали более уверены в своих силах…

Все эти изменения проходили под лозунгом зарождения новой деревни с новым, более высоким культурным уровнем, а привели они к потере старых деревенских традиций и к появлению малопривлекательного конгломерата сельских жителей, потерявших интерес к настоящей сельской жизни, обновленной в соответствии с духом нового времени. Эти обстоятельства являются одной из основных причин и источников развала, имеющего место в сельском хозяйстве страны.

Мое детство прошло в очень тяжелое для России время, и о нем не очень хочется писать, так как бедствия людей малопривлекательны. И, к сожалению, как показывает исторический опыт, не так уж и поучительны. Из них почему-то делается мало выводов на будущее. А поскольку эти годы я помню смутно, то и воспоминания о них будут кратки.

В Гражданскую войну мне запомнились тревожные разговоры взрослых о бунте в Муроме, который был нашим уездным городом. Насколько я помню, симпатии были на стороне преследуемых.

Значительно лучше помню мучения моих родителей, ищущих хлеб для троих малых детей. Трудности усиливались тем обстоятельством, что хозяйство деда находилось в деревне, но производством сельхозпродуктов мы не занимались. Жили на доходы от кустарного производства, а своих запасов продовольствия не имели, и покупать на рынке было нечего. Моей матери приходилось ездить по районам в округе двести-триста километров и своими силами привозить то, что она смогла добыть. На железных дорогах часто отбирали то, что ей удавалось выменять.

Муки голода я помню до сих пор. Помню радость, когда мать возвращалась из поездок… Помню, как на улицах детей подкармливали продуктами, доставленными из-за границы. Во дворах, около дорог варили обеды и кормили детей прямо на улице, где были накрыты столы и лавки. Но это было не так уж часто, не повсеместно.

После революции был передел земель. А так как земли в деревне от революции не прибыло, а на нас смотрели косо из-за продажи прадедом своего надела в соседнее село, то нам дали надел на полтора или два едока. Но в семье нас было пятеро, поэтому мы до самого отъезда из деревни в 1931 году испытывали трудности. Позже нам все же дали надел на пять человек, но в это время у нас было уже восемь едоков. Положение усугублялось тем, что наделы в нашей деревне были маленькими.

В период экономических трудностей отцу пришлось уйти из семейства деда, и к прочим трудностям прибавилась проблема жилья, которую удалось решить за счет покупки верхней половины дома на приданое матери. Хорошо, что в это время с нами был отец, который, по причине глухоты, в армию не был призван. Но он испытывал трудности с трудоустройством, так как тогда заводы почти не работали, а других видов заработка не находилось.

Стало полегче лишь в начале 1920-х годов, когда начало восстанавливаться производство и отец устроился на работу в артель по изготовлению ножей и вилок. В это время появился постоянный доход, и мы стали бодро смотреть в будущее.

Несмотря на тяжелое время, мы, дети – две сестры ия, – не очень унывали и играли в основном между собой дома, а в теплое время на улице. Зимой нас не пускали гулять, боясь простуды, и я часто и подолгу смотрел в окно, наблюдая за тем, что происходило на улице.

В 1921 году моя старшая сестра пошла в школу, а меня стали выпускать на улицу кататься на санках. В конце года отец сделал для меня лыжи, и я стал кататься на лыжах.

Наш дом стоял у начала склона горы, а с другой стороны расстилалось поле, спускающееся в долину к большим горам. Это давало возможность кататься в соответствии с собственным умением, которое росло довольно быстро. В это время я уже подружился с соседским парнем Сашей, который был на два года старше и потому служил для меня образцом удали и ловкости.

В этот период мы еще испытывали трудности с пропитанием, и меня мать посылала то нарвать с деревьев семян, то собрать травы, годной в пищу. Эти эксперименты скоро прекратились, так как из них ничего путного не получалось: попробовав приготовить то или иное растение, мы выбрасывали его из-за несъедобности и ждали, когда на огороде, а затем и в поле вырастут другие травы или семена, пригодные для еды.

Несколько позже мы переехали в дом, где у соседей было две девочки примерно нашего возраста, и мы стали вместе играть, так как появилась возможность бегать друг к другу без верхней одежды. Наши занятия и игры были довольно примитивными и ограниченными, так как тогда почти никаких игрушек в продаже не было. Играли с тем, что осталось от дореволюционных времен, или с тем, что изготовили мы сами или наши родители. Несмотря на примитивность быта, мы все же были счастливы, как могут быть счастливы только дети.

А вот скудость питания запомнилась на всю жизнь, так как очень часто кормили нас щами «с потолком», сваренными из воды, приправленной щавелем, луком и картошкой с морковкой. Щи были светлыми и прозрачными, и в них отражался потолок. На второе давали немного картошки или каши, слегка смазанных растительным маслом. И так ежедневно на протяжении нескольких лет.

Несмотря на экономические трудности и голод, я испытывал большую тягу к знаниям и в 1921 году в возрасте шести лет пошел в школу, благо ее открыли в соседнем доме, в котором мы впоследствии поселились.

Из-за недостатка учителей, учебных пособий и школьных принадлежностей школа была вскоре закрыта. Мне пришлось ждать следующего года, и тогда я пошел в школу соседнего села. Но меня вновь вернули домой, так как мне не было восьми лет. Самое досадное было то, что и в 1923 году, когда мне исполнилось восемь, меня в ту же самую школу не приняли и даже не объяснили почему. Пришлось идти в соседнюю деревню Городищи, где тоже была школа.

Школа в Городищах, работала вплоть до 2010 года.

Школьное здание было типовым, каких в начале века в России построили очень много. Там было два класса, жилье учителя и учительская. Занятия проводились в большом классе, где находились ученики первого и третьего классов. Уроки вел один учитель, одновременно для всех. Он занимался преимущественно с первым классом, а третьеклашкам давал задания, и они занимались самостоятельно.

В середине учебного года прибыла молодая учительница, которая приняла первый класс, и мы стали заниматься отдельно. Третий класс приходил на занятия во вторую смену. Это было удобно учителю, так как он был и директором школы и ему в то тяжелое время приходилось уделять много внимания тому, чтобы занятия в школе проходили в нормальных условиях. То есть требовались учебники, школьные принадлежности и тепло в здании. Тетради тогда выдавали в очень ограниченном количестве, и нам приходилось мобилизовать все семейные и прочие источники, чтобы раздобыть любой бумаги для черновиков и домашних заданий. Чернила мы делали из химических карандашей, коры деревьев, ягод дуба и прочих материалов, оставляющих след на бумаге. Основным средством письма был карандаш.

В 1924 году в школу стал приезжать человек из торгового кооператива. Он продавал нам тетради, карандаши, резинки, чернила. Сначала в нормированном и не совсем достаточном количестве, а затем столько, сколько надо. А после мы сами покупали необходимое в магазине кооператива. Но так стало лишь в конце 1924 или в начале 1925 года.

Снабжение книгами шло с еще большими трудностями, и первые два года мы учились по учебникам, сохранившимся в школе от дореволюционного периода. Нам выдавали одну книгу на двоих, троих, а то и больше учеников. Это, естественно, создавало много трудностей. Позднее наладили снабжение книгами как через школу, так и через продажу в магазинах. Тогда мы почувствовали себя настоящими учениками.

В образовательных учреждениях вводилось идейно-просветительское воспитание, это находило отражение и в составе коллектива учителей. В начальной школе у нас мало говорилось о смысле революции, так как мы были еще малы. Сильно сказывалось домашнее влияние, которое в большей части семей было далеко не революционным. Учителя, будучи выходцами из более обеспеченного круга, не очень усердствовали в нашем политическом воспитании.

В 1927 году, закончив школу первой ступени, я был аполитичным и во многом даже настроенным враждебно к нынешней власти, так как окружавшая меня среда, как дома, так и на улице, тоже была в значительной мере аполитична. Справедливости ради должен сказать, что, наряду с вышеуказанной особенностью нашей подготовки, общеобразовательную программу нам дали вполне приличную, так как к 1925 году в школе сформировался хороший коллектив преподавателей, возглавляемый отличным директором школы Виталием Ивановичем Патрикеевым, который дал нам очень много полезных для жизни знаний. Неслучайно, что на экзаменах при поступлении в пятый класс, которые проводились в очень строгой обстановке вследствие нехватки мест в школах волости, ученики нашего выпуска показали себя лучше учеников других школ и наших выпускников было принято больше, чем из других школ.

Пока я учился в школе первой ступени, семья опять испытала экономические трудности. В 1925 году отец был приглашен на работу к кустарю, где была хорошая зарплата, но через год с небольшим, когда в стране появились фабричные вилки и ножи, кустарь прогорел, а отец оказался безработным. Устроиться на работу было трудно, так как в период работы у кустаря отец выбыл из профсоюза, а таких работников принимали в последнюю очередь. Пришлось прибегнуть к помощи брата отца, и в сентябре 1927 года отцу удалось устроиться в Нижнем Новгороде на временную работу, на которой он задержался, так как показал себя мастером высшего класса. Так появилась основа для будущего переселения в город.

Об учебе в начальной школе у меня сохранилось довольно много воспоминаний, так как я был активным мальчиком. Классы по большей части состояли из детей старше меня на два-три года. А во втором классе к нам пришел мальчик на пять лет старше. Он был небольшого роста, но крепкого телосложения, что вызывало у нас зависть и уважение, все мы хотели быть такими же здоровыми и уверенными в себе. Но пока не получалось.

Первые два класса нас учила молодая красивая учительница Марья Михайловна, жена директора школы. Они жили в школе, у них рос маленький сын, и она всегда была в хлопотах о нем, а помощи ей не было, кроме как от мужа.

Учила она нас неспокойно, так как сама была издергана неустроенным бытом. Это отражалось и на нас. Иногда Марья Михайловна прибегала к физическому воздействию: если мы не слушались, она силой выталкивала провинившегося ученика из класса. Знаний нам она дала мало, так как учебников в достаточном количестве не было, канцелярских и школьных пособий не хватало, да и опытом и желанием учить она не страдала. В этом отношении учительница сильно отличалась от своего мужа, который был знающим и опытным учителем. Проучившись два года, мы научились читать, считать, писать, но делали это плохо, то есть читали без понятия и выражения, писали кое-как, то есть почерки у нас были ужасные. Тому способствовал и недостаток тетрадей с разлиновкой в тридцать две линии с косыми линиями.

Единственное, что запомнилось и, на мой взгляд, было хорошо, – это то, что Марья Михайловна задавала нам учить каждую неделю стихи и требовала выполнения своего задания. Какой стих учить, она не указывала, да это и было трудно сделать, так как книг для чтения у нас не было, поэтому мы все учили то, что нам нравилось. На уроках она заставляла читать выученные стихи наизусть. Хорошие стихи и выразительное чтение поощряла похвалой. Этот метод привил нам любовь к стихам, урок превращался в соревнование – кто прочтет стихотворение длиннее и лучше. В свою очередь, это развивало и укрепляло память детей.

Когда она ушла, мы о ней не сожалели, а принявший нас новый директор школы Виталий Иванович был поражен уровнем нашего обучения. На уроках чтения он подолгу объяснял нам, как надо читать тексты с учетом знаков препинания и смысла написанного. И к концу третьего класса мы все читали вполне прилично.

Плохой почерк учеников Виталий Иванович исправлял, заставляя нас два или три раза в неделю на протяжении всей учебной четверти оставаться после уроков и писать прописи в тетрадях. Это были трехлинейные прописи с косой линией, но в основном с двумя строчками и косой. Безоговорочная и суровая требовательность, проявляемая по отношению к нам Марьей Михайловной, помогла Виталию Ивановичу, тоже требовательному и упорному человеку, вести эти уроки, встречая большое старание с нашей стороны. Уроки не пропали даром. Диктанты, написанные нами в конце третьего класса, выглядели вполне удовлетворительно с точки зрения каллиграфии, а многие ученики писали просто прекрасно – четко и без помарок.

После двух-трех лет обучения часть учеников покинула школу. Некоторые ушли по причине экономических условий с учетом, что им уже исполнилось по 15–16 лет, другие – просто в силу старых традиций, которые тогда еще были сильны. Считалось, что много учиться, особенно девочкам, ни к чему, пусть их привлекают к помощи по хозяйству.

Тем не менее кончали мы школу полным составом, так как в четвертом классе пришло много учеников для повторного обучения, с тем чтобы вернее достичь успеха на экзаменах для поступления в школу второй ступени.

Учеба в четвертом классе шла интенсивнее, чем в третьем, так как ученики более серьезно подходили к ней, а учителю хотелось, чтобы мы вышли из школы хорошо подготовленными и всесторонне образованными людьми, разумеется в пределах начальной ступени обучения.

У меня с учителем была стычка, в которой я проявил упорство, а учитель проявил еще большую настойчивость и исключил меня из школы за недисциплинированность. Я не помню подробности, кроме того, что две недели не ходил в школу, а проводил время в слесарной мастерской, в которой раньше работал мой отец и где меня все знали. Потом это дошло до отца, который тогда работал у кустаря и там же жил. Он в школу сходить не мог, поэтому устроил мне взбучку и написал письмо директору школы, после которого наши отношения с учителем постепенно стали вполне нормальными. Я чувствовал себя неправым в этой стычке, но не мог поступиться «принципом», и требовался толчок, который я и получил – по заслугам!

Помню, что в классе ученики были дружны, но случались и исключения, которые не всегда являются свидетельством дурного воспитания, так как бывает, что даже доносы носят принципиальный характер.

В первых двух классах мы не получили достаточного воспитания, и многие начали курить табак, сквернословить и прочее. В начале обучения в третьем классе учитель настолько умело подошел к ученикам, что они открыли ему всю неприглядность нашего поведения. Получив эти сведения, он, не выдавая источники информации, так цепко ухватился за нарушителей режима и за хулиганов, что в течение примерно месяца мы все бросили курить и сквернословить, да так, что к этим привычкам большая часть учеников не вернулась и позже. Я лично – за эту меру, которая не отразилась на ком-либо персональным наказанием. Был тогда и остался благодарен учителю до сих пор.

Заряд, который дал нам Виталий Иванович за два года обучения, отразился весьма положительно на нас, и значительная часть его учеников, окончивших школу, вышли в люди. Они стали кто специалистами, кто хозяйственными и политическими деятелями, а кто и просто порядочными людьми, что уже немало. Многие из нас до сих пор с благодарностью вспоминают учителя за его беседы, экскурсии, где он объяснял доступным для нас образом окружающий мир, природу, общество, а на уроках обстоятельно и доступно давал знания согласно школьной программе.

Друзья по школе были друзьями и по деревне. Первым таким другом был Саша Полюшков, с которым мы учились с первого класса по седьмой и все эти годы были самыми неразлучными друзьями. Мы постоянно друг друга навещали, летом вместе гуляли по лугам и лесам, а зимой вместе катались на лыжах. Наша дружба продолжается и до настоящего времени, когда мы оба стали стариками. Он рос сиротой, так как его отец после Гражданской войны не вернулся домой и лишь позднее был как-то обнаружен в городе Омске, где он завел новую семью и так там и остался. По зову отца Саша с братом уехали было в 1930 году к нему в Омск, но жизнь в чужой семье им не понравилась, и они вернулись домой, потеряв при этом два года обучения в школе, что не помешало им впоследствии окончить институты.

В деревне были друзья из соседних домов. Например, Саша, который был на два года старше меня и учился на класс раньше. Он осиротел в 1924 году, после чего стал серьезным и стал меньше играть со мной, а до этого по-соседски мы проводили почти все время вместе – то у них, то у нас. Наша дружба продолжалась до отъезда нашей семьи из деревни, а после не смогла восстановиться, так как Саша погиб на войне.

Напротив меня жил Костя Вахромов, который пошел в школу на год раньше меня, а с четвертого класса мы уже учились вместе. Мы были очень дружны, вместе гуляли, катались на лыжах. В 1930 году Костя поступил учиться в Павловский индустриальный техникум, после которого вернулся в деревню и работал в Ваче на заводе в качестве мастера, а также заместителем начальника, начальником цеха, председателем завкома, и несколько лет до ухода на пенсию работал начальником первого отдела завода. В то время, пока Костя служил в армии, я учился в институте, и мы с ним виделись очень часто, так как воинская часть, где он служил, была недалеко от общежития, где я тогда жил.

Окончание школы второй ступени. Фото со школьными друзьями: Костя Вахромов, Иван Вавилов, Алексей Полюшков.

Несмотря на значительное расстояние, которое разделяет места нашего постоянного жительства, дружба сохраняется до сих пор, тем более что с 1982 года я ежегодно провожу лето в деревне и мы видимся часто, так что теперь дружба поддерживается за счет личных контактов. В 1993 году с большой радостью мы отметили его восьмидесятилетие.

Другим соседом был Саша Раков, который учился со мной в четвертом классе. Мы с ним часто встречались дома, так как у него были гармонь и гитара. Я увлекался игрой на гитаре, а он играл на гармони. Вместе с Костей Вахромовым Саша окончил павловский техникум, затем вернулся домой и работал в Ваче на заводе. Последнее время был главным механиком завода, а затем больше двадцати лет Саша находился на пенсии. Прожил он до восьмидесяти восьми лет.

В новосельскую школу из нашей деревни ходило четыре человека, остальные ребята пошли в вачскую школу. Сколько их там было, не помню. Новосельская школа была более престижной, так как там был высококвалифицированный и спаянный педагогический коллектив, почти все учителя с высшим образованием. Поэтому из Вачи в Новоселки ходили учиться в наш класс человек пять-шесть, несмотря на то что им приходилось идти пешком около четырех километров. В последующие годы из Вачи в Новоселки дети больше не ходили, так как был взят курс на превращение вачской школы в центральную школу района.

Среди друзей по школе особо хочу отметить Ваню Вавилова из Новоселок. Он выходец из культурной семьи. Его отец был председателем правления Новосельского кооператива, прожил долгую (девяносто лет) жизнь. Все его дети получили образование, из семьи вышли инженер-строитель, два врача, две учительницы. А Ваня, можно сказать, совершил подвиг. Я не знаю, когда он перенес полиомиелит, но в шестом классе мой друг уже был инвалидом. Он всегда серьезно относился к учебе и имел в этом деле постоянный успех. После семилетки Ваня закончил рабфак при мединституте и позже – институт. Был приглашен на кафедру нервных болезней, но отказался от приглашения и уехал в Новоселки, где начал врачебную практику. Практика проходила с большим успехом. Он довольно быстро стал главным врачом, а позднее ему было присвоено звание заслуженного врача РСФСР.

Он ушел на пенсию сразу же, как исполнилось шестьдесят лет, но и по истечении двадцати лет Иван Вавилов пользуется заслуженным авторитетом и уважением. Его четыре дочери тоже стали врачами, продолжили династию.

Мы с Ваней поддерживали дружеские связи все прошлые годы и до настоящего времени. Он, как и я, ежегодно живет в деревне, где мы и встречаемся. Я радуюсь, что такой человек сохранил себя, семью и остается очень добросердечным другом, хотя и уже больным. Но это терпимо для восьмидесяти лет.

Из девочек ближе всех я знал Катю Вавилову, из того же рода, что и Ваня, но из друзей семьи, а также Веру Преображенскую. Катя была высокая, полная девочка, очень дружелюбная. Происходила она из семьи каких-то коммерсантов, за что их даже чуть не репрессировали, но учли, что эта большая семья дала району несколько преподавателей и инженеров. Их отпустили и больше не преследовали. Она окончила педагогический техникум и тоже пошла в учителя.

Вера Преображенская была дочерью дьякона. Их церковь была при погосте, поэтому она выросла в узком кругу, среди небольшого числа людей, была несколько замкнутой и молчаливой. Эти качества в девочке усиливались и той травлей, которая велась по отношению к духовенству. Вера была очень порядочной и доброжелательной христианкой. Красивой, всегда аккуратно и хорошо одетой. Мы с ней много раз разговаривали, так как учились в одной группе-бригаде и сидели за одним столом. В нашей бригаде была и Катя. Вера окончила промышленно-экономический техникум, расположенный в Нижнем или в Павлове – не помню точно.

Глава II
Школа-семилетка

Как я уже говорил выше, с поступлением в школу второй ступени мы испытывали затруднения. Чтобы избежать их, отец договорился с дядей, чтобы он взял меня в Нижний Новгород. Лето в том году было хорошее, и я помню, как мать в конце августа, взяв меня и мою годовалую сестру, отправилась пароходом по Оке в Нижний Новгород. Всю дорогу я был очень оживлен и постоянно бегал по пароходу, по его верхним и нижним палубам.

В 1926 году по окончании учебного года мы всем классом ездили на пароходе на экскурсию в Муром, и я знал, как устроено судно, но тем не менее мне было интересно, а когда пароход причаливал, я даже выбегал на пристани, за что получал от матери выговоры.

Когда мы приехали в Нижний, общий вид этого крупного города, привольно раскинувшегося по обоим берегам Оки и на месте слияния Оки с Волгой, а также плашкоутный (плавучий, опирающийся на плоскодонные суда) мост через Оку и другие достопримечательности города произвели на меня неизгладимое впечатление.

В то время в Нижнем Новгороде проходила Главная нижегородская ярмарка, и толпы народа и оживление на территории ярмарки особенно поразили меня своей грандиозностью. Позднее, когда я вместе со взрослыми несколько раз посещал ярмарку – и днем, и вечером, она меня поразила окончательно. Я не мог вообразить себе, что в мире существует такое разнообразие товаров и в таком количестве! Не представлял, что такое огромное количество людей может быть сосредоточено на ограниченной площади, и все они чем-то заняты – вроде бы одним и тем же, и в то же время каждый своим делом. Разнообразие увеселений на ярмарке, на Оке, в парках и других местах ставило меня в тупик и приводило в восхищение. Особенно поразило катание на маленьких пароходиках по Оке, с которых можно было обозревать как город, так и ярмарку. Запомнилось посещение ресторана, где мы находились на террасе, нависавшей над рекой, и с нее можно было наблюдать, как идут пароходы, плывут лодки с веселящейся публикой, и многое другое.

Но вот закончилось мое знакомство с Нижним Новгородом, прошли летние каникулы и наступил новый учебный год. Я боялся, что, окончив сельскую школу, буду отстающим среди городских учеников. Но эти опасения оказались напрасны. Вскоре я освоился со школой, новыми товарищами и показал прекрасную подготовку.

Пятый класс я закончил в числе лучших учеников класса. В шестом классе учеба моя шла легко, и я избаловался, тем более что для этого были условия: наблюдать за мной было некому, и я имел большую свободу. В середине года мое баловство в школе зашло так далеко, что мне угрожало исключение. Я все скрыл от отца и упросил его отправить меня обратно в деревню, на что он согласился, так как видел: со мной нечто неладное творится.

Так в середине учебного года я появился в новосельской школе второй ступени, где среди учеников были и мои соученики по школе первой ступени. В курс учебы я вошел быстро, но, будучи упрямым, вскоре устроил стычку с учителем химии, который после этого стал ко мне более требовательным, а я перестал учить химию, хотя и любил этот предмет. Другой конфликт у меня произошел с преподавательницей немецкого языка. Она была до безумия требовательной по части знания грамматики немецкого, что мне казалось странным, так как мы даже грамматику русского языка не знали как следует, а тут предъявлялись требования, которые можно удовлетворить, только зная эту грамматику наизусть. И она стала мне ставить двойки. Вот с этими проблемами, особенно обострившимися к концу учебного года, я и пришел к необходимости искать выход. Он был найден самый глупый: я перестал ходить на уроки. В те дни, когда были уроки химии или немецкого языка, я, выходя в школу, направлялся в лес, где и гулял до возвращения ребят из школы, а потом вместе с ними возвращался домой, поэтому о моих проделках родители даже не догадывались.

Преподаватели химии и немецкого языка почувствовали, что я впал в дурь, и хотели пойти мне навстречу, но сделки не состоялось из-за того, что я манкировал уроками. Так я получил за полугодие двойки по двум предметам и был переведен в седьмой класс условно, со сдачей экзаменов осенью.

За лето я не поумнел, осенью на экзамены не пошел, а самостоятельно решил остаться в шестом классе на второй год. Проходив в шестой класс две недели, я ощутил обиду за то, что без какой-либо необходимости теряю целый год.

Директор школы при проверке посещаемости обнаружил, что я не хожу в седьмой класс, а потому подлежу исключению из школы. Учителя ему сообщили, что я посещаю шестой класс повторно. Он вызвал меня, отругал за самоуправство и пригрозил исключить из школы. Я попросил дать мне время на переэкзаменовку и разрешить посещать седьмой класс. Он предложил подать заявление в школьный совет, что я и сделал. Но совет отказал, и я остался на второй год. В первом полугодии учиться было скучновато, так как программу я знал и занимался с легкостью, поэтому я уделял большое внимание катанию на лыжах. В конце полугодия я был в числе хороших, но не лучших учеников. Однажды я услышал это от ребят, что меня очень задело, и во второй половине года больше внимания стал уделять учебе, хотя и лыжи не забывал. Учебный год закончил с отличными результатами. За этот год отношение ко мне коренным образом изменили и химик, и немка, так как химию я знал отлично, а грамматику немецкого языка знал лучше, чем грамматику русского.

Учеба в седьмом классе шла с установкой на подготовку к учебе в техникуме, так как мы в этом году оканчивали школу второй ступени. Учеников восьмых классов выпустили с удостоверениями об окончании восьмилетней школы, то есть они, без их желания, оказались людьми с незаконченным средним образованием.

Этот год к учебе я относился как к необходимому мне занятию, потому и успехи были отличными. Окончил школу я среди лучших учеников.

Многие наши ученики пошли учиться в павловские техникумы: индустриальный, промышленно-экономический, педагогический; другие поехали и поступили в техникумы Нижнего Новгорода. С некоторыми из них я тогда встречался и обменивался впечатлениями о жизни и учебе в новых условиях.

Фото семьи на фоне своего дома в 1929 г.

Второй ряд: мать Надежда Алексеевна, отец Григорий Дмитриевич, бабушка по отцовской линии (род Голубевых), первый ряд: Алексей, Вера, Клавдия, Пульхерия и самая маленькая – Маргарита.

Вопросу выбора специальности в школе уделялось мало внимания, но некоторые учителя высказывали свои личные симпатии и взгляды по этому вопросу, чем и давали нам пищу для раздумий. Меня с малых лет тянуло к электротехнике. Здесь сказывалась любовь к мощи. Я любил ходить на заводах в помещения, где находился двигатель внутреннего сгорания, в здание котельной установки и паровой машины, приводящей в движение машины завода. Позднее я побывал с экскурсией на электроподстанции, что произвело на меня сильное впечатление. Большую роль играли и тайные труднообъяснимые явления, происходящие при выработке электроэнергии, ее передаче к местам потребления, и явления в самих машинах и аппаратах потребителя. Все это влекло к познанию тайн природы и техники.

Я решил поступать в Нижегородский электротехникум. Когда я подал документы, то узнал, что занятия в техникуме начнутся только с 1 октября. Студенты находились либо на производственной практике, либо на лесоразработках. Мне же в Нижнем Новгороде болтаться без дела целый месяц не годилось. Я узнал, что в авиационном техникуме занятия начнутся с 1 сентября, и перенес документы туда, так как авиация меня влекла не меньше, чем электричество.

Так же во многом случайно произошел выбор специальности и у моих современников по учебе. В этом смысле то время было благодатным, так как экзаменов при поступлении в учебные заведения не было и люди действительно свободно выбирали специальности. Только плохо то, что это привело к наплыву в учебные заведения людей, которые не только не разобрались в сути выбранного направления, но и вообще не имели оснований на учебу, так как к этому они были совершенно не подготовлены, что вполне подтверждалось во время учебы.

Школы старались превратить в центры подготовки молодых кадров для работы на заводах и в колхозах. Для этого была усилена трудовая подготовка по разным профессиям. Так, например, мы занимались кузнечным делом в одной из кузниц, которые оказались почти без работы вследствие разрушения индивидуальных хозяйств. Затем столярным делом в мастерской, возглавляемой бывшим столяром, который тоже оказался без работы из-за отсутствия заказов вследствие обнищания крестьян при коллективизации.

Уроки труда нам мало что дали в практическом смысле, но повернули наши головы в сторону производства. В то время главным стремлением молодежи стало выучиться на инженера, поэтому большая часть из нас поступила в учебные заведения, готовившие кадры для промышленности. Этому способствовало и то обстоятельство, что отток сельского населения в города шел главным образом на строящиеся или действующие предприятия. К этому стремилась и призывала нас вся страна. Призывов и агитации в то время было сверхдостаточно, и многие откликались из-за необходимости искать путь для себя в новых условиях жизни. Создавалось впечатление, что вся страна готовится куда-то ехать, хотя это и противоречило образу жизни людей.

Такая обстановка заставила нашу семью в 1931 году покинуть деревню, так как, при достаточном доходе от сельского хозяйства и при малых размерах заработков на заводах района, отец не видел перспектив развития нашей семьи в деревне и решил перебраться в город, тем более что ему на автозаводе предложили отдельную квартиру. Он этого добивался еще с 1927 года на различных заводах Нижнего Новгорода. Мать решила в колхоз не вступать, а сдать землю и уехать, оставив за собой только дом, который был продан в 1949 году.

Глава III
Учеба в техникуме

При подаче заявления в авиационный техникум мне сообщили, что занятия у них начнутся 10 сентября. Но когда пришел срок, сказали, что студентов задержали на лесозаготовках. В результате занятия начались только 21 сентября. То есть я выиграл во времени до начала занятий всего десять дней.

У входа в здание я увидел большую толпу взрослых людей – студентов всех курсов. Многие из них вели себя весьма фривольно: кто приплясывал, кто распевал, а кто вел оживленные беседы с друзьями. И лишь некоторые, в том числе и я, чувствовали себя не в своей тарелке и были несколько озадачены, даже растеряны.

Здание техникума было великолепно: наше учебное заведение размещалось в бывшем Владимирском реальном училище. До революции в главном зале училища проходили торжественные вечера и балы. Зал был огромный, двухсветный, с потолками высотой в семь-восемь метров и хорами для оркестра на уровне второго этажа. А сейчас здесь веселилась учащаяся молодежь.

В помещениях техникума, в аудиториях и коридорах, лежали красивые полы из дубового паркета, и содержались они в приличном состоянии. Высота потолков составляла три с половиной – четыре метра, стены покрывала масляная краска, а в верхней части – лиловая побелка.

Вся эта обстановка и убранство вызывали у нас невольное волнение и не позволяли вести себя недостойно. Мы это в какой-то мере ценили. Правда, в наше время в актовом зале проводились собрания и уроки физкультуры, а не балы и торжественные мероприятия.

До 1931 года в этом здании размещался Нижегородский индустриальный техникум, состоявший из пяти отделений. После того как в 1931 году наше учебное заведение было переведено в другое место, в здании остались отдельные техникумы: авиационный, авиационный гражданской авиации и электротехникум. В 1933 году здание вернули школе.

Так как постоянные специальности учебного заведения были связаны с авиацией, оно расположилось рядом с авиационным заводом на окраине города. Такой подход объясняли тем, что специалистов предполагалось готовить в непосредственной связи с производством. Поэтому в начале 1930 года студенты примерно половину времени проводили на заводах, работая на различных участках производства, последовательно изучая различные технологические процессы. Эта традиция имела некоторые преимущества. Выпускники техникума, пройдя курс в учебном заведении, приходили на завод, уже имея основные рабочие специальности, но, поскольку срок обучения был сокращен на один год, а время для теоретического обучения уменьшилось почти в два раза, специалисты выходили с очень низкой теоретической подготовкой и к творческой работе не были готовы.

Впоследствии это вызвало необходимость выпуска постановления ВЦИК об изменении системы подготовки кадров, введении вступительных экзаменов в учебные заведения и восстановлении системы подготовки дипломных работ с их защитой перед окончанием курса обучения. Эти мероприятия позволили преподавателям повысить требования к уровню знаний студентов, а право директора отчислять отстающих студентов хорошо помогало администрации техникума обеспечивать подготовку более или менее знающих специалистов.

Индустриальный техникум имел много хорошего оборудования для лабораторий, как по общим предметам, так и по специализированным. В связи с разделением на новые разные учебные заведения оснащения постепенно становилось меньше. Зато выросло число набранных студентов, а стало быть, потребовалось больше педагогов. А многие из старых преподавателей отказались ездить в техникум, поскольку он был переброшен куда-то на задворки города.

Нашему учебному заведению досталось прекрасное оборудование для химической лаборатории, а заведовал ею замечательный учитель Николай Александрович Розанов. Но практически пустой оставалась лаборатория физики, и ее заведующему пришлось много приложить усилий по приобретению нового оборудования. Благодаря большой настойчивости физика Кобзева лаборатория частично комплектовалась отборными учебными пособиями, а на лекциях нам демонстрировали некоторые уникальные опыты. В дальнейшем он добился приличного оснащения лаборатории.

То есть развитие в стране новых учебных заведений шло в нормальном темпе. Мы получали в значительной степени хорошие помещения, а также появились новые специальности в техникуме. Тогда было много чего положительного, но иногда – не до жиру, быть бы живу! Мы потом тоже получали что-то по своим заслугам, не то, что хотели, конечно.

В этой обстановке я нисколько не потерялся, так как был еще молод и готов быстро нырнуть в кипящий водоворот событий. Студенты техникума получали форму гражданских авиаторов, и я, как и многие другие ребята, чувствовал себя героем. В то трудное время мы были сыты и одеты.

Тогда набор делали по два-три раза в год: в январе, иногда в мае и осенью. Вскоре нас, студентов сентябрьского набора, пригласили в актовый зал, где стоял стол. Мы выслушали напутствие импозантного наставника, а также речь ректора техникума и заведующего учебной частью. Он руководил техникумом и на нашем курсе играл большую роль, а раньше, еще в царской армии, был старшим офицером.

В зале стало видно, с кем я буду учиться.

Среди студентов нашего набора было много людей с производства. Многие из них прибыли по путевкам рабочих комитетов комсомола. Подготовку они имели кто какую. Многие окончили только школу первой ступени, некоторые – пять-шесть классов, и все они прошли курсы подготовки для поступления в техникумы продолжительностью от трех месяцев до одного года.

Что мне бросилось в глаза, так это самоуверенность ребят с производства! Можно подумать, что их начинили этой самоуверенностью на курсах. Вероятно, на многих курсах так и было.

В начале учебного года они начали атаковать науку. Вскоре у многих из когорты этих буйных голов буквально по всем предметам начались срывы. Оказалось, что их подготовка так слаба, что они плохо понимали, о чем идет речь на лекциях, и преподаватели были вынуждены часто и подолгу останавливаться и разъяснять им то, что они обязаны были знать еще до поступления на учебу.

Особенно неприятную картину эти студенты представляли на опросах в классе и при спорных решениях задач, так как наглядно демонстрировали полную безграмотность. А вот когда нас направляли на практику, они чувствовали себя более уверенно.

Заслуживают отдельного воспоминания поездки на практику, которые в начале учебы совершались по два раза в год. В январе 1932 года, после четырех месяцев учебы, нас направили на производственную практику на снарядный завод в город Верхняя Тура на строительство завода. Людям с производства доверили выполнение работы на станках и за верстаками и платили за это деньги. Особенно преуспели ребята, окончившие ремесленные училища: они были и образованны, и имели опыт прокатной работы. А мы пришли прямо из школы. И таких людей, раньше занимавшихся разве что канцелярской работой, поставили за тиски. Так мы обучались слесарному делу. Инструкторов нам выделил завод, за практику платили, но мало, чуть больше стипендии.

По части практических навыков в техникуме мы получили маловато, так как это дело до сих пор у нас налажено очень плохо. А тогда оно просто не было организовано. Зато жизненного опыта эта поездка дала довольно много, так как по пути и в чужом краю мы увидели много познавательного. Достаточно сказать, что одна поездка по железной дороге явилась серьезным испытанием на выживание.

Прямого проезда из Нижнего Новгорода тогда не было, поэтому мы поехали до Арзамаса, а там имели пересадку на поезд до Казани. Поезда тогда ходили плохо, постоянно опаздывали, да еще и катастрофы случались, вызывая остановку движения. Когда мы ехали в районе Казани, произошло столкновение двух поездов, были жертвы. Наш поезд стоял часов шесть или восемь, пока не освободили путь.

Уже в Арзамасе мы увидели огромные массы пассажиров, ждущих шанса уехать и живущих прямо на вокзалах. Прозябали они там без элементарных удобств, спали прямо на полу и где придется. Нам как студентам, едущим на практику, билеты дали, и мы поехали в Казань, где опять вынуждены были бегать среди массы пассажиров, толкущихся на вокзале. Нам и тут удалось достать билеты до Свердловска.

Ехали мы в общих вагонах тоже безо всяких удобств, в нормальном для тех времен грязном поезде. В Свердловске обстановка была значительно хуже, чем в Казани, так как вокзал напоминал улей, сплошь забитый измученными, давно не мывшимися пассажирами, по многу дней ожидающими возможности уехать. По вокзалу ходить приходилось, выбирая место, куда поставить ногу. Многие пассажиры ехали разными поездами, в том числе и в товарных вагонах с чугунными открытыми печами. Спали на полу или на досках, подхваченных ими самими по пути следования. Среди путешественников были люди, выселенные из центральных районов или сбежавшие оттуда в поисках счастливой судьбы.

В Свердловске нам пришлось задержаться на целый день, так как билетов снова не было. Но на другой день нам удалось сесть на поезд, идущий до Нижнего Тагила, так как до Верхней Туры поезда в ближайшее время не предвиделись. В Нижний Тагил мы доехали нормальным поездом, а там билетов до Верхней Туры опять достать не удалось, поэтому пришлось ехать в товарном вагоне с печкой до Кушвы. Вернее, высадили нас, не доезжая до Кушвы километра полтора-два. Оттуда ночью при морозе ниже 30 °C мы шли пешком по шпалам. В это время на Урале холода были сильные – градусник опускался ниже 40 °C, да еще и с ветром. А мы прибыли в основном в демисезонных пальто и в полуботиночках.

По прибытии в Кушву мы опять смогли пристроиться на поезд, идущий через Верхнюю Туру, но только утром. На место мы прибыли в первой половине дня. Станция находилась в нескольких километрах от города, поэтому нам пришлось вызывать транспорт с завода. Как это мы сделали, я не помню, только знаю, что через несколько часов за нами приехало несколько повозок, в которые были запряжены лошади. Мы положили свои вещи в повозки, а часть людей пересела в сани. Ехать в санях оказалось невозможно, поэтому мы сочетали поездку в санях с пробежкой за ними.

По прибытии на завод нас определили в дом, отобранный у богатого мужика, в котором мы и задержались, заняв второй этаж. Потом нас определили по частным квартирам, где мы и жили по три-четыре человека в доме. Спали на нарах все вместе, так как отдельных кроватей не было.

Решив вопрос с жильем, надо было решать вопрос с питанием. На заводе нам предложили ходить в столовую, но она работала только днем и могла обеспечить нас одним обедом в сутки, а дальше – как сумеем! В поселке была столовая, где питались советские партийные работники и часть интеллигенции. Туда нас прикрепить завод не смог, поэтому мы пошли в РК ВЛКСМ, и там нас обеспечили питанием.

Столовая завода была организована в помещении склада, который не имел потолка под крышей. Под влиянием пара снег на крыше таял, и к обеду начиналось усиленное капание воды на столы, установленные вдоль помещения столовой. То есть вы обедаете, а вам с потолка идет добавка!

Пережив это, мы прошли практику, получив некоторое представление о производстве. Для нас был организован участок, где мы постигали премудрости слесарного дела. Нас ознакомили с механическим и прессовым производством. Некоторые ребята, имеющие станочные специальности, работали на станках, за что им платили больше, чем нам, не имевшим квалификации.

Поездки на другие практики были более веселыми, но эффективность их была примерно такой же.

На первом курсе, уже во втором семестре, после практики, руководство техникума решило попробовать так называемый лабораторный метод обучения. Для этого преподаватели прекратили чтение лекций в аудиториях, содержание предметов разбили на темы, а нас поделили на бригады, в которых мы самостоятельно прорабатывали материалы, составляли конспекты. А затем, когда проработки заканчивались, бригады приглашались на собеседование с преподавателями, которые и решали, поставить зачет по теме или нет. И если нет, то студенты продолжали с преподавателями дорабатывать данную тему, а затем приглашались на повторное собеседование.

На практике это свелось к тому, что наиболее сильный студент в бригаде читал материалы и диктовал конспекты всем остальным, а на собеседовании оказывался главным докладчиком.

Зачеты шли везде не одновременно, и не только потому, что преподаватели не могли проводить собеседование в одно и то же время в нескольких бригадах и с каждым лично, но и потому, что не во всех бригадах начали проводить обучение в одно и то же время. Тем более что формирование самих бригад шло во втором семестре постоянно, когда мы только начали притираться к друг другу и старались группироваться с учетом жилищного расположения и наличия способностей, а также личных симпатий.

Довольно быстро выяснилось, кто на что способен. В нашей бригаде роль заводилы пришлось взять на себя мне. Читать учебные материалы умели почти все, а формулировать смысл прочитанного, то есть составлять конспект – мало кто. Такой опыт я приобрел еще в школе, потому эти задачи упали на меня.

Этот метод создал условия для распада каких-то групп, так как собеседования с заведующим курса и бригадами шли в разные дни и разными темпами. В связи с этим встал вопрос о создании бригад с равными темпами подготовки, чтобы рядовые бригады могли окончить техникум раньше установленного срока.

Такие бригады и были созданы в Московском авиационном институте. Судьбу этих бригад я не знаю, а в техникуме от формирования таких бригад отказались, так как в этом случае весь учебный процесс расползался во времени. Кроме того, в этой ситуации было трудно организовать и увязать с учебой прохождение производственной практики.

Наблюдая такую картину подготовки «красных специалистов», я с ужасом думал, каких же профессионалов выпестуют из этих оболтусов, особенно если учесть, что многие даже не чувствовали своей ущербности и мало старались поднять уровень теоретической подготовки. Я понял, что выполнить задание партии по подготовке специалистов из среды рабочего класса нереально. Из такого контингента настоящих специалистов подготовить невозможно. Так мы проучились весь первый курс. Были два раза на практике и окончили два семестра теоретической подготовки.

Преподаватели тоже были разной степени подготовки и опыта. Некоторые – хорошие, с опытом работы в техникумах или институтах, а другие – откровенно слабые педагоги, которые удерживались на работе, лишь благодаря той системе преподавания, когда шла проработка и конспектирование материалов отдельных тем и сдачи зачетов преподавателю. При этой системе не сразу разберешься, что знают ученики, а что знает преподаватель, а как он умеет преподавать – вообще не поймешь. Это привело в дальнейшем к возникновению трудностей в понимании последующих материалов и тем предмета.

Осенью 1932 года, когда вышло постановление ВЦИК, руководство техникума начало присматриваться к преподавателям, и кое-кого попросили уйти, а главное – одновременно отчислили из учебного заведения свыше сотни студентов. Это дало возможность поднять уровень обучения, так как удалось повысить уровень требований, что заставляло нас больше думать об учебе, тем более что на производство нас стали посылать значительно реже, увеличив на год срок обучения.

Количество преподавателей соответствующих квалификаций, благодаря все тому же постановлению, выросло. Увеличился на год срок обучения в техникумах и вузах, и при этом сокращена практика, а также введены дипломные и проектные работы, которые нужно выполнять в течение всего учебного времени. В учебных заведениях появились государственные экзамены, в том числе в университетах, а также в медицинских, педагогических и других вузах.

Учитывая все эти трудности, разговоры о новаторстве быстро закончились, и мы продолжили заниматься по-старому. Была восстановлена система лекций и практических занятий, проводимых преподавателями. Новые люди из числа преподавателей, как и все эти мероприятия, подняли уровень подготовки, и, начиная с нашего выпуска 1935 года, можно сказать, техникум стал выпускать полноценных специалистов. Так что ребята с нашего курса пошли на производство подготовленными людьми. Некоторые из них имели успех в своем деле и заняли видное положение.

Занятия в бригадах, поездки на практику и зачеты разбили группы на отдельные компании из ребят, которые имели больше общих интересов и были ближе друг к другу по уровню развития. Так появились и у меня друзья, более и менее близкие, но симпатизирующие друг другу.

Я сдружился со студентом, приехавшим из Сормово, который был старше меня на четыре года. Он уже стал большим и красивым парнем, пользовавшимся успехом у девушек. Это был Анатолий Усов, с которым мы дружили до выпуска из техникума. Он ушел несколько раньше, так как не мог смириться с жизнью на стипендию, а помощи брать не хотел – до учебы он жил самостоятельно примерно пять лет.

Среди друзей была девушка Маруся, старше меня на год. Училась хорошо, до техникума окончила среднюю школу. Маруся была серьезная, доброжелательная. В техникуме, уже в конце учебы, сдружилась со студентом другого отделения Ауривым, красивым парнем, который отлично учился. Они поженились и остались на заводе № 21 им. А. С. Енукидзе, где он, немного поработав на производстве, ударился в общественную деятельность, стал секретарем парткома завода. В войну был парторгом, на заводе получил кучу орденов и медалей, пользовался большим авторитетом в обкоме, в ЦК и в министерстве. Но это так его избаловало, что он, почувствовав бесконтрольность, начал пить. Спился до безобразия, был освобожден от должности и переведен куда-то на завод завпроизводством, где и пропал в неизвестности.

Другая моя подруга, Лиза Розанова, тоже окончила школу второй ступени. Она происходила из хорошей семьи, была очень сдержанным и дружелюбным человеком. Куда пошла Лиза после техникума, я не знаю, но ее спокойствие и наши интересные разговоры помню до сих пор.

В 1933 году наш техникум был перебазирован в верхнюю часть города, на территорию, принадлежавшую заводу № 21.

Мы тогда испытали много трудностей, особенно с наступлением холодов. Учебный процесс начал периодически останавливаться, и всех студентов перебросили в помощь строителям, после чего недели за две-три недоделки были в основном устранены, и учеба возобновилась.

Первые два года на учебу в техникум я ездил сначала из района Канавино, а потом от автозавода. Городской транспорт работал исключительно плохо, так как трамваев не хватало, а на Автозаводскую линию не поступало достаточно электроэнергии. Из-за плохого движения трамваев мы часто ходили пешком. Иногда трамвай шел со скоростью пять-шесть километров в час – в пасмурную холодную погоду и особенно зимой в вагонах мы вообще замерзали. И тогда периодически выпрыгивали из вагонов и шли параллельно с трамваем, чтобы согреться.

При тогдашнем состоянии городского транспорта мне приходилось тратить на дорогу около пяти часов, что лишало возможности заниматься серьезно. Хоть я успешно учился и имел отличные оценки почти по всем предметам, мне эта учеба уже не нравилась, и я решил уйти, чтобы раньше поступить в институт.

Для этого я решил добиться исключения из техникума, так как просто уйти мне не позволил бы отец. Я стал посещать техникум когда придется, с большими опозданиями или еще до окончания занятий уезжал домой. Меня наказывали за недисциплинированность – сначала по линии комсомола, а затем и по административной линии. Идя этим путем, я добился, что в конце 1933 года меня исключили из комсомола, а в январе 1934 года и из техникума. Этим я сильно огорчил отца, так как он был сторонником продолжения учебы.

После техникума пришел на Горьковский автозавод, где меня направили мастером-распределителем в экспериментальную мастерскую БРИЗа (бюро рационализаторов и изобретателей) при отделе подготовки производства. Там я проработал всего полгода и летом 1934 года поехал в Москву сдавать экзамены в Московский механико-машиностроительный институт имени Баумана. Экзамены сдал, но не прошел по конкурсу. Как это получилось, я не очень понял, так как у многих принятых были отметки не лучше моих. Я заявил несогласие с решением приемной комиссии, и они, чтобы успокоить меня, занесли мое имя в список кандидатов и обещали этот вопрос решить в сентябре, а мне предложили посещать занятия не будучи студентом.

Я поколебался, прождал почти весь август, но ввиду того что у меня не было запаса денег, а отец обеспечить мое содержание без стипендии не мог, так как у него на иждивении было еще пять человек, пришлось все бросить и ехать домой.

Прибыл я на завод с опозданием примерно на неделю или десять дней. Отдел кадров не допустил меня к работе, и я оказался не только не студентом, но и безработным, а значит, без продовольственной карточки.

Я заявил протест и потребовал направление на работу в другое подразделение завода. Там решили этот вопрос рассмотреть еще раз, а делалось это не спеша. Оказавшись в критическом положении, я стал искать выход и нашел его, поступив на учебу в Горьковский сельхозинститут, где был недобор и заявления принимались до сентября месяца. Сдал свое заявление и по справке о сдаче экзаменов в московский институт был зачислен студентом без экзаменов.

С первого сентября я приступил к занятиям в институте и получил продовольственную карточку, но мой конфликт на автозаводе продолжался, так как отдел кадров не совсем согласен был с моим увольнением. Проучившись неделю, я получил приглашение на автозавод по поводу решения вопроса устройства на работу.

Долго думал, как быть. С одной стороны – учеба в институте, а с другой – работа по специальности. Решил, что поскольку я никогда не интересовался сельским хозяйством и животноводством, то вряд ли получу удовлетворение, если окончу этот институт. Кроме того, после института могут направить на работу в деревню, куда я никак не хотел возвращаться, так как всего три года назад уехал оттуда с удовольствием. Поэтому я решил уйти из института и поступил на работу конструктором в отдел главного механика опытных мастерских.

Там я почувствовал себя на месте. Опытные мастерские были несколько обособленным подразделением автозавода, и работа там была спокойной, а это было хорошо, так как я не оставлял мысль поступить в Москву и должен был готовиться к экзаменам.

Мастерские выполняли работы по приспособлению двигателей автомашин для установки их на комбайны. Работа в отделе с механикой была для меня интересной, справлялся я с ней успешно и до сих пор помню свой первый опыт разработки конструкции ограждения ремня воздуходувки вагранки.

Куда делись старые ограждения, я не видел и даже не знал, какими они были. А старший мастер сказал, что ограждение надо сделать солидным, так как приводной ремень тяжелый, прорезиненный, центрированный и незащищенный. Ограждение должно стоять от него на расстоянии около двух с половиной метров.

Я решил, что основу ограждения надо сделать из уголков размером пятьдесят сантиметров на пятьдесят. Боковые стенки дверцы для обслуживания сделал тоже из уголков, только меньше.

Когда ограждение было изготовлено и я увидел его исполненным в металле, то испугался, ведь получилось нечто слишком солидное и тяжелое. Вносили его в помещение воздуходувки несколько человек и установили, укрепив на фундаменте.

В процессе эксплуатации выяснилось, что ограждение действительно защищает от опасности, даже если ремень разорвется и ударит по нему. Но оно значительно усложнило работу шорника при регламентированных работах, когда ему необходимо снимать и отодвигать листы ограждения. Поэтому через несколько месяцев мое творение было заменено почти таким же, только изготовленным на базе уголков – с полосой металла размером двадцать пять на тридцать сантиметров. Это стало хорошим уроком для меня на будущее.

За зимуя подтянул слабые места в знаниях за среднюю школу, а их было немало, так как, по сути дела, фундаментального среднего образования у меня не было. Собирал его по частям, и в соответствии с этим моя подготовка была «лоскутной».

Правильность принятого решения была доказана летом 1935 года, когда я успешно сдал экзамены и был зачислен студентом Московского механико-машиностроительного института имени Баумана еще на этапе собеседования в приемной комиссии.

На работе я успешно справлялся с обязанностями, так как основной моей работой было создание чертежей для запчастей, необходимых для ремонта станков и приспособлений для работы по ремонту станков, что не вызывало у меня каких-либо трудностей.

Коллеги по коллективу были весьма внимательны ко мне, так как я оказался всех моложе, и они это учитывали в наших отношениях, то есть не предъявляли мне трудновыполнимых требований.

Работая в этом коллективе, я получил более широкий круг общения, чем в экспериментальной мастерской БРИЗа, так как коллектив службы механика был значительно больше. Это дало мне возможность наблюдать большее число людей, знакомиться с их взглядами на жизнь и рабочие дела. Я получил определенный заряд, который помог выработать свои правила общения с людьми различного общественного положения. А главное, работа в мастерской позволила ознакомиться с различными подходами к решению проблем в быту и обществе.

Вот с таким, пока еще малым жизненным опытом я отправился в столицу, чтобы получить высшее инженерное образование и осуществить мечту всей моей жизни.

Глава IV
Учеба в институте

На всю жизнь в памяти сохранилась та радость, которую я испытал, узнав, что стал студентом! Не знаю, была ли она усилена тем обстоятельством, что случилась после преодоления трудностей и несколько запоздала. Моей мечтой было поступление в институт в 1932 году после школы второй ступени. Но в шестом классе я чуть не сошел с прямого пути, а потом школы второй ступени были запрещны, поэтому пришлось идти долгим путем, что совместилось с неудачами. А экзамены в 1934 году и вовсе отодвинули воплощение моей мечты на 1935 год.

Не знаю, насколько это было плохо, потому что были и положительные моменты. Неудачи в шестом классе заставили меня задуматься и серьезнее относиться к учебе и к роли труда и усердия в постижении наук. После всех этих событий я ни разу не думал бросать учебу, хотя до 1937 года мне пришлось пережить большие трудности материального порядка. Я искал пути облегчения трудностей и набирался терпения.

А. Г. Полюшков, 1935 г.

Некоторым положительным моментом стало то, что в предвоенные годы высшая школа постоянно повышала уровень подготовки специалистов, и это объективно отразилось и на мне как на выпускнике 1940 года.

Через две недели после поступления начался первый учебный год в институте. Перед началом занятий меня, как иногороднего студента, поселили в общежитии Лефортовского студгородка, где я и прожил до конца обучения. Общежитие было построено в начале тридцатых годов и состояло из множества комнат, каждая площадью около двадцати квадратных метров, в которые вселялось по три студента. Все мы были из разных краев и из различных учебных потоков, состоявших примерно из ста двадцати студентов. Наше общение позволяло получать полное представление об уровне лекторов и преподавателей, ведущих семинары в группах, а также о студентах.

Московский механико-машиностроительный институт имени Н. Э. Баумана, 1933 г.

В течение учебного года многие из студентов не выдержали темпа обучения, а многие испытали большие затруднения в освоении ряда наук, особенно математики, механики, черчения. Поэтому к концу года около сотни студентов из девятисот принятых покинули институт. Кто просто бросил, а кто перешел на учебу в другие вузы.

С точки зрения возможности учебы особых претензий к общежитию не было, но имелись недостатки, связанные с нашей постоянной беднотой, так как жить на стипендию в восемьдесят семь рублей было трудно. С переходом на следующий курс стипендия возрастала, но дорожала и жизнь, так что студент всегда оставался нищим. Если ему не помогали из дома, то он постоянно был голоден. А тех, кому не помогали, оказалось больше половины.

Наконец наступило 1 сентября, и мы пошли на лекции с распределением по группам и потокам. Об этом мы договорились еще до начала учебы и записали себе в расписание разделенные лекции и занятия на первый семестр.

Первыми в нашем потоке были лекции по высшей математике. Лектор, сравнительно молодой мужчина, читал их несколько вяло, и потому его не всегда особо слушали. Поначалу у меня не возникало большого интереса, но дальше лектор читал хорошо и обстоятельно, в стиле Московского университета. Так что мы привыкли и были довольны.

Лекции по другим предметам читали преподаватели примерно уровня доцента, то есть мастера своего дела. И чувствовалось, что они дают нам достаточную подготовку.

Весьма эффектно читал лекции заведующий кафедрой начертательной геометрии и черчения Х. А. Арустамов. Он настолько наглядно использовал диапозитивы в процессе лекций, что превращал этот установочный предмет в интереснейший и неповторимый для каждого будущего инженера.

Руководимая им кафедра была укомплектована крупнейшими специалистами своего дела, которые вели занятия со студентами очень обстоятельно и много-много помогали им. Но на зачетах они требовали знания предмета и выполнения графических работ беспощадно. Эта кафедра вносила самый большой вклад в отсев студентов с первых двух курсов, так как многие не могли выдержать нагрузку по этому предмету и уходили в другие учебные группы и отделения.

Особенно страдали от этого предмета девушки, которые часто шли в наш институт потому, что имели хорошие оценки по математике и физике в школе. Они надеялись, что этого достаточно для успешного обучения в Бауманском институте. К сожалению, нередко оказывалось, что это не так. И они, промучившись и проплакав несколько месяцев, все-таки уходили в какой-нибудь другой вуз, а то и просто теряли год учебы.

Строгость преподавателей служила поводом к снижению потока абитуриентов. Они говорили: зачем идти к вам, если потом вы все равно нас выгоните! Особенно сильно это проявилось с набором 1936 года. Этот год многие школьники закончили с золотой и серебряной медалью, но в итоге многие медалисты оказались липовыми.

Еще до зимней сессии часть из них покинула институт, почувствовав, что с их подготовкой они все равно не удержатся на курсе.

А в институте из-за этого набора началась паника! Да такая, что директору института А. А. Цибарту пришлось устраивать общий сбор студентов первого курса в актовом зале и обращаться к ним с успокаивающей и призывающей пройти испытания без страха речью. Директор боялся, что хоть и был выполнен план набора студентов, но в такой ситуации он будет сорван. Несмотря на то что больше половины участников мероприятия были медалистами, именно они ушли из института из-за неуспеваемости. В последующих наборах наплыв медалистов был меньше, и отсев первокурсников уменьшился.

На меня произвела хорошее впечатление постановка лабораторных работ на курсе физики и химии. Лаборатории были хорошо оборудованы, как и методические кабинеты. И руководство мотивировало нас к работе в них, призывало тщательно изучать материал. Так что, прислушавшись к вступительной речи директора и преподавателей, можно было самостоятельно вспомнить теорию и провести лабораторную работу.

Преподаватели, которые вели группы, были высокопрофессиональными специалистами и внимательно относились к студентам, вовремя оказывая им помощь, если видели, что в ней есть нужда.

Мне, да и другим студентам, нравился преподаватель кафедры химии Василий Васильевич Фролов, который был лишь немного старше нас, но считался весьма подготовленным специалистом. Вел он себя свободно, разговаривал весьма отстраненно, но при этом объяснял материал доходчиво, мы все его очень любили. Позже он стал профессором, директором и заведовал кафедрой весьма успешно.

Пройдя двенадцать циклов занятий по расписанию, мы почувствовали уверенность в себе, и время потекло быстро, приближая нас к сдаче зачетов и подготовке к экзаменам по предметам, которые были объявлены в зимнюю сессию. Этот процесс прошел далеко не у всех одинаково гладко. Некоторым пришлось пережить чувство горечи поражений и последующих переэкзаменовок.

Однако меня миновали неудачи. Правда, за успех по физике пришлось сразиться с экзаменатором. На экзамен пришел преподаватель, не знающий нашу группу. С виду он был строг и суров, ему никто не хотел отвечать по билету, и тогда я, увидев его свободным, сел к нему за стол. Он выслушал меня, просмотрел решение задачи и сразу заявил, что я знаю предмет и он ставит мне хорошо. Я ответил, что с оценкой не согласен, так как не хорошо, а отлично знаю физику, и в объеме большем, чем требовалось подготовить к экзамену. Я учился по университетскому учебнику, поэтому считал, что могу ответить на отлично. А он удивился, посмотрел на меня, настырного, и начал гонять дальше, задавая всякие вопросы. Но я тоже вошел в раж и отвечал ему на все вопросы на уровне университетского курса. Он немного погонял меня и заявил, что действительно оценивает мои знания на отлично, на чем мы мирно и разошлись.

Это был единственный случай, когда я поспорил с преподавателем из-за отметки, а дальше принимал то, что давали, так как считал, что оценка на экзамене знаний не прибавляет.

После окончания экзаменов на радостях я поехал в Горький к родителям, где вместо обеда в студенческой столовой с удовольствием ел любимые мясные щи и пшеничную кашу на молоке с маслом или макароны с мясом. Этими обедами я объелся вволю, испытывая удовольствие, какое доступно только изголодавшемуся парню двадцати лет со здоровым желудком и отличным аппетитом.

Каникулы, к сожалению, быстро прошли, и пришлось возвращаться в свое веселое общежитие, где вечерами, по установленному порядку, на протяжении всех пяти лет обучения в институте гасили свет.

Хотя разнообразия в жизни было все-таки мало, иногда я посещал дядю Петю с теткой Симой, живших в Москве у Новодевичьего монастыря. Больше, к сожалению, ездить было не к кому, но для меня время бежало быстро. Незаметно подошла весенняя сессия.

Готовясь к этой сессии, я испытал трудности с чертежами, нужными к зачету. Надо было подготовить лист скалькированного чертежа, а я не любил этого делать, ведь навыка копирования не имел. К тому же я этот лист откладывал до тех пор, пока возможно, и пришлось делать его в предпоследний день перед зачетом, отбросив остальные дела и занятия. Чтобы правильно выполнить задачу, спешить нельзя, так как, не имея опыта, я мог испортить лист и всю работу. А когда начал трудиться в допустимом темпе, понял, что придется чертить до рассвета.

Утром после завтрака пошел на зачет, работу приняли, но поставили только хорошо. Такую же оценку по черчению я получил и в зимнюю сессию. Из-за низкого качества исполнения букв алфавита у меня не получался паспорт работы так, как надо – четко и красиво. Эта оценка пошла в диплом.

Несмотря на то что на втором курсе я получил отличную оценку по черчению, этот урок послужил мне сигналом о недопустимости откладывать задания на потом. Но я учел его лишь частично и на втором курсе запустил занятия по математике и прикладной механике, за что опять поплатился тем, что получил удовлетворительную оценку, так как в это время отметку «хорошо» получить было невозможно. Ее отменили!

Сужение реестра оценок стало частью реформ в системе образования, нанесших вред качеству подготовки специалистов. Многие студенты не могли подниматься до отличных оценок, а оценки «хорошо» исключили из оценочного реестра. Тогда многие студенты стали учиться на удовлетворительно, превратившись из хорошистов в троечников.

Кому и зачем это понадобилось, как обычно, не было понятно, но за два года накопилось много троечников. И чтобы не обижать хороших и серьезных студентов еще до получения диплома – а многие хотели окончить вуз с отличием, – пришлось вернуть «хорошо», ведь норма на тройки стала доходить до 30 % от всех дипломов, включенных в учебный план. И после восстановления в правах оценки «хорошо» за последние два года учебы я не получил ни одной тройки.

Режим нашего общежития был таким же, как всегда – задания я успевал выполнить в вечернее время, потом было общение с друзьями. В это время завершался вечерний выпуск лекций, после которых отключался свет – видимо, чтобы мы легли спать и хорошо выспались до утра.

С целью подъема культурного уровня студентов и повышения интереса к наукам в институте устраивались лекции наиболее известных и авторитетных профессоров московских вузов. Они читали лекции по общей методике обучения, а также о проблемах и перспективах развития тех или иных наук. Аналогичные лекции на различные темы проводились и в лекционном зале Политехнического музея.

В поисках пути становления себя как личности и специалиста я часто посещал лекции и почти всегда получал большое удовольствие и пользу, так как в них было много ответов на конкретные вопросы, возникавшие у любого студента. Там же можно было услышать рекомендации по чтению литературы, позволяющей самостоятельно овладеть каким-либо предметом или хитростями самовоспитания.

В этом смысле студенты московских вузов имели несомненное преимущество перед провинциальными. Из прослушанных лекций мне запомнились выступления профессора И. Н. Веселовского, ученика Николая Егоровича Жуковского, который был не только крупным специалистом по теоретической механике, но и прекрасно эрудированным методистом научной работы. Также он знал древние и современные языки. Чтение этих лекций сопровождали различные и очень интересные комментарии, что повышало интерес к предмету.

О диалектическом материализме нам рассказывал профессор Владимир Николаевич Сарабьянов, который часто выступал в полном зале и у нас, и в Политехническом музее. На его лекции всегда приходило много народу, и все слушали с большим благоговением.

Лекции он читал без конспектов и начинал выступать за кафедрой, но уже через несколько минут спускался в аудиторию и ходил по проходам, разговаривая со слушателями. Он был глуховат и определял по лицам, насколько интересны его рассказы слушателям.

Свое изложение Сарабьянов вел нестандартно, что было необычно и вызывало недовольство организаторов пропаганды. Он об этом знал и часто довольно зло высмеивал ведущих официальных философов вроде академика Митянина и других. Его как философа обвиняли в меркантилизме, в ответ он выпустил брошюру, где признавал некоторые свои недостатки, но выкладывал полностью свои идеи и взгляды.

Его лекции по истории диалектики в нашем институте также были захватывающими, интересными, будоражили мысли слушателей. Некоторые студенты на его занятиях не писали конспектов, желая наслаждаться самой лекцией, а потом бегали по курсам, выпрашивали конспекты. Мой конспект его лекций обошел все группы, так как был наиболее полным. Имея такой конспект, я мог подготовиться к экзамену.

Для расширения кругозора или во время подготовки я отправлялся за первоисточником в зал библиотеки имени Ленина. Читал «Так говорил Заратустра» Ф. Ницше, поэтому имел собственное представление о философии, а не пересказанные его слова много раз в разной литературе. Там же, в библиотеках, я познакомился с некоторыми другими произведениями разных авторов и по соответствующим ниточкам из лекций профессора Веселовского составил свои суждения.

Мне понравились его рассуждения о роли выдающихся людей науки, которые на фоне истории развития цивилизации горят, как свечи в темноте. Он рекомендовал молодежи больше читать книг о жизни и деятельности великих ученых и по возможности извлекать больше примеров для построения системы самовоспитания.

На своем опыте я убедился, что посещение факультативных лекций имеет большее значение для формирования будущего специалиста, чем лекции основного цикла, так как последние имеют выверенный материал, в то время как дополнительные учат проводить собственный анализ. Они дают больше инструментов для понимания жизни. Подобное изучение различных предметов разжигает страсть к познанию. Они, как форсаж в двигателях, выводят человека на более высокую орбиту, поэтому я посещал много факультативных лекций по специальным и главным математическим дисциплинам, изучал теории колебаний, а еще бывал на лекциях академика Н. Н. Лузина по теории иррациональных чисел, которые он прочитал в 1936 году на мехмате МГУ.

Такие лекции не просто давали новые сведения о предметах, не изучавшихся на курсе, но и вселяли уверенность в способность овладеть знаниями путем самостоятельного обучения. Кроме того, они раскрывали секрет, что нет неинтересных наук, а есть науки познанные или неизвестные. Познанные науки всегда очень полезны, и ты можешь не только найти в них интерес, но и суметь применить их в жизни и работе.

Во второй половине тридцатых годов усилилось повышение уровня политической грамотности. Увеличивалось число учебных часов по общественным наукам. Так, если раньше обучение по этим дисциплинам завершалось на третьем курсе, то с 1938 года оно продолжалось и на четвертом. И так до тех пор, пока в конце семидесятых годов не были введены на пятом курсе вузов государственные экзамены по научному коммунизму. На этом настоял ЦК КПСС по инициативе М. А. Суслова. Эта мера стала ярким доказательством непонимания со стороны высшего политического руководства страны сути политпросвещения и его влияния на людей и дела в экономике страны.

Система политического просвещения за 60-летнее существование страны разрослась как раковая опухоль. Обучались все и всю жизнь, невзирая на уровень образования и ученую степень, а также желание обучаться. В итоге люди испытывали чувство отвращения к предмету из-за пустой траты времени.

В мое время первые два года обучения велись на общетехническом факультете, где учились все вместе, без разделения по специальностям. За это время студенты изучали общетехнические дисциплины, а после переходили на специализированные факультеты, где и обучались последующие три года.

При этой системе студент получал подготовку по общим теоретическим предметам, таким как математика, физика, химия, сопротивление материалов, теоретическая и прикладная механика, детали машин, черчение, начертательная геометрия, технология металлов, литейное дело и другим. За два года формировалось представление о характере инженерных специальностей, и студент мог выявить свои наклонности, так как не все мечты юности можно осуществить, многие из них просто не сбываются.

Наряду с лекциями и лабораторными работами происходило производственное обучение инженерным технологическим дисциплинам в мастерских и лабораториях соответствующих кафедр. Хорошо были организованы работы в мастерских кафедр литейного производства, которые были оборудованы современным оборудованием. Студенты учились в мастерских кафедры обработки металлов и кафедры металлургических станков, в лаборатории кафедры сварочного производства. Все они были вновь построены и хорошо оборудованы.

Пока существовал общетехнический факультет, распределение по специальностям всегда проводилось спокойно. Оно устраивало как студентов, так и факультеты, которые получали оптимально подобранных студентов с желанием продолжать учебу.

Производственное обучение в вузе шло по двум каналам. Сначала в лабораториях – литейного производства, обработки металлов давлением (кузница), металлорежущих станков и обработки резанием, сварочного производства, металловедения и других. Поучительно, например, вспомнить работу в лаборатории кафедры металлургии и термической обработки. Затем обучение шло на специализированных заводах, где проводилась практика. На производствах студенты знакомились с реальными условиями и писали соответствующие отчеты о практике.

Мы проходили одну или две практики и еще преддипломную, когда студент, в соответствии со своим дипломным заданием, собирал необходимые материалы, на базе которых разрабатывал свой проект. Позже он защищал его публично или закрыто, если задание носило секретный характер.

Когда мы учились на втором курсе, в учебный план были внесены изменения, которые привели, к сожалению, к некоторому ухудшению качества подготовки. Было принято решение об уменьшении количества часов семинарных занятий и увеличении часов лекций, с тем чтобы окончить курс математики в третьем семестре.

В начале тридцатых годов математику изучали на первых двух курсах, и это изменение привело к тому, что теория была прочитана в полном объеме, но она повисла в воздухе, так как занятий для решения задач по теории рядов дифференциальным уравнением, кратным интегралом и ряда других разделов уже не было. Студенты плохо усваивали прочитанные лекции, хотя они были весьма интересными. В результате на экзаменах они могли получить двойки и тройки. Я лично слабо знал эти разделы и регулярно ощущал это всю жизнь. Незнание мешало, отвлекало на изучение соответствующих разделов при решении практических задач.

Тогда же, на втором курсе, нас ожидало новшество: в связи с ликвидацией в 1936 году Московского автомеханического института его студенты и профессорский состав были переведены в МММИ им. Н. Э. Баумана.

Почему так произошло? Институт успешно работал, и всего года за четыре с половиной до этого я сам читал в газете о том, что на производственной практике студенты автомеханического института показали лучшую подготовку, чем студенты МММИ им. Н. Э. Баумана. А тут вдруг появилась необходимость в его ликвидации, которая привела ко многим хлопотам и заботам как для студентов, так и для профессорско-преподавательского состава. Тут не обошлось без стремления к перестройкам и изменениям в высшем руководстве страны и партии.

Студентов из автомеханического распределили по потокам, и они сразу потеряли черты, присущие их вузу. На нашем курсе студентов автомеханического института было в четыре раза меньше, чем наших, поэтому их влияния на учебные процессы не ощущалось. Им просто пришлось приспособиться к нашим требованиям. Ну а кто не смог этого сделать, тот покинул институт.

Хуже обстояло дело со студентами старших курсов, но, поскольку в МВТУ обучение студентов малыми группами было делом привычным, были преодолены и эти трудности и все, кто мог, дошли до диплома инженера вполне успешно.

Еще одно новшество ожидало нас в конце первого семестра, и состояло оно в том, что пришло сверху указание о расформировании групп по ряду специальностей, в которые вводился новый учебный план. Срок обучения увеличивался до пяти с половиной лет, вводилась усиленная военная подготовка, выпускникам присваивалось звание лейтенанта запаса, и они освобождались от службы в армии.

Многие студенты тогда с охотой согласились и перешли в эту группу, а нас, оставшихся в нормальных группах, перемешали дальше, как фишки, и сформировали новые группы и потоки, в которых мы и занимались весь второй семестр. При этом кому-то повезло, а кому-то не очень, так как все это сопровождалось сменой лекторов и преподавателей.

Весной прошло распределение по специальностям, которое было почти добровольным. Все указывали две или три приемлемые для себя специальности, на основе которых и комплектовались специализированные факультеты. Заявки хорошо успевающих студентов были удовлетворены сразу, остальные либо получили выбранную специальность на второй или третий раз, либо были направлены на факультет, не соответствующий их желаниям. Последних оказалось очень мало, им быстро объяснили суть решения, и они почти все безропотно согласились, так что ни весной, ни позднее инцидентов с выбором специальностей не было.

Еще до поступления в институт я прошел работы на заводе и заинтересовался гидромашинами, поэтому подал заявление на факультет тепловых и гидравлических машин по специальности «насосы и гидротурбины», куда меня и зачислили.

Так я стал учиться на факультете ТГМ, в группе НГТ («насосы и гидротурбины»). Группа была непривычно для факультета многочисленной – двадцать четыре человека. Тем не менее она оказалась меньше групп на общетехническом факультете.

На нашу специальность и на специальность «двигатели внутреннего сгорания» (Д В С) шли, да и допускались, только хорошо успевающие студенты. Цикл дисциплин состоял из предметов, освоить которые можно было, только имея основательную математическую подготовку. Да и требования к студентам, внедренные заведующими кафедр профессором И. И. Куколевским и Е. К. Мазингом, выдерживали далеко не все. Несмотря на то что профилирование шло на третьем и четвертом курсах, некоторые студенты были вынуждены покидать группу и уходить на другие специальности. Из нашей группы ушли с четвертого курса два студента.

Первым профилирующим предметом был курс гидравлики, который нам читал доцент Сергей Дмитриевич Пономарев. Ему тогда исполнилось только тридцать лет, и он был молод и красив – на него засматривались девчонки. Его круг общения со студентами был очень широким, так как он читал и вел занятия по сопротивлению материалов и по общей гидравлике. Лекции Пономарев читал четко, излагал ясно и к студентам относился очень внимательно, так что его любили. После войны он посвятил себя курсу сопротивления материалов, теории прочности, защитил докторскую диссертацию, организовал в рамках института профилирующую в вузе кафедру высокой прочности материалов и статичной динамики, которой успешно руководил до самой смерти.

Кафедра создала компактный трехтомный труд, за который авторы получили звания лауреатов Ленинских премий и много других наград, а также добились международного авторитета. На эту кафедру были приглашены некоторые выпускники нашей специальности, один из них стал преемником Сергея Дмитриевича на кафедре и вел ее затем долгие годы.

На зимней сессии каких-либо эксцессов я лично не имел, но чувствовал явное снижение успехов в учебе. Этому способствовали, наряду с шероховатостями в учебном процессе, смена преподавателей, новый режим обучения, замена прежних занятий на новые и снижение количества их часов. Также отразились тяжелые материальные условия, так как стипендии явно не хватало на нормальное питание, а подрабатывать где-либо было очень трудно даже сильным ребятам, а мне, физически слабому, тем более. За весь курс лишь раз появилась возможность провести занятие по математике в группе офицеров. Но и там через месяц сняли финансирование, и все быстро кончилось.

Финансовые трудности вынудили меня обратиться за помощью к декану факультета, но у него на эти цели было так мало средств, что за два года он выдал мне раза три всего по десять рублей.

Декан факультета Сергей Романович Ляшук – прекрасный, добрый человек, всегда принимал нас доброжелательно, подолгу беседовал, давал некоторые советы. Декан объяснял, чем располагает, поэтому ходить к нему чаще было неудобно, да и бесполезно. В конце второго семестра второго курса я зашел к нему за помощью, и он, посочувствовав мне, дал собственные десять рублей. Пришлось взять, но я не посчитал возможным принять деньги без возврата и при первой же возможности вернул их.

Острота материальных лишений несколько снизилась только на третьем курсе, когда в конце 1937 года были повышены стипендии. Теперь этих сумм стало хватать на удовлетворительное питание. Хочу отметить как положительный момент только то, что мне пришлось мучиться от недоедания лишь два первых года из пяти лет учебы.

В конце четвертого курса мы были направлены на первую технологическую практику на предприятия, родственные нашему специализированному обучению.

Основная часть группы поехала на московский завод «Борец» имени М. И. Калинина, а другая часть, в том числе и я, поехали на Ленинградский металлический завод (ЛМЗ). В это время в бюро водяных турбин шло проектирование гидротурбин для гидростанций «Большой Волги» (Угличской, Рыбинской, Куйбышевской), поэтому мы ознакомились с решениями сложнейших технических задач, что дало большой заряд знаний и опыта.

В бюро водяных турбин были сосредоточены высококвалифицированные кадры, подготовленные в Ленинградском политехническом институте на кафедре профессора И. М. Вознесенского, а также в институте при заводе, так как при ЛМЗ было высшее техническое учебное заведение (ВТУЗ), готовившее специалистов для предприятия.

В программу практики входило изучение технологического процесса изготовления турбин и центробежных насосов, начиная от получения заготовок из металла в виде отливок, проката и поковок, изготовления деталей, сборки машин и их испытания. Поскольку такие изделия, как турбины, изготавливались в небольшом количестве и имели огромные размеры, процесс производства и подготовки к обработке деталей имел ряд специфических особенностей и требовал знания особых приемов и применения специальных видов и приспособлений.

Ознакомление с подготовкой моделей для отливки пространственно изогнутых лопаток для насосов и турбин помогло нам глубоко понять теорию профилированных рабочих колес турбин и насосов. Постижение этих знаний в процессе лекций не могло быть столь же ощутимым, как в модельном цехе и на станках, обрабатывающих эти детали.

Попутно мы ознакомились с производством мощных паровых турбин, но это уже потом, на Ленинградском опытном заводе. Опыт по гидротурбинам особенно уникален, так как столь мощные турбины изготавливались только там.

После войны мощные турбины стали производиться и на Харьковском турбинном заводе, где в основном трудились выпускники Харьковского политехнического института и где успешно развивалась школа гидромашиностроителей, созданная профессором Г. Ф. Проскурой, выходцем из стен МВТУ, и профессором Аленопольским из ХПИ.

Славу Ленинградского металлургического завода создали выпускники Ленинградского политехнического института, где кафедрой гидромашин заведовал член-корреспондент Академии наук профессор И. Н. Вознесенский, который во время становления бюро водяных турбин возглавлял его в должности главного конструктора.

Практика прошла весьма успешно, было понято много нового.

Параллельно с практикой мы посетили много экскурсий, в результате которых ознакомились с достопримечательностями города. Оставаясь верным своему принципу, я постоянно ходил и ездил по городу и за его пределами, поэтому за два месяца хорошо познакомился с пригородами, такими как Петергоф, Павловск и другие. В городе часто бывал в Эрмитаже и Русском музее, которые посещал неоднократно и позднее, во время визитов в город. Посещение культурных достопримечательностей расширяло кругозор. Учитывая тот факт, что практика проходила весной, когда в Ленинграде все зеленело и цвело, а ночи были белые, можно понять, какую радость нам доставляли эти вечерние прогулки по городу и его окрестностям. Это было хорошее дополнение к летним каникулам.

После летних каникул мы учились еще семестр до ноября месяца, затем окончили теоретические курсы и отправились на преддипломную практику.

Завершив воспоминания о практиках, вернемся к учебному процессу в стенах института. Понимая важность практической подготовки, я никогда не упускал возможность поднять свой теоретический уровень. Для этого на старших курсах посещал не только занятия по расписанию, но и много лекций, читаемых в институте факультативно. Так, например, ходил на лекции по спецглавам математического анализа, теории колебаний. Посещение таких лекций приобщало к науке и приучало к самостоятельной работе по расширению кругозора.

С этой же целью я принимал участие в исследованиях по отдельным вопросам, касавшимся процессов в гидромашинах, и вел систематическое конспектирование статей и книг по нашей специальности, но по вопросам, не входящим в программу обучения. Эту практику не оставлял более двадцати лет после окончания института, что очень помогало мне в повседневной работе.

Из лекторов, читавших основные предметы нашего профиля, хочется отметить заведующего кафедрой профессора Ивана Ивановича Куколевского, который вел вводный курс гидромашин. Кроме вводного курса, Иван Иванович давал нам курс гидравлических турбин силового хозяйства и основной конструкции паровых машин, котельных установок, паровых турбин и насосных станций.

Лекции носили характер неторопливого рассказа, в котором говорилось обо всем по чуть-чуть, но ничего лишнего. Вводные, заключительные части лекций, замечания по ходу выступления были исключительно логичные и поучительные, поэтому запоминались на многие годы, а то и на всю жизнь.

Материалы излагались на лекциях так, что возникали у нас перед глазами, мы видели, как появляются части машин, для чего они служат и как взаимодействуют между собой в работе. Этот метод был убедительным и помогающим пониманию еще и потому, что профессор мастерски рисовал и использовал цветные мелки для выделения наиболее ответственных элементов машин. Также на занятиях широко использовались диапозитивы, демонстрирующие устройство и принцип действия таких сложных машин, как гидротурбины или установленные в зданиях станций и котельных паротурбинные установки, а также другое оборудование. Эти приемы значительно экономили время изложения, а уровень усвоения материала даже повышался.

В лекциях всегда подчеркивалась необходимость понимания принципов действия, а не простого запоминания отдельных фактов и выводов в процессе обучения. Этот принцип чтения лекций И. И. Куколевский строго соблюдал, следуя своим установкам и не допуская отступления от них даже для своих сотрудников. С ним было работать нелегко, зато каждый раз на лекциях царил порядок.

Также концентрированы и лишены лишних слов были лекции Сергея Сергеевича Руднева, одного из учеников профессора И. И. Куколевского. Он читал курс центробежных и пропеллерных насосов.

Курс был довольно оригинален и содержал все необходимое для проектирования насосов. Особенностью лекций С. С. Руднева было то, что лектор, как казалось, тянет и мог бы читать быстрее, но когда лекция завершалась, то оказывалось, что по его лекциям у студентов самые объемные конспекты. Позднее мы привыкли к его ритму и поняли, что если бы он читал быстрее, то освоение материала ухудшилось бы и восприятие было бы менее глубоким.

Другой особенностью С. С. Руднева как специалиста была его работоспособность. Он руководил отделом насосов Всесоюзного института гидромашиностроения, был заместителем директора ВИГМ по науке, но очень мало публиковался и не старался защитить докторскую диссертацию, поэтому поздно получил звание профессора. Им созданы оригинальные курсы по центробежным насосам, теории гидродинамических решеток.

Как ученый, Сергей Сергеевич был энциклопедически подготовлен, хорошо владел математическим алгоритмом и, кроме курса насосов, читал курс гидродинамики, в котором излагал теории гидродинамических решений.

Позднее, уже после ухода И. И. Куколевского на пенсию, Сергей Сергеевич стал руководителем кафедры. В течение пятнадцати лет он, в отличие от И. И. Куколевского, был мягким руководителем, поэтому члены кафедры себя чувствовали более свободно и нередко сталкивались между собой, что не способствовало сплоченности коллектива.

Наряду с проектами гидромашин на кафедре читался курс лекций по гидроприводу таких машин, как металлургические станки и так далее. Пионером изучения и энтузиастом внедрения в учебный план курса, излагающего эти технические проблемы, был профессор Вячеслав Вячеславович Мишке, создавший и читавший много лет курс объемного гидропривода. В нем он, задолго до американцев, изложил общую теорию анализа характеристик насосов объемного типа, разработал классификацию насосов, разобрался в частных проблемах гидропривода.

Как учитель и человек, Мишке был в высшей мере оригинален и не укладывался в стандартный образ советского ученого. Читаемые им курсы непрерывно изменялись, в них что-то дополнялось, что-то исключалось, а иногда содержались изложенные вопросы, которые ранее в программу курса вообще не входили. Ему всегда не хватало букв различных алфавитов, и он придумывал многоэтажные обозначения.

Он умудрился до семидесяти с лишним лет не признавать ни одной установки руководства институтов МВТУ и ВИГМ и тем не менее оставаться их сотрудником и совершить немало дел, которые заслуживают самой высокой оценки. Он знал несколько языков, но по-русски затруднялся выражаться, и потому его с трудом воспринимали. И только привыкнув к своему странноватому преподавателю, студенты превращались в поклонников его чудачеств и вычурных выражений.

Его эрудиция была настолько широкой, что в любой момент он был готов ответить на любой вопрос, причем отвечал с обоснованием и историей объясняемого предмета. Он знал наизусть множество стихов, а также всего «Евгения Онегина», знал историю от Византии до наших дней. Эти знания, видимо, переполняли его, и он не мог смириться со слабой образованностью студентов. На экзаменах по теории поршневых насосов, разработанной им, он вдруг задавал студенту вопрос, связанный с походами Македонского, и, если студент не мог ответить на вопрос, ругал его за слабую образованность.

Он хорошо ориентировался в различных специальностях и во многих из них сказал свое слово – теоретическое, а чаще практическое. Он подключался и к решению задач атомной энергетики, решая проблему радиохимического выделения, за что получил Государственную премию.

Вместе с этим Вячеслав Вячеславович был человеком ошеломляюще свободным! Если работа становилась ему понятна, он бросал ее. И, чтобы получить от него результаты, руководство ВИГМ давало ему помощников, которые доводили дело до конца. Тогда он выступал в роли консультанта.

Он все время занимался тем новым вопросом, который его заинтересовал. Курсы, читаемые им, находились в пределах программы лет пять-шесть, а потом он вдруг начинал излагать темы, которые имеют к предмету не очень близкое отношение, или посвящать лекции таким заумным вопросам теории, освоить которые студенту с нормальными способностями было очень трудно.

Вследствие своей противоречивости он не пользовался общей любовью, но остался в памяти всех студентов, прослушавших его курс лекций.

Основной теоретический курс читал профессор В. В. Уваров, отличавшийся необычайной строгостью. Его боялись как студенты, так и аспиранты, ведь он любил и умел задавать каверзные вопросы, да еще с саркастической усмешкой. Его взгляд обладал сковывающей силой – студент просто терялся, но потом это проходило. Мы его не боялись, так как знали, что, если проявишь знание и понимание, он даже похвалить может.

Основной специальностью В. В. Уварова были газовые турбины, в этой области он имел большие заслуги и поэтому заведовал кафедрой. Профессор Уваров еще в 1935 году издал первый капитальный труд по газовым турбинам, который лег в основу разработки отечественных газовых турбин газотурбоводов. Позже он использовался и для авиации.

Математикой он владел отлично, так как, кроме МВТУ закончил МГУ и исследовал теоретические вопросы проектирования паровых турбин. Им разработана методика расчета высокотемпературных газовых турбин.

Он был сторонником их внедрения на локомотивах и еще до войны руководил соответствующими работами, проводившимися на Коломенском локомотиворемонтном заводе. Им были разработаны методы профилирования лопаток высокотемпературных авиационных турбин и разработаны пути улучшения характеристик и конструкций авиационных турбин. Также он вел курс теоретической гидромеханики примерно в объеме курса Н. Е. Кочина, да еще читал теорию гидродинамических решеток. Чтобы курс был нам по зубам, он прочел лекции по векторному и тензорному анализу.

Одновременно с чтением лекций и заведованием кафедрой газовых турбин МВТУ он возглавлял лабораторию газовых турбин в ЦИАМ, а затем руководил одним из первых ОКБ по авиационным турбодвигателям, став главным конструктором завода. Такая перегрузка привела его к инфаркту, после которого ему пришлось отказаться от должности главного конструктора завода.

Профессорской деятельностью он занимался долго и подготовил много учеников, которые и поныне играют заметную роль в отрасли, как в промышленности, так и в науке.

Среди других лекторов мне запомнился доцент Петр Михайлович Риз, читавший нам курс теории функций комплексного переменного. Он был математиком-прикладником, отлично чувствовал и знал математику, умело ее использовал в качестве инструмента для решения инженерных задач. На своих лекциях он учил мыслить и доходчиво объяснял, казалось бы, отвлеченные понятия и преобразования.

Лекции, прослушанные в институте, заложили в нас основу для решения инженерных задач и давали возможность приступить к практической инженерной деятельности, но прежде чем перейти в инженеры, нам предстояло выполнить дипломный проект.

Я взялся проектировать высокогорную гидроэлектростанцию с турбинами Пелтона, опыт разработки которых был только на ЛМЗ, поэтому на преддипломную практику поехал опять в Ленинград.

Наша подгруппа состояла из пяти или шести человек, жили мы в общежитиях механического (политехнического) института и практику проходили по всем правилам, то есть без потери времени, поэтому получили хорошее практическое подкрепление нашей теоретической подготовки.

Я прибыл в Ленинград за несколько дней до начала войны с финнами, и вскоре в городе была введена светомаскировка. Одновременно с этим начала разыгрываться комедия на тему «Как вынудили нас финны на войну идти». С этими провокациями на наших границах особенно комично выглядели мы сами, учитывая формирование народного финского правительства во главе с Отто Куусиненом. Да и прочий агитационный фарс казался не более убедительным. Внести ясность в понимание событий не удалось ни Всесоюзному радио, ни многочисленным лекторам обкомов и пропагандистам из отдела пропаганды ЦК ВКП(б).

Тем не менее за время практики было собрано много материалов по проектам построенных высоконапорных станций с турбинами Пелтона. В том числе по методике обработки исходных данных, по доводке и исследованиям отдельных вопросов работы турбин, проведенным испытательной гидростанцией завода. Также собрана обширная информация по библиографии книг, объясняющих отличия между подстанциями мира.

Одним словом, когда в январе месяце мы закончили практику, я чувствовал себя хорошо осведомленным и подкованным специалистом. С этим ощущением и поехал в Горький отдохнуть, с тем чтобы в феврале месяце 1940 года заняться обработкой материалов, расчетов и проектированием.

Дипломный проект – это первая (и часто последняя) попытка будущего инженера самостоятельно решить большую комплексную инженерно-техническую задачу. Как я уже писал выше, мне предстояло спроектировать основные узлы высокогорной гидроэлектростанции и разработать конструкцию основных узлов гидротурбины Пелтона.

По этому виду турбин литературы было очень мало, поэтому пришлось заняться поисками книг и журнальных статей в советских и иностранных источниках. В своем дипломном проекте я должен был обработать статистические данные по гидравлическим наблюдениям за большой период времени. Требовалось определить необходимый объем водохранилища, по регулированию стока установить и обосновать количество труб водовода, идущего от хранилища к станции, и определить оптимальное количество турбин на станции. По сооружениям станций необходимо было просчитать прочность трубопроводов на базе анализа, определить наличие гидравлического удара в них, а также выбрать тип электрических установок и их защитить.

Основным содержанием проекта была разработка конструкций турбин, расчеты их элементов на прочность и расчеты, гарантирующие работоспособность и технологичность показателей. Для этого были проведены расчеты проточной части водовода сопла, отсекателя, обновлен выбор профилей ковшей и их расстановки на рабочем поле турбины, разработана конструкция опор подшипников с гидродинамическим расчетом.

Объем чертежных работ составил свыше двадцати листов, а объем расчетно-пояснительной записки – сто сорок страниц текста. Чтобы выполнить эти работы за четыре с половиной месяца, пришлось трудиться в зале дипломного проектирования почти ежедневно по десять-двенадцать часов. Но работа была интересная, и я не хотел переносить защиту на осень. Пока я был занят всем этим, почти половина студентов свою работу закончила.

Я поработал успешно, завершил диплом за четыре месяца и восьмого июня защитил проект на отлично.

Моим проектным руководителем был профессор И. И. Куколевский, который любил заставлять студентов прорабатывать несколько вариантов конструкций. Его методы руководства я знал не по слухам, которые распространялись студентами, а по собственному опыту, так как курсовой проект поршневого насоса выполнял с его консультацией и несколько пострадал от этого.

Он дал задание рассчитать насос для высокого давления и малой подачи, поэтому конструкция получилась маловыигрышной. Такие задания трудно выполнить хорошо даже опытному конструктору, а тут пришлось создавать ее мне, не имевшему такого опыта. С заданием я справился только на хорошо.

На защите курсовой проекта турбин он поставил мне хорошую оценку только потому, что решил пощадить меня, и потом отчитал, что решение неполное и я не выполнил проект на должном уровне, учел не все в особенностях конструкции.

При распределении, как оканчивающий институт, я был передан в распоряжение Министерства судостроительной промышленности, где попросил направить меня на работу в конструкторское бюро Сормовского завода. Началась моя инженерная деятельность, и продолжалась она до 1944 года, когда я поступил в аспирантуру на кафедру профессора И. И. Куколевского.

После краткого рассказа о студенческих годах позволю себе более подробно объяснить свою позицию по поводу высшего образования в стране.

Из сказанного ранее ясно, что на протяжении всех лет обучения в институте нас сопровождали постоянные реформы. Иногда казалось, что в системе управления высшей школой нет ясности, а на местах и вовсе мало помогали. В действительности все было не так, на местах – в стенах вузов Москвы, Ленинграда и других городов – работал квалифицированный опытный профессорско-педагогический состав, и они много делали замечаний по поводу вреда от проводимых мероприятий. Но их не слушали, и нередко сверху звучали грозные окрики в их адрес.

В связи с ломкой учебных планов и поиском новых путей обучения в учебных заведениях практиковались разные методики. То студенты слушали учителя, то прорабатывали материалы учебников силами бригад учеников под наблюдением учителей. В результате уровень подготовленности учеников постепенно снижался. В дополнение к тому вырастили новое препятствие для непрерывной учебы в виде ликвидации школ второй ступени. Получился перерыв в подготовке контингента для поступления в вузы.

Тогда же льготы на прием в учебные заведения получили лица, имеющие стаж работы на предприятиях в качестве рабочих. Все это привело к росту трудностей для поступающих в учебные заведения, в которых были восстановлены вступительные экзамены. Неустойчивый ритм обучения привел к тому, что учащиеся были плохо подготовлены, а порой просто неграмотны. Несмотря на все это, эксперименты с формами обучения продолжались и в середине тридцатых годов.

Из отрицательных опытов хочу отметить исключение из реестра оценок знаний четверки. Это привело к тому, что многие студенты, понимая, что на пятерку сдать трудно, перестали стараться, так как троечку всегда можно получить. Тут невольно вспоминается пословица «Семь раз отмерь, один раз отрежь».

Сказать, что эксперименты были вызваны затруднениями в поисках путей обучения, я не могу: были многочисленные выступления во всех вузах страны, отвергавшие ломку, губительно действующую на систему образования. Но в ответ такие выступающие получали разгромы на соответствующих собраниях.

В 1936 году была введена система освобождения успевающих студентов от посещения семинаров. В результате сократился объем задач для студентов и понизилась степень освоения предметов. Возникшие пробелы пришлось позднее восполнять самостоятельной работой, но это уже не то, что достигается при системном и фундаментальном обучении. Это мы почувствовали потом, изучая комплекс предметов, определяющих профиль нашей специализации. Широта и глубина освоения предмета зависит, в первую очередь, от преподавателя, а также от студента, так как личные симпатии к предмету имеют немаловажное значение.

В Ленинграде была издана брошюра, посвященная классовой борьбе с нигилизмом, а также объяснению ленинизма. Она была обращена к вузам, в которых были сделаны попытки сохранить лекционный метод преподавания и защиту дипломных проектов и уменьшить объем производственного обучения как снижающего уровень теоретической подготовки. В то время был сокращен срок обучения в средних учебных заведениях на год, и действия администраций вузов были квалифицированы как выпад классового врага. Брошюра была отпечатана бешеным тиражом и разослана по всем вузам и техникумам Союза.

Из этого выходило, что этими перестройками руководили сверху из ЦК ВКП(б), и плохо было то, что после внедрения очередного улучшения скоро становилось ясно, что оно вредное. Все отменялось, но присланные следом улучшения постигала та же участь, а выводов из этих постоянных ненужных улучшений никто не делал. Никого ни за что не наказывали, хотя и было такое, что обвиняли всех во вредительстве.

Такая безответственность являлась, да и сейчас является источником бесконечных перестроечных реформ, которые ничего не реформируют, не улучшают, а только наоборот…

В начале тридцатых годов по институту имени Баумана был нанесен большой удар. В 1930 году преобразовали в отдельный механико-машиностроительный институт четыре факультета. Еще пять факультетов были превращены в самостоятельные вузы, а пять специальностей переведены в другие специализированные институты. Это привело к ослаблению кафедр и лабораторий. В дополнение к этому в институте имени Баумана разразился всемирно известный процесс над «Промпартией», в результате которого ряд ведущих ученых, как, например, М. К. Рамзин, были репрессированы.

Несмотря на все «хирургические» операции, механико-машиностроительный институт имени Баумана перед войной успешно готовил специалистов высокой квалификации, которые приходили на производство, смело брались за дело и достигали хороших результатов.

Именно они в период массовых репрессий в 1936–1939 годах сумели принять руководство промышленными предприятиями и не снизили уровень производства на военных, оборонных и крупных машиностроительных заводах. Они стали костяком кадров конструкторских бюро, разрабатывающих различные системы вооружения, атомные станции, новые виды энергоустановок, систем наведения и систем радиолокации.

Успехи выпускников института имени Баумана в эту эпоху были связаны с тем, что в его стенах свято хранили традиции старого, императорского МИТУ который еще в XIX веке завоевал мировую славу. Этим институт обязан таким ученым, как П. К. Худяков, А. И. Сидоров, В. И. Гриневицкий, Н. Е. Жуковский, К. В. Кирш, И. И. Куколевский и Л. П. Смирнов, С. П. Сыромятников, А. П. Котельников, А. Н. Шемет, В. В. Уваров, и ряду других.

Поколение молодых ученых восприняло и сохранило эти традиции, развивая и углубляя их. Когда появилась необходимость создания новых профилей специалистов для дальнейшего развития промышленного производства и проведения новых исследований, эту задачу поручили институту имени Баумана, и он справился с поручением в срок и на высоком научном уровне.

После войны атмосфера в вузах изменилась, изменились и масштабы приема студентов. Последнее обстоятельство не лучшим образом повлияло на качество подготовленных специалистов, хотя они и овладели современными ЭВМ и другими средствами исследований.

Об обстановке в вузах после войны я осведомлен недостаточно, так как связь с ними шла по линии периодического чтения лекций и участия в работе государственной экзаменационной комиссии, где мне пришлось председательствовать более пяти лет. Вместе с этим по работе приходилось близко сталкиваться с выпускниками Московского авиационного института, МВТУ МЭИ, МАТИ и ряда других вузов, которые приходили работать к нам на завод. Я замечал, что чувства ответственности, дисциплины, да и основательных знаний у нового поколения молодежи было меньше, чем у довоенных выпускников.

Я не видел таких групп, как выпускники по нашей специальности 1939 и 1940 годов. Из группы 1939 года, состоящей из восьми-девяти человек, четверо стали докторами наук, а один – академиком. Из группы 1940 года, в которой училось двадцать два человека, докторами наук стали четверо, есть также несколько кандидатов наук, два заместителя главных конструкторов, а пять или шесть человек погибли на войне, и это были весьма талантливые инженеры. Высокий уровень знаний я частично объясняю суровостью времени, в которое мы учились и начинали инженерную деятельность.

В стенах института имени Баумана формировались и продолжают формироваться фундаментальные основы новых направлений современной науки и техники, поэтому ведущая роль института во многих технических областях признается во всем мире. Даже в тяжелые времена переосмысления государственных основ институт имени Баумана демонстрирует пример устойчивости и живучести, хотя вместе со всеми переживает трудности.